Я нажал кнопку вызова такси, сунул телефон обратно в карман и отошел от крыльца больницы подальше, к дороге. Ветер пробивал тонкую куртку насквозь, и только сейчас я понял, как сильно замерз. Не столько от холода, сколько от разговора с «партнерами» брата.

Визитка жгла пальцы даже сквозь ткань. Я вытащил руку из кармана, разжал ладонь, посмотрел на цифры. Три дня. Голова работала на удивление четко, будто кто-то щелкнул тумблером и отключил все лишнее. Ни страха, ни паники, только вопросы и варианты.

Машина подъехала через четыре минуты. Серая «Лада», потертая, с шашечками на борту и табличкой «Яндекс.Такси» на стекле. Я открыл переднюю дверь, сел.

— Куда? — водитель, пожилой мужчина в вязаной шапке, даже не обернулся. В руках он держал телефон с навигатором, большой палец завис над экраном.

— На Семеновскую. Там скажу конкретно.

Он хмыкнул, тронулся с места.

Я откинулся на сиденье, пристегнулся и закрыл глаза. В голове сам собой начал выстраиваться список того, что нужно будет взять с собой.

Пару раз возвращался в реальность, добавляя подробностей о направлении поездки. В преддверии Века Крови не хотелось давать свой адрес никому, даже простому таксисту.

Наконец машина свернула во дворы, и я открыл глаза.

— Дальше куда? — спросил водитель.

— Второй дом от угла, с желтой вывеской. «Семнадцать вкусов весны». Остановите прямо у подъезда.

Машина притормозила у знакомой двери.

— Подождёте? Я быстро, — уточнил я перед выходом.

Водитель покосился на меня, дернул плечом и строго ответил:

— Счетчик капает.

— Понял.

Я выскочил, хлопнул дверью и рванул к подъезду. Ключи нашел в кармане куртки еще на бегу. Толкнул тяжелую дверь, влетел в подъезд. Лифт вызывать некогда — в этом доме он мог ехать минут десять, а то и дольше. Поэтому прыжками через две ступеньки взлетел на третий этаж.

Квартира встретила запахом пыли и остывшего воздуха — окно я забыл закрыть.

Метнулся в спальню, распахнул шкаф, сгреб с полки теплые вещи: две пары штанов, толстую кофту с горлом, шерстяные носки, перчатки. Накинул сверху старую пуховую куртку, которую не носил уже года три. Кроссовки — походные, на толстой подошве, нашлись в коридоре под вешалкой.

Балконная дверь заскрипела. Рюкзак висел на гвозде в шкафу, покрытый слоем пыли. Я сдернул его, отряхнул прямо в комнате, бросил на пол. Одежду положил внутрь. Потом ринулся на кухню.

Там собрал пищевые контейнеры. Все, что были: круглые, квадратные, большие и маленькие. С верхней полки, где они стояли ровными стопками. Сгреб в охапку, закинул в рюкзак.

Потом открыл ящик с приборами. Ножи — керамический отдельно, в карман куртки. Остальное: вилки, ложки, лопатки, черпаки — все, что из нержавейки — все в рюкзак. Кастрюли — две небольшие, но с толстым дном. Тяжелые, но куда деваться.

Верхний шкаф. Там лежали сладости. Шоколад, зефир в прозрачной упаковке, печенье, карамель. Я сгреб все без разбора, закинул поверх контейнеров. Шуршание фантиков, хруст пластика.

Хорошо бы еще воды взять, но бутылки не нашел и нужно было торопиться.

Аптечка висела в коридоре. Бинты, пластырь, йод пошли в боковой карман рюкзака. На всякий случай.

Затем настала очередь письменного стола отца. Нижний ящик, где он хранил всякую всячину. Компас нашелся сразу — металлический, в брезентовом чехле. Стрелка дрогнула, когда я повернул его в руке, и замерла, указывая на окно. Работает, отлично.

Рядом нашёлся стакан с карандашами и ручками. Я высыпал все в карман куртки, не считая. Штук двадцать наберется. Если этого не хватит, буду ветки использовать.

В коридоре, на верхней полке шкафа, лежала мотоциклетная защита брата, которую он оставил здесь еще давным-давно. Куртка с жесткими вставками, наколенники, налокотники. Я стянул пуховую куртку, натянул защитную прямо поверх теплой кофты.

Жестко, неудобно, вставки давили под мышками из-за разницы в размерах. Но от ударов защитит. Если придется падать или продираться через кусты, это будет лучше, чем без защиты. Напоследок схватил и запихнул в рюкзак длинную металлическую ложку для надевания обуви.

Ну и, разумеется, взял шлем. Я сунул его в рюкзак сверху, затянул шнурок, закинул на спину. Лямки впились в плечи даже сквозь защитную куртку.

Огляделся. Вроде все.

Выключил свет, захлопнул дверь, спешно спустился по лестнице вниз.

Таксист, увидев меня, выходящего из подъезда с раздутым рюкзаком и в дурацкой мотозащите поверх куртки, приподнял брови, но промолчал. Я открыл заднюю дверь, закинул рюкзак на сиденье, сел сам. Пружины жалобно скрипнули под весом.

— Куда дальше? — не шибко радостно, поинтересовался он.

— В Тверскую область, Конаковский район. Там деревня, называется Елькино. Нам туда.

Водитель обернулся. Лицо у него стало такое, будто я предложил съездить на Луну. Брови уползли под самую шапку.

— Слышь, командир, это ж сколько пилить? Сто двадцать кэмэ, не меньше. Я не по межгороду работаю, — заявил он.

— Я заплачу по счетчику. И сверху ещё дам, — пообещал я.

— Сколько сверху?

— Две тысячи.

Он помолчал, переваривая. В салоне было слышно, как тикают часы на приборной панели.

— Три!

— Две с половиной.

— Ладно. По рукам, — он отвернулся, включил поворотник и вырулил со двора.

Я откинулся на сиденье, рюкзак пришлось придерживать рукой, чтобы не падал при поворотах.

— А чего тебе там надо? — спросил водитель, когда мы выехали на шоссе. — Посреди ночи к тому же.

К тому моменту, как мы доедем, будет поздно.

— Дело есть.

— Дело, — повторил он. — Ну-ну…

Он включил радио, но быстро выключил, поскольку ловило только шипение. В салоне снова стало тихо. За окнами потянулись пустыри, промзоны, редкие заправки с яркими пятнами света.

Я достал телефон, открыл приложение с книгами. Папка «Кровь и Сталь» — сорок семь файлов. Семь лет чтения, за которые я перечитал их множество раз. Я помнил сюжет почти наизусть, но конкретные детали конкретной аномалии… Нужно было найти тот самый эпизод.

Палец скользил по экрану. «Стальной рассвет», «Кровь на снегу», «Железный лес»… Не то. Дальше. «Глотка дракона» — слишком поздно вышла книга по таймлайну. «Тени прошлого» — нет, там про другие места. «Вкус стали» — вообще про обучение главного героя.

— А ты навигатором пользуешься? — вдруг спросил водитель. — А то у меня старый, иногда подвисает. Если не туда сверну, сам смотри.

— Я пока не могу отвлечься от работы. Скажи, если твой виснуть начнет, и там разберёмся.

Он хмыкнул, но согласился.

Палец замер на названии «Осколки бури». Это оно. Я открыл файл, пролистал введение, нашел нужную главу. Текст побежал по экрану.

Дорога за окном тянулась бесконечной лентой. Два часа я листал страницы, сверял детали, запоминал.

В одном месте таксист резко затормозил — на дорогу выскочил лось. Зверь стоял прямо в свете фар, огромный, и смотрел на нас немигающими глазами.

— Чтоб тебя, сука, — выдохнул водитель. — Зверюга. И что ему на трассе понадобилось⁈

Лось постоял еще секунду, потом развернулся и неторопливо ушел в лес. Водитель перекрестился, тронулся дальше.

— Плохая примета, — буркнул он. — К беде.

Я ничего не ответил. Приметы работали только для тех, кто в них верил.

Когда навигатор пискнул, сообщая о приближении к цели, я поднял голову и увидел знак. Ржавый, покосившийся, с надписью «Елькино» и стрелкой влево. Дальше за знаком уходила грунтовка, сразу уходящая в темноту.

— Тормозите прямо здесь, — попросил я.

Таксист съехал на обочину, остановился. Двигатель работал на холостых, фары выхватывали из темноты край поля и первые деревья.

Я открыл дверь, вытащил рюкзак, закинул на плечо. Лямки привычно впились в плечи.

— Сколько? — уточнил я.

Водитель глянул на счетчик, назвал сумму. По таксометру я заплатил картой, благо, терминалы сейчас были везде, даже в «Ладах», а «чай» отсчитал наличными, как договаривались.

— Тебя ждать? — спросил он, пряча деньги в бардачок.

— Нет, спасибо, — покачал я головой. — Дальше пройдусь пешком.

— Ну, смотри. — Он помялся, потом добавил: — Ты это… осторожней там. Места глухие. Зверье всякое бродит. И люди тоже.

— Учту, — я улыбнулся водителю напоследок и захлопнул дверь.

Машина развернулась и уехала в темноту, оставив меня одного у покосившегося знака. Красные габариты исчезли за поворотом, и стало тихо. Так тихо, что я слышал, как ветер шевелит траву на обочине.

Я постоял с минуту, вглядываясь в темноту. Глаза постепенно привыкали — луна действительно светила ярко, выбеливая верхушки деревьев и крыши домов вдалеке.

Деревня лежала передо мной: десятка два изб, пара фонарей на столбах, тускло светящих желтым, и ни одного огня в окнах. Либо спят, либо давно бросили.

Я скинул рюкзак, расстегнул боковой карман, нащупал компас. Откинул крышку, подождал, пока успокоится стрелка. Она дернулась пару раз и замерла, указывая туда, где фонари кончались и начиналась сплошная стена леса.

Фраза из книги всплыла в памяти четко, будто я ее только что прочитал: «Я обошел деревню кругом с севера и углубился в лес, держась где-то в двух километрах от домов. На аномалию наткнулся где-то через час». Значит, мне нужно обогнуть деревню по дуге, держась леса, и выйти на нужный сектор.

Я подхватил рюкзак, затянул лямки потуже, чтобы не болтался, и двинулся вперед, обходя деревню по кромке поля. Ноги утопали в нападавшем за время заморозков снегу — его тут было сантиметров десять, неглубоко, но достаточно, чтобы каждый шаг требовал лишнего усилия.

Подошвы скользили по примятой траве, скрытой под белой коркой. Воздух драл горло. Тут, за городом, было минус пятнадцать, а то и все восемнадцать.

Защита под курткой неожиданно хорошо грела тело, но руки мерзли даже сквозь перчатки. Я дышал в воротник, пытаясь согреть хоть немного нос и щеки, но ткань быстро намокла от пара и стала колючей от наледи.

Лес приближался медленно. Я старался держаться так, чтобы деревня оставалась слева. Каждые несколько десятков метров сверялся со стрелкой, будто был шанс, что она резко покажет в обратную сторону. Фонари за спиной становились все тусклее, пока не превратились в две желтые точки.

Через полчаса я вошел под кроны. Здесь снега было меньше — ветки задерживали, но зато под ногами начали попадаться корни и ямы, которых не было видно в темноте. Да и луна пробивалась сквозь ветки пятнами, создавая ложные тени.

Приходилось смотреть в оба, проверяя, куда ставить ногу. Один раз я оступился, провалившись в какую-то яму по щиколотку, и едва не подвернул лодыжку. Рюкзак дернуло назад, пришлось ухватиться за ствол, чтобы не упасть.

Я выругался сквозь зубы и пошел медленнее. Время теперь измерялось не минутами, а количеством шагов между деревьями.

Через час я начал выдыхаться. Ноги гудели, дыхание сбилось, пот под защитой и курткой выступал, а потом леденел, стоило чуть замедлиться. Я остановился, прислонился к стволу, скинул одну лямку, чтобы дать плечу отдохнуть.

Достал телефон, но экран показывал «нет сети». Хорошо хоть время видел. Полтора часа прошло. Полтора часа я тащусь по этому лесу, и до сих пор ничего.

Я двинулся дальше, но теперь каждый шаг давался с трудом. Ноги будто налились свинцом, и даже мысль о том, что нужно просто переставлять их одну за другой, требовала усилия.

В голову полезли мысли. А если все это бред? Если я просто сошел с ума от отчаяния и страха за брата? Если никакой магии нет, а Витька просто отравился неизвестным токсином, и завтра врачи найдут противоядие, а я буду торчать в лесу, замерзая насмерть?

Я остановился, перевел дух, заставил себя не думать об этом. Слишком далеко зашел, чтобы разворачиваться.

Еще час. Если за час ничего не найду — тогда подумаю. Тогда, может быть, поверну назад.

Снова шаг, еще шаг. Лес вокруг стоял мертвый — ни звука, ни движения. Ни птиц, ни ветра, ни даже шороха мелких зверьков в подлеске. Только хруст снега под ногами и мое же дыхание.

Даже ветра не было, хотя на открытом месте он бы пронизывал до костей. Тишина давила на уши так, что я начал слышать стук собственного сердца. От этого становилось еще тяжелее.

Я поймал себя на том, что считаю шаги. Двести тридцать один, двести тридцать два, двести тридцать три. Сбился, выругался, начал заново.

И вдруг почувствовал тепло.

Я даже не сразу понял, что произошло. Просто в какой-то момент воздух перестал жечь легкие. Я сделал вдох и не почувствовал привычного холода в горле.

Остановился, сдернул перчатку зубами, поднес голую руку к лицу. Пальцы не онемели мгновенно, как за последние полтора часа. Я пошевелил ими — чувствительность была, и кожа не горела от мороза.

Я расстегнул куртку, впуская воздух внутрь, и он оказался… теплым. Влажным, тяжелым, но теплым. Градусов пять, не меньше.

Позади, метрах в десяти, лежал снег, даже не думавший таять. А здесь, где я стоял, была зеленая прогалина и с веток капала вода. Капли падали на мою куртку, оставляя темные пятна.

— Твою ж мать, — выдохнул я вслух.

Все. Теперь окончательно. Это не совпадение и не бред. Я действительно нашел то место, где начинается аномалия. Теплый воздух обволакивал, но от этой мысли по спине пробежал холод.

Я кашлянул, прочищая горло. И шагнул вперед, в тепло.

Затем стянул рюкзак, бросил на подтаявший снег. Достал шлем, напялил на голову. Башка у Витьки была здоровенная, так что шлем на мне болтался, но это было лучше, чем ничего. Я застегнул ремешок под подбородком, повертел головой — обзор нормальный, дышать можно.

Из рюкзака выгреб охапку карандашей и ручек, рассовал по всем карманам: в правый боковой куртки, в левый, во внутренние. Штук сорок, наверное. С этим скарбом и двинулся дальше.

Первые метров пятьдесят ничего не происходило. Только температура плясала как бешеная: шаг — и воздух влажный, теплый, дышать легко. Еще шаг — горло перехватывает морозом, изо рта валит пар, иней намерзает на забрале за секунды. И снова тепло. И снова холод.

За десять метров, наверное, раза три сменилось. Организм не успевал перестраиваться, и через пару минут голова отозвалась глухой болью, которая быстро переросла в пульсирующую, раскалывающую мигрень.

Надо было взять что-нибудь от головы, а не только бинты. Ладно, это не смертельно. Терпеть было можно.

Я продолжал идти, и еще метров через триста зона с перепадами температуры, наконец, закончилась. Впереди видел сплошной слой снега, без следа прогалин. А значит первый, самый простой периметр, я преодолел.

— Дальше будет сложнее, — сказал я вслух, просто чтобы услышать свой голос в этой гнетущей тишине.

Вытащил из кармана первый карандаш, размахнулся, бросил вперед метра на три. Карандаш описал дугу и вонзился в снег. Ничего не произошло.

Подошел, подобрал, бросил снова.

Так я двигался: бросок — шаг — подбор — бросок. Медленно, осторожно, вслушиваясь в каждый звук, вглядываясь в темноту перед собой. Мигрень пульсировала в такт сердцу, но я старался не обращать внимания. Смотреть на карандаш, только на карандаш.

Прошло, наверное, минут двадцать. Я насчитал где-то полсотни бросков, когда очередной карандаш, брошенный вперед, вдруг замер в воздухе.

Я застыл на месте.

Карандаш висел метрах в двух от земли. Медленно вращался вокруг своей оси, будто его держала невидимая рука. Секунда, другая — вращение ускорилось, карандаш задрожал, и вдруг — хлопок. Сухой, резкий, как выстрел из воздушки.

Карандаш разорвало в щепки, брызнуло во все стороны мелкой трухой. Несколько кусочков ударили по шлему, застучали по забралу.

Я стоял, не дыша. Сердце бешено колотилось.

Осторожно, стараясь не делать лишних движений, я вытащил из кармана еще один карандаш. Прицелился чуть левее того места, где взорвался первый, бросил.

Карандаш пролетел спокойно, упал на снег, откатился в сторону.

Я выдохнул. Подошел и подобрал упавший карандаш. Бросил правее метра на два от опасной зоны. Упал нормально. Подошел, подобрал, бросил следующий.

На этот раз карандаш не взорвался. Он просто растворился.

Прямо в воздухе, на середине траектории, графит и дерево будто растаяли, потекли вниз густой, темной каплей, шлепнулись на снег и растеклись лужей, похожей на мазут. От нее не пахло ничем, но смотреть на это месиво было неприятно — слишком чужеродно оно выглядело на белом снегу.

Я сглотнул. Во рту пересохло.

Ладно. Я просто должен обойти.

Поэтому сместился еще левее, бросил следующий карандаш, и он упал нормально. Еще один — тоже. Еще — и снова взрыв. На этот раз ближе к земле, карандаш разнесло в щепки, едва он коснулся невидимой границы.

Я начал прокладывать маршрут зигзагом, обходя невидимые ловушки. Каждые несколько метров приходилось проверять пространство заново, потому что опасные точки попадались то тут, то там, без всякой системы.

Иногда они шли полосой, будто какая-то невидимая стена. Иногда одиночными — просто висящая в воздухе смерть, которую нельзя увидеть. Голова раскалывалась, пот заливал глаза под шлемом, но я продолжал: бросок — шаг — подбор — бросок.

Я считал броски, чтобы не сбиться с темпа. Тридцать семь. Тридцать восемь. Очередной карандаш улетел в темноту и исчез. Я подождал — ни звука, ни вспышки. Пришлось подойти ближе, искать его в снегу.

Еще метров двести. Может, триста. Я сбился со счета шагов. Голова гудела, ноги подкашивались от усталости. А потом очередной брошенный вперед карандаш просто завис в воздухе.

Я остановился, глядя на него. Он висел ровно, не вращался, не дрожал. Просто застыл, будто время остановилось. Кончик смотрел в мою сторону, ластик — вперед.

Я ждал. Секунда, пять, десять. Ничего.

Осторожно выдохнул. Достал еще один карандаш, бросил рядом с первым. Тот тоже завис, коснувшись первого, и оба остались висеть неподвижно, чуть покачиваясь от колебаний воздуха.

Я подождал еще минуту. Тишина.

— Второй периметр закончился, — сказал я вслух. Голос прозвучал глухо, из-под шлема. — Это граница третьего.

Вот где было по-настоящему смертельно опасно.

Я расстегнул рюкзак, запустил руки внутрь, нащупал одежду. Первыми пошли вторые штаны — толстые, на флисе, с широким поясом на резинке. Я стащил кроссовки, кое-как натянул флисовые штаны поверх первых, с трудом расправил складки, затянул пояс. Поверх них — третьи, Витькины джинсы, плотные, почти не гнущиеся в коленях. Когда я натягивал их, ткань больно впилась в пах, пришлось прыгать на месте, чтобы утрамбовать предыдущие слои, а потом с трудом подворачивать штанины.

Сверху натянул две толстовки — сначала тонкую, с длинным рукавом, потом плотную, на молнии, с капюшоном. Потом легкую куртку, синтепоновую, потом пуховую, которая уже была на мне. Рукава сбились, локти почти не сгибались.

Носки — вторые поверх первых, шерстяные поверх хлопковых. Перчатки — тонкие шерстяные, сверху плотные туристические, с неопреном и силиконовыми вставками на ладонях.

Шлем снял, он уже был бесполезен. Одну шапку натянул на голову, тонкую, вторую поверх, толстую вязаную, затем в ход пошёл капюшон от толстовки, потом капюшон от куртки.

Я обмотал шею шарфом в три слоя, закрыл подбородок, щеки, нос. Шерсть щекотала кожу, хотелось чихнуть.

Остались только глаза. Я повертел головой — видимость нормальная, но поворачиваться приходится всем корпусом. И даже не хочу знать, как я во всём этом выгляжу со стороны. Но без этого с третьей зоной мне не справиться.

Дышать стало трудно. Двигаться — почти невозможно. Руки не сгибались в локтях до конца, ноги в трех слоях штанов ходили, как деревянные.

Каждый шаг требовал усилия, будто я был в скафандре. Рюкзак, когда я снова закинул его на плечи, врезался лямками в многослойную защиту, но боли я почти не чувствовал — слои гасили давление.

Я подошел к границе, туда, где висели карандаши.

Остановился, всмотрелся вперед.

Деревья за границей стояли совсем неподвижно. В первых двух периметрах, несмотря на тишину, ветер иногда задувал, шевелил ветки, сдувал снег. Здесь — ни звука, ни движения.

Ветки застыли в причудливых изгибах, будто их нарисовали. Ни птиц, ни зверей, ни даже насекомых, которые могли бы случайно залететь.

Я знал, что будет, если я войду и не успею пройти. В книге это описывали как «ледяную статую» — человек просто застывал, теряя тепло и энергию за считанные минуты, и оставался стоять, уже умерев и превратившись в мумию. Представлять это не хотелось.

Сколько у меня было времени? Точно я не знал. Может, пять минут. Может, три. Может, меньше.

Я вдохнул поглубже, насколько позволяли слои одежды, и посмотрел вперед, намечая путь. Между деревьями можно пробежать зигзагом, огибая стволы, но главное — не останавливаться. Если остановлюсь, это будет конец.

— Пошел, — сказал я вслух, и шагнул вперед, пересекая линию зависших карандашей.

Как только я переступил невидимую границу, мир изменился.

Холод впился в тело. Не снаружи, а изнутри. Будто кто-то открыл клапан в моем теле и начал выкачивать тепло насосом.

Я чувствовал, как энергия уходит из мышц, из крови, из костей. Каждый шаг отзывался не усталостью, а пустотой. Будто я не бежал, а меня высасывали.

Первые секунд десять двигался быстро, насколько позволяли слои одежды и рюкзак за спиной. Ноги переставлялись тяжело, но я заставлял их работать.

Деревья мелькали по бокам, я огибал стволы, старался держаться прямой линии. Снег под ногами был твердым, плотным — по нему бежать было легче, чем по рыхлому.

Потом начал сдавать.

Сначала просто стало трудно дышать. Воздух, который я вдыхал, не давал энергии. Легкие работали, но кислород будто не усваивался. Я хватал ртом воздух, но грудь будто оставалась пустой.

Потом мышцы заныли, как после многочасовой тренировки. Я пробежал всего метров пятьдесят, а чувствовал себя так, будто бегу уже час.

Шаги замедлялись. Я чувствовал, но ничего не мог сделать. Ноги наливались свинцом, руки висели плетьми, даже голову держать становилось тяжело. Шея затекла, позвонки хрустели при каждом шаге.

Слои одежды, которые я на себя напялил, работали не так, как я думал. Они не грели, а просто замедляли потерю тепла. Но и без этого я бы здесь не выжил.

Я бежал дальше. Точнее, уже просто переставлял ноги, заставляя себя двигаться вперед. В глазах темнело, дыхание сбилось на короткие, рваные вдохи.

Прошёл уже пятьдесят метров. Семьдесят…

«Кровь и Сталь». Мир, который последует за сюжетом моих любимых книг, а я этого не увижу.

Еще шаг. Еще. Ноги не слушались. Я споткнулся о корень, скрытый снегом, едва не упал, выправился на одной воле, продолжал двигаться. Тело кричало от усталости, мозг требовал остановиться, лечь, отдохнуть хоть секунду. Мышцы ног сводило судорогой, икры горели огнем.

Ресторан. Если я не вернусь, его закроют, потом, когда в городе начнутся беспорядки, разграбят, а потом, так как здание было старым и даже близко не отвечало стандартам Века Крови, скорее всего его снесут.

Ноги подкосились. Я упал на колени, уперся руками в снег. Сил не осталось совсем. Холод внутри выел все, пустота разрасталась, забирая последнее тепло. Я смотрел на свои руки в перчатках, сжимающие снег, и не чувствовал их. Вообще.

Вспомнил Витьку и его лицо с фиолетовыми узорами. То, что с ним произойдет, если я ничего не сделаю.

Встал. И даже не помню как. Просто в какой-то момент уже стоял, переставлял ноги, падал, поднимался, снова падал. Последние метры я полз, цепляясь за стволы, за ветки, за снег. Колени не слушались, я перебирал руками, подтягивал тело, снова перебирал.

И вдруг пришло тепло.

Оно ударило в лицо, как пощечина. Воздух, который можно вдохнуть и почувствовать, как он заполняет легкие. Я вывалился из третьего периметра, упал лицом в землю и просто остался лежать, не в силах пошевелиться.

Я сделал это. Прошел третий периметр.

Лежал на спине, глядя в небо. Луна все так же висела над головой. Вокруг шелестели ветки, пахло сыростью и прелой листвой. Тело трясло мелкой дрожью — отдача от перенапряжения и потери тепла никак не хотела проходить.

Минута. Две. Пять.

Я просто лежал, позволяя мышцам расслабиться, позволяя сердцу успокоиться. Дрожь постепенно стихала, дыхание выравнивалось. Холод внутри отступал, вытесняемый нормальным, живым теплом обычного леса.

Причем тут было именно что тепло. Ни о каких минус пятнадцати не шло и речи. Нормальная майская ночь в лесу. Чуть прохладная, но по-приятному, не зябкая, а освежающая.

Где-то через пятнадцать минут я смог сесть.

Руки тряслись, когда я потянулся к застежкам. Сдирать с себя слои одежды пришлось долго, по одному: сначала пуховую куртку, потом легкую, потом две толстовки. Штаны — все сразу, стягивал сидя, с кряхтеньем и матами. Потом вытянул одни из комка, натянул обратно. Носки, перчатки, шапки — все летело в одну кучу. Шарф, мокрый от дыхания, отлепился от лица с противным хлюпающим звуком.

К концу процесса я чувствовал себя почти голым. Легкий ветерок обдувал кожу, но это было приятно после духоты многослойной защиты.

Рюкзак валялся рядом. Я подгреб к нему, расстегнул основной отсек. Рука нащупала пластиковые и бумажные упаковки.

Первый попался шоколад — горький, с орешками, в темной обертке. Я разорвал зубами фольгу, отломил кусок, сунул в рот. И закрыл глаза от наслаждения.

Шоколад таял на языке медленно, растекался горьковатой сладостью, смешанной с хрустом дробленого фундука. И от этого стало ещё теплее.

Каждый кусочек, который я проглатывал, возвращал силы и желание жить. Я чувствовал, как сахар впитывается в кровь, разносится по телу, заставляя мышцы перестать дрожать.

Я отломил еще. И еще. Шоколад кончился быстро — я и не заметил, как сжевал полплитки. Очень хотелось пить, но тут уж было ничего не поделать, тем более я был слишком голоден и обессилен, чтобы это реально играло какое-то значение.

Потом очередь дошла до зефира. Белоснежные половинки в прозрачной упаковке, воздушные, почти невесомые, присыпанные сахарной пудрой. Я разорвал пакет, схватил одну, откусил.

Сладкая вата внутри рта, мягкая, упругая, с легкой кислинкой после шоколада. Она таяла быстрее, оставляя после себя привкус ванили и детства. Пальцы липли от сахара, но я облизывал их, не стесняясь.

Следом пошло печенье — песочное, с прослойкой повидла, оно хрустело на зубах, крошилось, и я ловил крошки языком, чтобы ни одна не пропала зря. Карамельки в обертках я разворачивал зубами, отправлял в рот целиком и сосал, чувствуя, как фруктовый сироп растекается по языку.

Я сидел на куче сброшенной одежды, закидывал в рот сладости одну за другой и чувствовал, как уходит слабость, как возвращается способность думать и двигаться.

Вкус шоколада смешивался со вкусом зефира, печенье перебивало карамель, пальцы липли от растаявшей глазури, но мне было плевать. Каждый кусок был маленькой победой над той пустотой, что чуть не сожрала меня в третьем периметре.

Когда упаковки опустели больше чем наполовину, я остановился. Нужно было оставить на обратный путь, ведь мне придется проделать тот же маршрут и в обратную сторону.

Заставил себя завернуть остатки, убрать в рюкзак. Перевел дух, прислушался к себе. Сил прибавилось заметно. Руки больше не тряслись, в голове прояснилось, мышцы перестали ныть.

Я отдохнул еще полчаса. Просто сидел, прислонившись спиной к стволу, и смотрел на деревья. Ни о чем не думал — давал телу прийти в себя после того, что пережил. Где-то внутри тлело чувство выполненного долга — я прошел периметр, жив, и иду дальше.

Потом встал, отряхнул штаны от налипшей грязи, подошел к рюкзаку. Металлическая ложка для обуви нашлась сразу — длинная, с загнутым концом, покрытая слоем краски. Я взял ее в правую руку, вытянул вперед, как лозоходец — лозу.

Аномалии мира «Крови и стали» состояли из периметров. Концентрических зон, каждая со своей опасностью. Может быть один периметр, может десять. Внутри может быть оглушительный гул, ядовитый воздух, земля, превращающаяся в лаву, — все, что угодно. Но в центре всегда есть относительно безопасная зона. Там почти никогда не бывает смертельных угроз.

Кроме одной, скорее даже не угрозы, а странности.

В центральной зоне железо и его сплавы не живут. Чем ближе к эпицентру, тем быстрее они ржавеют, истлевают, превращаются в труху. И это свойство можно было использовать как компас.

Я двинулся вперед, медленно, осторожно водя ложкой перед собой. Рука вытянута, ложка параллельна земле, я следил за ней в оба глаза, не отвлекаясь ни на что другое. Лунный свет позволял видеть мельчайшие детали.

Сначала ничего не происходило. Ложка как ложка — холодный металл, краска блестит, отражая луну. Я прошел метров тридцать, держа ее перед собой, и уже начал думать, что ошибся направлением.

Потом, метров через сорок, я заметил: на самом кончике краска пошла мелкими трещинами.

Я остановился, наблюдая. Трещины расширялись прямо на глазах, краска отслаивалась мелкими чешуйками, падала на снег. Под ней металл уже начал тускнеть, покрываться рыжим налетом. Тонкая пленка ржавчины появилась будто из ниоткуда и поползла вверх, к руке.

Шагнул вперед, следя за ложкой. Ржавчина ползла от кончика к рукоятке с видимой глазу скоростью. Я даже будто слышал легкое потрескивание.

Еще шаг. Ржавчина добралась до середины ложки, краска вздувалась пузырями, лопалась, осыпалась. Я чувствовал под пальцами, как поверхность становится шершавой, пористой.

Повернулся чуть левее, и ржавчина замедлилась, почти остановилась. Вернулся в прежнее положение — она поползла дальше с новой силой.

Так вот ты какая, центральная зона.

Я двигался вперед, ориентируясь по скорости коррозии. Где ржавеет быстрее — туда и надо. Где медленнее — значит, отклоняюсь от курса. Несколько раз сбивался, приходилось возвращаться на пару шагов и снова ловить направление.

Ложка в руке менялась на глазах. Сначала кончик стал рыхлым, начал крошиться. Маленькие кусочки ржавчины отваливались и падали на прелые листья. Я шел дальше, не останавливаясь.

Ржавчина добралась почти до рукоятки и в какой-то момент я увидел, как кусочек кончика отвалился и упал. Прямо в воздухе, не долетев до земли, он рассыпался в пыль.

Я остановился, глядя на ложку. Кончик исчез, вместо него остался лишь неровный край, покрытый трухой. Еще несколько секунд, и следующий кусок отпал, потом еще один.

Ложка укорачивалась прямо в руке, осыпаясь ржавой пылью. Я слышал, как пылинки шуршат, падая на прошлогоднюю листву.

Рюкзак полетел с плеч, я рванул застежки, запустил руки внутрь. Ножи, вилки, лопатки — все, что я нес с собой, уже начало превращаться в ржавый металлолом. Черпак разломился на три части, пока я доставал его.

Дальше надо было действовать очень быстро. Отступив на десяток метров, чтобы замедлить процесс коррозии, я достал и разложил на траве пластиковые контейнеры, открыл крышки, после чего сложил в них приборы, кастрюли поставил поверх нескольких контейнеров так, чтобы как можно больше ржавого порошка попало в контейнеры.

Если какая-то часть металла выходила за край контейнера, я подставлял другие, либо же просто ладони, собирая металлический прах, осторожно, стараясь не просыпать ни грамма. Каждая крупинка могла иметь значение.

Минут пять я возился, собирая все до последней крупинки. Когда контейнеры наполнились, а все железо растворилось, на земле остались только резиновые рукоятки, куски пластика и несколько неопознаваемых ошметков. Все железо, что я тащил через три периметра, теперь лежало в контейнерах рыжей трухой.

Я закрыл крышки, убрал контейнеры в рюкзак, затянул шнурок. Поднялся, огляделся.

Ориентироваться по металлу больше, разумеется, не было возможно. Компас я оставил на груде своей одежды у периметра центральной зоны вместе с телефоном, в надежде что их коррозия не коснется.

К счастью, центральная зона не должна была быть очень большой, а у меня уже было примерное представление о том, куда идти.

Я двинулся вперед, стараясь держать направление по луне. Лес вокруг стоял спокойный, тихий, обычный — если не считать того, что в центре его висела штука, способная изменить мою жизнь.

Минута, две, три…

И вдруг промелькнула вспышка. Алая, тусклая, где-то между деревьев впереди. Свет пульсировал медленно, как сердцебиение, и с каждым импульсом становился чуть ярче.

Я ускорил шаг, почти побежал, забыв про усталость. Ноги сами несли вперед, рюкзак подпрыгивал на спине, контейнеры внутри глухо стукались друг о друга. Еще немного — и я увидел его.

Сфера висела в воздухе на уровне груди. Кроваво-красная, размером с половину кулака, она пульсировала слабым, ровным светом

Я остановился, глядя на нее. Последние сомнения, если они еще теплились где-то в глубине сознания, исчезли окончательно.

Кровавый Орб.

Из книг я знал о них все. То, с помощью чего люди в мире «Крови и Стали» обретали магию. То, ради чего охотники рисковали жизнями, пробираясь через смертельные периметры. То, что делало простого человека способным противостоять аномалиям и выбросам.

И то, что просто так было не взять.

Орб требовал жертвы кровью. И немалой. В книгах для этого было несколько методов. Первый — убивать животных, но тащить их через аномалии было очень сложно. Второй — собраться группой, чтобы каждый потерял немного, но вместе накапали нужный объем. Или, ближе к пику Века Крови, когда понятия гуманности стерлись, использовали рабов.

Донорская кровь в пакетах не подходила. Почему — никто не знал, но Орб ее просто не принимал.

Однако спустя годы после начала Века Крови, один исследователь нашел лайфхак. Помимо крови Орб принимал еще и ржавчину, в которую сам же и превратил металл. Почему-то эта рыжая пыль воспринималась сферой как кровь.

Я скинул рюкзак, расстегнул, достал контейнеры. Поставил контейнеры на черную землю, открыл первый. Внутри была рыжая труха. Я поднес контейнер к Орбу и начал аккуратно сыпать на него прах через край.

Ржавчина исчезла, едва коснувшись алого свечения. Просто впиталась, как вода в сухой песок. Так, действуя максимально аккуратно и неспеша, я продолжил скармливать сфере ржавчину. Контейнеры пустели, а Орб продолжал висеть, пульсировать ровным, спокойным светом, будто ему было все равно.

Однако вот, последняя порция ушла в никуда. Я еще раз перевернул все контейнеры, вытряхнул остатки, постучал по дну — пусто. Даже прилипшие к стенкам частицы я выскреб пальцами и стряхнул на Орб.

Он висел, не меняясь. Ни ярче, ни тусклее, ни быстрее пульсация. Абсолютно равнодушный к моим усилиям.

— Твою паэлью, — выдохнул я.

Ржавчины оказалось недостаточно и теперь без крови все-таки было не обойтись.

Я отбросил пустые контейнеры в сторону, они глухо стукнулись о ствол дерева и отскочили в траву. В центральной зоне была весна.

Достал из кармана керамический нож. Взял его в правую руку, левую вытянул перед собой, развернул ладонью вверх.

— Давай, — сказал себе. — Просто порез.

Я полоснул по ладони поперек. Неглубоко, но достаточно, чтобы выступила кровь. Лезвие вошло в кожу легко, будто масло резал, даже сопротивления не почувствовал.

Сначала я увидел красную полосу, которая быстро наполнилась кровью, потом почувствовал жжение, а потом — резь, от которой перехватило дыхание.

— Ах ты ж… — выдохнул я сквозь зубы. Даже когда я на промышленном слайсере порезался было не так больно.

Поднял руку над Орбом, сжал пальцы. Капли крови сорвались вниз, упали на алую поверхность. И тоже исчезли. Без следа, будто их и не было.

Через минуту поток начал иссякать, моя кровь сворачивалась. Я снова полоснул ножом, по тому же месту, углубляя порез до мяса. Шипение вырвалось само собой, мат — следом.

Кровь потекла сильнее. Я держал руку над Орбом, смотрел, как исчезают капли, и чувствовал, как голова начала кружиться.

— Давай же, — прошептал я. — Жри.

И вдруг Орб вспыхнул.

Яркий алый свет ударил по глазам, на секунду ослепив. А потом сфера дрогнула, качнулась в воздухе и начала падать вниз.

Я едва успел. Нырнул вперед, выставил руки, поймал Орб в последний момент, в десятке сантиметров от черной земли. Тяжелый, горячий, он лежал на моих ладонях и пульсировал ровным, спокойным светом. Тепло от него расходилось по рукам, поднималось к плечам, согревало продрогшее тело.

Выдохнул. Если бы я не поймал, если бы он упал на землю аномальной зоны, это спровоцировало бы полноценный выброс. И это была бы верная смерть.

Я опустился на колени, потом сел прямо на землю, положил Орб на ноги. Меня потряхивало. Я отложил нож в сторону, достал из рюкзака аптечку.

Перекись зашипела на ране, вскипела белой пеной, смывая кровь. Я наложил бинт, затянул, закрепил. Получилось криво, но сойдёт. Голова кружилась, в ушах шумело, но я держался — нельзя было терять сознание, не сейчас.

Орб на коленях начал меняться, и уменьшаться в размерах. Из его поверхности выступила вязкая, тягучая жидкость, похожая на кровь, только что начавшую сворачиваться. Почти черная в лунном свете, она капала на штаны, пропитывала ткань, оставляла липкие следы, которые тут же начинали блестеть на морозе.

Эссенция.

Я достал чистый контейнер, подставил под Орб. Жижа стекала медленно, собиралась на дне пластиковой емкости тяжелой, маслянистой лужицей. Я сидел и ждал, глядя, как наполняется контейнер, чувствуя, как с каждым граммом эссенции возвращается надежда.

Эссенция — вот что вылечит Витьку. Вот ради чего я сюда шел. Ну, в том числе.

Полчаса, наверное, прошло, пока контейнер наполнился почти до краев. Где-то пол-литра густой, тяжелой, пахнущей железом жидкости. Должно хватить с лихвой. В книге для лечения отравления маной хватало пары глотков.

Жаль, что для использования эссенции для исцеления обычных ран ее нужно было особым образом обработать, иначе можно было бы залечить руку прямо на месте. Закрыл крышку, убрал контейнер в рюкзак, затянул шнурок.

Орб, продолжая сочиться эссенцией (он мог делать это почти бесконечно долго), пульсировал ровно, спокойно, будто ждал.

Я смотрел на него и понимал, что сейчас будет самый страшный момент. В книге это описывали как огонь, прожигающий тело изнутри.

Взял Орб в правую руку, поднес к лицу. Алый свет заливал глаза, пульсация отдавалась в пальцах, в ладони, поднималась выше по руке.

Глубокий вдох. Выдох.

— За Витьку, — сказал я. — За ресторан. За родителей… За мое будущее.

Еще раз выдохнув, я отправил Орб в рот.

Сфера во рту растворилась мгновенно — даже жевать не пришлось. Просто теплая жидкость растеклась по языку, и я сглотнул.

Несколько секунд ничего не происходило. Я стоял на коленях, смотрел на пустые ладони, слушал тишину леса. Только сердце сильно колотилось, да дыхание вырывалось хриплыми толчками.

А потом внутри что-то взорвалось.

Жар пришел из желудка, волной, ударившей сразу во все стороны. Тело не слушалось. Мышцы свело судорогой, я завалился на бок. Боль росла, распирала изнутри, искала выхода.

Сознание держалось на тонкой нитке. Я цеплялся за него, понимая, что если отключусь, то не очнусь. В книге были те, кто не пережил поглощения.

Я не стану одним из них. Не для того тащился через три периметра, терял кровь, замерзал, рисковал жизнью, чтобы сдохнуть сейчас, когда Орб уже внутри, когда эссенция лежит в рюкзаке, когда Витька ждет в больнице.

Боль продолжала жечь, но я перестал ей сопротивляться. Просто лежал и ждал, когда она пройдет.

И она прошла.

Сначала жар ослабел в ногах, потом в руках, потом отпустил грудь. Осталась только глухая пульсация в висках и странное ощущение пустоты внутри.

Я лежал на спине, глядя в уже светлеющее небо, и чувствовал, как возвращается способность дышать. Грудная клетка ходила ходуном, легкие хватали воздух, сердце колотилось где-то в горле. Но боли не было.

Попробовал пошевелить рукой — получилось. Ногой — получилось. Приподнялся на локтях — и понял, что сил нет совсем. Мышцы дрожали от перенапряжения, голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна.

Я опустился обратно, уткнулся лицом в холодную траву, и провалился в темноту.

Проснулся от холода. Все-таки ночь, пусть и майская, оставалась ночью, тем более в лесу. Руки и ноги затекли, шея затекла, во рту пересохло так, что язык прилип к небу.

Открыл глаза — вокруг было серо. Рассвет. Ранний, едва начавшийся. Небо на востоке светлело, но солнце еще не показалось. Деревья стояли черными силуэтами, на ветках блестел иней.

Я сел.

Тело ломило. Каждая мышца, каждая кость, каждый сустав отзывались тупой, ноющей болью. Голова гудела, будто по ней били молотком, во рту пересохло, ладонь, которую я резал, пульсировала под бинтами. Слабость накатывала волнами, стоило только пошевелиться.

Но я выжил.

Я выжил.

Улыбка растянула губы сама собой. Несмотря на боль, холод, слабость — я сидел в центре аномалии, с пустыми контейнерами рядом, и внутри меня горела новая сила. Я чувствовал ее — она пряталась где-то в глубине, ждала, когда я позову.

Интересно, какая? Надо проверить.

Я огляделся, нашарил рядом керамический нож — белое лезвие тускло блестело в рассветном свете. Поднес к левой руке. Подушечка указательного пальца — немного, чиркнуть, чтобы выступила кровь. Лезвие полоснуло по коже, тонкая алая полоска набухла, собралась в каплю.

Сосредоточился. Внутри, где-то в груди, шевельнулось тепло. Оно было там всегда, но сейчас я позвал его, потянул к руке, к пальцу, направляя, как учила книга. Толком не понимая как, просто желая, чтобы сила пошла туда, куда нужно.

Капля крови на пальце вспыхнула.

Яркое, оранжево-красное пламя вырвалось из нее, обожгло кожу. Я отдернул руку, но было поздно — капли сорвались с пальца, разлетелись в стороны, упали на землю. Там, где они коснулись грязи, вспыхнули крошечные очаги — огоньки размером с монету, яркие, жадные. Они шипели, жгли траву, оставляли черные проплешины.

Они горели довольно долго, секунд по двадцать. Потом погасли, оставив после себя только дымок и черные точки на земле.

Я смотрел на них, потом на свой палец, с которого все еще сочилась кровь. Потом перевел взгляд на небо, на деревья, на рюкзак с контейнерами внутри.

Пламя. Я стал магом пламени.

Откинулся назад, оперся спиной о ствол дерева и закрыл глаза на секунду. Радость распирала грудь, несмотря на боль во всем теле и слабость от кровопотери. Получилось.

Улыбка не сходила с лица.

Но когда эмоции немного улеглись, в голову полезли мысли. Просто иметь магию — мало. Надо понимать, что с ней делать дальше.

Магия огня относилась к школе Элементов.

И в большинстве случаев, поглотив первый Орб, человек привязывался к конкретной школе. Все последующие Орбы должны были быть из той же школы, иначе они просто не сработают.

Главный герой «Крови и Стали», Игорь Стальнов, был как раз Элементалистом, причем поглощал только Орбы с магией металла. И синергия элементов внутри одной школы позволила ему стать сильнейшим магом планеты.

Однако у него было преимущество — «чутье стали», уникальная способность находить именно Орбы с магией металла, снова и снова углубляя синегрию. Без этого дара он бы не добился такого могущества — слишком редко попадались нужные Орбы, слишком много конкурентов охотились за ними.

У меня такого чутья не было. Но у меня были знания из книги.

Открыл глаза, посмотрел на руку, которая только что плевалась огнем. Орб, который я проглотил, был не обычным. Я выбрал его специально. В книге его называли «проклятым» или, если более официально, «обратным».

Раз на сотню, может, реже, попадались Орбы с обратным свойством. Они не привязывали человека к той школе, чья магия в них содержалась. Тот, кто проглощал такой Орб, становится «полукровкой», или «бродягой», как их называли в поздних книгах. Презрительная кличка для тех, кому не повезло.

Для полукровок все работало иначе. Они не могли развивать одну школу — вместо этого они брали по одному виду магии из каждой школы. Школ было восемь, а значит полукровки могли обрести восемь разных видом магии.

На первый взгляд звучало выгодно. Эдакий универсальный солдат, готовый к любой ситуации. Но на практике полукровки почти всегда были слабее обычных магов.

Потому что они не могли пользоваться синергией магии. Объединение, грубо говоря, магии огня и магии воздуха — двух видов магии Элементальной школы, было не просто сложением 1+1. В зависимости от мастерства мага при сложении одного и одного могло получиться два с половиной, три, а то и все десять.

Полукровка с магией разных школ же оставался просто суммой единичек. И чем дальше, тем больше становился разрыв между полукровками и обычными магами.

Я знал это. Знал, когда выбирал этот Орб. Знал и все равно пошел сюда.

Во-первых, достижение высоких уровней магии обычным образом требовало в том числе и немалого таланта, который у меня далеко не факт, что был. Одно дело — читать о магии в книге, и совсем другое — использовать ее самому.

Даже понимая теорию лучше, чем кто-либо из живущих, на практике я мог оказаться полным профаном. А тот метод, который я собирался применить, куда меньше зависел от таланта и куда больше — от знаний.

Второй же причиной, почему я выбрал проклятый Орб, был один персонаж из «Крови и Стали». Главный антагонист всего цикла, финальный босс, ожидающий Игоря Стального в сердце Ока Бури. Настолько сильный, что даже у Игоря, который к финалу был официально признан сильнейшим магом планеты, не было никакой уверенности в победе над ним.

И он тоже был полукровкой. Бродягой, презренным универсалом, над которым смеялись чистые маги.

Вот только он нашел способ стать сильнее. Нужны были два фактора: грамотный подбор видов магии, а также одна хитрость, основанная на максимально полном понимании магии.

Я, прочитавший книгу почти до самого финала, разумеется, знал этот секрет. Использовать ту же комбинацию, что и главгад, не хотел, но за семь лет я чисто от скуки уже составил множество самых сложных и гармоничных сочетаний. Магия огня подходила минимум к пяти, и это из тех, что я мог вспомнить сходу.

Так что, может быть, у меня появится шанс. Не стать сильнейшим — на это даже не надеялся, да и не нужно мне было оно. Но получить достаточно силы, чтобы защитить ресторан, брата, себя. Чтобы не сдохнуть в первые же месяцы Века Крови, когда магия вырвется наружу и перекроит мир.

Я глубоко вздохнул, чувствуя, как внутри пульсирует новая сила. Огонь ждал своего часа, прятался где-то в глубине, готовый вырваться по первому зову.

Я сидел, прислонившись к дереву, и смотрел, как небо светлеет. Час, наверное, прошел. Солнце еще не встало, но серость рассвета сменилась нормальным утренним светом. Вокруг зашевелились птицы, где-то далеко залаяла собака — обычные звуки обычного леса, от которых я отвык за эту ночь.

Сладости в рюкзаке почти закончились. Последний кусок шоколада растаял во рту и у меня осталась одна-единственная плитка, которую я усилием воли приберег на обратную дорогу.

По идее теперь, когда я стал магом, как минимум третий периметр будет оказывать на меня меньший эффект, но в том, что это все еще будет очень сложно, я не сомневался.

Силы понемногу возвращались.

Я поднялся, подхватил рюкзак. Вернулся к тому месту, где оставил свои вещи и телефон. Он лежал на куче одежды, экраном вверх. Я нажал кнопку — ноль реакции. Экран был черным, корпус — холодным. Что-то внутри сдохло окончательно. Может, аккумулятор, может, плата — какая разница.

— Отлично, — буркнул я, засовывая мертвый аппарат в карман.

Обратный путь занял еще час. Я снова напялил на себя все слои одежды, оставленные у границы, и рванул через зону высасывания. Теперь я знал, чего ждать, и мана в крови сопротивлялась потере энергии, но сильно легче не стало.

Тот же холод, выедающий тепло изнутри, та же слабость, наваливающаяся с каждой секундой. Но я знал, что смогу, и в итоге выбежал на ту сторону, даже ни разу не запнувшись и только там упал на колени, ловя ртом воздух.

Потом — второй периметр. Там я скинул тонны одежды и убрал в рюкзак.

Карандаши, которых осталось меньше половины, снова полетели вперед, проверяя пространство на невидимые ловушки. Я обходил точки искажений, двигался медленно, осторожно. Было бы максимально тупо сдохнуть тут после всего, что я уже сделал.

Через полчаса я вышел в первый периметр. Не опасный, просто очень раздражающий и дискомфортный. Его я покинул еще минут через десять, снова оказавшись в обычном лесу.

Аномалия на этом месте рассосется через пару дней.

До деревни шел еще минут сорок. Солнце уже поднялось, когда я вышел к крайним домам. Где-то залаяла собака, запахло дымом из трубы.

Мотоциклетную защиту я снял еще на опушке, засунул в рюкзак. В обычной одежде, грязный и помятый, я выглядел как заблудившийся турист — не самый подозрительный вариант.

Однако в первых трех домах захлопнули двери прямо перед моим носом. Старухи в платках смотрели волком, бормотали что-то про «ходють тут всякие», и я уходил, не споря. Одна даже перекрестила меня вслед — то ли от греха подальше, то ли жалеючи.

Четвертый дом — калитка открыта, на крыльце мужик лет сорока, в тельняшке, с сигаретой. Сидел на табуретке, грелся на солнышке. Я подошел, поздоровался. Он глянул на меня цепко, но страха в глазах не было.

— День добрый, — сказал я. — Извините, не поможете? Автостопом ехал, телефон сломался. Нужно в Москву вызвать такси.

— В Москву? — он прищурился, затянулся. — Местные бомбилы тебя в Москву не повезут, зуб даю. Тут до станции полчаса, электрички ходят. Туда — подкинут запросто.

— Тоже пойдет, — кивнул я. — Главное — позвонить.

Мужик помолчал, разглядывая меня. Видел, что я не бомж — одежда нормальная, рюкзак походный, говорю внятно.

— Ладно, — сказал он наконец.

Он достал телефон, набрал номер. Я слышал, как на том конце ответили.

— Слышь, Петрович? Да, это Санек. Да. Тут человеку надо до станции, заберешь? Ага. Через двадцать минут? Давай.

Он сбросил звонок, посмотрел на меня.

— Петрович подъедет, довезет до Конаково. Там станция. Договоришься с ним сам. Пока можешь на крыльце подождать. В дом не пущу, извини, у меня там отец старый, перепугается еще не дай Бог.

Я кивнул.

— Спасибо.

Через полчаса подъехала старая «шестерка», битая-перебитая, с дребезжащим мотором. За рулем был дедок лет семидесяти, в кепке, с прокуренными усами.

— Садись, — сказал он, открывая дверь. — До Конаково пятьсот.

Я сел на переднее сиденье, закинул рюкзак в ноги. Машина тронулась, запрыгала по ухабам.

— Что ты, парень, по лесу шлялся? — спросил дед, поглядывая на меня. — Зачем? Грибы нонче не растут, холодно.

— Гулял, — уклончиво ответил я. — Люблю природу.

— Ага, — он усмехнулся. — Вижу, как погулял. Грязный весь, как черт.

Я промолчал. Дед оказался неболтливым — больше вопросов не задавал, только крутил баранку и изредка кашлял.

До станции доехали еще за полчаса. Я отдал пятьсот, вышел, побрел к кассам. Электричка пришла быстро, мне повезло. Я забился в угол, поставил рюкзак между ног, закрыл глаза и снова вырубился, придя в себя, уже когда меня толкнул в плечо выходящий на конечной станции вокзала другой пассажир.

Вышел, вошел в метро, пересел на кольцо, потом на зеленую ветку. В метро было людно — обычный день, и обычные люди, которые понятия не имели, что через неделю их жизнь перевернется. Я смотрел на них и чувствовал себя пришельцем из другого мира.

К больнице подходил уже во втором часу. Назвал фамилию брата, показал паспорт, сказал, что пришел навестить.

Девушка на регистратуре глянула на меня без интереса, пробила по базе, выдала пропуск.

Медсестра повела меня на этаж. Лифт заскрипел, поехал медленно, со скрежетом. На третьем мы вышли, прошли мимо ряда дверей. У палаты она остановилась.

— Только за ширмой, — сказала строго. — Пациент в тяжелом состоянии, лишние контакты ни к чему. Пять минут. Я зайду, проверю.

Я кивнул, зашел. Та же палата, та же ширма, верхняя половина прозрачная. Подошел, заглянул через пластик.

Витька изменился. Здоровый румянец, который я видел вчера вечером, исчез. Лицо было опухшим, серым, как у утопленника, черты расплылись, кожа натянулась на скулах. Глаза закрыты, губы синюшные, растрескавшиеся.

На щеках, на шее, на руках виднелись фиолетовые узоры, которые стали толще, ярче. Они пульсировали в такт дыханию. Грудь поднималась едва заметно.

Я сжал зубы.

Медсестра заглянула в палату, убедилась, что я за ширмой, и ушла. Шаги затихли в коридоре. Я слышал, как где-то хлопнула дверь, зазвенела посуда.

Я выждал минуту, прислушиваясь. Тишина.

Подошел к двери, повернул защелку. Рюкзак положил на пол. Расстегнул основной отсек, достал контейнер с эссенцией. Густая, темно-алая, почти черная жидкость колыхалась внутри, пахла железом так сильно, что на секунду закружилась голова.

Отбросив штору, подскочил к койке. Стащил с лица Витьки кислородную маску. Разжал челюсть — легко, мышцы были расслаблены. Язык был белый, сухой. Поднес контейнер к губам, наклонил.

Густая жижа потекла в рот. Витька не глотал — она просто заливалась внутрь. Я лил медленно, стараясь не пролить мимо. Часть стекла по подбородку, закапала на подушку, на простыню, оставляя темные, маслянистые пятна. Плевать. Главное, что большая часть ушла внутрь.

Я лил, пока контейнер не опустел наполовину. Потом убрал, закрыл крышку, сунул в рюкзак. Вытер рукавом подбородок брата, поправил подушку.

В палате повисла тишина. Только аппараты пищали ровно, монотонно. Я смотрел на брата и ждал…

Эссенция сработала почти мгновенно. Фиолетовые узоры, густо покрывавшие лицо и шею, дрогнули, будто по ним прошла волна. От губ, куда я вливал жижу, к вискам, ко лбу, вниз к подбородку — они бледнели, истончались, исчезали прямо на глазах.

Сначала стали светло-фиолетовыми, потом розоватыми, потом просто серыми линиями, которые растворились в коже. Через несколько секунд от них не осталось и следа.

Опухлость спадала медленнее, но заметно. Щеки опадали, веки перестали нависать над глазами, губы обрели нормальный цвет. Кожа на лице брата разглаживалась, возвращалась к жизни. Синюшные пятна на скулах и шее держались, но и те быстро начали бледнеть.

А потом Витьку затрясло.

Дрожь началась с пальцев — мелкая, частая, перекинулась на кисти, на руки, на плечи. Через несколько секунд его трясло всего, койка ходила ходуном, зубы стучали с противным цоканьем. Голова моталась по подушке, руки дергались, ноги били по матрасу.

Я знал, что это нормально. Исцеление от отравления маной всегда сопровождалось судорогами и дрожью. Тело выводило остатки маны, возвращалось к нормальной жизни. Это было не опасно.

Но вид был тот еще.

Я отскочил от койки, шмыгнул за ширму, делая вид, что просто стоял и ждал. Пальцы сами нащупали защелку на двери, провернули — щелчок, дверь открыта.

В коридоре загремели шаги. Быстрые, тяжелые, несколько пар. Дверь распахнулась, в палату влетел Игорь Семенович, за ним — две медсестры. Врач, запыхавшийся, с взлохмаченными седыми волосами, в расстегнутом халате, метнулся к койке, на ходу бросая взгляд на меня.

— Что вы сделали? — голос его был резкий и требовательный.

Я развел руками, пожал плечами.

— Ничего. Стоял за ширмой, как вы просили. Потом он просто начал трястись.

Врач не поверил. Это читалось в глазах, и в том, как он сжал челюсти до выступивших желваков. Но спорить не стал, а развернулся к койке.

Я смотрел, как они суетятся. Медсестры поправляли капельницы, щупали пульс, меряли давление. Одна прижимала фонендоскоп к груди Витьки, вторая вглядывалась в экран кардиомонитора. Игорь Семенович светил фонариком в зрачки, слушал дыхание, что-то бормотал под нос.

— Давление сто на шестьдесят, пульс восемьдесят, сатурация девяносто шесть, — выпалила одна из медсестер, не отрывая глаз от прибора.

— Рефлексы в норме, зрачки реагируют, — добавила вторая, откладывая фонарик.

— Температура тридцать шесть и шесть, — сказала первая, глянув на градусник.

Игорь Семенович выпрямился, уставился на Витьку. Тот лежал, уже не трясясь, дышал ровно, глубоко. Грудь поднималась и опускалась спокойно, без хрипов. Глаза открылись — сначала мутные, непонимающие, потом сфокусировались на враче.

— Где я? — голос брата был хриплый, простуженный, но живой.

— В больнице, — сухо произнес врач. — Вы были в коме. А сейчас…

Он замолчал, глядя на Витькино лицо. На чистое, без фиолетовых узоров, почти нормальное лицо. Только синяки под глазами — следы бессонницы, а не болезни. Потом врач перевел взгляд на меня.

Я стоял в углу, руки в карманах, лицо — кирпичом. Внутри все пело, но снаружи ни мускул не дрогнул.

Врач открыл рот, закрыл, снова открыл. Видно было, что внутри у него все кипит — от непонимания, от злости, от того, что он, опытный специалист, не мог объяснить происходящее. Руки его мелко дрожали, он сжал их в кулаки.

— Выйдите, — сказал он мне. Жестко, приказным тоном.

Я кивнул, сделал шаг к двери, остановился.

— Я подожду снаружи, — сказал спокойно. — Но если вы не найдете никаких плохих симптомов, то хочу забрать брата домой. Нам нужно обсудить кое-что важное.

Последние слова я выделил интонацией и перевел взгляд на Витьку. Тот смотрел на меня — удивленно, непонимающе, но уже с какой-то искрой узнавания в глазах. Он шевельнул губами, будто хотел что-то спросить, но не решился.

— Идите, — повторил врач. Уже тише.

Я вышел.

В коридоре пахло лекарствами и хлоркой, где-то далеко гремели посудой, разговаривали санитарки. Я сел на пластиковый стул у стены, вытянул ноги, закрыл глаза. Сил не было совсем — тело ломило и хотелось спать так, что веки слипались сами собой.

Мимо ходили медсестры, редкие пациенты в халатах, санитарки с тележками. Кто-то спросил, не нужно ли воды, я отказался. Время тянулось бесконечно.

Час. Полтора. Два…

Я задремал пару раз, но каждый раз дергался от каких-то посторонних звуков. Мысли путались, перед глазами плыли картинки — лес, снег, карандаши, взрывающиеся в воздухе, алый свет Орба. Я мотал головой, прогоняя видения.

Где-то на втором часу дверь палаты открылась, вышел Игорь Семенович. Увидел меня, подошел, немного подумав, сел рядом. Вид у него был еще более уставший, чем два часа назад — глаза красные, под ними мешки, халат мятый.

— Сергей, — начал он. — Что вы сделали?

— Я не понимаю, о чем вы, — ответил я, глядя ему прямо в глаза.

— Не надо. — Он махнул рукой. — Я видел вашего брата. У него были симптомы, которых нет ни в одном медицинском справочнике. Кожные покровы с фиолетовым оттенком, отечность внутренних органов по данным УЗИ, критическое угнетение ЦНС. Прогноз — летальный в течение трех суток. Сейчас он сидит на койке, пьет чай и интересуется, когда его выпишут. Все показатели в норме.

— Может, просто повезло? Или это — медицинское чудо?

Врач смотрел на меня долго, изучающе. Я выдержал взгляд, не отвел глаз.

— Знаете, — сказал он тихо. — Я за сорок лет работы видел всякое. Чудесные исцеления, спонтанные ремиссии, ошибки диагностики. Но такого — никогда. Я не знаю, что вы сделали. И, честно говоря, не хочу знать.

Он вздохнул, покачал головой.

— Идите. Забирайте своего брата. Но если что-то изменится — вы в курсе, где нас искать, — добавил он.

— Спасибо, — сказал я искренне.

Он развернулся и ушел, не прощаясь. Шаркающая походка, сгорбленная спина — он выглядел старым и уставшим.

Я поднялся, вошел в палату. Витька сидел на койке, одеваясь. Пока завязывал берцы, вошла медсестра, поставила в угол рюкзак, почти такой же, как тот, с которым я лазил в аномалию, только не зеленый, а серый.

Я хмыкнул. Это были отцовские подарки нам на Новый Год. И судя по виду витькиного, несравнимо более потрепанного и в нескольких местах даже явно зашивавшегося, он этим подарком очень дорожил.

Вид у него самого был помятый, но здоровый. Опухоль сошла полностью, синяки побледнели до легкой желтизны, фиолетовых узоров не было. Только глаза чуть красные — то ли от недосыпа, то ли от пережитого.

Медсестра протянула ему бумаги, он расписался, забрал вещи. Поднялся, прошел мимо меня к двери, даже не взглянув. Плечи напряжены, спина прямая — уходить собрался, как будто меня нет.

Я догнал его в коридоре, взял под локоть. Жестко, с нажимом, пальцы впились в руку выше локтя.

— Ты сейчас поедешь со мной, — заявил я.

Витька дернулся, вырывая руку. Силы у него всегда было много.

— Отвали, Серега, — зло ответил он. — Я сам разберусь. Ты даже не представляешь, что происходит. Не лезь в это.

— Я уже влез. — Я схватил его еще раз, развернул его к себе, посмотрел в глаза. Злость поднималась изнутри, горячая, как-то пламя, что теперь текло по моим венам. — Твои дружки уже угрожали спалить «Семнадцать вкусов». Вчера у больницы. Сказали, если я им не помогу найти какую-то твою вещь, ресторан сгорит. Так что мне поздно отваливать.

Витька замер. В глазах мелькнуло удивление, потом страх, потом вина. Он сглотнул, дернул кадыком.

— Они… — начал он и осекся.

— Да. Они. — Я не отпускал локоть. — И еще, Вить. Ты правда думаешь, что сам вылечился? От болезни, которая отправила тебя в кому и поставила в тупик всех врачей? Которой ты заболел, потому что полез в странную зону с аномалиями как у Стругацких и вытащил оттуда какую-то хрень?

Он смотрел на меня долго. Взгляд метался по лицу, искал ответы.

— Откуда ты… — начал он и осекся. Голос сорвался.

— Потом. — Я отпустил локоть. — Сначала едем. Поговорим дома. Спокойно, без свидетелей.

Витька помялся, глянул в сторону выхода, где светилась табличка «Выход», потом на меня.

— Ладно, — сказал он наконец. Тихо, без прежней агрессии. — Поехали.

Я кивнул и пошел к лифту. Сзади зашаркали его шаги.

Мы вышли из больницы и молча двинулись к метро. Витька шел рядом, смотрел под ноги, руки в карманах куртки. Я тоже молчал.

В голове крутилось все, что я хотел ему сказать за эти пять лет. За то, что сбежал, когда родители умирали. За то, что не приехал на похороны — даже не позвонил, не написал, не объяснился. За то, что объявился только сейчас, притащив на хвосте ворох проблем. Слова толкались в горле, просились наружу, жгли язык.

Я сжимал зубы и молчал.

Потому что сейчас было не время. Потому что через неделю начнется Век Крови, и личные счеты придется отложить, засунуть глубоко подальше и забыть до лучших времен. Потому что Витька — единственный, кто остался рядом, и его сила, опыт и умение драться могут стать решающими, когда магия полноценно вырвется наружу и мир полетит в тартарары.

Злоба никуда не делась. Она сидела внутри, грызла изнутри, скреблась когтями, но я заставлял себя думать о другом. О периметрах аномалий. О Кровавых Орбах. О том, что бандиты с «Гелендвагена» не простят долгов и придут за ответом уже не через три дня, а сразу когда узнают, что Витька очнулся.

Мы спустились в метро, сели в вагон. Народу было мало — середина дня, будни, все на работе. Витька уставился в окно на мелькающие стены тоннеля, на редкие огни станций. Я смотрел на его отражение в стекле.

Бородатый, лохматый, с глубоко посаженными глазами. Он за эти годы заматерел и посуровел. Интересно, осталось ли в нем что-то от того парня, что учил меня драться во дворе и сбегал из дома на ночные мотогонки?

Поезд тащился медленно. Станция за станцией. Мы вышли на Семеновской, прошли через дворы к ресторану. Под ногами хрустел лед, ветер задувал под куртку, но я почти не чувствовал холода — слишком много всего навалилось.

«Семнадцать вкусов весны» встретил нас темными окнами и закрытой дверью. У входа, заглядывая в окна и прикладывая ладони козырьком к стеклу, стояли двое. Мужчина и женщина, лет сорока, одеты прилично — он в пальто, она в пуховике с меховым воротником.

Я узнал их сразу — постоянные гости, приходили пару раз в месяц, заказывали столик у окна. Он — любитель фирменных котлет с картофельным пюре, она — всегда брала ризотто с белыми грибами и просила добавки сыра.

Я убрал ключи в карман, подошел.

— Здравствуйте, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал ровно и доброжелательно. — Извините, сегодня ресторан закрыт. Технические проблемы.

Мужчина обернулся. Лицо недовольное, брови сдвинуты к переносице, губы поджаты.

— Как закрыт? — голос с претензией, громкий. — А мы специально приехали. У жены день рождения, хотели отметить, как всегда.

— Но сегодня правда не можем. Проблемы с поставками. Извините, пожалуйста.

Женщина вздохнула, дернула мужа за рукав пальто.

— Пошли, Коля, раз закрыто. Может, в «Якиторию» сходим?

Но Коля не унимался. Он шагнул ко мне, сокращая дистанцию, заговорил еще громче, с нажимом:

— Слушай, я понимаю, проблемы, но у нас день рождения, мы рассчитывали, планировали. Жена хотела именно ваше ризотто, она его нигде больше не ест. Может, все-таки откроете? Мы по-быстрому, поедим и уйдем. Мы ж постоянные клиенты, не первый год ходим. Я готов заплатить вдвое.

Он развел руками, показывая, что ситуация пустяковая и я могу войти в положение. Женщина за спиной вздыхала, но уже с интересом ждала, чем кончится.

Я открыл рот, чтобы объяснить еще раз, подобрать слова повежливее, чтобы не обидеть постоянных гостей, но сохранить лицо и не впускать их внутрь. В голове крутились варианты — «санэпидемстанция», «прорыв трубы», «карантин».

Витька шагнул вперед раньше.

Он просто встал между мной и мужиком. Встал и посмотрел сверху вниз. Брат был на полголовы выше меня, широченный в плечах, борода лохматая, глаза тяжелые, прищуренные, еще красные после болезни.

Он даже руки из карманов не вынул, но сам факт его присутствия подействовал лучше любых слов. Он навис над мужиком, как скала.

— Сказано же — закрыто, — голос низкий, без эмоций, ровный, как асфальт. — Валите.

Мужик попятился. Лицо его из недовольного стало испуганным, глаза забегали. Женщина дернула его за рукав сильнее, зашептала что-то испуганно.

Он глянул на Витьку, потом на меня, открыл рот, хотел что-то сказать, но передумал. Развернулись и ушли, быстро, почти бегом, только каблуки застучали по асфальту.

Я проводил их взглядом и повернулся к брату.

— Ты чего? — вырвалось само. — Это постоянные гости, они…

И осекся.

Потому что, глядя на удаляющиеся спины, на то, как мужик оглядывается и ускоряет шаг, я понял, что в этом не было смысла.

Меньше чем через неделю наступит первое июня. Начнутся выплески. И мир полностью изменится.

Вежливость, политкорректность, лояльность клиентов — все это станет пылью, воспоминанием о старом мире, которого больше не будет никогда.

Витька сделал правильно. По-своему, грубо, по-хамски, но правильно. В новом мире такие, как этот Коля, не будут слушать вежливые объяснения. Они будут ломиться в дверь, если почувствуют слабину, угрожать, навязывать свои рамки.

— Спасибо, — сказал я.

Он удивился. Это читалось в том, как дернулась бровь, как он чуть наклонил голову, переспрашивая:

— Чего?

— Спасибо, — повторил я. — Ты прав. Надо учиться такие разговоры решать по-другому.

Витька помолчал, глядя на меня. В глазах мелькнуло то ли облегчение, то ли уважение, то ли удивление, что я не начал читать нотации.

— Быстро ты, — сказал он негромко. — Я думал, сейчас начнешь про вежливость, про клиентов, про то, что я все испортил.

— Начну, — усмехнулся я. — Но потом. Когда будут гарантии, что мы переживем следующий день.

Я достал ключи, отпер дверь. Вошли внутрь, я задвинул щеколду, провернул ключ в замке. Тишина ресторана обступила нас — пустые столики, стулья на них, барная стойка, за которой темнела открытая кухня, насколько я знал, одна из первых в Москве. Пахло моющим средством и чуть-чуть — вчерашней готовкой, хотя я все убрал.

Прошел на кухню, щелкнул выключателем. Зажглись лампы под потолком, загудела вытяжка, засветились индикаторы на кухонных приборах. Чистота, порядок — ножи на магнитной ленте, разделочные доски на своих местах, кастрюли на полках.

Витька стоял в проходе, смотрел на плиту, на разделочные столы, на ряды посуды. Глаза у него были странные — оценивающие и какие-то… ностальгические. Будто он мысленно вернулся в то время, когда этот ресторан был единственным у отца с матерью, и мы, еще школьники, помогали тут им за карманные деньги, разнося тарелки с блюдами и намывая полы.

— Голодный? — спросил я, открывая холодильник.

Витька дернул плечом.

— Спрашиваешь, — сказал он. — Я, как выясняется, уже больше суток ничего не жрал. А вообще…

Он замолчал, отвел взгляд в сторону. Рука нервно теребила край куртки. Потом спросил — тихо, неуверенно, совсем не так, как говорил с тем мужиком у входа, а почти робко:

— Сможешь приготовить то самое? Ну… рагу мясное, с овощами. Которое отец делал. Как его… а! «Тушение ведут знатоки»!

Я замер на секунду, рука застыла на дверце холодильника.

Вспомнил отца у плиты. Большую чугунную кастрюлю, которая досталась еще от бабушки. Запах тушеного мяса, который заполнял всю квартиру, проникал в комнаты, висел на одежде.

Вспомнил, как мы сидели все вместе вечером, после закрытия, ели это рагу, макали хлеб в подливку, и было тепло, спокойно, хорошо. А потом Витька убегал по делам: не тренировки в секции, к друзьям, к девчонкам, а я шел домой, наверх, делать домашку.

Посмотрел на брата. Он стоял, опустив голову, ждал ответа. В свете кухонных ламп было видно, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки в карманах.

— Сделаю, — сказал я. И улыбнулся сам себе. — Садись за бар. Морс в графине возьми — в холодильнике слева.

Я разложил продукты на столе. Свинина — полтора килограмма мякоти, нарезанной крупными кусками ещё в магазине, но я проверил каждый. Жир пронизывал мякоть тонкими прожилками, как мрамор, — такие вкрапления при тушении растопятся, пропитают каждое волокно, сделают мясо мягким, сочным, почти маслянистым. Я взял один кусок в руку — прохладный, упругий, с влажной, блестящей поверхностью, пахнущий свежим мясом, железом и молоком.

Лук — три крупные головки, с золотистой, сухой шелухой, которая захрустела под пальцами. Я снял её, обнажив белую, плотную мякоть, разрезал каждую луковицу пополам. Сразу же в нос ударил острый, слезящий аромат. Полукольца сыпались на доску тонкими, ровными дугами, каждая — толщиной с лезвие ножа.

Морковь — две, крупные, с ярко-оранжевой сердцевиной, которую видно даже сквозь тонкую кожицу. Я счистил верхний слой овощечисткой — она снялась длинными, полупрозрачными лентами, — и взялся за нож.

Соломка должна быть тонкой, почти как спичка, чтобы морковь успела стать мягкой, отдать маслу свою сладость, но не разварилась в бесформенную кашу. Я резал медленно, с удовольствием, наблюдая, как оранжевые полоски ложатся на доску рядом с луковыми полукольцами.

Перец болгарский — красный и желтый. Я взял красный первым — упругий, с толстыми стенками, с глянцевой, блестящей кожурой. Отрезал верхушку, вычистил семена — они посыпались на доску, пахнущие травой и летом, — и разрезал стенки на полоски, шириной с палец. Желтый повторил судьбу красного. Полоски легли рядом — алые и золотистые, яркие, как осенние листья, с сочной, хрустящей мякотью, которая уже сейчас, сырая, пахла сладостью и свежестью.

Помидоры в собственном соку — банка. Я открыл её, и из горлышка пахнуло густым, концентрированным ароматом — кислым, сладким, летним, который в середине зимы кажется почти невозможным.

Я вылил содержимое в миску, разминая томаты пальцами, чувствуя, как упругая мякоть лопается под нажатием, выпуская сок, как семечки скользят между пальцев. Руки стали красными, липкими, пахнущими солнцем и теплицей.

Чеснок — головка, плотная, с сухой, фиолетово-белой кожицей. Я разобрал её на зубцы, придавил каждый плоскостью ножа — кожица треснула, отслоилась, обнажив маслянистую, блестящую плоть. Зубцы пахли остро, резко, согревающе.

Паприка, соль, перец, лавровый лист, томатная паста — всё под рукой, на привычных местах.

Витька сидел за барной стойкой, подперев подбородок рукой. Локти на стойке, взгляд прикован ко мне. Смотрел, не отрываясь, как я работаю — как режу, как раскладываю, как готовлю инструменты.

Я включил конфорку на полную мощность и поставил на огонь казан. Тот самый, старый, ещё отцовский, с толстыми стенками и потемневшей от времени эмалью.

Внутри он был чёрным, отполированным до блеска сотнями готовок, впитавшим в свои стенки масло, мясные соки, ароматы лука и специй. Он всегда был тяжелым, даже пустой, но я привык к его весу, к тому, как он держит тепло, как распределяет жар равномерно, без капризов.

Я плеснул масла — подсолнечного, рафинированного, чтобы не горело, не дымило раньше времени. Масло стекло на дно, собираясь в золотистую лужицу, и я подождал, пока оно прогреется, пока первая струйка дыма не пошла над поверхностью, пока масло не начало стрелять мелкими, частыми искрами, готовое принять мясо.

Мясо нарезал крупно, кубиками сантиметра по три, чтобы внутри оставался сок, а снаружи образовалась плотная, румяная корочка. Нож входил в мякоть легко, с едва заметным сопротивлением, разделяя свинину на ровные, тяжелые куски.

Жировые прожилки блестели на срезе, обещая будущую сочность. Я сложил все куски в миску, посолил, поперчил, перемешал руками — маслянистая, прохладная плоть скользила между пальцев, оставляя на ладонях тонкую мясную пленку.

Первую партию я бросил в казан осторожно, чтобы масло не выплеснулось. Мясо упало в раскаленный жир — и сразу зашипело, зашкворчало с яростью, которая всегда застает врасплох, сколько бы раз ты это ни слышал.

Жир забрызгал во все стороны — горячие капли ударили по рукам, по фартуку, я отодвинулся, прищурился, но не отступил. Лопатка пошла в ход — я разложил куски ровным слоем, чтобы каждый касался дна, каждый получал свою долю жара.

И замер. Не мешал. Не переворачивал.

Самая главная ошибка в жарке мяса — начинать его ворочать раньше времени. Мясо должно схватиться само, образовать корочку, которая потом не даст соку вытечь. Я ждал, слушая, как шипение становится ровным, как жир пузырится вокруг кусков, как аромат поднимается от казана — густой, мясной, с нотами жареного, карамелизированного белка.

Через минуту, через две — я не засекал, я чувствовал, — я поддел один кусок лопаткой. С нижней стороны — ровная, золотисто-коричневая корочка, плотная, с мелкими подпалинами по краям, которая держалась крепко, не рвалась. Я перевернул кусок — мясо зашипело с новой силой, обнажив розовую, еще сырую плоть, которая сразу же начала схватываться на раскаленном дне.

Так я перевернул все куски. Потом снова ждал. Потом перевернул еще раз.

Каждая партия жарилась быстро — благодаря тому, что я не свалил всё мясо сразу, а загружал казан небольшими порциями, куски не начинали тушиться в собственной жидкости, которая мгновенно выпаривалась, оставляя мясо сухим. Каждый кусок обжаривался равномерно, покрываясь со всех сторон аппетитной, хрустящей корочкой, которая потом, при тушении, размягчится, отдав бульону свой вкус и цвет.

Когда первая партия была готова, я выложил куски в миску — они лежали там, румяные, блестящие от жира, пахнущие так, что у меня самого заурчало в животе. В казан отправилась следующая порция.

И так, пока вся свинина не оказалась поджаренной, пока миска не наполнилась доверху, а на дне казана не остался слой жира, смешанного с мясными соками и мельчайшими частицами поджарившегося белка — то самое дно, которое называют фондом, основой, базой для будущего соуса.

Лук я бросил в казан следующим. Полукольца упали в раскаленный жир — и зашкворчали, зашипели, начиная золотиться по краям уже через несколько секунд.

Я взял деревянную лопатку и начал работать — помешивать, счищать со дна всё, что пристало от мяса, заставляя лук впитать эти коричневые, ароматные частицы. Лук пропитывался мясным соком, становился прозрачным, маслянистым, отдавая жиру свою сладость.

Морковь — тонкой соломкой, длинными, ровными полосками — отправилась следом. Я добавил её к луку, перемешал, и цвет в казане изменился — к золотистому луку добавилась оранжевая морковь, яркая, как пламя.

Морковь начала оседать, терять упругость, впитывая в себя масло, становясь мягкой, сладкой, прозрачной на просвет. Я помешивал, не давая овощам пригореть, давая им равномерно прогреться, отдать всё, что они могут.

— Пахнет уже, — сказал Витька из-за стойки. Голос хриплый, с какой-то детской ноткой, будто он снова стал пацаном, прибежавшим с улицы на запах еды, забывший про всё на свете.

— Погоди, — ответил я, не оборачиваясь. — Это только начало.

Перец — красный и желтый, нарезанный полосками, — полетел в казан. Я добавил его к луку с морковью, и сковорода вспыхнула яркими цветами — красный, желтый, оранжевый, золотистый.

Перец зашипел, выпуская сок, смешиваясь с маслом, пропитываясь мясными ароматами, оставшимися на дне. Я перемешал всё еще раз, давая перцу прогреться, стать гибким, маслянистым, но сохранить легкий, сладковатый хруст.

Томатная паста — ложка с горкой, темно-красная, густая, с концентрированным, кисловатым запахом, напоминающим о лете. Я выложил её в центр казана, дал немного прогреться, а потом начал размешивать, распределяя по всем овощам.

Паста обволокла лук, морковь, перец, изменив их цвет на терракотовый. Я прожарил её минуту, не больше — чтобы ушла излишняя кислинка, чтобы появился тот самый, глубокий, сладковато-томатный вкус, который держится на языке послевкусием. Щепоть сахара — для баланса, чтобы соединить кислоту и сладость, сделать вкус круглым, плотным.

Помидоры из банки отправились следом. Жидкость закипела почти мгновенно, смешиваясь с томатной пастой, маслом, овощным соком, превращаясь в густую, ароматную основу.

Соль — крупная, морская, щедрой горстью. Перец — свежемолотый, черный, с резким, цветочным ароматом, который ударил в нос, когда зерна лопнули под жерновами мельницы. Паприка — целых две ложки, красная, сладкая, пахнущая сухой землей и легким дымком. Я всыпал её, и цвет соуса стал насыщенно-красным, глубоким. Перемешал всё лопаткой, давая специям разойтись, пропитать овощи, соединиться с томатом.

Бросил в казан лавровый лист — три сухих, ломких листа, пахнущих лесом, камфорой, детством. Перемешал еще раз, давая овощам потомиться пару минут, впитать все вкусы, стать единым целым.

Вернул мясо в казан. Куски свинины легли поверх овощной подушки, утонули в красном соусе наполовину. Я разровнял их лопаткой, чтобы все были покрыты, чтобы каждый кусок получил свою долю томата и специй.

Мясо выглядело идеально — румяное, плотное, с темной, поджаристой корочкой, которая сейчас, при тушении, размягчится, отдаст бульону свой вкус, превратится в ту самую текстуру, которая тает на языке.

Залил водой — из чайника, кипятком, чтобы не прерывать процесс нагрева. Вода полилась на мясо, поднимая пар, закипая мгновенно, смешиваясь с соусом. Я налил чуть выше уровня, не до краев, оставив место для бульканья, для того самого медленного, ленивого кипения, которое делает мясо мягким.

Накрыл тяжелой крышкой — чугунной, с выщербленной эмалью, которая плотно села на казан, не выпуская ни капли аромата. Убавил огонь до самого тихого — почти до минимума, чтобы пламя едва лизало дно, чтобы внутри только побулькивало, пускало редкие, ленивые пузыри.

— Час, — сказал я, вытирая руки о висящее на крючке полотенце. — Будет готово. Надо, чтобы мясо дошло, пропиталось.

Я отошел от плиты, но остался в кухне. Взял кружку, налил себе чаю — черного, крепкого, заваренного еще утром. Витька всё так же сидел за стойкой, глядя на казан, из-под крышки которого уже начинал пробиваться пар — тонкая, едва заметная струйка, но она уже несла с собой запах. Мясной, глубокий, с нотами томата, паприки, лаврового листа.

Кухня наполнялась этим ароматом, медленно, не спеша, как наполняется комната теплом от раскаленной печи. Казан булькал на плите — ровно, ритмично, как живое сердце. Я сидел напротив брата, пил чай, и впервые за долгое время мне не нужно было никуда идти, ничего делать, ни о чем беспокоиться.

Тишина в ресторане стояла плотная и густая, только бульканье из-под крышки, гул вытяжки над плитой да редкие звуки с улицы — машина проехала, где-то хлопнула дверь.

Я смотрел на брата. Он изменился за эти годы, как и я. Сильно изменился, очевидно. Но сейчас, глядя на казан, в котором томилось отцовское рагу, он выглядел почти мальчишкой. Таким, каким я помнил его до отъезда — вечно недовольным, но все равно своим.

— Расскажешь? — спросил я.

— Потом, — ответил он, не отрывая взгляда от казана. — Сначала поедим. Я два дня крошки во рту не держал.

Я кивнул. Мы ждали молча, каждый думая о своем.

Час прошел незаметно. Я приподнял крышку — пар ударил в лицо, густой, ароматный, обжег щеки.

Мясо легко протыкалось вилкой, волокна разделялись без усилий. Овощи стали мягкими, перец потерял упругость, подлива загустела до состояния соуса, темно-красного, с оранжевыми пятнами жира.

Я попробовал — соль в норме, специи раскрылись, мясо таяло на языке, оставляя послевкусие паприки и томата.

— Готово, — чуть улыбнулся я.

Достал две глубокие тарелки — белые, с голубой каемкой по краю, прогрел на плите, чтобы рагу не остыло сразу. Половником зачерпнул из казана, разложил щедро, с горкой. Мясо, овощи, густая подлива — все это легло в тарелки аппетитной грудой, пар поднимался кверху, разнося запах по всей кухне.

Морс Витька не трогал, так что я налил сам. Клюквенный, домашний, из погреба, в трехлитровой банке. Поставил перед Витькой и перед собой. Сел рядом.

Витька смотрел на тарелку. Глаза блестели — то ли от пара, то ли от чего-то другого.

— Пива бы, — сказал он. — Под такое мясо… Открыли бы по бутылочке, как раньше.

— Не сегодня, — ответил я, придвигая свой стул.

Он хмыкнул, но спорить не стал. Взял вилку, отломил кусок мяса, макнул в подливу, отправил в рот.

Я сделал то же самое.

Мясо — мягкое, сочное, с прожаренной корочкой, которая размякла в подливе, но сохранила вкус и текстуру. Волокна распадались под нажатием языка.

Лук почти растаял, превратился в сладкую массу, а морковь держала форму, но легко жевалась, перец давал сладость и легкую горчинку.

Подлива густая, пряная, с паприкой и томатами — я макнул в нее кусок хлеба, белого, мягкого, и это было лучше любого десерта.

Мы ели молча. Минуту. Две. Пять.

Только вилки звенели о тарелки, только чавканье и вздохи удовольствия. Витька работал ложкой, зачерпывая подливу, отправляя в рот кусок за куском. Я не отставал.

Первый голод утолялся быстро, но мы продолжали, потому что остановиться было невозможно. Каждый кусок хотелось растянуть, продлить удовольствие, смаковать вкус, который возвращал в детство.

Когда тарелки опустели наполовину, я отложил вилку, отпил морса. Кисло-сладкий, терпкий, он хорошо смывал жир с языка. Витька тоже замедлился, выдохнул, откинулся на спинку стула. Положил руки на стойку, расслабил плечи.

— Спасибо, — сказал он. — Я уже и забыл, какой у него был вкус.

Я кивнул, допил морс. Помолчал, собираясь с мыслями. Потом спросил:

— Рассказывай. Во что ты вляпался? Что за люди на «Гелике» за тобой катаются? И что за вещь ты должен был найти?

Витька помрачнел. Уставился в тарелку, поковырял вилкой остатки, собрал подливу в лужицу.

— Серег, это не твое дело, — буркнул он. — Ты тут ни при чем. Я сам разберусь.

— Я уже сказал, что они мне угрожали, — ответил я жестко. — Так что мое.

Витька поднял голову. В глазах мелькнуло удивление, потом злость, потом что-то похожее на вину. Он сжал вилку так, что костяшки побелели.

— Суки, — выдохнул он. — Я не думал, что они до тебя доберутся.

— Колись.

Витька помялся, потер лицо ладонью, провел пальцами по бороде. Взгляд ушел в сторону, в угол кухни, где стояли ящики с овощами.

— Ты не поверишь, Серег. Если я расскажу — ты решишь, что я псих. Или что обкурился.

Я усмехнулся. Встал, подошел к раковине, взял нож с магнитной ленты. Вернулся к стойке, сел напротив брата.

— Смотри, — чиркнул лезвием по подушечке указательного пальца — неглубоко, но чтобы выступила кровь.

Тонкая алая полоска набухла, собралась в каплю. Я вытянул руку над столом, над тарелками, сосредоточился.

Внутри, в груди, шевельнулось тепло. Я направил его в палец, к капле крови, заставляя силу течь по руке.

Как только капля сорвалась с пальца, она вспыхнула.

Яркое, оранжевое пламя осветило наши лица, стол, остатки еды, заставило Витьку дернуться назад. Упав на стол, капля продолжила гореть ровно, без дыма, без копоти — просто чистая энергия пламени.

Потом огонь погас, оставив после себя легкий запах гари и черный след на столешнице.

Витька смотрел на мою руку. Глаза были круглые, челюсть отвисла. Он перевел взгляд на мое лицо, снова на палец, снова на меня. Рот открывался и закрывался, но звука не было.

— Как… — голос сел, пришлось откашляться. — Как ты это сделал? Что это было?

Я вытер палец салфеткой, промокнул выступившую кровь.

— Ты знаешь, за чем лазил в ту аномалию? — спросил я. — Зачем тебя туда послали?

Витька сглотнул, дернул кадыком. Руки его дрожали, он положил их на стойку, чтобы унять дрожь.

— Сказали — найти штуку. Какую-то фигню, ценную. Координаты дали, описали примерно место. Я не спрашивал, зачем и что это. Просто сделал работу, как всегда.

— И отравился маной, — кивнул я.

— Чем?

— Маной. — Я отложил нож в сторону, положил руки на стойку. — Магией. Тем, от чего у тебя пошли фиолетовые вены и ты впал в кому.

Витька молчал, просто смотрел на меня. Сжал кулаки, разжал, снова сжал.

— Откуда ты знаешь? — спросил он наконец. Голос хриплый, севший. — Про аномалии, про ману, про это… — он кивнул на мою руку, на палец, который еще саднил.

— Знаю, — ответил я. — Больше, чем ты думаешь. Намного больше.

Витька помолчал еще. Отодвинул тарелку, уперся локтями в стойку, закрыл лицо руками. Просидел так с минуту. Потом убрал руки, устало проведя ими по щекам.

— Ладно, — сказал он. — Раз уж дело зашло так далеко… Наверное, правда лучше рассказать все с самого начала. Ты только не перебивай, ладно? А то я собьюсь.

Я кивнул.

Витька отодвинул тарелку, оперся локтями о стойку, уставился в одну точку — куда-то в стену кухни, где висела старая фотография отца с удочкой. Молчал долго, собирался с мыслями. Я не торопил — сидел рядом, крутил в пальцах пустой стакан из-под морса, слушал, как гудит вытяжка над плитой.

— Когда мама заболела, — начал он наконец. — Я не знал, что делать. Совсем. Смотрел на нее, на отца, на тебя и понимал: я бесполезен. Денег нет, связей нет, помочь ничем не могу. Только мешаюсь под ногами. Поэтому решил развеяться. Поехал в Екатеринбург, к друзьям по универу. Думал, недельку погуляю, головой отдохну — и вернусь, буду нормальным сыном, помогу чем смогу. А там… бар, какие-то мажоры, слово за слово. Я вмазал одному. Нос сломал, кровь фонтаном. А он оказался сынком местного авторитета.

Витька усмехнулся невесело, дернул щекой.

— Полгода тюрьмы впаяли, потому что его батя подсуетился, — продолжил он. — Строгач. Без связи, передачек, без права переписки. Камера на четверых, параша в углу, баланда — я такой еды даже собаке не дал бы. В общем полный набор. Хорошо еще, что я борец, а то пришлось бы мне очень и очень нехорошо. Когда вышел — сразу полез в интернет, набрал номер отца. Нет ответа. Маму — то же самое. Когда набрал тебя, трубку взял какой-то мужик, сказал, что знать никакого Сергея не знает, и бросил. Денег на обратный билет у меня не было, так что мне пришлось остаться в Екате на несколько дней. И тогда я из сетей узнал, что они умерли.

Он замолчал. Я молчал тоже. Внутри ворочалось что-то тяжелое, комом стояло в горле, но я заставлял себя слушать, не перебивать, дать ему выговориться.

— Мама и отец. Оба. — Витька сглотнул, кадык дернулся раз, другой. — Я даже на похороны не успел. Даже не знал, где их зароют. Вернуться к тебе — значило смотреть в глаза и объяснять, почему меня не было. А я не мог. Не мог придумать оправдание, которое прозвучало бы как что-то, за что мне самому не было стыдно.

Он отпил морса, поморщился, будто кислятина застревала в горле.

— Так что я окончательно сбежал. Год с гаком мотался по стране. Работал где придется: на стройках — таскал кирпичи, месил бетон; на вахтах — в ХМАО, в лесу, при минус сорок; в охране — ночные смены, магазины, склады. Часто ночевал просто в поле. Палатка, спальник, костер — вот и весь быт. Думал, так и буду жить, пока не сдохну где-нибудь в канаве, и никто даже не узнает.

— А потом? — спросил я.

— А потом встретил одних… — он подбирал слова, морщил лоб. — Предприимчивых ребят. На трассе, в придорожном кафе. Разговорились, они предложили работу: возить грузы. Не обычные, такие, что почтой не отправишь. За наличку, без вопросов, без договоров. Я согласился.

Витька посмотрел прямо мне в глаза, без ужимок. И продолжил:

— Иногда на поездах, но чаще на машинах. Менял каждую неделю — то «Жигули», то фуру, то микроавтобус. Нормально зарабатывал. Думал, какое-то время покручусь и, может быть, все-таки вернусь к тебе, хотя бы помогу баблом. Если доживу.

Он расстегнул куртку, задрал толстовку, показал бок. Там виднелся длинный, неровный шрам, от ребер до поясницы, с грубыми следами швов. Кожа вокруг сморщилась, стянулась.

— В один из рейдов напали четверо, хотели груз отжать. Я раскидал троих, но четвертый ножом достал. Хорошо, что скорая успела, и что прохожие вызвали. Врачи сказали: на сантиметр глубже — задело бы почку, — объяснил брат.

Я смотрел на шрам и понимал, что Витька прошел через ад, о котором я даже не догадывался. Все эти годы, пока я варился в своем горе, тащил рестораны, продавал их один за другим, он где-то там выживал в прямом смысле слова.

— После этого меня заметили. Не те, кто грузы заказывал, а повыше. Какие-то люди из Екатеринбурга, с серьезными связями. Сказали: хватит возить, будешь проблемы решать. И так как это были такие люди, которым не отказывают, пришлось согласиться.

— И кем ты стал? В смысле «решать проблемы»? — спросил я.

— Мастером на все руки, — усмехнулся он, но усмешка вышла кривой. — Вышибала, коллектор, телохранитель, иногда даже наводчик. Приходишь к должнику, вежливо объясняешь, что если он не заплатит, то будет плохо. Если не понимает, то объясняешь менее вежливо. Конкурентам ломали машины, били стекла, иногда — руки. Работа грязная, но платили хорошо. Год в Екатеринбурге, потом перебросили в Москву.

Он замолчал, покрутил стакан, поставил на место. Выдохнул и продолжил:

— Два года здесь. И ни разу не пришел сюда. Думал, если сунусь, то подставлю тебя. А даже если не подставлю, был уверен, что ты не поймешь, когда я попытаюсь рассказать, что стал делать, чтобы выжить.

— Понимаю, — сказал я тихо.

И правда понимал. Не прощал еще, но понимал.

— Правда? — Витька поднял глаза.

— Правда. Продолжай давай.

Он кивнул, откашлялся.

— Неделю назад пришел заказ. Странный. Координаты скинули где-то недалеко от МКАДа. Сказали: приедешь, найдешь то, что там есть. Если будет маленькое и удобное, чтобы в рюкзак влезло — забирай, вези сюда. Я спросил, что искать. Ответили: сам поймешь, когда увидишь.

— И ты поехал, — догадался я.

— Поехал. — Витька кивнул. — Добрался до места, пошел по навигатору. Лес, глушь, ничего особенного. Потом, — он нахмурился, вспоминая. — Воздух стал странный. Будто наэлектризованный. Я значения особого не придал, пошел дальше. Поплутал немного, и, наконец, нашел. Прямо в воздухе, в красном свечении, висела… штука. Не знаю, как описать нормально. Я ее пихнул ножом на всякий случай — она и упала. Светиться перестала. Ну, я ее забрал. Выбрался из леса, доехал до Москвы, спрятал эту штуку в тайнике. Почувствовал себя как-то не очень. Решил — отдохну, а завтра сдам начальству. А когда шел от тайника… — он потер виски, зажмурился. — Резко поплохело. Голова закружилась, в глазах потемнело, я упал прямо на тротуар. Дальше — провал. Очнулся уже в больнице.

Я сидел рядом и переваривал услышанное. Аномальная зона, через которую Витька прошел, даже не понимая, что это такое, к счастью, оказалась очень слабой и, судя по всему, состояла только из одного периметра со сгущенной маной. Иначе он мог комой и не отделаться.

И скорее всего это было связано с тем, что центром аномалии был не Орб, а артефакт. Хотя они попадались реже, энергии в них было сравнительно меньше, так что и аномалии они создавали меньшие. И металл не уничтожали, и крови для получения не требовали.

Так что Витьке по всем статьям повезло, что его послали именно туда. Ну… либо же братки были в курсе, за чем его посылают.

— А про ману, про магию, про то, что скоро начнется — откуда ты знаешь? — спросил он. — Ты же просто повар. Сидишь в своем ресторане, готовишь. Откуда такие познания? И кровь огнем… — он мотнул головой. — Это что вообще было?

Я усмехнулся, отставил стакан.

— Долгая история, Вить. Очень долгая.

Я откинулся на спинку стула, крутанулся на нем, глядя в потолок. Мысли скакали как бешеные.

Братки знали координаты аномалии. Знали, что там не Орб, а артефакт. Знали достаточно, чтобы отправить человека на добычу, даже не объясняя, что искать.

А это значило, что они в курсе происходящего. Может, не всего, но достаточно, чтобы начать охоту за артефактами до того, как мир рухнет.

В книге преступные группировки в начале Века Крови быстро подмяли под себя заметную часть рынка по добыче артефактов и Орбов. Они становились сильнее, используя магию в своих целях, захватывали территории, устраивали разборки с применением магии. Но я совершенно точно не помнил ни одного упоминания о том, что такую деятельность банды развели еще до начала Века Крови.

Конечно, даже в сорока семи томах было невозможно описать вообще все. Но все равно было очень странно, что какие-то братки на «Гелике» уже знали такое, что было едва ли известно даже правительству.

Я сжал зубы так, что челюсть заныла. Если они знали про аномалии и артефакты, то скорее всего знали про Орбы и магию.

— Ты чего замолчал? — спросил Витька, глядя на меня. В голосе слышалось беспокойство. — Выглядишь так, будто привидение увидел.

Я поднял глаза, моргнул, возвращаясь в реальность.

— Думаю, — ответил я. — Ты даже не представляешь, во что вляпался.

— Представляю, — буркнул он, отводя взгляд. — Угрожали тебе и ресторану. Я в курсе, что подставил тебя. Думаешь, мне не стыдно?

— Не только в этом. — Я отодвинул стул, встал, прошелся по кухне. Под ногами скрипела плитка, пахло остывшим рагу и моющим средством. — То, что ты нашел в лесу — это не просто странная штука, которую можно продать коллекционерам. Это артефакт. Магический. И он может обладать силой.

Витька скептически хмыкнул, скрестил руки на груди.

— Магия? Серег, я, конечно, видел, как ты кровью поджигаешь, и это было… ну, впечатляюще. Но артефакты? Как в игрушках?

— Это реально, — перебил я, останавливаясь напротив него. — Так же реально, как этот стул, как твой шрам, как ресторан, в котором мы сейчас сидим. И через шесть дней, первого июня, эта реальность накроет весь мир.

Он смотрел на меня, не веря, но и не споря. В его глазах читалась борьба между скепсисом и тем, что он уже видел своими глазами.

— Выплески маны, — продолжил я, расхаживая по кухне. — Они начнутся по всей планете. Аномалии, которые сейчас тихо тлеют в глухих лесах, станут рваться наружу. Будут менять все вокруг: животных, растения, воздух, землю. Люди начнут гибнуть, потому что никто не будет готов. Начнется всеобщая паника, воцарится беззаконие. Поначалу армия еще будет подавлять бунты и беспредел, но со временем из-за консервативности и зашоренности они останутся далеко позади, а на первый план выйдут те, кто успеет развить свою магию и достичь уровня, на котором один человек сможет заменить роту солдат. Мир полностью изменится, и очень быстро.

Витька молчал, только пальцы барабанили по стойке.

— Откуда ты это знаешь? — спросил он тихо. — Ты говоришь так, будто сам там был.

— У меня есть свой источник, — сказал я уклончиво. Останавливаться и объяснять про книгу сейчас, в двух словах, было невозможно. — Надежный. Пока не спрашивай, откуда. Просто поверь: я знаю, что говорю. И моя кровь, которая превращается в огонь — лучшее доказательство.

Он хотел возразить, открыл рот, но я поднял руку. И добавил:

— Твои боссы, те, кто послал тебя за артефактом — они тоже что-то знают. Они в игре. Может, сами не маги, но у них есть информация. И если ты не хочешь до конца своих дней работать на них, бегая по аномалиям и рискуя жизнью за копейки…

— Не за копейки, — перебил Витька с вызовом. — Нормально платят. Ты не представляешь, сколько мне за этот заказ обещали.

— А сколько стоит твоя жизнь? — спросил я жестко, глядя ему в глаза. — Через несколько месяцев эти деньги не будут ничего стоить. К тому же чем более жестоким будет становиться мир, тем проще им будет просто использовать тебя и выбросить, как расходный материал. К тому же ты уже знаешь про артефакты, про аномалии, про то, что там можно найти. По доброй воле они тебя уже не отпустят. Никогда.

Витька замолчал. Руки его сжались в кулаки, костяшки побелели.

— Есть вариант, — сказал я, садясь обратно на стул. — Тот артефакт, что ты нашел и спрятал. Предложи им обмен. Ты отдаешь вещь, они оставляют тебя в покое. Никаких долгов, никакой работы. Ты выходишь из игры.

— А если не согласятся?

— Тогда будем думать дальше. — Я потер переносицу, усталость наваливалась свинцом. — Но сначала — давай посмотрим, что ты вообще принес. Где тайник?

— Рядом с больницей. — Витька оживился, подался вперед. — В подвале одного дома.

Я кивнул, обдумывая.

— Хорошо. Съездим-заберем. Но прежде чем отдавать бандитам, надо понять, что это за артефакт и на что он способен. Если он реально сильный, может, лучше оставить себе. Тогда у нас будет козырь против них и против всего, что скоро начнется.

Витька смотрел на меня долго, изучающе. Свет ламп отражался в его зрачках, делая взгляд тяжелым.

— Ты изменился, Серег, — сказал он наконец. Голос тихий, без агрессии. — Раньше ты был… мягче. Добрее, что ли. Всегда искал компромиссы, боялся кого-то обидеть. А сейчас говоришь как какой-то…

— Как кто?

— Как я, — усмехнулся он, но усмешка вышла грустной. — Как человек, который знает, что мир — дерьмо, и надо выживать любым способом.

Я помолчал, глядя на свои руки. Пальцы в мозолях от ножей. Левая ладонь туго перебинтована после ночных похождений.

— Да, — ответил я. — Мир меняется. Мы тоже.

Витька кивнул, откинулся на спинку стула. Взял стакан, допил остатки морса, поставил на место.

— Ладно. Давай по твоему плану. Съездим, заберем, посмотрим. А там решим.

Он помолчал, потом добавил:

— И еще… Спасибо. За то, что вытащил.

— Не за что, — ответил я. — Ты же мне брат.

Витька посидел молча, переваривая услышанное. Потом поднял на меня глаза — в них уже не было той затравленности, с которой он рассказывал про тюрьму и работу на криминальных авторитетов, появилось что-то похожее на интерес и энтузиазм.

— Ладно, — сказал он. — Допустим, про обмен артефакта на свободу — звучит разумно. Но у меня другой вопрос. Как ты научился этому? — он кивнул на мою руку. — Я смогу так же?

Я задумался. Идея на самом деле была отличная — сделать из Витьки мага. Вдвоем мы справимся с проблемами быстрее и надежнее. Два ствола всегда лучше одного, особенно когда стволы стреляют не пулями, а магией. Но были нюансы.

Самый серьезный заключался в том, что я не знал, где найти еще один проклятый Орб. По крайней мере сейчас. Тот, что я проглотил в Елькино, был единственным в известных мне местах.

Я помнил локации еще штук пяти Орбов, но все они были обычными. Они привяжут Витьку к одной магии, и тогда он не сможет пойти по пути полукровки.

С другой стороны, я и не хотел раскрывать Витьке тот секрет, который позволял полукровкам становиться невероятно сильными, собирая разрозненные школы в работающую комбинацию.

Не потому, что не доверял — брат есть брат, и после его исповеди я видел, что он не враг. Но если информация хоть как-то утечет дальше, а это может произойти даже без ведения Витьки, если о ней узнают другие, если этот секрет станет общим достоянием…

В книге антагонист был единственным, кто владел им. Если в реальности появится десяток таких же, Век Крови может закончиться не выживанием человечества, а полным апокалипсисом. А я не герой книги, чтобы такие проблемы разгребать. Я просто хочу выжить и сохранить то, что принадлежит мне. Семью и вот этот ресторан.

Витьке будет лучше пойти другим путем. Обычным.

— Смогу научить, — ответил я, отставляя пустой стакан. — Но не такой силе, как у меня. Моя магия особенная. Долгая история, потом расскажу. Тебе подойдет другое направление.

Витька нахмурился, но спорить не стал. Только дернул плечом.

— Какое?

— Гемомантия, — продолжил я, вставая и направляясь к кухонным шкафам. — Магия крови, но не для огня, а для усиления тела. Будешь быстрее, сильнее, выносливее. Кожа станет тверже, удары — мощнее. Исцеление ускорится.

— Звучит неплохо, — усмехнулся он, тоже поднимаясь. — Как этому научиться?

— Нужно отправиться в одно место. Рядом с Зеленоградом. Поедем прямо сейчас. — Я открыл шкаф, где стояли кастрюли, и начал вытаскивать металлическую утварь.

Витька посмотрел на часы на стене. Большая стрелка подбиралась к пяти.

— Успеем до вечера? — спросил Витька.

— Должны. — Я прикинул время в голове. — Твои братки, даже если узнают, что ты очнулся, не сунутся сразу. Они дали три дня. Подождут до темноты как минимум. Им нет смысла переть к нам среди бела дня.

— Тогда чего сидим? — Витька хлопнул ладонью по стойке. — Погнали.

Я кивнул, вытаскивая из шкафа все, что могло пригодиться. Чугунная сковорода — тяжелая, но металла в ней много. Две кастрюли из нержавейки, поменьше. Несколько мисок, старых, поцарапанных. Все это звенело, гремело, пока я укладывал в рюкзак.

— Погоди, — сказал Витька, подходя ближе. — На кой-тебе этот металлолом?

— Для Орба, из которого магию получишь, — ответил я, не оборачиваясь. Утрамбовал сковороду, придавил сверху кастрюлями. — Ему нужно приносить жертву. Кровь или железо. Если не наберем достаточно собственного металла, придется резаться и кровь лить. Лучше подготовиться.

Витька помолчал, переваривая. Потом спросил:

— А в той аномалии, куда я лазил за артефактом, тоже так было? Я бы заметил, если б мои ножи рассыпались.

— Нет, — я обернулся, вытирая руки. — Там был артефакт, не Орб. Другие правила. Поэтому ты и прошел без подготовки.

Я утрамбовал кастрюли, затянул рюкзак, проверил лямки. Тяжелый, но терпимо.

— Что у тебя в рюкзаке? — спросил я, поворачиваясь к брату. — Доставай все металлическое и оставляй тут. Телефон тоже. Мой сдох, когда я в свою аномалию залез.

Витька недоверчиво глянул на меня, но спорить не стал. Стянул с плеч свой рюкзак, поставил на стул, растянул завязку.

На стол по очереди были выложены несколько ножей. Мультитул с кучей лезвий и отверток — тяжелый, блестящий, весь в царапинах. Походный топорик в чехле из плотной ткани. Огниво — стержень с кресалом, потертое, видно, что пользовались много раз.

Потом он достал походный котелок с набором приборов внутри — ложка, вилка, кружка. Хороший моток проволоки. Рулон фольги, не аллюминиевой, а стальной и пять тяжелых альпинистских карабинов.

Дополнилось это все телефоном старенькой модели в непромокаемом чехле и с разбитым углом экрана.

— Все, — сказал он, разводя руками. — Больше ничего железного вроде нет.

Я кивнул, проверил свой рюкзак еще раз. Кастрюли звякнули под рукой. Контейнеры — на месте. Сменная одежда. Аптечка там же. Компас в боковом кармане удивительным образом уцелел и все еще работал, но от греха подальше я решил его оставить. Второй аномальной зоны он мог и не выдержать, а вещь все-таки была памятная.

— Пошли, — сказал я.

Мы вышли из ресторана. Я запер дверь на ключ, дернул ручку — проверил, надежно ли. Весенний воздух ударил в лицо, холодный, но не такой лютый, как ночью в лесу.

Мы ехали в тамбуре электрички до Зеленограда. Вагон был полупустой, но Витька почему-то выбрал стоячее место у двери, вцепился в поручень, смотрел на мелькающие столбы, редкие перелески, серые коробки гаражей за окном. Я прислонился плечом к стене рядом, ждал.

— Серег, — начал он. — А ты как жил все эти годы?

Я посмотрел на него. Витька не оборачивался, смотрел в стекло, в котором отражалось его лицо — усталое, с красными глазами, обрамленное спутанной бородой.

— Трудно, — ответил я. — После… ну, ты знаешь. Ты пропал, их не стало. Я остался один.

Он кивнул, не поворачиваясь. Рука на поручне сжалась сильнее.

— Рестораны. Семь штук. — Я смотрел в потолок тамбура, на обшарпанную краску и следы от наклеек. — Я понятия не имел, как ими управлять. Отец начал меня учить всему этому, но я тогда только-только техникум закончил, втянуться вообще не успел. А уж бухгалтерия, которой мама всегда занималась, для меня и вовсе была дремучим лесом.

Электричка качнулась, заскрежетала на стыках, Витька переступил с ноги на ногу, удерживая равновесие.

— Еще, если ты помнишь, в конце девятнадцатого отец взял кредит на развитие бизнеса, ремонт в двух самых старых ресторанах затеял. Ковид и так от бизнеса оставил, фактически, одни долги, а тут еще такое. Пришлось продавать. Один за одним. — Я говорил ровно, без эмоций, хотя это давалось с трудом. — Первый ушел за полцены — срочно нужны были деньги на кредит. Второй — еще дешевле, потому что покупатель знал, что мне некуда деваться. Кредиты душили, банки звонили каждый день, грозили судами, арестами счетов. Я не спал ночами, считал, как вытянуть. Не вытянул.

— Остался только «Семнадцать вкусов»? — спросил Витька.

— Ага, — усмехнулся я.

Витька промолчал. Я видел, как дернулся кадык на его шее, и как напряглись мышцы плеч.

— Я продавал их, — продолжил я. — И каждый раз, когда подписывал бумаги, чувствовал, что убиваю что-то отцовское. Его дело, его мечту, его жизнь. Своими руками.

Голос дрогнул, но я взял себя в руки. Не время раскисать. Не здесь и не сейчас.

— А родители… — Витька наконец повернулся. Глаза красные, но сухие — видно, держался из последних сил. — Как они? Ну, как именно? Расскажи.

Я вздохнул. Рассказывать об этом было больно, но я рассказывал уже много раз — юристам, банкирам, риелторам, случайным знакомым, которые спрашивали, почему закрылись рестораны. Привык. Почти.

— Мама заболела первой, как ты помнишь, — начал я. — Долго лежала, тяжело. Ей ногу ампутировали, представляешь? Началась гангрена из-за недостатка кислорода в тканях.

Витька сжал поручень так, что костяшки побелели.

— Отец ездил к ней каждый день. Рестораны, больница, рестораны, больница. Спал по три-четыре часа, иногда прямо в машине, чтобы не тратить время на дорогу домой. Я предлагал помочь — взять на себя готовку, закупки, что угодно. Но он не давал — говорил, что я должен учиться, готовить, входить в дело, а не за штурвал вставать, когда такая ситуация.

Я посмотрел в окно. Лес сменился полем, поле — опять лесом. Серые стволы берез мелькали за стеклом. И я продолжил:

— А потом он сам слег. Ты тогда уже пропал. И за неделю сгорел. Температура под сорок, легкие отказали. Врачи ничего не смогли сделать — подключили к ИВЛ, но сердце не выдержало. Я приехал в больницу, а он уже не дышал. Мама через два дня умерла. Ей никто не сказал про отца, врачи запретили — боялись, что сердце не выдержит. Но она будто почувствовала. Просто перестала бороться. Медсестра говорила, что утром она еще улыбалась, шутила, просила передать, что любит. А к вечеру сердце остановилось. Наверное, не захотела жить без него.

Витька всхлипнул. Я развернулся к нему.

Он плакал. Молча, беззвучно, только плечи вздрагивали и слезы текли по щекам в бороду, капали на куртку. Взрослый мужик, сто килограммов, с тяжелыми кулаками и квадратной челюстью, стоял и плакал, как ребенок, которого никто не видит.

— Вить… — я шагнул к нему, положил руку на плечо.

Он дернулся, хотел отмахнуться, но не смог. Так и стоял, уткнувшись лбом в холодное стекло двери, плечи ходили ходуном.

Наконец развернулся ко мне, спустя пару минут. Лицо мокрое, глаза опухшие, красные, в них — такая боль, что у меня самого сердце сжалось. Он смотрел на меня, только губы дрожали.

— Прости меня, Серега, — его голос сорвался, пришлось откашляться, прочистить горло. — Прости, что не был рядом. Ни с ними, ни с тобой. Я думал, что справлюсь, что потом все объясню, что вернусь и… — он всхлипнул, вытер лицо рукавом куртки.

Я смотрел на него и чувствовал, как злость, копившаяся пять лет, потихоньку отпускает. Не уходит совсем — такие вещи не прощаются за один раз, не забываются, не стираются. Но отпускает, отступает, дает место чему-то другому.

— Слушай, — сказал я. — У нас через шесть дней начнется такое, что все старые обиды просто сгорят. Весь мир перевернется. У меня есть знания, я знаю, что делать и куда идти, какие аномалии брать, какие Орбы искать. Но знания — это не навыки. Я не умею драться, не умею выживать в лесу, не умею убивать, если понадобится. А это делать придется рано или поздно. Я повар, Вить.

Витька вытер лицо рукавом еще раз, шмыгнул носом, потер глаза кулаком.

— А я умею, — сказал он хрипло. — Драться умею. Выживать умею. И убивать… если придется — тоже.

— Поэтому нам надо держаться вместе, — кивнул я. — Ты прикрываешь спину, я говорю, куда идти. И тогда, может быть, мы не только выживем, но и сохраним что-то от старой жизни. Ресторан, например. Или хотя бы память о нем.

Витька шмыгнул носом, провел ладонью по лицу, размазывая остатки слез.

— Обещаю, — сказал он твердо. Голос сел, но звучал убедительно. — Никуда не денусь. Костьми лягу, но «Семнадцать вкусов» защищу. От кого угодно — от бандитов, от зверей, от…

Он запнулся, подбирая слово, потом усмехнулся сквозь слезы, криво, но искренне.

— От зомби, если они вдруг попрут.

Я усмехнулся, представляя себе картину прорывающихся в зал «Семнадцати вкусов» зомбарей, желающих заказать порцию наших с Витькой мозгов с рисом. Благо, таких тварей в мире «Крови и Стали» не было.

Тут вдруг внутри что-то щелкнуло. Мысль, уже пару раз появлявшаяся в голове, вернулась и встала перед глазами четкой картинкой.

Ресторан.

Я прокрутил в голове сценарий. После начала Века Крови людям будет не до кулинарных изысков.

Консервы, сухпайки, сырые овощи, если повезет — тушенка, разогретая на костре. Вот что станет основной едой. Люди будут думать о калориях, а не о вкусе. Голод быстро отучает от капризов.

Но если у нас получится сохранить «Семнадцать вкусов» — не просто как здание, а как работающую кухню с плитой, посудой, запасами круп и специй… Если мы сможем обеспечить поставки, наладить охрану, найти людей, которым можно доверять…

Я представил очередь. Не за хлебом, который будут раздавать по карточкам, а за нормальной едой. За горячим супом из свежих овощей, за мясом с подливой, за макаронами по-флотски.

За тем, что пахнет домом, что напоминает о нормальной жизни. И в этой очереди будут стоять не просто голодные — будут стоять люди с силой, с деньгами, с влиянием. Те, кто сможет заплатить не только консервами или патронами, но и защитой, информацией, доступом к Орбам, которые они добудут в рейдах.

Ресторан может стать точкой силы. Местом, где встречаются маги, где заключаются сделки, где варят не только рагу, но и союзы. Местом, которое будут защищать, потому что оно дает то, чего не даст ни один склад с тушенкой — вкус жизни, в самом широком смысле этого слова.

Я тряхнул головой, отгоняя наваждение. Слишком рано. Сначала — Витькины проблемы.

Бандиты на «Гелендвагене» не отстанут так просто. И с такими людьми в недругах сохранить ресторан будет той еще задачей.

— О чем задумался? — спросил Витька, заметив мое молчание. Он уже успокоился и теперь просто стоял рядом, прислонившись плечом к стене тамбура.

— Так, — ответил я, возвращаясь в реальность. — Планы на будущее. Мысли про ресторан, про то, как он может пригодиться, когда все начнется. Но сначала разберемся с твоими братками. Без этого любой план — пустой звук.

Он кивнул.

Поезд замедлил ход, заскрежетал тормозами, вагон дернулся. Динамик прохрипел неразборчиво: «Фирсановская».

— Наша, — сказал я, подхватывая рюкзак. Лямки уже привычно впились в плечи.

Мы вышли на пустую платформу. Станция небольшая, с одной скамейкой, на которой сидел пьяный дед с банкой пива, и автоматом с газировкой, давно не работающим. Вокруг расположились частные дома, гаражи-ракушки, и сразу за ними — стена леса.

— Хорошо тут, — заметил Витька, оглядываясь. — Тишина, воздух чистый. Не то что в Москве.

— Ага. Особенно если знать, что в этом лесу прячется магия, которая может либо дать силу, либо убить. Красота!

Сориентировавшись по направлению, я повернулся на северо-запад, туда, где как раз начинался лес.

В книге один персонаж нашел здесь Орб. Он ехал в Зеленоград с товарищем, они заболтались и выскочили на станцию раньше, как раз на Фирсановскую. Потом решили срезать через лес к городу, заблудились, наткнулись на речку, повернули обратно к домам — и по дороге влетели в аномалию.

Ориентируясь на эти данные можно было примерно понять, куда и как далеко идти.

Мы двинулись от платформы в сторону леса. Сначала прошли мимо гаражей, потом вступили на дорожку между деревьями, которая тоже быстро кончилась. Дальше пошел почти что нерполазный бурелом, лишь тонкая тропинка вилась куда-то вперед.

Сухие ветки, поваленные стволы, ямы, прикрытые прелой листвой, в которых нога проваливалась до середины икры. Я провалился два раза, Витька — ни разу, хотя весил килограммов на тридцать больше меня. Он шел легко, перепрыгивая препятствия, будто всю жизнь по лесам лазал.

— Осторожнее, — бросил он, когда я споткнулся о корень. — Смотри под ноги.

— Стараюсь.

Мы продирались минут пятнадцать, обходя завалы, перепрыгивая через лужи. Лес становился гуще, сосны сменялись елями, под ногами хлюпал мох.

Но речки так и не было. Ни ручья, ни даже канавы с водой. Только лес, который становился все темнее и тише. Даже птицы замолкли. Витька остановился, оперся рукой о ствол высокой сосны. Перевел дух, огляделся.

— Серег, — сказал он. — А мы точно туда идем?

Я огляделся. Лес как лес — сосны, ели, березы, под ногами мох и валежник. Никаких ориентиров. В книге персонаж забрел случайно, так что проследить траекторию было очень сложно.

— Не уверен, — признался я. — Но знаю, как проверить.

Я скинул рюкзак на землю, расстегнул, достал сковородку. Чугунная, тяжелая. Поставил на ровное место, придавил, чтобы не качалась на корнях. Металл глухо стукнул о мох.

— Что ты делаешь? — спросил Витька, глядя на меня с недоумением.

Я сел перед сковородкой на корточки, вытащил керамический нож. Лезвие блеснуло в сером свете, пробивающемся сквозь кроны — белое, острое, без единого пятнышка.

— Проверяю направление, — ответил я.

Полоснул по левой ладони, поверх предыдущей не зажившей раны. Неглубоко, но чтобы кровь потекла. Поднес руку к сковородке. Красные капли закапали на чугунное дно, растеклись неровной лужицей, собираясь в ложбинках, оставшихся после готовки.

— Ты охренел? — Витька шагнул ближе, лицо напряглось. — Зачем себя резать?

— Теперь я маг, — объяснил я, глядя на кровь, которая медленно пропитывала налет копоти на сковороде. — Моя кровь содержит ману и реагирует на нее.

Я надрезал подушечку указательного пальца — легонько, до капли. Кровь выступила алым шариком, повисла на коже. Вытянул руку, коснулся раной лужицы в сковородке. Палец утонул в теплой, липкой жидкости.

Сосредоточился. Внутри, в груди, шевельнулось знакомое тепло. Я потянул его в руку, в палец, к крови, представляя, как сила перетекает по венам, собирается в кончике пальца и уходит в лужицу.

Кровь в сковородке вспыхнула.

Пламя взметнулось на ладонь в высоту. Витька отшатнулся, выругался, выставив руки вперед. Я смотрел, не отрываясь.

Огонь горел неровно. С одной стороны лужицы язык пламени был выше, ярче, с другой огонь почти не поднимался, только лизал чугун короткими язычками. Будто ветер дул, хотя в лесу стояла полная тишина — ни ветерка, ни шевеления листвы.

Я взял сковородку за ручку, повернул на девяносто градусов. Пламя качнулось, перестроилось — и снова вытянулось в ту же сторону, будто магнит тянул. Повернул еще раз — результат тот же.

Огонь упорно указывал в одном направлении, игнорируя мои манипуляции.

— Работает, — сказал я, чувствуя, как губы растягиваются в улыбке. — Видишь? Магический огонь всегда тянется туда, где маны больше. Как стрелка компаса.

Витька смотрел то на сковородку, то на меня. Глаза круглые, в них смесь страха, удивления и восхищения.

— Ни хрена себе фокус, — выдохнул он.

— Не фокус, — наставительно поднял я палец. — Магия. Пошли. — Я кивнул в сторону, куда указывал огонь. — Нам туда.

Мы двинулись сквозь лес. Витька шел за мной, больше не задавая вопросов, только сопел за спиной и иногда чертыхался, когда ветки хлестали по лицу. Лес становился гуще — сосны отступили, их место заняли ели с низкими, колючими лапами.

Ветки цеплялись за одежду, царапали руки, под ногами хлюпала вода, смешанная с прелыми листьями. Я шел, ориентируясь по компасу и внутреннему ощущению, что мы не ошибаемся.

И минут через десять почувствовал.

Кожу на лице и руках защипало, будто воздух наэлектризовался перед грозой. Волоски на руках встали дыбом, по спине пробежал холодок. Дышать стало чуть труднее — не от нехватки кислорода, а от странного давления в груди, будто невидимая тяжесть легла на легкие.

Я остановился, поднял руку, призывая Витьку остановиться. Достал нож, надрезал палец, уже в который раз за сегодня. Капля выступила, повисла на подушечке алым шариком и задымилась даже без вливания в нее внутренней энергии.

— Мана, — сказал я. — Её очень много здесь. Мы в первом периметре.

Витька поежился, оглядываясь по сторонам. Лес здесь был таким же, как везде — ели, мох, валежник. Но он явно чувствовал что-то, потому что лицо его стало напряженным, плечи поднялись.

— Слушай, — сказал он тихо, чуть дрожащим голосом. — У меня было такое, когда я в ту аномалию залез. Точно такое же — кожа зудит, дышать тяжело, и в груди давит. А потом я в кому впал. Мы не рискуем? Может, ну его?

Я убрал нож в ножны, повернулся к нему.

— Ты рисковал, потому что был обычным. Мана для простых людей — яд. Как угарный газ — не чувствуешь, пока не отравишься. Для мага же мана — это топливо. Я уже прошел через это, моя кровь адаптировалась. Я выдержу.

Он напрягся, ожидая продолжения. Я видел, как он сжал кулаки в карманах куртки.

— А ты… — я сделал паузу, глядя ему в глаза. — А ты станешь магом через час-два. Как только проглотишь Орб. Тогда мана перестанет быть для тебя угрозой.

— А если не стану? — спросил Витька. В голосе слышалось сомнение и страх. — Если я не переживу? Ты же говорил, некоторые дохнут.

— Станешь. — Я положил руку ему на плечо. — Но лучше не задерживаться тут. Чем дольше стоим, тем больше маны впитаешь.

Он кивнул, хотя в глазах читалось сомнение. Сглотнул.

— Ладно, — сказал он. — Веди. Раз уж пришли.

Я шагнул вперед, туда, где воздух дрожал от маны.

Помимо местоположения у меня было очень мало информации об этой аномальной зоне. Из книги можно было понять, что она очень маленькая, куда меньше, чем та, где я добыл проклятый Орб. Что тут три периметра, как и в предыдущей, а также что никаких серьезных угроз для жизни тут не будет, так как персонаж, получивший местный Орб, сумел пройти до центра аномалии вдвоем с товарищем, совершенно не понимая, что происходит, и остаться целым, имея при себе только сумку с учебниками (он был студентом и ехал домой с пар).

Так что я не слишком беспокоился о нашей сохранности, хотя бдительность, разумеется, не снижал. Мы прошли метров тридцать, когда покалывание на коже исчезло так же резко, как появилось.

Воздух стал обычным — прохладным, пахнущим прелой листвой. Дышать снова стало легко.

— Первый периметр прошли, — сказал я, вытирая со лба пот. — Дальше второй.

Витька расслабился, шумно выдохнул, сделал шаг вперед, но я схватил его за рукав куртки.

— Стой. Надо понять, в чем тут опасность. В каждом периметре своя аномалия. Если попрем вслепую, то можем вообще не выйти.

Он напрягся. Мы застыли, вслушиваясь, всматриваясь. Я пытался уловить хоть что-то — изменение звука, движение воздуха, странный запах. Но ответом стала обычная лесная тишина, с редким шелестом веток, где-то далеко крикнула птица. Ничего подозрительного.

— Может, тут вообще нет ничего? — шепнул Витька. — Прошли и все.

— Всегда есть что-то, — ответил я так же тихо. — Смотри, слушай.

Потом я услышал свист.

Тонкий, высокий, будто кто-то резал воздух огромным ножом. Звук шел сверху.

Я поднял голову — и в лицо ударил град.

Еловые иголки — десятки — обрушились на меня с веток, под которой мы стояли. Острые, как иглы шприца, твердые, будто стальные, они впивались в кожу. Чудом ни одна из них не попала в глаза.

— Твою паэлью! — заорал я, заслоняясь руками и накидывая куртку на голову. — Бежим! Вперед, не останавливайся!

Я рванул. Иголки лупили по куртке, по плечам, отчасти по голове, и с каждым шагом их становилось больше. Свист превратился в непрерывный вой, град усилился, будто деревья решили расстрелять нас всеми запасами. Я чувствовал, как иглы пробивают ткань, но бежал.

Витька бежал рядом, матерясь сквозь зубы. К счастью, как и первый, этот периметр оказался совсем не широким. Всего метров семьдесят, и вдруг — тишина.

Я вывалился из-под града, споткнулся о корень, упал на колени, больно ударившись о камни. Сзади раздался топот — Витька догнал, тоже упал, тяжело дыша, хрипя, отплевываясь.

— Живой? — спросил я, поднимая голову.

— Аг-ха… — выдохнул он. — Кажись…

Я поднял голову. Мы были уже в другом лесу — обычном, тихом, без свиста и иголок. Но расслабляться пока рано.

— Третий периметр, — выдохнул я.

И тут же в уши ударил вой.

Оглушительный, режущий барабанные перепонки, он заполнил все пространство — от земли до неба, от одного края леса до другого. Я зажал уши руками, но это не помогло — звук проникал сквозь ладони, дробил кости черепа, заставлял глаза слезиться.

Витька скорчился, зажимая уши, лицо перекосилось от боли.

— Бежим дальше! — крикнул я, подскакивая.

Мы снова припустили вперед. И снова всего метров через пятьдесят звук оборвался.

Тишина обрушилась на уши, как вата. Я остановился, пошатываясь, привалился к стволу сосны. В ушах звенело так, что слышал только высокий писк. В глазах плавали круги, тошнота подкатила к горлу. Рядом тяжело дышал Витька, оглядываясь с диким выражением лица, глаза выпучены, рот открыт.

— Это… — начал он.

— Внутренняя зона, — прохрипел я. — Здесь безопасно. Относительно.

Витька недоверчиво оглядывался, явно ожидая подвоха. Но я уже сполз по стволу на землю и принялся вытаскивать иголки из лица.

Они торчали везде — в щеках, в лбу, в губах, даже в бровях. Пальцы быстро стали липкими от крови. Я выдергивал их по одной, шипел от боли, но продолжал.

Витька смотрел на меня, потом чертыхнулся и сел рядом, опираясь спиной о соседнее дерево.

— Помоги, — сказал он, поворачиваясь спиной.

Я глянул — у него в куртке торчало не меньше сотни иголок, и еще штук двадцать в самом теле. Некоторые сидели очень глубоко, уйдя в кожу почти на половину длины.

Закочнив со своим лицом, начал вытаскивать иглы из его затылка и шеи. Витька шипел, дергался, но терпел.

— Какого хрена они такие острые? — прохрипел Витька. — Обычные еловые иголки так не колются.

— Магия, — ответил я, выдергивая очередную. — Я ведь тебе уже говорил.

— Сука… — выдохнул он.

Когда с затылком закончили, я перешел к шее. Там иглы сидели еще глубже, одну пришлось чуть ли не выковыривать — ногти соскальзывали.

— Повезло, что не сосновые, — хмыкнул я, когда, закончив, повернулся к Витьке уже сам и он начал дергать иглы уже из моей макушки. — У сосны иглы длиннее.

— Повезло, — хмыкнул он.

Полчаса мы возились. Сначала из лица, потом из рук, потом из тех мест, куда они умудрились забиться сквозь одежду. Благо, на спинах были спасшие нас рюкзаки.

Те иглы, что засели в куртках, вытаскивать было бессмысленно. В каждой их было не меньше пары сотен. Так что мы просто оставили эти куртки, чтобы использовать их на обратном пути и выкинуть, а сами надели сменные из рюкзаков.

Витька поднялся, покряхтывая.

— Идем, — сказал он. — Пока опять чего не началось.

— Слушай сюда, — сказал я, убирая руки от лица и вытирая кровь с подбородка. — Объясню еще раз на всякий случай. Кровавый Орб, который нам нужен, уничтожает любое железо рядом с собой. Чем ближе — тем быстрее. Железо, сталь, чугун — превращаются в труху за минуты. Эта труха нам как раз и нужна. — Я поднялся, достал из рюкзака половник на длинной ручке, который на этот раз будет выполнять роль лозы, надел рюкзак обратно, поправил лямки. — Дальше идем медленно. Очень медленно. Как только металл начнет быстро ржаветь — сразу останавливаемся. Я достаю все железное и пластиковые контейнеры. Задача — как можно больше трухи собрать для последующего использования.

— Понял, — кивнул он.

Мы двинулись вперед, мелкими шажками, почти шаркая ногами.

Первые метров двадцать — ничего. Только тишина, влажный воздух и хруст веток под ногами. Потом на половнике появились рыжие точки. Маленькие, едва заметные, будто брызги грязи. Я остановился, поднял руку, показал Витьке.

— Началось, — сказал я.

Прошли еще метров десять, после чего опустились на землю и сели на корточки, наблюдая. Ржавчина расползалась по металлу прямо на глазах — гораздо быстрее, чем в прошлой аномалии. Видимо, из-за малых размеров эффект был более концентрированным.

Я достал контейнеры, кастрюли и прочую утварь, мы распределили силы. Уже через минуту дно обеих кастрюль стало рыхлым, пористым. Я тронул пальцем — металл просел под нажатием, посыпалась труха. Мелкая, теплая, с легким металлическим запахом.

— Собираем, — скомандовал я.

Труха сыпалась сквозь пальцы, забивалась под ногти, пачкала руки рыжим, но я старался не терять ни грамма. Витька делал то же самое, сосредоточенно, даже язык высунул от усердия.

Через пять минут в нашем распоряжении снова оказались контейнеры, полные ржавого праха.

— Должно хватить, — сказал я, убирая контейнеры в рюкзак. — Наверное.

Орб мы увидели еще метров через тридцать. Он висел ровно посередине небольшой поляны, на уровне пояса. Такой же алый и необъяснимо манящий.

— Ни хрена себе, — выдохнул Витька. Глаза его расширились, рот приоткрылся. — Красивая хреновина. Прямо как живая.

— Только не трогай.

— Я тупой по-твоему?

— Перебдеть лишним не будет.

Персонаж, получивший этот Орб, вошел в аномалию с товарищем, а вышел уже один. И это было вполне наглядным объяснением того, что мог сделать с человеком Орб, если его предварительно не накормить кровью или ржавчиной.

Мы подошли ближе, я достал контейнеры из рюкзака. Витька смотрел на сферу, не отрываясь, и я видел, как в его глазах разгорается что-то — не жадность, а скорее восхищение.

— Слушай, — сказал он вдруг. — А почему ты сам его не заберешь? У тебя же одна магия уже есть. Может, две лучше?

Я усмехнулся.

— Передумал? — спросил я.

— Нет, — ответил он твердо. — Я же сказал — иду до конца. Но просто подумал… может, так эффективнее? Ты знаешь, что делать, я могу прикрывать, но если сила будет у одного…

Витька мыслил правильно. Для мира, где скоро начнется резня, концентрация силы в одном бойце выглядит логично. Один сильный боец лучше двух слабых. К сожалению, это так не работало.

— Эффективнее, но смертельно опасно, — объяснил я. — Мана в теле должна устояться, привыкнуть к первой магии. Пока я не освоюсь с магией огня, второй Орб при поглощении меня просто сожжет изнутри. Почти гарантированно.

Витька кивнул, принимая.

— Ладно. Тогда кормим этого монстра.

Я открыл контейнер и начал сыпать на Орб ржавчину.

— Готовься его поймать, — сказал я. — Не упусти момент.

Витька, кивнув, встал, подставив руки под Орб.

Ржавчина исчезала в Орбе, не оставляя следа. Я уже начал беспокоиться, хватит ли, когда очередная горсть ушла внутрь и…

Яркая алая вспышка ослепила на секунду, я зажмурился, отшатнулся. Сфера дрогнула, качнулась в воздухе, будто потеряла невидимую опору, и начала падать вниз.

— Лови! — крикнул я.

Витька сработал четко, хотя его тоже качнуло назад от яркости вспышки. Секунда — и Орб у него в ладонях.

Витька замер, глядя на свою добычу. Орб лежал в его ладонях, тяжелый, горячий, живой.

— Что дальше? — спросил он, поднимая глаза на меня. В голосе — ни страха, ни сомнения, только готовность.

— Съесть его.

— Серьезно? Так просто⁈

— Поверь, просто не будет, — хмыкнул я.

Витька поднес Орб ко рту. Секунду помедлил, глядя на меня, будто спрашивая разрешения в последний раз. Я снова кивнул.

Он разжал пальцы, отправил сферу в рот. Проглотил, зажмурился, замер.

Я смотрел на брата и ждал.

Первые секунд десять ничего не происходило. Он стоял, зажмурившись, сжимая кулаки. Грудная клетка ходила ходуном — дыхание участилось, но он держал его ровно, не срываясь.

Потом его лицо исказилось гримасой боли. Но он не упал.

Меня вчера скрутило так, что я думал с жизнью попрощаюсь, а потом сознание не начало гаснуть. Так что я знал, что он сейчас испытывал.

Тем не менее Витька стоял. На полусогнутых ногах, дрожал всем, но стоял. Рык перешел в хрип, тот — в сдавленное мычание сквозь стиснутые зубы, но он держался.

Я смотрел и не мог отвести взгляд. Восхищение — вот что я чувствовал в этот момент. Чистое, неподдельное восхищение человеком, который способен выдерживать такую боль, не падая, не крича и не сдаваясь.

И вместе с восхищением пришла мысль: что он пережил, чтобы стать настолько жестким? Когда он показал мне шрам на боку от ножа, я мельком заметил еще несколько похожих. Тюрьма, ночевки в палатке где придется, драки, погони, ранения — все это выковало в нем ту сталь, которую сейчас не мог сломать даже магический огонь, прожигающий тело изнутри.

Минута. Две. Три.

Витька дышал все тяжелее, с хрипами и всхлипами, рык становился тише, тело перестало дрожать, только мышцы на плечах и спине еще подергивались. Потом он открыл глаза.

Красные, мутные, с лопнувшими сосудами в белках. Посмотрел на меня, сглотнул, облизал пересохшие, потрескавшиеся губы.

— Что… теперь? — голос хриплый, севший, будто он час орал на морозе.

Я шагнул ближе, оказался в полуметре.

— Ты проглотил Орб гемомантии. Это магия крови, но не такая, как у меня. Тебе не нужно резаться. Тебе нужно найти внутри силу и направить ее в тело. В любую часть, которую хочешь усилить. Например, в руку. Просто представь, что сила течет туда, как вода.

Витька кивнул, поднял правую руку, уставился на ладонь. Лицо напряглось, глаза прищурились. Сосредоточился.

Секунда, пять, десять. Ничего.

Я уже хотел подсказать, сказать, что надо дышать ровнее, не напрягаться, как вдруг он дернулся всем телом.

— Чувствую, — выдохнул он. Глаза расширились. — Как будто… муравьи под кожей. Бегают, копошатся. Щекотно, но не больно.

— Это нормально. Дальше. Пусть делают, что хотят.

Он сжал зубы, глядя на руку. Я тоже с интересом смотрел.

Кожа на ладони начала меняться. Сначала порозовела — ровно, плотно, как после горячего душа, когда кровь приливает к поверхности. Потом цвет углубился до насыщенно-розового, почти красного.

Ладонь стала набухать — несильно, но заметно, будто под кожу закачали воздух. Пальцы чуть утолщились, складки на сгибах разгладились, ногти побледнели.

Процесс занял секунд тридцать. Когда все закончилось, правая рука Витьки выглядела… другой. Ладонь стала где-то на десять процентов больше левой, кожа — плотнее, с легким восковым отливом.

— Что чувствуешь? — поинтересовался я.

Витька пошевелил пальцами. Сжал кулак, разжал, снова сжал. Посмотрел на ладонь, повернул ее тыльной стороной вверх.

— Скованность, — ответил он. — Будто в тугой перчатке. Не больно, не давит, но неприятно. Чувствую, что кожа натянута. Силы… не чувствую особо. Обычная рука, только странная.

— Дай посмотрю.

Я достал из ножен керамический нож, показал Витьке лезвие.

— Можно? — спросил я.

Он кивнул, протянул руку ладонью вверх. Я перевернул ее и провел лезвием по тыльной стороне — несильно, но с нажимом, как если бы резал мясо для карпаччо. Обычно такого движения хватает, чтобы рассечь кожу до мяса.

Но нож уткнулся во что-то твердое. Кожа подалась, но не больше чем на миллиметр — лезвие будто наткнулось на деревяшку или толстую резину. Я усилил нажим — результат тот же. Убрал нож, посмотрел на рану.

Тонкая белая царапина, даже не покрасневшая. Ни капли крови.

— Ни хрена себе, — выдохнул Витька, разглядывая руку. Повертел, потер царапину пальцем. — Это как? Я даже не почувствовал почти.

— Кровавый Доспех, — ответил я, пряча нож. — Так называется магия. Кожа становится тверже, прочнее. Со временем научишься усиливать любую часть тела — руки, ноги, корпус. А потом сможешь выводить кровь из тела и буквально ее превращать в броню.

Витька присвистнул, посмотрел на свою ладонь, сжал и разжал кулак. Потом перевел взгляд на ближайшее дерево — старую березу с толстым стволом в два обхвата, корявую, с наросшим мхом.

— А если так? — он подошел к березе, остановился в шаге. Размахнулся — широко, с поворотом корпуса, вкладывая всю массу — и со всей силы врезал правой рукой по стволу.

Удар прозвучал глухо, тяжело. Дерево дрогнуло всем стволом, качнулось, будто по нему долбанули кувалдой.

Витька отдернул руку, уставился на костяшки. Кожа на них была слегка содрана — пара тонких царапин, не больше. Ни крови, ни синяков, ни сбитых суставов. Он пошевелил пальцами — все явно работало.

Он поднял на меня глаза. В них горело изумление пополам с восторгом.

Мы выбрались из аномалии тем же путем — через вой, град иголок и покалывание маны на границе. Когда покалывание маны первого периметра исчезло и лес вокруг стал обычным, мы остановились.

— Долго она еще продержится? — спросил Витька, оглядываясь на аномальную зону.

— Точно не знаю, — ответил я. — От суток до примерно месяца, но это если прям очень мощная аномальная зона. Такая скорее всего не протянет дольше пары дней. Сначала периметры ослабеют, потом начнут схлопываться один за одним.

Мы двинулись к станции, что оказалось куда быстрее и проще, чем от нее, ведь уже можно было ориентироваться по огням вдоль путей. Витька шел молча, только сжимал и разжимал кулак правой руки, проверяя, как работает новая сила.

— Как рука? — спросил я.

— Нормально, — ответил он. — Чувство перчатки прошло. Теперь просто… рука. Только помню, что она теперь другая.

Очень удачно электричка пришла быстро, мы забились в угол полупустого вагона. Я смотрел в окно, прокручивая в голове следующий шаг.

В Москве пересели на метро. Ехали на юг, в район, где Витьку свалило отравление маной. Дома здесь были старые, пятиэтажки с облупившейся краской, гаражи-ракушки, кусты сирени вдоль дорог. Вечерело, фонари еще не зажглись, но в окнах уже загорался свет.

Витька уверенно вел меня к одному из домов — серой панельной девятиэтажке с покосившейся дверью подъезда. Мы обошли его с торца, спустились в полуподвал по бетонным ступеням, покрытым ледком. Тяжелая металлическая решетка, ржавый замок — Витька достал ключ, повозился, открыл.

Внутри пахло сыростью и кошками, темнота стояла такая — хоть глаз выколи.

— Стой здесь, — сказал Витька и исчез в черноте. Я слышал, как он шуршит, двигает ящики, матерится вполголоса.

Я ждал, прислушиваясь к шагам, к шорохам. Свет фонаря выхватывал из темноты паутину, груды хлама, ржавые трубы под потолком. Где-то за стеной капала вода.

Минута, другая. Потом шаги стали приближаться, и Витька вынырнул из темноты со свертком в руках — замотанным в старую, засаленную тряпку.

— Без фонарика на телефоне сложно, конечно. Но нашел, — сказал он. — Все на месте.

Закрыл решетку обратно, поднялся по ступенькам, протянул мне сверток со словами:

— Держи. Может, знаешь, что это? Я как увидел, подумал — хрень какая-то. Но раз они за ним охотились, значит, ценная хрень.

Я взял. Тряпье — старое, грязное, в несколько слоев, пропитанное чем-то маслянистым.

Начал разворачивать. Под тряпками оказался плотный пластиковый пакет, замотанный скотчем крест-накрест. Я разорвал — внутри еще слой ткани, на этот раз чистой, похожей на фланель.

Развернул ткань.

Предмет лежал на ладони. Теплый, желто-белый, будто вырезанный из старой кости. Форма — странная, кривая, напоминающая кривую рогатку или букву «Е». Гладкий, отполированный, с едва заметными порами — как настоящая кость, только тяжелее.

Я смотрел на него и чувствовал, как внутри все холодеет.

— Вить.

— Что? — недоумевал он.

— Мы ни за что не должны отдавать это твоим браткам.

— Почему это? — настороженно переспросил Витька.

— Сосредоточься и ответь, — сказал я. — Твои боссы знали, что именно ты должен найти? Или просто сказали принести «что-то»?

Витька нахмурился сильнее, задумался. Потер подбородок, вспоминая.

— Не… не думаю. — Он помолчал, перебирая в памяти детали. — Помню, в обсуждении были фразы типа: «Доберешься до места, посмотришь, что там. Если будет какая-то штука, небольшая, удобная, чтобы в рюкзак влезла — забирай». Я тогда еще подумал — странный заказ. Обычно знают, что хотят, называют вещи своими именами.

Я выдохнул. Напряжение чуть отпустило плечи.

— Значит, не знают. Это хорошо.

— А что это? — Витька кивнул на артефакт. В глазах горело любопытство и тревога.

— Глиф, — ответил я. — Магический предмет. Очень редкий. И очень опасный.

Я завернул его обратно в ткань, сунул в пакет, потом в рюкзак, подальше, между контейнерами.

— Отдавать бандитам мы это не будем. Ни в коем случае.

— Почему? — с недоумением спросил Витька. — Ты сам говорил, что за него можно будет выкупить мою свободу.

— У магии, которую мы с тобой теперь используем, есть, можно сказать, свой язык, по записи напоминающий руны викингов, только сложнее, — начал я объяснение. — Есть даже школа магии, суть которой в том, что маг кровью записывает символы этого языка, называемые Сигиллами, и эти символы получают особую силу. Но одно дело — выписать Сигилл кровью на земле, влить ману и получить временный эффект. Минута, час, день — и руна исчезает. И совсем другое — найти глиф.

— Глиф? — переспросил Витька, нахмурившись.

— Физическая форма символа из языка магии. — Я похлопал по свертку. — Вырезанная в камне, кости, металле. Готовая, долговечная. Ее не надо каждый раз активировать кровью — она работает сама, пока есть мана вокруг. Или пока ее не разрушат.

Витька посмотрел на сверток в моём рюкзаке с новым интересом.

— И что он делает? Конкретно эта штука?

— Один — почти ничего. — Я покачал головой. — Глифы работают в связке, как буквы в словах. В одной букве мало смысла, но если собрать несколько — можно написать слово, фразу, целую книгу. Соберешь достаточно глифов — сможешь составлять из них масштабные заклинания. И эффекты будут не временные, а постоянные. И не ограниченные твоей личной силой. Представь: руна, выписанная кровью, сожжет твою ману и погаснет. Глиф будет работать вечно, питаясь маной из окружающего мира.

Я помолчал, подбирая слова, чтобы он понял масштаб. Хотя по глазам Витьки было видно, что он уже, мягко говоря, в шоке от моих знаний.

— Если бы ты принес оружие — артефактный меч или топор, даже если бы с его помощью можно было бы, условно, располовинить танк, — я бы сказал: отдавай. Оружие опасно, но с ним еще надо справиться. Без мощной собственной маны любое магическое оружие — просто пустышка, как компьютер без заряда. Глифы — другое. С их помощью в теории можно создавать вещи, по сравнению с которыми ядерная бомба — детский фейерверк. Стационарные щиты, закрывающие целые города. Ловушки, которые убивают все живое на километры вокруг. Источники силы, делающие мага бессмертным.

Витька присвистнул.

— И что, думаешь, они знают, как их использовать? — спросил он.

— В том-то и дело. — Я потер переносицу, усталость снова давала о себе знать. — Ты сам сказал: они не знали, что там будет. Координаты дали, но описание — «что найдешь». Значит, скорее всего, не знают и что с этим делать. Может, кто-то из их информаторов просто втирал им про «ценные артефакты», а сам не понимал, о чем говорит. Может, сами наткнулись на какую-то информацию, но не до конца поняли что к чему.

— А если знают? — Витька прищурился.

— Если знают — тогда это проблема. Большая.

Он задумался, почесал бороду, потер шею. Я видел, как он переваривает информацию, прокручивает варианты.

— Слушай, — сказал он наконец. — Даже если знают, им же надо собрать много таких штук, чтобы получить реальную силу, правильно? Ты говорил — буквы, слова, фразы. К тому же они очень редкие. Пока они соберут нужное количество — месяцы пройдут, может, годы. Мы за это время или сильными станем, если повезет с Орбами, или сдохнем, но тогда нам уже будет все равно.

Я кивнул. Витька мыслил здраво.

— Логично, — усмехнулся я.

Большой проблемой было то, что я и сам не особо понимал, что с глифами делать. В книгах описывалось немало способов их применения, но, разумеется, конкретных комбинаций глифов, того, как именно их складывать для получения нужного эффекта, особенностей лексики магического языка — всего этого не упоминалось напрямую. Так что для меня глиф был не сильно полезнее, чем для братвы.

— Значит, можно отдать и в крайнем случае через какое-то время отобрать назад, когда станем достаточно сильными, — подвел итог Витька.

Я подумал. Взвесил еще раз. Риск против выгоды.

— Ладно, может быть погорячился я. Отдадим. Но с условием. Когда встретимся с ними, попробуем аккуратно выяснить, знают ли они, что это такое. Понаблюдаем за реакцией. Если нет — пусть забирают. Но если да…

— То что?

— То будем решать по ситуации. — Я пожал плечами. — В зависимости от того, как они будут настроены.

— Разумно. Я с тобой. — Витька кивнул. По лицу было видно — он согласен.

Я закрыл рюкзак с глифом.

— Тогда поехали. Времени мало. Братва может нагрянуть сегодня, а нам еще готовиться.

Мы вернулись в ресторан уже в темноте. Витька сразу прошел в зал, упал на стул у окна, вытянул ноги. Я положил рюкзак в углу возле барной стойки, разулся и направился на кухню.

Времени было в обрез. Если бандиты решат нагрянуть сегодня — а они могут, учитывая, что Витька очнулся и не вышел на связь, — нужно быть готовыми и при этом сытыми. Голодный бой — проигранный бой.

Я открыл холодильник, пробежался взглядом по полкам. Куриная печень — килограмм. Она лежала в лотке. Ровная, глянцевая, темно-бордовая, с влажным блеском свежести.

Достал одну, взвесил на ладони — плотная, упругая, без резкого запаха, какой бывает у печени, пролежавшей лишний день. Хорошая печень пахнет молоком и чуть-чуть железом, и эта пахла именно так.

Гречка — в шкафу, полная пачка. Я взял её, разорвал картонную крышку, высыпал в миску. Зерна были мелкими, ровными, с острыми гранями и матовой поверхностью, на которой держалась мучнистая пыльца — крахмал, который нужно смыть, чтобы крупа получилась рассыпчатой.

Еще одно фирменное блюдо из меню «Семнадцати вкусов весны». В отличие от «модного» ризотто, что мне пришлось добавить в меню, чтобы привлечь клиентов, этот рецепт придумал еще отец. «Обед профессора Преображенского». Гречка с печенью, лучший обед для того, кто восстанавливает силы.

Я включил конфорку — обе, на максимум. Поставил на стол две сковороды. Одну — чугунную, с высокими бортами, для гречки. Вторую — тяжелую, с толстым дном, для печени. Параллельно, чтобы успеть за двадцать минут.

Гречку я промыл — три раза, как учил отец. Первая вода ушла мутной, крахмальной, с мелкими частицами шелухи. Вторая — чуть чище, но всё еще с белесым отливом. Третья — уже почти прозрачная.

Когда я откинул крупу на дуршлаг, дал стечь, а потом переложил на чистое полотенце, распределил тонким слоем, чтобы обсохла. Влажная гречка не прожарится как надо — она начнет париться, а не жариться, и орехового аромата не получится.

Пока крупа сохла, я занялся печенью. Выложил её на разделочную доску — килограмм ровных, плотных кусочков, каждый размером с крупный грецкий орех. Промыл под холодной водой — струя ударила в печень, смывая остатки крови, и вода пошла розовой, мутной.

Я промывал, пока она не стала прозрачной. Потом обсушил бумажными полотенцами, чувствуя, как влага уходит, как печень становится сухой, упругой, готовой к обжарке.

Нарезал печень кусочками — не мелкими, чтобы внутри оставался сок, но и не крупными, чтобы прожарилась равномерно. Нож входил в мякоть с мягким, упругим сопротивлением, разделяя печень на ровные ломтики. Срез был гладким, блестящим, темно-бордовым, почти черным, с мелкими порами и тонкими прожилками. Я сложил кусочки в миску.

Отдельно — мука в плоской тарелке, с щепоткой крупной морской соли и свежемолотого черного перца. Перец я смолол сам — зерна лопнули под жерновами мельницы с резким, цветочным ароматом, который всегда кажется слишком сильным для сырой муки, но при жарке превращается в глубину, в тепло, в остроту, которая не бьет по нёбу, а обволакивает.

Вернулся к гречке. Крупа обсохла — я провел по ней ладонью, и она скользила, сухая, рассыпчатая, готовая. Сковорода для гречки стояла на огне уже три минуты — сухая, без масла, раскаленная. Я высыпал гречку, и она рассыпалась по чугуну ровным слоем, зашкворчала, запрыгала мелкими зернами, подпрыгивающими от жара.

Я взял деревянную лопатку, начал помешивать — медленно, ритмично, переворачивая зерна, чтобы каждое коснулось раскаленного дна. Гречка трещала, потрескивала, издавая тот самый сухой, частый звук, который говорит о правильной прокалке.

Через минуту появился запах — легкий, ореховый, с нотками дымка, какой бывает у только что смолотой муки или у поджаренного хлеба. Я прожарил её еще минуты две, пока запах не стал отчетливым, насыщенным, пока зерна не потемнели на полтона, став золотисто-коричневыми, матовыми.

Это был тот самый фокус, который мало кто практиковал, но отец считал обязательным. Прокаленная гречка не разваривается в кашу, остается рассыпчатой — зернышко к зернышку, — и в ней раскрывается тот самый ореховый вкус, который делает обычную крупу чем-то большим.

Залил кипятком из чайника — пропорция один к двум. Вода закипела мгновенно, зашипела, подняв облако пара. Я посолил — щепотку, не больше, соль в гречке должна лишь оттенять, а не перебивать. Убавил огонь до самого минимума, чтобы только булькало, накрыл крышкой — плотно, не выпуская ни капли пара.

Вторая сковорода ждала. Я бросил шмат масла, грамм пятьдесят, хорошего, с жирностью 82,5%, пахнущего сливками и чуть-чуть орехом. И растительного — столовую ложку, чтобы сливочное не горело, чтобы масляная смесь стала термостойкой, золотистой, текучей. Масло растопилось, зашипело, начало стрелять мелкими искрами, и я бросил лук.

Лук — две крупные головки, нарезанные мелким кубиком. Лук упал в масло — и зашкворчал, зашипел, сразу начал золотиться по краям. Я помешивал лопаткой, не давая пригореть, заставляя его отдать маслу свою сладость. Через пару минут лук стал прозрачным, как стекло, с легкой золотистой каймой, и тогда я добавил морковь.

Одна крупная, сладкая, с ярко-оранжевой сердцевиной. Я нарезал её тонкой соломкой, длинными, ровными полосками, чтобы она успела стать мягкой, но не разварилась в кашу.

Морковь полетела в сковороду, смешалась с луком, зашипела громче, выпуская свой сок, смешиваясь с маслом и луковой сладостью. Я перемешал, дал им потомиться минуту-другую, стать единым целым — мягким, маслянистым, пахнущим так, что из-за стойки уже потянулись носом.

Теперь печень. Я высыпал кусочки в миску с мукой, перемешал руками — быстро, энергично, чтобы каждый кусочек обволокся тонким, ровным слоем. Пальцы стали белыми от муки, скользкими, и я стряхнул лишнее, перекладывая печень на сковороду. Мука должна быть только тонкой вуалью — она даст корочку, но не превратится в тесто.

Лопатка пошла в ход — я разложил печень ровным слоем, чтобы каждый кусочек касался дна, чтобы каждый получил свой жар.

Минуты две не мешал. Только слушал — как шипение становится ровным, как мука схватывается, превращаясь в тонкую, хрустящую корочку, как печень меняет цвет с бордового на золотисто-коричневый.

Потом перевернул — лопатка поддела первый кусочек, и я увидел румяную, поджаристую поверхность, которая держалась крепко, не рвалась. Перевернул второй, третий, работая быстро, но без суеты.

Повторить так еще два раза — переворачивать каждые две, чтобы печень прожарилась со всех сторон, стала золотистой, аппетитной, но не пересохла. Я нажимал на кусочки лопаткой, чувствуя упругую пружинку — если печень мягкая, податливая, но не рыхлая, если она возвращает форму после нажатия — значит, готово. Главное — не передержать, не дать ей стать резиновой, сухой, безжизненной.

Я снял сковороду с огня, накрыл крышкой — пусть дойдет, пусть тепло проникнет в самую середину, доведет до идеала, пока я занимаюсь гречкой.

Крышка на первой сковороде приподнялась паром. Я открыл — и облако хлынуло вверх, пахнущее гречкой, орехами, паром. Вода впиталась полностью — на дне не осталось ни капли.

Гречка стояла рассыпчатая — зернышко к зернышку, каждое отдельно, каждое набухшее, матовое, с легким золотистым отливом. Я воткнул вилку, поддел верхний слой — зерна не слиплись, не превратились в кашу, они держали форму, пружинили под зубьями.

Кусочек сливочного масла — грамм двадцать, холодный, с каплями конденсата на поверхности — упал в гречку. Я перемешал вилкой, медленно, аккуратно, разламывая масло, распределяя его по всем зернам.

Масло таяло, стекало вниз, обволакивая каждую крупинку маслянистой пленкой, заставляя гречку блестеть, переливаться под светом. Пар поднялся с новой силой, запах стал глубже, насыщеннее — масляный, ореховый, с едва уловимой сладостью.

Я снял крышку со второй сковороды. Печень стояла в окружении лука и моркови — золотистая, румяная, с тонкой, хрустящей корочкой, которая образовалась из муки и масла.

Поддел один кусочек лопаткой — снизу он был темно-коричневым, почти шоколадным, с мелкими подпалинами. Разрезал пополам прямо на сковороде — нож вошел легко, и я увидел срез: нежно-розовый, влажный, блестящий, с тонкой серой прослойкой у самой корочки. Идеально. Не сырой, но и не пережаренный — мягкий, почти тающий.

Я добавил к печени соль — щепотку, последнюю, — и щедрую порцию свежемолотого перца. Взял две тарелки — глубокие, разогретые в духовке, чтобы еда не остыла раньше времени.

В каждую — порцию гречки, рассыпчатой, маслянистой, блестящей. Рядом — печень с овощами, ложкой, чтобы захватить весь сок, все масло, всю луково-морковную подушку, которая впитала в себя мясные соки и специи. Сверху я добавил зелень — петрушку, мелко рубленную, свежую, пахнущую травой и легкой горчинкой, которая оттенит сладость гречки и печеночную насыщенность.

— Вить, иди! — крикнул я.

Он появился на кухне через секунду, будто только и ждал. Уставился на тарелки, стоящие на подносе. Глаза загорелись, ноздри раздулись.

— Как пахнет… — выдохнул он. — Я по этим запахам пять лет скучал!

Я поставил тарелки на поднос, взял две кружки с чаем — заварка крепкая, черная, сахара побольше, по три ложки. Мы прошли в зал, сели за столик у окна.

Печень таяла во рту. Нежная, сочная, с легкой сладостью от моркови и лука, с перчинкой на кончике языка.

Гречка — рассыпчатая, но не сухая, пропитанная маслом и мясными соками.

Мы ели молча, только вилки звенели о тарелки да изредка Витька мычал от удовольствия.

Через пять минут тарелки опустели. Витька откинулся на стул, довольно жмурясь, погладил живот поверх куртки. Я отпил чаю, собрался с мыслями. Нужно было объяснить ему все до конца, пока есть время.

— Слушай, — начал я. — Про то, что будет через несколько дней.

Витька кивнул, пододвинул кружку ближе, сделал глоток. Слушал внимательно, не перебивая.

— Первого июня начнутся выплески, — начал я. — Это не просто аномалии, которые мы проходили сегодня и вчера. Это взрывы маны. Концентрированные выбросы сырой, неочищенной энергии. Они будут менять все вокруг — животных, растения, землю, само пространство. В радиусе нескольких километров от эпицентра может возникнуть зона, где законы природы перестанут работать. Где деревья начнут ходить, а трава — жечься.

Он слушал, сдвинув брови, не отрывая взгляда. Я продолжал:

— Сначала выплески будут слабыми. Может, один-два в день, небольшие по площади. Но с каждым разом — сильнее, чаще, масштабнее. Аномалии, которые сейчас прячутся в глухих лесах, начнут расти, расползаться, соединяться друг с другом. Со временем самые мощные зоны превратятся в так называемые аномальные шторма, внутри которых будут прятаться отдельные миры, совершенно не похожие на наш привычный.

— А люди? — спросил Витька.

— Люди будут гибнуть, — вздохнул я. — Тысячами, потом миллионами. В панике, в хаосе, от тварей, которых наплодят выплески. Те, кто выживет, разделятся на магов, кто получит силу Орбов, и тех, кому Орбов не хватит. Уникальные навыки и знания смогут повысить твой статус в обществе, но главным критерием раз и навсегда останется магия.

Я отпил чаю, горло пересохло.

— Если мы хотим не просто выжить, но и остаться людьми, нам нужно накапливать силу. Быстро, — добавил я. — Потому что в новом мире доброта и порядочность будут стоить дорого. Их надо будет защищать. Иначе нас сомнут первые же, кто окажется сильнее.

Витька молчал, переваривая. По лицу было видно, что он верит, как бы это странно ни звучало.

— Откуда все-таки ты это все знаешь? — спросил он наконец. — Про выплески, про аномалии, про магию?

Я задумался. Рассказывать ли про книги? Про то, что семь лет читал историю, которая сейчас становится реальностью? Про то, что знаю имена будущих героев и злодеев, места силы и даты выплесков?

С одной стороны, Витька — брат. После всего, что мы пережили сегодня, после его исповеди и слез в электричке, после того, как он проглотил Орб и не сломался, — я ему верил. Настолько, насколько вообще можно верить человеку, которого не видел пять лет.

С другой стороны, информация опасная. Если она утечет, если кто-то еще узнает, что будущее можно предсказать, что у меня есть знания, которых быть не должно… Найдутся те, кто захочет эти знания получить. Любым способом.

Но Витька уже маг. Он в игре по уши. И без доверия нам не выжить. Придется рискнуть.

Я открыл рот, чтобы начать рассказ — без названий, без деталей, просто общий контур, чтобы он понял.

И в этот момент в окно прямо у того стола, где мы сидели, постучали.

Мы оба дернулись, как от удара током. За стеклом, в свете уличного фонаря, стоял один из тех двоих, что встретили меня вчера вечером у больницы. Он смотрел прямо на меня, и на лице его застыла спокойная, уверенная улыбка.

Мы переглянулись с Витькой. Он сидел за столиком, крутил в пальцах пустую кружку. Кивнул — спокойно, даже как-то лениво, будто мы не бандитов ждали, а курьера с пиццей.

Я поднялся, прошел к двери, открыл.

Перебитый нос вошел первым. За ним — второй, широкий, с бычьей шеей, которая почти не отделялась от головы. Он оглядел зал хозяйским взглядом, задержался на мне, усмехнулся.

А следом зашел третий.

Худой, патлатый, в куртке с пятнами на рукавах. Руки в татуировках — от запястий до локтей тянулись какие-то узлы, руны, непонятные символы.

Он не смотрел на нас, прошел к стене, прислонился плечом к косяку и замер, будто его здесь не было. Глаза пустые, безразличные.

Перебитый нос оглядел зал, оценил обстановку. Взял стул, подтащил к столику, где сидел Витька. Сел верхом, положил руки на спинку, уперся подбородком в предплечья. Второй сделал то же самое, только стул поставил сбоку, чтобы видеть и Витьку, и меня.

Я остался стоять у двери. Руки сами сжались в кулаки, но я заставил их расслабиться, сунул в карманы.

— Здорова, Виктор, — сказал перебитый нос. Голос был дружелюбный, почти ласковый, но глаза оставались холодными. — Рады видеть тебя на ногах. Врачи, говорят, молодцы, быстро тебя на ноги поставили. Мы уж думали, не свидимся.

Витька молчал, смотрел на него в упор. Кружка в его пальцах перестала крутиться.

— Только вот непонятно нам одно, — продолжил тот, подаваясь чуть вперед. — Почему ты, выйдя из больницы, сразу не пришел к нам? Не позвонил? И почему нашли тебя не у твоего дома, а в другом районе? Мы ведь следили, Витя.

Витька усмехнулся, криво, одними губами. И ответил:

— Устал я, Соха. После комы знаешь как хреново? В башке муть, тело ломит. Хотел отдохнуть, очухаться. Вещи свои забрать из хаты. А предмет спрятал в надежном месте, чтобы не таскать с собой. Думал завтра принести, с утра пораньше.

— Завтра? — второй бандит подал голос. Голос низкий, с хрипотцой. — А мы думали, ты сразу побежишь долг отдавать. Мы же договаривались: как вернешься — сразу на связь.

— Договоренности меняются, — пожал плечами Витька. — Я эту хреновину достал, чуть не сдох. Еле выполз оттуда. Деньги мне ваши теперь не нужны. Отпустите меня. Забирайте предмет, а я выхожу из игры. Все честно. Работа сделана.

Перебитый нос — Соха — рассмеялся. Смех был громким, наигранным. Второй поддержал, заржал басом.

— Из игры, — повторил Соха, вытирая выступившие от смеха слезы. — Слышь, Витя, ты вообще понимаешь, что скоро начнется? Ты даже не представляешь. Тебе, чтобы выжить, лучше с нами остаться. Очень скоро такие, как мы, будут решать всё. А одиночки вроде тебя — либо под нами ходить, либо в земле лежать.

Витька пожал плечами.

— Мне плевать. Я свое дело сделал. Хватит.

Улыбка сползла с лица Сохи. Он посмотрел на второго, тот кивнул едва заметно. Соха полез под куртку — жест был плавным, без спешки. Достал пистолет — черный, тяжелый, с вороненым стволом, рукоятка обмотана изолентой. Положил на стол перед Витькой. Металл глухо стукнул о дерево.

— Слышь, Виктор. Перестань брыкаться. Мы по-хорошему пришли поговорить. По-человечески.

Я замер. Пистолет — это не шутка. Реальная вещь, которая может убить.

Я смотрел на оружие и чувствовал, как внутри все сжимается в тугой комок. Заставил себя дышать ровно, не показывать страх. Облизнул пересохшие губы.

Витька даже не моргнул. Посмотрел на пистолет, потом на Соху. Спокойно, будто это не оружие, а зажигалка на столе.

— Пушка, — сказал он. — И что?

Соха усмехнулся, но глаза остались серьезными.

— Скоро, Витя, такие игрушки ничего не будут значить, — ровным тоном начал он. — Но пока это все еще весомый аргумент. Пули летают быстро, а скорая — не всегда успевает.

Он сделал паузу, давая словам осесть. И спросил:

— Так что давай без глупостей. Где предмет?

Витька посмотрел на пистолет, потом на Соху — и расхохотался.

Громко, искренне, будто услышал лучшую шутку в жизни. Плечи тряслись, голова запрокинулась. Я заметил, как его правая рука скользнула под стол, спряталась от чужих глаз под столешницей.

— Соха, — сказал Витька, отсмеявшись и вытирая выступившие слезы. — Ты правда думаешь, что меня можно напугать стволом? Плохо ты меня знаешь. Совсем плохо.

Соха ухмыльнулся, поиграл пистолетом — переложил из руки в руку, щелкнул предохранителем.

— Тебя — нет, Витя. Тебя я знаю хорошо. Ты кремень, я уважаю. — Он перевел взгляд на меня, и улыбка стала шире, растянулась до ушей. — В отличие… от твоего брата. Он-то у нас нежный, да?

Ствол развернулся в мою сторону. Соха целился в ногу, я видел это по прицелу. Чтобы покалечить, но не убить. Но время вокруг все равно дернулось, растянулось, как резина.

Я замер, глядя в черное жерло ствола. Мышцы отказали, мозг лихорадочно искал решение, но не находил — слишком быстро, слишком близко, слишком поздно уворачиваться.

Витька сорвался с места.

Раздался выстрел.

Я видел движение брата краем глаза — рывок, бросок через стол, тело перетекло через столешницу, как кошка. Одновременно я заставил себя прыгнуть в сторону, влево, к барной стойке, падая плечом вперед.

Уже падал на пол, когда понял — боли нет. Пуля не попала. Увернулся?

Я ударился плечом о холодный кафель, перекатился, поднял голову.

Витька стоял перед Сохой, вплотную. Правая рука была поднята, пальцы сжимали ствол пистолета — прямо за дуло, перехватив его, как палку. Он держал оружие и смотрел бандиту в глаза.

Соха смотрел на свою руку, на пистолет, на ладонь Витьки, которая сжимала ствол, очевидно, остановив предназначавшуюся мне пулю. Глаза у него стали круглыми, как монеты, челюсть отвисла, на лбу выступил пот.

— Как… — выдохнул он.

Второй бандит тоже замер, не веря тому, что видел.

А патлатый, который до этого стоял у стены молчаливой тенью, вдруг подскочил, будто его ударило током.

— Вкусил Крови! — заорал он, тыча пальцем в Витьку. — Он — Испивший! Твою мать, они знают! Они опередили нас! Забираем глиф и валим отсюда!

Я понял всё в один миг. Патлатый — источник. Это он рассказал бандитам про Век Крови, про аномалии, про артефакты. И он знал терминологию. Испивший — другое название мага первого уровня, кто овладел одной магией.

Значит, он тоже читал.

Мысли оборвались. Ноги сами рванули вперед, к патлатому. Если Витька займется братками — а он справится, — то моя цель этот.

Патлатый оказался быстрее, чем я думал. Рука метнулась к карману куртки, выхватила перочинный нож. Щелчок — лезвие выскочило, блеснуло под лампами. Он полоснул по левой ладони, но чтобы брызнула кровь. Алая струя окатила пальцы.

И одновременно из той же ладони в мою сторону полетели мелкие горошины — пригоршня, рассыпанная веером.

Кровь окатила их в воздухе. Горошины набухли, прорастая прямо на лету. Зеленые ростки вырвались из них, закрутились спиралями, упали на пол между нами.

И поползли.

Это было больше всего похоже на лианы, но с усиками, как у обычного гороха. Они рванули из рассыпанных семян, потянулись к моим ногам. Они росли с невероятной скоростью — секунда, и уже оплели ножки стульев, почти добрались до моих кроссовок.

Время сжалось в точку.

Я полоснул по левой ладони — слишком сильно, не рассчитал в горячке. Лезвие вошло глубоко, рассекло кожу от основания пальцев до запястья. Кровь хлынула ручьем — горячая, липкая, заливая пальцы, капая на пол тяжелыми каплями. Но боли не было. Только жар, разливающийся по руке, и адреналин, толкающий вперед.

Взмахнул кистью, брызгая кровью на ползущие лианы.

Кровь вспыхнула в воздухе. Оранжевое пламя вырвалось из капель, яркое, жаркое, с громким хлопком. Огонь перекинулся на растения, и через секунду лианы горели целиком — весело, с треском.

Пламя, естественный враг растений, пожирало их быстрее, чем они росли, усики сворачивались, чернели, рассыпались пеплом, не долетая до моих ног.

Я не стал ждать. Прыгнул вперед, прямо через стену огня.

Жар лизнул щеки, опалил брови, но я уже вылетел с другой стороны, в двух шагах от патлатого. Он стоял с открытым ртом, глядя то на горящие лианы, то на меня. В глазах — абсолютное, детское неверие. Рука с ножом опустилась, он даже не пытался защищаться.

Мой кулак встретился с его носом раньше, чем он успел моргнуть.

Хруст. Брызги крови полетели в стороны. Патлатый завалился назад, но я держал его за куртку левой рукой, не дал упасть.

Второй удар пришёлся снова в нос, для верности. Третий — в скулу, с разворота. Голова мотнулась, глаза закатились, он обмяк.

Я бил и вспоминал, как Витька учил меня драться. Мне было двенадцать, ему — семнадцать. Он ставил меня в стойку во дворе, на засыпанной гравием площадке, показывал, как держать кулак, как бить с плеча, вкладывая вес, как не бояться пропустить удар.

А потом мы дрались. Почти по-настоящему — он не поддавался, лупил вполсилы, но больно. И я научился терпеть боль, вставать после падений и бить в ответ, даже когда руки опускались.

Так что удар у меня был поставлен. Не идеально, далеко не как у профи, но для такого тощего патлатого — за глаза.

Он осел на пол, мыча что-то сквозь разбитые губы, бессвязное. Я выбил у него из ослабевшей руки перочинный нож. Поняв, что он уже точно не будет сопротивляться, обыскал карманы куртки.

Вытряхнул на пол горсть мелких семян: горох — желтый, сухой, еще какие-то, похожие на фасоль, коричневые, и несколько темных, сморщенных, размером с ноготь, незнакомых. Они покатились по кафелю.

— Сидеть, — велел я, хотя он и так не мог встать — только мычал и моргал.

Стянул с него толстовку цвета хаки через голову. Рукава остались на руках, я просунул их между локтей патлатого, стянул покрепче, замотал ткань вокруг предплечий — получились импровизированные наручники. Дерьмовые, он мог бы вырваться, если бы пришел в себя, но на пару минут хватит.

Я поднял глаза.

Витька стоял посреди зала. Соха валялся у его ног, лицом вниз, руки заломлены за спину, вжаты лицом в пол. Еще один бандит лежал у стены, тоже в отключке, привалившись к ней спиной, как тряпичная кукла, голова свесилась на грудь.

Витька выпрямился, отряхнул руки. Всё-таки двоих из троицы вырубил. Кровь капала с его правой ладони на пол, но он не обращал внимания. В глазах — холодная, спокойная уверенность, будто он не двух здоровых мужиков вырубил, а по мячу пнул.

Он оглянулся на меня, окинул взглядом патлатого, скрученного у моих ног.

— Стяжки есть? — голос жесткий, командный, без лишних эмоций. — Пластиковые, которыми провода связывают, кабели.

Я кивнул, вытирая кровь с ладони о штаны.

— В подсобке должны быть. Слева от входа, в ящике с инструментами.

Он рванул туда — через зал, мимо столиков, толкнул дверь подсобки. Я слышал, как открывается дверь, шуршит что-то, падает коробка. Витька матерился вполголоса, шарил по полкам.

Через минуту он уже был в зале, в руках — пучок белых пластиковых стяжек. Он на ходу скручивал две вместе, делая подобие наручников покрепче.

Подошел к Сохе, который лежал лицом вниз, все еще без сознания — только всхрапывал иногда. Носком ботинка перевернул его на бок, завел руки за спину. Соха дернулся, но глаз не открыл.

Витька затянул стяжки на запястьях — туго, до хруста пластика, до побелевших пальцев. Потом ноги — там же, лодыжки стянул, чтобы не дергался, не убежал, если очнется. Потом повторил то же самое вторым слоем, чтобы понадежнее. Оттащил к двери, к самому порогу.

Второго — так же. Быстро, привычно, будто всю жизнь этим занимался. Никакой суеты, никаких лишних движений.

Когда с братками закончили, Витька подошел ко мне. В руках оставалось еще с десяток стяжек — болтались на пальце, как браслеты.

— Давай этого, — кивнул на патлатого, который сидел у стены, мычал и моргал.

Мы вдвоем подтащили его к стене, ближе к выходу, но подальше от двери, чтобы не мешался. Патлатый уже пришел в себя — глаза открыты, смотрел мутно, но соображал. Нос разбит, кровь текла по губам, по подбородку, капала на толстовку, на пол. Он дернулся, когда мы взяли его за руки, но сил сопротивляться не было — только мычал и дергался.

Его Витька тоже быстро связал стяжками и мы усадили его спиной к стене, прислонили, чтобы не заваливался.

Позади догорали остатки лиан. Магическое пламя пожирало растения без остатка — ни пепла, ни углей, остался только легкий запах гари и пустота на полу, будто их и не было. Черные пятна на кафеле — вот и все, что осталось.

Хорошо, что огонь не перекинулся на деревянную мебель. Все цело.

Я присел перед патлатым на корточки, уперся локтями в колени, заглянул в глаза. Кровь с моей ладони все еще сочилась, капала на пол, но я не обращал внимания.

— Откуда ты знаешь про Век Крови? — спокойно спросил я, без злости. — Про аномалии, Орбы и магию?

Патлатый дернул головой, отвернулся. Сжал губы в тонкую линию, смотрел в стену, в угол, куда угодно, только не на меня. Всем видом показывал — «ничего не скажу, хоть режьте».

Витька шагнул вперед и без замаха, коротко, врезал ему ногой в живот.

Удар пришелся полной стопой, от души. Патлатый сложился пополам, рот открылся в беззвучном крике, дыхание перехватило. Он хрипел, пытаясь вдохнуть, и не мог — только воздух ртом ловил, как рыба на песке.

— Слушай сюда, — сказал Витька. Голос спокойный, даже ласковый, как недавно у Сохи, но от этой ласки даже у меня по спине мурашки побежали. — Выстрел слышали на улице. В таком районе это не шутка. Полиция скоро будет. Минут десять-пятнадцать у нас есть, может, чуть больше. Но за это время я успею сделать тебе очень больно. И так, что следов не останется. Ни синяков, ни ссадин, ни крови. Только боль. Очень много боли. Ты даже не представляешь, как много.

Патлатый поднял глаза. В них плескался животный страх. Губы дрожали, на лбу выступил пот.

— Ты понял меня? — Витька улыбнулся. Спокойно, уверенно.

Патлатый сглотнул, дернул кадыком. Закивал — резко, часто, словно болванчик.

Я повторил вопрос, глядя ему прямо в зрачки:

— Век Крови? Откуда тебе про это известно? Ты читал «Кровь и Сталь»?

— Чего читал? — искренне не понял он.

Я поначалу даже не осознал, что он сказал. Однако спустя несколько секунд смысл его слов и интонации дошел до моего мозга и в мозгу едва не произошло короткое замыкание. Как такое возможно? «Век Крови» он знает, термины знает, про магию знает, а книгу — нет. Либо врет невероятно искусно, либо…

— Рассказывай, — сказал я еще раз. — Подробно. Откуда у тебя информация?

Он облизал разбитые губы, шмыгнул разбитым носом, покосился на Витьку, который стоял рядом, поигрывая оставшимися стяжками, перебирал их в пальцах. Решил, что лучше говорить.

— Месяц назад, — начал он. Голос хриплый, сдавленный после удара в живот. — Проснулся утром у себя в хате, и в голове… ну, как будто кто-то вставил картинки. Обрывки. Много обрывков. Про Век Крови, про аномалии, про то, как магия работает, какие школы бывают. Знал места, где искать Орбы — несколько штук, прямо с координатами. Знал, что скоро начнется, что первого июня рванет.

Он замолчал, перевел дыхание. Я кивнул, показывая — «продолжай».

— Сначала думал, что крыша поехала, — он прокашлялся. — Мало ли, переработал, не выспался, грибы какие не те. Но потом начал замечать: похолодание это дурацкое, животные пропадают, вирус этот странный по новостям. Все сходилось с тем, что я знал. Ну и решил проверить. Поехал в одно место, которое помнил. И нашел Орб, пройдя по аномалии ровно так, как в этих обрывках было показано.

— И проглотил? — спросил я.

— Да. — Он кивнул, поморщился от боли в разбитом лице. — Знал, как это делается. Знал про жертву, про металл. Сработало. Я стал Биомантом.

Я слушал и одновременно понимал и не понимал. Это не было похоже на знание книги. Это было похоже на… воспоминания.

— Подожди, — перебил я, подаваясь вперед. — То, что ты знаешь — это просто информация? Факты, даты, описания? Или ты помнишь это как события? Как будто сам там был, сам проходил?

Патлатый задумался. В глазах мелькнуло что-то странное — растерянность пополам с удивлением, будто он сам не мог этого объяснить.

— Как события, — сказал он медленно, растягивая слова. — Я помню, что я был там. Проходил периметры, находил Орбы, сражался с тварями. Помню, как прорывался к силе, как меня чуть не убили в одной заварушке, как я уходил от погони. Только… это не со мной было. Или со мной? Я не могу объяснить. Но ощущение, будто я вспоминаю свою жизнь. Другую жизнь. Более долгую.

У меня перехватило дыхание. Руки снова сжались в кулаки.

— Как тебя зовут? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Олег. Олег Рябинин.

Я встал.

Ноги сами понесли меня к стойке, подальше от него. Я оперся руками о холодную поверхность, уставился в пустоту. В голове гудело, мысли разбегались, как тараканы от света, сталкивались, путались.

Олег Рябинин.

Я знал это имя. В «Крови и Стали» Олег Рябинин был одним из сильнейших магов России. Он достиг уровня Сущности — это вторая ступень сверху, выше только Абсолют, на котором стоял главный герой. Он воевал с кланами, создавал свои территории, его боялись и уважали.

В книге он не был однозначным злодеем — скорее сложным персонажем, который долго шел по кривой дорожке, но в итоге искупил вину, помог главному герою и в итоге добровольно лишился магии, запечатывая один из самых опасных аномальных штормов.

И сейчас этот человек — тощий, патлатый, с разбитым носом, в дешевой куртке цвета хаки — сидел у стены моего ресторана со стяжками на руках и ногах и рассказывал, что помнил свою жизнь из книги. Не читал — помнил.

Значит, не только я знаю будущее. Вряд ли такая фишка была доступна вообще всем персонажам «Крови и Стали» (хотя вообще почему бы и нет), но мне это представлялось так, что воспоминания получили те, кто в книге был достаточно силен. Может, не всё, может, обрывками. Но помнят.

И для них это не просто информация, как для меня, а реальные воспоминания, в том числе и, возможно, опыт практики магии. То есть благодаря этим воспоминаниям они не только будут знать о грядущих событиях, но и развиваться будут быстрее, чем в книге.

А если помнил Рябинин, то помнили и другие. Те, кто в книге стал врагами главного героя. Те, кто уничтожал города. Те, кто дорвался до силы раньше всех и использовал ее во зло.

Я сжал пальцами край стойки.

— Ты чего? — спросил Витька, подходя ближе. В голосе читалось беспокойство. Он посмотрел на меня, потом на Олега, потом снова на меня. — Что-то не так?

Я покачал головой. Перевел дух.

— Все сложнее, чем я думал, — сказал я наконец. — Гораздо сложнее.

Рука саднила — порез оказался глубже, чем я думал, лезвие прошлось по самому мясу. Кровь всё ещё сочилась сквозь наспех замотанный бинт, пропитывая ткань, капая на пол.

Соха зашевелился.

Сначала просто застонал. Потом дёрнулся, пытаясь перевернуться со связанными руками, зарылся лицом в пол, засопел.

— Сука, — выдохнул он, сплёвывая на сторону слюну с кровью. Голос хриплый, злой. — Ты, мусор вонючий, ты хоть понимаешь, на кого руку поднял? Тебе же пизда теперь!

Виктор даже не повернулся, продолжал смотреть на меня с искренним беспокойством.

— Я с тобой разговариваю! — Соха дёрнулся сильнее, перевернулся на спину, пытаясь сесть, но стяжки не давали. Он только бился об пол, как рыба на песке. — Тебе пизда, понял? Не сегодня, так завтра. Я лично приеду, этот ваш сортир спалю, а вас, двоих петухов, найду даже под землёй! Вы у меня по стенкам размажетесь, поняли?

Витька повернулся медленно поднялся, подошёл и без замаха, коротко, с носка, врезал ногой «братку» под дых.

Тот сложился пополам, прохрипел, пытаясь втянуть воздух ртом. Глаза вылезли из орбит, лицо пошло красными пятнами. Он кашлял, давился, но, когда брат уже развернулся, выплюнул:

— Жалко… — сип, кашель. — Жалко, что твоя мамка сдохла раньше времени. А то бы я прямо у тебя на глазах её…

Я даже не успел моргнуть. Второй удар Витьки пришёлся уже в лицо — тяжёлый, с глухим хрустом, с разворота, вложив всю массу. Голова Сохи мотнулась, ударилась затылком об пол, он затих на секунду, потом сплюнул на пол кровь с осколком зуба.

А меня будто током ударило.

Я смотрел на него — на этого лысого, со сломанным носом, со связанными руками и ногами, который сейчас лежал на грязном полу и сплёвывал кровь, и вдруг понял, что он только что произнёс не просто угрозу.

Он произнёс реальность.

Ту реальность, в которой мы окажемся через несколько дней. Мир, где не будет полиции, где не будет судов, где не будет даже намёка на закон. Мир, где такие, как он, смогут делать ровно то, что говорят. Где слово «спалю» перестанет быть фигурой речи и станет инструкцией к действию. Где фраза про мать перестанет быть попыткой оскорбить побольнее, а станет реальным обещанием.

Я начал читать «Кровь и Сталь», когда еще были живы родители. И возможно, из-за того что последние книги происходили в уже полностью измененном магией мире, мои представления о том, что начнется после первого июня были немного слишком пессимистичны.

Поначалу военные сумеют удерживать общественный порядок на более-менее приемлемом уровне, количество жертв выбросов в первые недели будет куда меньше, чем от банальных несчастных случаев на дорогах, а беспредел, пусть и начнется неизбежно, далеко не сразу перейдет в фазу неконтролируемого ультранасилия.

Но все перечисленное наступит обязательно. И не через десятки или сотни лет, а уже совсем скоро. Так что готовиться к наступлению тех темных времен и как минимум менять свой менталитет и свое отношение к подобным тварям нужно было уже сейчас.

Внутри что-то щёлкнуло. Не злость даже, а холодное понимание. Будто кто-то нажал кнопку и выключил все эмоции, оставив только расчёт.

Я встал.

Широкими шагами подошёл к Сохе, присел рядом с ним на корточки. В его глазах отчетливо читалось презрение к «просто повару».

Что же, пускай. Я не против. Главное — доходчиво донести мысль.

— Ты думаешь, вы чего-то добились, да? — мой голос звучал спокойно, будто обсуждалась погода за окном. Ни дрожи, ни злости. — Олег вам рассказал про Век Крови. Про то, что скоро всё изменится. И вы такие умные, решили, что теперь будете на коне, да?

Он молчал.

— Ты даже близко не представляешь, как именно изменится мир, — я наклонился ближе, чувствуя запах пота и крови от его одежды. — Ты думаешь, это будет просто «побольше беспредела» и «побольше возможностей» для таких как вы? Нет. Это будет место, где за то, что ты пришёл в чужой дом и начал качать права, тебя просто сожрут заживо. И никто не приедет, не накажет и даже не заметит.

Я поднял левую руку, с которой через бинт все еще сочилась кровь. Поднёс её над его головой.

— Хочешь демонстрацию? — Не дожидаясь ответа, я направил ману в начавшую падать каплю.

Она вспыхнула ярко-алым, едва оторвавшись от пальца. Огонь полыхнул жаром, осветив его лицо. Капля упала в миллиметре от его уха, на пол, но по пути опалила волосы на его виске — они свернулись, запахло горелым — и оставила на коже красный, вздувающийся пузырём ожог.

Соха дёрнулся, попытался отползти. Глаза его стали круглыми, дыхание сбилось.

— Это была одна капля, — сказал я всё тем же ровным голосом. — А теперь представь, что я наклоняю руку вот так.

Я чуть наклонил ладонь, давая крови стекать быстрее. Дорожка из крови быстро продвинулась к его голове и несколько капель упали ему на лоб. Он задергался изо всех сил и заорал. Правда, быстро понял, что кровь не воспламенилась и захлопнул челюсть со щелчком.

— Спокойно, — ухмыльнулся я. — Я же сказал. Просто демонстрация. Но я мог бы залить эту горящую кровь тебе в глотку прямо сейчас. И что ты сделаешь? Вызовешь полицию?

Он молчал, только гулко сглотнул.

— Да даже если меня повяжут, — продолжил я, — ты думаешь, успеют суд устроить? Через неделю начнется такое, что всем станет глубоко плевать на тех, кто сидит в СИЗО. Правительство и все силовые структуры будут заняты тем, чтобы не позволять таким как вы беспределить на улицах. Думаешь мне с такими способностями составит большого труда бежать?

Я выдержал паузу, давая ему всё осознать.

— А если твои кореша решат отомстить, — я кивнул в сторону выхода, где за дверью стоял их «Гелендваген», — пусть попробуют. Даже если они спалят ресторан — я приду к ним. Через месяц, через два, когда стану сильнее. И тогда уже не каплями буду лить. Взмахну рукой — и вся ваша бригада превратится в пепел вместе с тачками.

— А Виктор, — я мотнул головой в сторону брата, который стоял в двух шагах и наблюдал за мной с каким-то новым выражением лица, — будет прикрывать, останавливая телом уже не только пистолетные, но и автоматные пули, и даже гребаные ракетницы, если понадобится. Или возьмет ваш «Гелик» и голыми руками сожмёт в гармошку.

Он смотрел на меня расширенными зрачками. На лбу выступила испарина.

— Поэтому у тебя есть выбор, — я выпрямился, отпуская его подбородок. — Ты можешь продолжить кидаться угрозами, а можешь включить башку. Если в тебе осталось хоть капля здравого смысла — ты забудешь, что сегодня случилось. Отсидишь в кутузке, выйдешь — у таких, как вы, всегда есть связи, — и больше никогда не появишься в радиусе километра от «Семнадцати вкусов весны».

Я встал.

В зале повисла тишина. Только слышно было, как второй бандит у двери тихо постанывает, приходя в себя. Витька, так, чтобы братки не видели, показал мне большой палец. Олег сидел у стены, вжав голову в плечи, и смотрел на меня с испугом и уважением.

Минут через пятнадцать за окном замигали синие вспышки. Сначала одна, потом вторая — свет отражался от стёкол, метался по стенам ресторана.

Витька встал первым, подошёл к двери и, прежде чем открыть, обернулся на меня. Я кивнул. Он открыл дверь.

Вошли двое. Старший — лет сорока, с уставшим лицом и густыми усами, которые уже тронула седина. Второй — молодой, худой, с планшетом в руках. Оба быстро окинули взглядом картину: трое связанных на полу, перевёрнутые стулья у стены, тёмные пятна крови на линолеуме.

— Ну и бардак вы устроили, — констатировал усатый, доставая из кармана удостоверение. — Капитан Соколов. Кто владелец заведения?

— Я, — я поднял руку, не вставая с табурета. — Владелец.

— Рассказывайте, что произошло.

Я рассказал. Коротко, без лишних деталей: пришли трое, двое напали, третий держался в стороне. Витька их вырубил, я помогал. Всё.

Капитан слушал, поглядывая то на братков, то на Витьку. Молодой с планшетом записывал, изредка поднимая глаза и сверяясь с моим лицом.

— Так, — Соколов закончил осмотр, обошёл лежащих, пошевелил носком ботинка стяжки на ногах одного из бандитов. — С этими двумя всё понятно. — Он кивнул на лысого и его напарника, которые лежали тихо, не поднимая голов. — А этот? — палец указал на Олега, скрючившегося в углу.

Я перевёл взгляд на парня в хаки. Тот сидел, опустив голову, но явно внимательно слушал, что о нём говорят — напрягся, втянул шею в плечи.

— С ними пришёл, — сказал я. — Но не нападал. Просто стоял у стены, не вмешивался.

— А связан тогда почему?

— Когда все закончилось, мы его тоже скрутили на всякий случай. Чтобы не вмешался, если передумает. — Я пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал естественно. — Но он реально не участвовал. Никого не трогал. Я претензий к нему не имею.

Олег дёрнулся. Поднял голову и уставился на меня с искренним, почти детским недоумением. Глаза расширились, губы приоткрылись. Я сделал вид, что не замечаю.

— То есть двое нападали, третий просто стоял, — уточнил капитан, зачем-то записывая в блокнот. — И вы его тоже связали.

— Да. Для безопасности.

Соколов хмыкнул, но спорить не стал. Подошёл к «браткам», перевернул одного, посмотрел на стяжки на запястьях.

— Хомутами, значит, связали. Грамотно.

— В подсобке нашлись, — вставил Витька из-за стойки. — Для ремонта покупали.

— Ладно. — Капитан выпрямился, убрал блокнот. — Всех троих заберем, в участке уже разберемся. С вами, — он кивнул на меня и Витьку, — протоколы допишем, и свободны.

Молодой с планшетом уже возился с «братками», срезая стяжки ножницами и надевая наручники. Те молчали, даже не пытались возмущаться. Только лысый сплюнул кровь на пол, но ни слова не сказал.

Это было даже странно — я ожидал хотя бы пары фраз про «вы ещё пожалеете», но они просто дали себя увести, волоча ноги к выходу.

Остался Олег.

Он сидел всё там же, в углу, и смотрел в пол, на грязный линолеум. Молодой полицейский уже шёл к нему с наручниками, когда я шагнул вперёд.

— Можно ему пару слов скажу? — обратился я к капитану. — Напоследок.

Соколов посмотрел на меня с лёгким прищуром. Взгляд у него был тяжёлый, опытный.

— Зачем? — нахмурился он.

— Хочу объяснить, как плохо с такими типами якшаться. — Я кивнул на дверь, куда только что вывели «братков». — Чтоб неповадно было, если выпустят. Молодой ещё, может, не всё потеряно.

Капитан хмыкнул, но, видимо, решил, что ничего криминального в этом нет. Тем более, мы всё равно ждали, пока молодой допишет протоколы.

— Давай, — махнул рукой. — Только быстро. Нам ещё в отделении с ними возиться.

Я подошёл к Олегу. Он сидел, привалившись спиной к стене, руки по-прежнему стянуты за спиной толстовкой — полицейский ещё не успел до него добраться. Я присел перед ним на корточки, чтобы наши глаза были на одном уровне.

— Слушай сюда, — сказал я так, чтобы полицейские тоже слышали. Голос спокойный, даже дружелюбный. — Я не знаю, как ты в это вляпался. Но что-то мне подсказывает, что не по своей воле.

Олег молчал, только смотрел на меня с тем же странным выражением.

— Если не хочешь с ними продолжать — не продолжай. — Я выдержал паузу, давая словам осесть. — Когда выйдешь, приходи сюда. Двери «Семнадцати вкусов весны» будут для тебя открыты. Найдем, чем тебе заняться, обязательно. Поговорим. Я почему-то уверен, что ты — не плохой парень. Что твоя мама учила тебя не так.

Олег вздрогнул.

Буквально дёрнулся всем телом, будто я ударил его током. Глаза расширились до предела, на лице появилось выражение абсолютного, полного шока. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я уже выпрямился и отошёл к стойке, оставив его сидеть в углу.

— Всё? — спросил капитан, наблюдавший за нами.

— Да. Спасибо, — кивнул я.

Молодой полицейский подошёл к Олегу, помог ему подняться и надел наручники. Тот шёл как во сне, всё время оглядываясь на меня через плечо, пока его не вывели за дверь.

К полуночи протоколы дописали, последние подписи поставили. Капитан Соколов ещё раз окинул взглядом ресторан, покачал головой, но ничего не сказал. Полицейские увели Олега, хлопнула входная дверь, за окном взвыли моторы и стихли вдалеке.

Мы остались одни.

Витька проводил взглядом удаляющиеся огни полицейской машины, потом повернулся ко мне. На лице виднелась долго сдерживаемая смесь удивления и непонимания, брови сведены к переносице.

— Объясни, — сказал он без предисловий. — Почему ты не накатал на него заявление тоже? Он ведь с ними пришёл. Понятно, что его бы тоже быстро отмазали, но это выиграло бы нам день-другой. Он на тебя лианами кидался, чуть не спеленал. А ты ему — «двери открыты» и про маму.

Я устало потёр лицо ладонью. Рука всё ещё побаливала — порез напоминал о себе тупой пульсацией, бинт намок и противно лип к коже.

— Показалось мне, — ответил я. — Что он не совсем отморозок. На самом деле хороший человек.

— На самом деле? — Витька прищурился, скрестил руки на груди. — Ты его знаешь? Раньше видел?

Я замялся. Сказать правду — значит рассказать про книгу. Про Олега Рябинина, персонажа, который в «Крови и Стали» прошел путь от мелкого жулика до одного из сильнейших магов, а потом искупил все прегрешения ценой собственной силы. Про то, что я знаю его судьбу наперед.

Но я пока не был готов. Слишком много всего навалилось за последние сутки. Слишком мало времени, чтобы переварить всё самому, не то что объяснять другому. Хотя совсем недавно я был почти готов, но после случившегося решил пока оттянуть этот момент.

Но и отмахнуться не получалось. Витька смотрел выжидающе, уперев руки в бока.

— Долгая история, — ушёл я от прямого ответа, отводя взгляд. — Если коротко, то я уверен, что далеко не все, кто работает на братву — плохие ребята. Кому-то просто не повезло. Или хочешь сказать, что тебе такое не знакомо?

Витька хмыкнул.

— Ладно, уел. Тебе виднее. Ты вообще в последнее время столько всего знаешь, что я уже перестал удивляться. Всё равно не пойму, откуда, но привыкаю.

Он отвернулся и пошёл к перевёрнутым стульям, которые валялись у стены. Я же вдруг ощутил невероятную усталость. И почти сразу до меня дошло.

Со вчерашнего утра я поспал от силы часа четыре, и то урывками, где-то в поезде или в коридоре больницы, а переживаний за эти двое суток было столько, что хватило бы на два месяца.

Тело вдруг стало тяжёлым, веки налились свинцом, голова загудела. На меня резко навалилась все сдерживаемая до сих пор усталость.

— Вить, — сказал я, чувствуя, что язык еле ворочается. — Я спать.

Он обернулся, посмотрел на меня, оценил моё состояние и кивнул.

— Иди. Я покараулю.

— Если эти придут…

— Не придут, — уверенно перебил он. — Сегодня точно не придут. У них теперь другие проблемы — с ментами разбираться. А если и придут, то я встречу. Иди, — повторил он. — Выспись. Завтра будет новый день.

Я не спорил. Сил не было.

Вышел на улицу. Ночь, холодно, фонари светят тускло, под ногами хрустит ледок. Обогнул ресторан, вошёл в подъезд, поднялся на третий этаж. Ключи нашёл с третьей попытки — пальцы не слушались, промахивались мимо скважины.

В квартире было темно и тихо. Я даже свет включать не стал. Прошёл в спальню на автомате, скинул куртку прямо на пол, ботинки отпинал куда-то в угол. Упал на кровать лицом в подушку.

И отключился.

Солнце ударило в глаз — яркое, наглое, сквозь неплотно задёрнутую штору.

Я перевернулся на другой бок, зарылся лицом в подушку, пытаясь поймать остатки сна.

Тело ломило. Каждая мышца отзывалась тупой болью, будто я не на кровати спал, а на бетонном полу. Шея затекла, плечи ныли, колени противно скрипели при любом движении.

Рука потянулась к тумбочке на автомате. К телефону. Позалипать в ленту, пролистать мемы, полчаса тупо смотреть в экран, проваливаясь в утреннее ничегонеделание…

Меня будто подбросило.

Воспоминания накрыли одним рывком — аномалия, Орб, больница, драка, горящая кровь, Олег с его лианами, Витька, ловящий пулю голой рукой.

Прокрастинация? Я мысленно усмехнулся. Какая, к чёрту, прокрастинация?

Через несколько дней мир рухнет в хаос, а я тут собрался ленту листать, котиков смотреть. Встал рывком, не давая себе времени раскачиваться. Ноги чуть подкосились, но я устоял.

Душ занял пять минут. Горячая вода хлестала по лицу, по спине, чуть расслабила мышцы, но общая разбитость никуда не делась. Я натянул чистую футболку, джинсы, сунул ноги в кроссовки и спустился вниз.

В ресторане пахло кофе. Настоящим, сваренным в турке, с лёгкой горчинкой, которая разъедала затхлый запах вчерашней драки и моющих средств. Виктор сидел за барной стойкой, держа в руках чашку.

— Рано встал, — прокомментировал он, увидев меня. — Я думал, ты до обеда проспишь.

— Тот, кто встаёт поздно в наше время, быстрее умирает, — ответил я, подходя к стойке.

Виктор хмыкнул, но ничего не сказал. Отхлебнул кофе, поставил чашку на блюдце.

Я встряхнулся, разгоняя остатки сна. Провёл рукой по лицу, прогоняя туман.

— Будешь есть?

— А то. — Он отодвинул пустую чашку. — Я с голодухи уже турку готов был сожрать.

Я прошёл на кухню. Включил свет над плитой. Открыл холодильник, пробежал взглядом по полкам. Если завтрак, то пускай это будет «Москва яйцам не верит» — отцовское название для шакшуки, которое прижилось и стало родным.

Я разжёг конфорку. Газ чихнул, вспыхнул синим огнём, и я поставил сковороду — чугунную, тяжёлую, вторую из набора. Первую, которую я почти не использовал, я взял с собой в аномалию и превратил в ржавый прах.

Эта была другой — с гладким, выгоревшим дном, с бортиками, впитавшими масло сотен и тысяч готовок. Я налил оливкового масла — щедро, чтобы покрыло дно, — и ждал, пока оно начнёт стрелять мелкими искрами, разогреваясь до нужной температуры.

Лук достал из сетки — две головки, плотные, с сухой шелухой, которая захрустела под пальцами. Нож вошёл в мякоть с упругим сопротивлением, и я начал нарезку.

Мелко, почти в пыль — чтобы отдал сок, растворился в масле, но не хрустел на зубах, не отвлекал от главного. Кубики сыпались на доску, влажные, полупрозрачные, с перламутровым блеском среза. Нож ходил легко, привычно — движение запястьем, от себя, и гора растёт, пахнет остро и сладко одновременно.

Перец — два красных, мясистых, с тугими боками. Я разрезал их пополам, вычистил семена, белую горькую мякоть, и нарезал соломкой — тонкой, ровной, как спички. Полоски легли на доску рядом с луком, яркие, глянцевые, пахнущие сладостью и свежестью, с лёгкой горчинкой, которая уйдёт при жарке.

Помидоры — три крупных, спелых, с налитой тяжестью в ладони. Я надрезал кожицу крест-накрест, обдал кипятком из чайника, и шкурка слезла сама, обнажив алую, мясистую плоть, исходящую соком. Пальцы стали липкими, красными, пахнущими солнцем и травой.

Я нарезал их крупными кусками — прямо так, бесформенно, пусть в сковороде сами разойдутся, оставив только мякоть, а оставшиеся кусочки шкурки, которыми я не стал заморачиваться, потом отслоятся, отдадут цвет и растворятся в общем объеме.

Масло на сковороде уже шипело, когда я отправил туда лук. Он упал в золотистую гладь и зашкворчал — громко, яростно. Я взял лопатку, начал помешивать. Пара минут — и лук сдался, отдал маслу свою сладость, растворился почти до неузнаваемости.

Перец полетел следом. Я добавил его к луку, перемешал, и сковорода запела по-новому — мягче, слаще. Перечные полоски начали оседать, терять упругость, становясь гибкими, маслянистыми, впитывая в себя луковый аромат. Запах поплыл по кухне — густой, сладковатый, с травянистыми нотами, которые смешивались с чесночным дыханием, оставшимся от вчерашнего ужина.

Помидоры — следом. Я вывалил их на сковороду, и они зашкворчали громче всех, выпуская сок, смешиваясь с маслом и овощами. Жидкость закипела мгновенно, поднявшись красными пузырями, и я начал работать лопаткой — придавливал, разминал, помогал помидорам отдать себя целиком. Они разваливались на волокна, превращаясь в густую, ароматную массу, которая темнела прямо на глазах.

Я всыпал соль — крупную, морскую, щедрой щепотью. Перец — свежемолотый, чёрный, с резким цветочным ароматом. И щепотку сахара — чтобы убрать кислоту, чтобы сбалансировать вкус, сделать его круглым, глубоким.

Ложка томатной пасты — густой, тёмно-бордовой, с концентрированным запахом, — добавила плотности, превратила овощную подливку в настоящий соус, насыщенный, упругий.

Соус булькал, пускал пузыри, густел прямо на глазах. Масло собиралось оранжевыми кольцами по краям, выходило на поверхность, смешиваясь с томатным соком в эмульсию, которая блестела под светом, переливалась от алого к терракотовому.

Я убавил огонь до минимума, взял миску с яйцами — шесть штук, крупных, с тёплой матовой скорлупой. Разбивал по одному — аккуратно, ударяя о край миски, разводя скорлупу пальцами, выпуская содержимое в соус.

Первое яйцо опустилось в красную гущу, желток остался целым — выпуклый шар, яркий, солнечный, окружённый прозрачным, ещё жидким белком. Второе легло рядом, третье — в центр, четвёртое закрыло свободное пространство. Желтки плавали в томатном море, как маленькие солнца, отражая свет, не смешиваясь с красным.

Пятое и шестое — на всякий случай, чтобы Витьке хватило, чтобы он не стеснялся взять добавки.

Белок начал схватываться мгновенно — края побелели, стали матовыми, плотными, закрывая прозрачность. Я смотрел, как он медленно тянется к желтку, обволакивая его снизу, создавая упругую подушку, которая будет держать форму. Желтки оставались жидкими — я специально не стал их прокалывать, не стал вмешиваться, давая природе сделать своё дело.

Сковорода накрылась крышкой — стеклянной, с отверстием для пара, чтобы я видел, что происходит внутри. Я засек три минуты по внутреннему таймеру, тому, что живёт где-то в затылке и никогда не подводит.

Брат молча наблюдал из-за стойки. Кофе в его чашке уже закончился — на дне осталась гуща, — но он не спешил наливать новый. Просто смотрел, как я работаю, положив подбородок на руку.

Таймер в голове пикнул.

Я снял крышку, и пар хлынул вверх, запотевая стекло, неся с собой запах томата, чеснока, перца и яиц — запах, который невозможно спутать ни с чем, запах утра, запах дома, запах жизни, которая продолжается, несмотря ни на что.

Белок схватился полностью — белый, плотный, матовый, с лёгкой рябью на поверхности. Желтки остались жидкими — я видел, как они дрожат от движения воздуха, как их тонкая плёнка натянута до предела, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Они были ярко-оранжевыми, почти красными, с более тёмной сердцевиной, которая потечёт золотом, если нажать вилкой.

Я посыпал всё зеленью — петрушкой и кинзой, мелко порубленными, щедрой горстью. Зелёный взорвался на красном фоне, добавив к букету свежие, травянистые ноты, с лёгкой горчинкой и анисовым оттенком кинзы. Снял сковороду с огня — последний раз шипение, последние пузыри, и тишина.

Поставил прямо на стойку между нами. Чугун ещё гудел теплом, соус ещё булькал у краёв, желтки подрагивали от вибрации. Я кинул рядом вилки — две, тяжёлые, с длинными зубьями, — ложку, пару кусков свежего хлеба, который чудом не засох за вчерашний день, сохранив мягкий мякиш и хрустящую корочку, и тарелку с маслом — сливочным, холодным, с каплями воды на поверхности.

— Огонь, — сказал Витька, втягивая носом запах. Глаза его заблестели — не от слёз, нет, от того самого, живого, что просыпалось внутри, когда желудок получал сигнал о еде. Он подвинулся ближе, взял вилку.

Мы ели молча. Первые минуты говорить было просто невозможно — я понял, насколько дико проголодался, когда желудок сжался от первого же куска. Я отломил хлеб — корочка хрустнула, мякиш поддался мягко, горячо, — намазал маслом, которое сразу же начало таять, впитываясь в пористую поверхность, и отправился в сковороду.

Хлебом поддел желток — тонкая плёнка лопнула, и золото потекло, густое, горячее, смешиваясь с томатным соусом, образуя ручейки, которые текли по красному, как лава по склону. Я макнул хлеб в эту смесь, собрал немного соуса, отправил в рот.

Первый вкус — это всегда удар. Желток — жидкий, тёплый, бархатистый, обволакивает язык маслянистой, почти сладкой тяжестью, в которой чувствуется глубокая, насыщенная нота, не сравнимая ни с чем. Белок — плотный, упругий, с лёгкой солью на поверхности, чуть поджарившийся снизу, где касался дна сковороды. Соус — кисло-сладкий, густой, с карамелизированным луком, который почти растворяется, оставляя только вкус, и мягкими полосками перца, добавляющими текстурный контраст. Томатная паста дает глубину, плотность, а кинза и петрушка — свежесть, горчинку, которая оттеняет сладость желтка.

Я жевал медленно, давая каждому вкусу раскрыться. Тепло пошло от желудка, разливаясь по телу, отпуская мышцы, разжимая челюсть, которую я держал сжатой последние дни. Кровь зашумела в висках, голова перестала быть чугунной, и я впервые за долгое время почувствовал, как из груди уходит тот холодный комок, который сидел там с самого возвращения.

Витька не отставал. Он уминал за обе щеки, отламывая хлеб большими кусками, макая в желтки, вылавливая куски перца, довольно жмурясь и мыча что-то одобрительное. Щёки его порозовели, он потел — мелкие капли выступили на лбу, на переносице, и это было хорошо, это было правильно, потому что горячая еда должна выгонять из человека всё лишнее.

Мы очистили сковороду будто бы минуты за три, доев последнюю корку хлеба, вымоченную в остатках соуса. Я отломил свой кусок, собрал оставшиеся капли томата и масла, отправил в рот, чувствуя, как хлеб впитывает всё до последней капли. На дне остались только оранжевые разводы — следы масла, смешанного с томатом, — и едва заметные прожилки желтка, которые уже начали подсыхать на тёплом чугуне.

Виктор откинулся на спинку стула, выдохнул. Положил руки на живот, расслабился.

— Вот теперь я точно живой, — сказал он. — А то вчера эти подонки аппетит перебили. Драка дракой, а жрать охота всегда.

— Рад стараться, — усмехнулся я, вытирая губы салфеткой.

Виктор помолчал, собираясь с мыслями. Потом подался вперёд, положил локти на стойку.

— Ладно, — начал он. — Что дальше? Орбы? Я помню, ты сказал — нельзя вторую магию, пока не освоил то, что есть. Рискованно. Но если мы просто заберём Орбы с собой? Проглотим потом, когда будем готовы, когда сила подрастёт?

Я кивнул. Логичный вопрос.

— Мысль здравая, — ответил я, отодвигая пустую тарелку. — Орб реально можно сохранить. Но есть нюанс.

Виктор подался вперёд, слушая внимательно.

— Если забрать Орб из аномалии, зона начнёт смещаться за ним. Медленно, но верно. Аномалия — это не просто место, это сгусток маны, который держится на Орбе. Забрал центр — вся конструкция поползёт следом. Даже если мы возьмём Орб за пару сотен километров отсюда, через несколько дней аномалия доползёт до Москвы. До нас.

— И? — не понял брат.

— И начнёт ржаветь всё железо вокруг. Не только кастрюли и сковородки. Арматура в стенах. Проводка в перекрытиях. Трубы водоснабжения. — Я обвёл рукой ресторан, потолок, стены. — Этот дом просто рухнет нам на голову через пару дней максимум. А если аномалия сильная — то и быстрее.

Виктор присвистнул.

— Так что никаких Орбов про запас?

— Пока нет, — подтвердил я. — Может быть в будущем, но пока что-либо сразу жрать, либо не трогать. Но у меня есть другая мысль, чем заняться ближайшие дни. И, судя по тому, что я прикинул, поспать нам вряд ли удастся.

Решение окончательно утвердилось после вчерашнего.

Не то чтобы я сомневался раньше — мысль о том, чтобы превратить ресторан в базу появилась ещё в аномалии. Но когда я выдавал свой монолог Сохе, все стало ясно окончательно.

«Семнадцать вкусов весны» перестанет быть просто рестораном. Это наследство родителей, последнее, что от них осталось. И оно должно стать тем местом, где мы закрепимся, когда мир рухнет.

Но в текущем виде ресторан годился только для того, чтобы кормить посетителей. Я обвёл взглядом зал, прикидывая уязвимости. Панорамные окна от пола до потолка — красиво, светло, уютно. Но любой, кто захочет войти, просто разобьёт стекло булыжником или ногой.

Входная дверь — обычная, алюминиевая, с хлипким замком, который можно вскрыть консервным ножом. Чёрный ход — вообще фанера, обитая дерматином. Запас продуктов — на неделю максимум, и это если готовить на двоих-троих.

Я мотнул головой, отгоняя картинки того, во что это превратится через неделю, если не подготовиться сейчас.

— Вить, — повернулся я к брату. — Где ты живёшь?

— Снимаю квартиру на юге, в Жулебино. Почти час ехать на машине, если без пробок.

— Один живёшь?

— Один, конечно. — Он усмехнулся.

— Деньги есть? Накопления?

Он посмотрел на меня с лёгким прищуром, но ответил без запинки, даже не задумываясь:

— Дома, в заначке, миллион рублей с копейками. И ещё два в другом месте. В схроне, за городом. На чёрный день копил.

Я присвистнул.

— Если я попрошу пустить их на общее дело? Не будешь против?

Витька пожал плечами. Спокойно, будто речь шла о пачке сигарет.

— А на что ещё? На фиг они мне сдались, если через неделю тут такое начнётся, как ты говоришь. Забирай все, если надо.

Я кивнул. Спорить и уговаривать не пришлось, и это радовало. Значит, он реально в деле.

— Тогда так, — я встал из-за стойки. — Ты сейчас едешь к себе. Собираешь все личные вещи, всё, что можешь унести. И перевозишь сюда. Вопросы?

— Нет. — Витька тоже поднялся, потянулся, хрустнув позвоночником. — А ты?

— Я пока за телефоном схожу. Мой в аномалии сдох, надо новый. Потом грузчиков найду, надо мою квартиру сюда перетащить. Всё, что можно вывезти. И продать её к чёртовой матери.

— Продать? — Витька удивился, брови полезли вверх. — Прямо сейчас? Срочно?

— Думаешь подождать, пока рухнет рынок? — усмехнулся я. — Конечно, квартиры начнут цениться еще больше чем сейчас, ведь там можно будет оставаться в безопасности и покое. Вот только вопрос будет в том, что это за квартира. А наш дом особо укрепленным никак нельзя назвать. Скорее уж отсюда люди побегут ближе к центру, где выше безопасность и больше военных. И для нас лучше будет получить деньги и закупить на них то, чем потом можно будет выгодно меняться, а не держать квартиру, куда мы все равно не будем ходить, ведь я хочу по-максимуму обустроиться здесь.

Он хмыкнул, признавая мою правоту, и направился к выходу. Дверь за ним закрылась, звякнул колокольчик.

Я постоял секунду, собираясь с мыслями, потом вышел следом.

Новый телефон я купил в первом попавшемся салоне связи. Взял самый дешёвый китайский смартфон — на нормальный денег жалко, да и на фиг что-то дорогое, если через несколько месяцев связь ляжет по всему миру. Главное — батарея ёмкая.

Кстати, связь потом восстановят. Но до этого тоже надо будет дожить.

Вставил симку — старая уцелела и, похоже, еще работала. Пока загружались приложения и подтягивались контакты, нашёл в интернете пару контор по срочному выкупу недвижимости.

Позвонил в первую. Описал квартиру — двушка, хороший ремонт, мебель. На том конце обрадовались, засуетились, но, когда я сказал, что деньги нужны сегодня-завтра, голос сразу потерял энтузиазм, стал сухим и деловитым.

— Максимальная срочность, — повторил я. — Я готов на дисконт. Двадцать пять процентов от рыночной цены.

Пауза. Потом:

— Присылайте адрес, через час будет оценщик.

Я сбросил вызов и сразу набрал грузчиков. Ответил мужик с хриплым голосом.

Через полчаса смогут прибыть, тариф почасовой,

— Коробки свои или привезти с собой? — уточнил он после обсуждения деталей.

— Везите, и побольше — ответил я в трубку.

Остаток времени до их приезда я сидел за стойкой с блокнотом и ручкой, которые нашёл в подсобке.

И составлял план.

Я выводил пункты, зачёркивал, добавлял новые. Мысль работала чётко, будто я всю жизнь только и делал, что планировал как выжить во время прихода магии в этот мир, за которым последует полный хаос.

Первое — окна. Нужна фанера или металлические ставни. Фанера дешевле, но металл надёжнее, пули не пробьют. Надо мерить, заказывать, ставить.

Второе — дверь. Входную заменить на усиленную, с хорошими замками, броненакладками. Чёрный ход, пожалуй, стоит вообще заложить наглухо, ну или поставить что-то такое же надежное и прочное, но это будет явно небыстро.

Третье — запасы. Крупы, тушёнка, макароны, овощи и мясо для морозилки, вода питьевая и техническая, спички, свечи, фонари, батарейки, аптечка расширенная, бинты, антибиотики, обезболивающие…

Четвёртое — электричество. Нужен генератор. Бензиновый, мощный, чтобы и холодильники тянул, и освещение. А лучше два или три.

Пятое — оружие. Хотя бы травмат или охотничье ружьё, пока магия не заменит всё. И патроны, много патронов.

Шестое — люди. Олег. Если он реально одумается, его магия пригодится. Но это потом, после того, как сам разберётся в себе.

Я исписал несколько страниц убористым почерком, кое-где делая пометки на полях.

Грузчики приехали ровно ко времени. Трое кавказцев на старой «Газели» с мятыми боками. Старший — плотный, с чёрными усами, говорил с акцентом, но по-русски чисто.

Я открыл подъезд, показал квартиру, объяснил, что всё надо упаковать в коробки и спустить в ресторан. Из мебели понадобится только диван и пара шкафов.

Старший кивнул, и они взялись за работу. Зашумели, задвигали стулья, зашуршала пленка.

Еще минут через двадцать подъехал агент по выкупу. Молодой парень в дешёвом костюме, с папкой и настороженным взглядом. Осмотрел квартиру быстро — видимо, оценивать особо не собирался, просто убедился, что я не вру про состояние и что там не рухлядь. Проверил мои документы на собственность, паспорт.

— Двадцать пять процентов дисконта от средней рыночной цены, — сказал он, усаживаясь за стол на кухне, пока грузчики таскали мимо нас коробки с посудой и книгами. — Мы можем подписать договор сейчас, деньги поступят на счёт в течение суток после регистрации.

— Регистрация сколько займёт? — уточнил я.

— Завтра подадим документы. Если всё чисто, послезавтра деньги.

Я кивнул. Рискованно, но других вариантов нет.

— Давайте.

Он вытащил из папки бумаги, разложил на столе. Я пробежал глазами основные пункты — стандартный договор купли-продажи, цена указана та, о которой договаривались. Пятнадцать миллионов вместо двадцати. Больно за такую скидку, но это были очень внушительные деньги, которых должно было хватить почти на что угодно.

Подписал.

Агент убрал документы в папку, пожал мне руку и ушёл, пообещав держать в курсе.

Я спустился в ресторан. Грузчики уже таскали коробки внутрь, составляя их штабелями прямо в зале. Места хватало — столики они сдвинули к стенам, освободив центр.

Через час, когда последняя коробка оказалась на полу среди картонных гор, я расплатился с грузчиками, и они уехали, громко хлопнув дверцами «Газели».

В ресторане стало тесно. Коробки громоздились вдоль стен, загораживая столики, некоторые пришлось ставить друг на друга до потолка.

Минут через десять за окном раздался рев мотоциклетного двигателя. Витька приехал на невероятно мощно выглядящем раллийном мотоцикле. За спиной рюкзак, раздутый до предела, и сзади на сидушке еще примотанная тросоом вещевая сумка.

Я открыл дверь.

Витька вошёл, оглядел заваленный коробками зал, горы картона, торчащие из коробок углы рамок и книги. Коротко усмехнулся:

— Основательно. — Он кивнул на свои вещи. — У меня куда меньше.

Он бросил рюкзак и сумку на пол, прямо у входа, и достал из внутреннего кармана куртки плотный свёрток, перетянутый резинками.

— Держи.

Я взял. Развернул на стойке и обнаружил пачки денег.

— Здесь миллион сто пятьдесят, — сказал Витька, разминая плечи. — За остальными могу сейчас смотаться, если срочно надо, либо завтра. Схрон в области, понадобится часа три-четыре на дорогу. Плюс там ещё кое-что из снаряги есть, тоже пригодится.

Я кивнул, положил деньги на стойку, придавил пепельницей, чтобы не разлетелись. Мы стояли посреди захламлённого ресторана, заваленного коробками с прошлым.

И я четко понимал, что это было только начало.

— Значит так, — я повернулся к Витьке, собравшись с мыслями. — Сегодня у нас двадцать седьмое мая. Все начнется первого июня. У нас пять дней. За это время мы должны превратить ресторан в такое место, где можно будет отсидеться минимум полгода, даже если город рухнет.

Витька кивнул, не перебивая.

— Первое и главное — окна. — Я подошёл к панорамному остеклению, которое отец так любил.

«Люди должны видеть, что внутри уютно, Серёжа. Свет, тепло, вкусная еда — это привлекает». Привлекало раньше. А теперь будет привлекать мародёров.

— Времени менять стекла на какие-нибудь бронированные нет, я сильно сомневаюсь, что такие быстро сделают под размеры, к тому же это будет стоить как крыло самолета. Так что надо будет поставить внешние рольставни, самые тяжелые какие удастся найти, — объяснил я план.

— Когда? — Витька уже доставал телефон.

— Вчера. Но ты погоди искать. Сначала я расскажу все что надо, потом распределим обязанности. — Он кивнул. — Значит, дальше. Дверь входная, та, что сейчас полный шлак. Надо менять на металлическую с мощными засовами, и лучше не на одну. Лучше сделать тамбур, где можно будет досматривать входящих. Чёрный ход — заделать наглухо. Можно было бы поставить еще одну дверь, но это тоже не дешевое удовольствие, так что для надежности пускай остается один вход. На вентиляцию решётки, чтобы даже руку не просунуть. Еще я хочу отгородить часть ресторана ближе к кухне и сделать эту часть жилой, чтобы нам было, где спать, и чтобы из зала больше не было выхода на кухню. Это, конечно, красиво и эстетично, но безопасность важнее. Плюс надо будет закупить мешки с песком, чтобы можно было забаррикадироваться. А лучше просто накупить мешков пустых, а песка заказать фуру. Думаю, так даже дешевле выйдет.

Он присвистнул.

— Серьёзно подходишь.

— По-другому нельзя. — Я тяжело вздохнул. — Это дела на ближайшее время, так как заказать рабочих можно сразу, не платя им вперед. Вообще, я бы попросил тебя ехать за заначкой и искать всех подрядчиков по пути. Не бери свой моцик, езжай на такси.

— Это можно, — кивнул Витька.

— Дальше. Понадобится оружие. У тебя… у тебя есть оружие?

— Не официально, — слегка смущенно хмыкнул Витька. — Но одного пистолета нам на двоих не хватит.

— Что можно быстро достать? Я в этом просто не смыслю ничего.

— Травматами можно закупиться по самое не хочу, а переделываются во что-то реально опасное эти пукалки не так сложно, — подумав, произнес Витька. — Ну либо я могу попытаться пару знакомых поднапрячь, но после того, как мы отделали Соху и Дальнего, я сильно сомневаюсь, что со мной многие захотят вести дела.

— Значит купим травматы, — пожал я плечами. — Еще нужны будут аккумуляторы и генераторы, а в идеале — солнечные батареи. Их можно будет смонтировать на крыше дома, все равно к тому моменту, как какие-нибудь официальные службы даже теоретически смогут заинтересоваться законностью такой установки, мир изменится настолько, что всем станет глубоко наплевать на легальность каких-то там панелей.

— Это тоже очень дорого, — нахмурился Витька.

— Зато автономно. Когда кончится топливо, генератор станет куском металла. А солнце будет всегда.

С топливом со временем тоже разберутся. Если всё пойдёт именно так, как описано в книге. А раз я знаю сюжет и готовлюсь, то уже мог на что-то повлиять.

И лучше перестраховаться. По всем пунктам.

— Ты в этом разбираешься?

— Разберусь. — Я усмехнулся. — У нас есть пять дней, чтобы стать экспертами во всём.

Виктор хмыкнул, но спорить не стал.

— Вода, — продолжил я. — Центральную перекроют рано или поздно, когда аномалия доберется до города. Значит, понадобятся ёмкости для хранения. В идеале установить в подвале ресторана пару еврокубов, но я вообще не уверен, что их получится туда затащить, не разбирая кухню, так что пока что ограничимся бочками. Думаю, десятка хватит. И фильтры. Обратный осмос, чтобы из любой лужи можно было пить.

— Что еще?

— Обязательно надо будет закупить медикаменты. Антибиотики, обезболивающие, перевязочный материал, уколы для диабетиков. Нужно будет поехать на аптечный склад и брать оптом. Даже если нам самим такого количества не истратить и за несколько жизней, это быстро станет одним из самых ценных товаров для бартера. Туда же, к твердой валюте будущего, можно отнести павербанки, батарейки, бытовую химию. Разумеется, надо будет закупиться продуктами и поставить еще несколько самых больших морозилок в подвал. Купить для себя, чтобы потом не зависеть от строителей, разный инструмент, начиная от топоров и заканчивая сварочными аппаратами. Бронежилеты, то, что сойдет за холодное оружие, вроде мачете или тех же топоров, фонари, как ручные, так и промышленные…

— Я надеюсь, ты все это записывал? — остановил меня Витька.

— Конечно.

— Отлично. Займемся мелочевкой, когда получим деньги за квартиру. А пока что, как ты и сказал, сосредоточимся на поиске бригад и организации строительных работ.

Я кивнул, благодарно улыбнувшись ему за то, что сумел меня вовремя затормозить.

Еще немного обсудив ситуацию, я отпустил Витьку на такси по маршруту до схрона, а сам сел за телефон.

И я уже собирался взяться за поиски бригады, которая быстро сможет разделить внутреннее пространство ресторана на гостевую и жилую, когда вдруг услышал стук в дверь снаружи.

Развернувшись от неожиданности на барном стуле настолько быстро, что едва не перевернул его и не грохнулся, я увидел стучащуюся в дверь «Семнадцати вкусов весны» и глядящую на меня круглыми от шока глазами через стекло Надю — мою официантку.

Захотелось отвесить себе такого фейспалма, чтобы упасть со стула уже наверняка. Ведь со всеми этими потрясениями, спасением Витьки, шастаньем по аномалиям и борьбой с бандитами я ведь совершенно про нее забыл.

Подойдя к двери, я отпер замок и впустил девушку внутрь.

— Сергей Сергеевич, что тут происходит⁈ — Надя, войдя в ресторан, пораженно осматривала сложенные в одном из углов ресторана коробки с моими вещами. — И где вы были вчера? Я вам звонила, наверное, раз тридцать!

Наде было двадцать два. В прошлом году она закончила универ по специальности маркетинг и, пока искала себе основную работу, подрабатывала у меня.

Правда, как это часто бывает, временная подработка длилась уже почти год, но мне было грех жаловаться. Надя была невероятно милой девушкой, способной найти подход к любому посетителю, приятной в общении и очень трудолюбивой.

В отличие от Сени — ее сменщика, единственным плюсом которого была договоренность получать часть зарплаты в виде еды, что было мне, с трудом сводящему концы с концами, крайне выгодно.

Вот и получалось, что семь смен в неделю работала Надя, принося ресторану основную выручку, успешно продавая гостям даже те блюда, что они сами вряд ли когда-нибудь решили бы попробовать, а другие семь смен работал Сеня, экономя мне деньги на своей зарплате.

— Телефон сломался, Надь. Ты приходила вчера? — спросил я.

— Конечно! Я пришла с утра, вас нет. Расставила стулья, все включила. Но вы так и не появились, так что я подумала, что вы заболели, все закрыла и ушла.

— Понятно. Если я правильно помню, вчера вечером и сегодня утром должны были быть смены Сени.

— Да.

— А ты ему звонила?

— Да, я позвонила спросить, знает ли он, где вы. Он не знал.

Я нахмурился. Ладно вчера. Сеня, судя по всему, решил, что если меня нет с самого утра, то и приходить на вечернюю смену не нужно. Но ведь он и сегодня с утра не пришел, что было даже для его безалаберности довольно странно.

— Звонила ему сегодня?

— Нет.

— Ладно, я потом позвоню.

— Хорошо, но… — она указала на коробки. — Что вы тут делаете? Ремонт собрались начинать?

— Что-то типа того, — кивнул я. — Слушай, Надь…

Первым порывом было сказать: «К сожалению я закрываю ресторан на неопределенный срок. Спасибо за твою работу, я заплачу тебе за смены на следующие две недели, до свидания». У меня и так было слишком много проблем, чтобы беспокоиться еще и о чужой судьбе.

Но сказать это у меня просто не повернулся язык.

Одно дело — безымянные и незнакомые мне люди, на которых Век Крови обрушится так или иначе. Я мог бы попытаться кого-то предупредить, мог бы начать бегать по улицам и вопить о приближении конца света, мог бы пойти в правительство в конце концов. Но я ничего из этого не сделал, и не сделал осознанно.

Во-первых, я не хотел признаваться, откуда знаю про Век Крови, потому что сценарий, в котором меня просто благодарят за сведения и выставляют за дверь, был не только самым оптимистичным, но и крайне маловероятным. Куда скорее меня бы схватили и заперли для предотвращения утечки информации, а то и вовсе убили бы, чтобы уменьшить количество осведомленных о будущем.

А во-вторых, даже со всеми своими знаниями, я мало что мог изменить. Выплески и аномалии было невозможно остановить.

И так как они были хаотичными и крайне сложно прогнозируемыми, у меня вряд ли получилось бы спасти многих. Скорее я бы только поднял панику, и было бы по-черному иронично, если бы выплеск произошел в каком-нибудь школьном спортзале, куда свезли бы беженцев, покинувших свои дома, поверив моим увещеваниям. А это было совершенно не исключено.

Так что все сведения о Веке Крови я собирался держать при себе и не делиться ими с незнакомцами. Вот только Надя не была незнакомцем.

Почему-то, несмотря на сравнительно небольшую разницу в возрасте, она не вызывала во мне никаких романтических чувств кроме чисто физиологического и легко контролируемого влечения. Ее интерес, который я замечал в пару первых месяцев, тоже довольно быстро угас.

Но мы проработали вместе почти год, и так как в ресторане кроме меня, нее и Сени больше не было персонала, успели хорошо познакомиться и подружиться. Не дать ей даже шанса подготовиться к Веку Крови и оставить на произвол судьбы было бы непозволительно.

— Что такое, Сергей Сергеевич? — она, рассматривая коробки, повернулась на меня, уловив слишком затянувшуюся паузу.

— Ты ведь с родителями живешь?

— Да, с мамой и отчимом.

— Хорошо. Слушай, что я тебе скажу. И слушай очень внимательно…

— Первого июня начнутся странные события, — начал я. — По всему городу, да вообще по всей стране. Будут районы, где воздух станет ядовитым, где животные начнут нападать, где люди будут пропадать. Никто к этому не будет готов. Поэтому первые дни будет царить хаос.

— Сергей Сергеевич… — голос у нее дрогнул.

— Дослушай, — перебил я. — Сейчас купишь продукты. Крупы, тушенку, макароны — минимум на месяц. Генератор бензиновый и канистры с топливом. Чтобы не зависеть от света. Если услышишь, что в каком-то районе творится что-то необычное — не приближайся к нему. Даже на километр. Ночью из дома не выходите и в коем случае. А если если придется выйти днем — только с кем-то из родителей, не одной.

Она молчала, глядя на меня круглыми глазами. Сумку сжала так, что пальцы задрожали.

— Ты сейчас думаешь, что у меня поехала крыша, — сказал я. — Это нормально. Но ты меня знаешь почти год. Я всегда был адекватным?

Она кивнула, не сразу.

— Да. Но…

— Тогда сделай так, как я говорю. Хуже не будет. Худший вариант — потратишь деньги на продукты, которые потом съешь. Если я окажусь прав — это спасет тебе жизнь.

Надя облизала губы, посмотрела на коробки, на строительные материалы в углу, на меня.

— А вы? Вы тут… вы что, будете здесь жить?

— Буду. Вместе с Виктором.

— С братом? — она удивилась. — Я думала, вы не общаетесь.

— Обстоятельства изменились.

Я полез во внутренний карман куртки, вытащил пачку денег, которую принес Витька. Отсчитал пятьдесят купюр по две тысячи, положил на стойку ровной стопкой.

— Возьми. Считай это выходным пособием и премией за отличную работу.

Она уставилась на деньги. Потом на меня.

— Зачем? — не поняла она.

— На генератор и продукты. У тебя есть сбережения?

— Немного… — она отвела взгляд. — Мама в декрете, отчим работает, я помогаю.

Мысленно я выругался. Беременеть в преддверии Века Крови явно было не лучшей идеей. Но показывать Наде свое беспокойство не стоило, это бы ее только сильнее напрягло.

— Вот и возьми. Если после первого июня вспомнишь мои слова и решишь, что я не сумасшедший — приходи сюда. Я помогу, чем смогу. А пока иди домой и сделай всё, что я сказал.

Надя смотрела на стопку, не двигаясь. Потом перевела взгляд на меня, потом на коробки. В глазах читалась смесь недоумения и страха.

— Сергей Сергеевич… вы себя хорошо чувствуете? Может, врача? — голос у нее стал тихий, осторожный, как у человека, который разговаривает с психически больным.

— Чувствую себя отлично, — я усмехнулся. — Никогда себя лучше не чувствовал. Деньги не потеряй, пригодятся.

Она помедлила, потом взяла купюры. Пересчитывать не стала, сунула в карман джинсов. Поднялась, поправила лямку сумки.

— Я… ладно. Я пойду.

— Иди, — кивнул я.

Она пошла к выходу, у двери обернулась. Открыла рот, хотела что-то сказать, но передумала. Толкнула дверь, вышла на улицу.

Я сидел, смотрел, как она удаляется быстрым шагом, на ходу доставая телефон. Поднесла к уху, заговорила, жестикулируя. Наверное, звонит маме, рассказывает, что начальник спятил, дал денег и пророчит конец света.

Вздохнул. Если с ней все будет в порядке, то скорее всего вскоре после первого июня Надя прибежит сюда. Вероятно, вместе с родителями. И это будет неплохо. Официантка в «Семнадцать вкусов весны» не помешает. Мать с отчимом — лишние рты, но если они смогут работать, то и им найдется место. Если нет — значит, нет.

Я достал телефон, нашел в контактах Сеню. Нажал вызов.

Гудки. Пять, семь, десять. Сброс.

Позвонил снова — та же картина. Гудки уходили в никуда. Я нахмурился. Ладно, вчера он не вышел на смену. Но и сегодня не берет трубку. Он, конечно, раздолбай, но не настолько же.

Странно. Но времени разбираться, где шляется двадцатилетний парень, который вечно где-то тусит, у меня не было.

Я открыл браузер, набрал в поиске «монтаж рольставней Москва срочно». Выпало десяток сайтов. Начал обзванивать.

Первый ответил через три гудка.

— Добрый день, монтаж ставней, слушаю, — раздался хриплый мужской голос.

— Нужно закрыть витрины ресторана. Срочно, сегодня замер, изготовление — чем быстрее, тем лучше, — обозначил я.

— Сегодня замер можем, изготовление от трех дней.

— Не подходит. Нужно завтра-послезавтра максимум.

— Извините, бригады загружены. Можем через неделю.

Сбросил. Второй номер набрал.

— Здравствуйте, интересуют рольставни, антивандальные, срочно.

— Площадь? — уточнила девушка после привествия.

— Около сорока квадратов. Витрины, панорамное остекление.

— Замер сегодня за две тысячи, сами ставни от десяти тысяч за квадрат. Изготовление — двое суток, монтаж — день.

— Пусть едут. Адрес…

Продиктовал, назвал ресторан. Договорились, что подъедут через час.

Пока ждал, открыл сайт по солнечным панелям. Набрал менеджеру.

— Добрый день, нужен комплект для дома. Киловатта три, с инвертором, контроллером, аккумуляторами, — обозначил я ответившему мужчине.

— Можем предложить готовое решение — три киловатта, литий-ионные аккумуляторы, гибридный инвертор. Доставка по Москве завтра.

— Предоплата?

— Сто тысяч при подписании договора. Остальное после установки.

— Можно наличными?

— Конечно.

Я назвал адрес.

Через сорок минут у входа затормозила белая «Газель» с надписью «Стальные конструкции» на борту. Из кабины вышли двое в рабочих комбинезонах, с рулетками и планшетом. Я открыл дверь, показал им фронт работ.

Старший, коренастый мужик с татуировкой на шее — какая-то вязь, похожая на аббревиатуру, — окинул взглядом стекла, прикинул площадь.

— Вам какие? Антивандальные? Из профлиста или сварные? — спросил он, осматриваясь.

— Самые надежные и толстые, какие у вас только есть. Чтобы даже пуля не пробила.

Он глянул на меня с интересом, но уточнять не стал. Кивнул, щелкнул рулеткой, начал замерять. Второй записывал цифры в планшет.

— Значит смотрите, что могу предложить, — сказал татуированный, когда закончили. — Сталь десятимиллиметровая, направляющие усиленные, замки внутренние, снаружи будет не вскрыть никак, разве что горелкой. Монтаж коробов и направляющих, а также подготовительные работы можем начать уже сегодня, подъедет через где-то минут сорок машина с рабочими и материалами, в целом понадобится дня три на все про все.

— Отлично, — кивнул я. — Буду ждать вас.

— Тогда и договор привезу?

— Да, конечно.

Они уехали.

Едва я вернулся за стойку, к дверям подкатил синий «Форд» с людьми в обычной одежде, но с ящиками инструментов. Четверо, все молодые, с короткими стрижками. Водитель заглушил двигатель, они высыпали из машины, оглядывая фасад.

Я вышел к ним.

— Вы по перепланировке? — спросил я.

Старший, светловолосый парень лет тридцати, в серой толстовке, кивнул и ответил:

— Да. Что нужно сделать?

Я показал на зал.

— Отгородить часть помещения. Вот отсюда и до сюда, — я провел рукой примерную траекторию будущей стены, которая должна будет отгораживать часть с барной стойкой и входом на кухню от основной части ресторана. — Стена должна быть не толстая, чтобы много пространства не жрала, но достаточно прочная. Не картонка и не фанера. Я заплачу сколько нужно будет за материалы и срочность. Плюс отделать все надо будет. Я в курсе что там всякие грунтовки надо сутки ждать пока высохнут и так далее. Делайте как надо, но выберите такой вариант, чтобы было максимально быстро.

— Можно жидкие обои, — предложил старший.

— Плевать, — отмахнулся я. — Даю вам полную свободу действий. Пока материалы и работа стоят адекватных денег, мне совершенно всё равно, будут там жидкие обои или газообразные. Сделайте все быстро и качественно — и у меня к вам не будет никаких претензий. Идет?

— Идет, — он явно был немного ошарашен моим напором, но, с другой стороны, настолько покладистый и сговорчивый наниматель для них явно был редким зверем, так что спорить они, разумеется. Не стали.

Когда обговорили технические детали вроде расположения и необходимости розеток в новых стенах или местоположения выхода из жилой зоны в гостевую, двое приступили к замерам, а остальные тоже поехали за инструментами и материалами, а я отошел к стойке, снова включил телефон.

Дверь ресторана открылась, впуская грохот перфоратора и запах выхлопа. Витька протиснулся между штабелями гипсокартона и коробками с инструментами, бросил под стойку рюкзак — черный, потертый, с туго затянутыми лямками и парой зашитых ниткой другого цвета дырок на боку.

— Забрал. — Он расстегнул боковой карман, вытащил плотный конверт из крафтовой бумаги.

Я взял, заглянул внутрь и увидел две аккуратные пачки пятитысячных купюр.

— Два миллиона, — сказал Витька, стягивая куртку. — Как и говорил.

Я сунул конверт во внутренний карман куртки, прижал локтем, чувствуя, как бумага хрустит.

— Рабочих нашел?

— Должны подъехать с минуты на минуту. — Он оглядел зал, где парни уже заканчивали размечать профили для перегородки. Один из них резал направляющие болгаркой, искры летели в сторону, шипели, попадая на мокрый пол. — Ты уже что успел заказать?

— Ставни и солнечные панели заказал. Ну и эти, кто сейчас трудится.

Витька хмыкнул, сложил руки на груди, прислонился к стойке.

— Успеем до первого?

— Должны. — Я прикинул в голове. — Ставни через два-три дня, панели завтра, перегородку, думаю, тоже дня за три закончат.

— А генератор? Бочки? Ты же говорил про воду.

— Еще не занимался. Но сегодня закажу. Деньги теперь есть.

За окнами затормозила серая «Газель» с открытым кузовом, борта в рыжих подтеках ржавчины.

Из кабины выпрыгнули трое в рабочих робах — двое молодых, один лет сорока, с сединой на висках. Начали выгружать сварочный аппарат, мешки с цементом, длинные стальные профили, связку арматуры.

— Мои, — сказал Витька, направляясь к выходу.

Я пошел за ним. У входа он перекинулся парой слов со старшим — тот кивнул, окинул взглядом фасад, оценивая фронт работ. Витька показал на дверь, потом обогнул здание, указывая на черный ход. Я вернулся в зал.

Рабочие заносили оборудование. Те, что ставили перегородку, освободили проход, помогали таскать мешки. Цемент ставили у стены, рядом с кухней. Профили прислонили к колонне. Сварочный аппарат определили у входа, протянули удлинитель к розетке за стойкой. В воздухе запахло сваркой и бетонной пылью.

В ресторане уже было больше двадцати человек. Рабочие толкались в проходах, перекрикивались, кто-то включил перфоратор — сверлил отверстия под проводку.

Тесно. Шумно. Свободного угла не осталось. Заказывать сейчас бочки для воды, морозилки, генераторы было бы лишним, рабочие и грузчики просто мешались бы друг другу.

Витька вернулся, вытирая руки ветошью, пропитанной машинным маслом. Бросил ее на стойку, присел на табурет.

— Начнут с двери. Потом черный ход заложат. Сказал, чтобы к вечеру закончили, вроде пообещали успеть, — обозначил брат.

— Отлично. — Я посмотрел на зал, где рабочие уже снимали старую дверь с петель. — Проследи за ними, ладно? У меня дело тут одно нарисовалось.

Витька глянул с интересом, прищурился.

— Какое?

— Потом объясню. Нужно отлучиться на час.

Он пожал плечами, не стал допытываться. Встал, потянулся, хрустнув спиной.

— Давай. Я пока постою, посмотрю, чтобы не филонили.

Я взял со стойки куртку, вышел на улицу. До хозмага метров пятьсот, пять минут быстрым шагом.

Солнце висело низко, светило в лицо, на асфальте темнели пятна от растаявшего снега.

Зашел внутрь и увидел стеллажи с инструментом, канистрами, садовым инвентарем. Прошел к полке с водой, взял двадцатилитровую бутыль дистиллированной. Пластик плотный, ручка широкая, но все равно тяжело. Но литровыми бутылками было и намного дороже, и бессмысленно в целом.

Следующий магазин — продуктовый, через дорогу, с вывеской, где половина букв не горела. Там я набрал пятьдесят маленьких бутылок, по двести пятьдесят миллилитров, с обычной питьевой водой. Стояли на нижней полке, в пыли. Продавщица — пожилая, в фартуке поверх свитера — посмотрела с недоумением, когда я выгрузил их на ленту.

— Праздник какой? — вскинула она брови.

— Поминки.

Она хмыкнула слегка смущенно. Пробила, назвала сумму. Я сложил бутылки в два плотных пакета, вышел.

Бутыль тащил в правой руке, меняя хват каждые двадцать шагов, пакеты — в левой. До ресторана добрался, когда ладони начали неметь, пальцы плохо сгибались.

Занес всё на кухню, поставил бутыль у плиты, пакеты скинул на разделочный стол. Несколько бутылок выпали, покатились по полу. Я собрал их, поставил рядом.

— Это еще зачем? — раздалось за спиной.

Я обернулся. Витька стоял в проходе, прислонившись плечом к косяку, руки скрещены на груди. В глазах горело любопытство. Сзади кто-то из рабочих прошел с болгаркой, гремя дисками.

Я выглянул в зал. Рабочие гремели инструментами, кто-то сверлил, кто-то заваривал дверную коробку — синий свет сварки вспыхивал, оставляя оранжевые пятна на сетчатке. Шум стоял такой, что разговора с кухни было не слышно. Но я все равно подозвал брата поближе, понизил голос.

— Из эссенции, что осталась после твоего исцеления, хочу сделать кое-что.

— Эссенции? — он нахмурился.

— А, я не рассказал? — я хмыкнул. Для меня реальность мира «Крови и Стали» уже стала будто сама собой разумеющейся, и вспомнить, что кто-то не знал, о чем речь, иногда было сложно. — В общем Орбы, если их активировать, но не есть сразу, начинают сочиться густой такой жижей. Называется эссенцией. У нее много применений, например ей можно исцелить человека от отравления маной. А еще из нее можно сделать что-то типа целебного зелья.

Он прищурился.

— Лекарство? От чего?

— От потери крови.

Я достал из холодильника контейнер с остатками эссенции. Поставил рядом с бутылью. Витька подошел ближе, заглянул через крышку в густую, темно-алую жидкость. Открыл, понюхал, поморщился.

— Железом пахнет. Объясни подробнее, что за зелье и зачем оно нам.

— Главная проблема магов на начальных уровнях — кровь. — Я помешал эссенцию ложкой, проверил, нет ли в ней сгустков, что означало бы, что она уже непригодна для использования. — Для магии мы используем собственную кровь. А ее запасы в теле конечны. Потерял литр — уже труп. Даже пол-литра — сильная слабость, голова кружится, концентрация падает. В бою это смертельно.

Витька кивнул:

— Логично. И ты хочешь сварить что-то типа супер-кагора?

— Типа того. Называется эликсир. — Я поправил его. — Если разбавить эссенцию водой в нужной пропорции, получится раствор, который заставляет организм восполнять кровь с невероятной скоростью. Можно резать себя сколько угодно, а потом хлебнуть эликсира — и будто бы ничего не было.

Он посмотрел на контейнер, на бутыль, на маленькие бутылочки. Пересчитал их взглядом, прикидывая.

— И ты умеешь это делать? — уточнил брат.

— Сам никогда не делал, очевидно, но технологию знаю.

— И что от меня нужно?

— Помочь. Мешать воду, пока буду добавлять эссенцию. Постоянно и быстро. Если остановишься хоть на несколько секунд, раствор свернется, выпадет в осадок. И всё насмарку.

Витька кивнул, шагнул к столу, взял черпак с длинной ручкой, покрутил в руке, проверяя баланс.

— Мешать — это я могу. Погнали, — ухмыльнулся он.

Я выдохнул, достал из нижнего шкафа самую большую кастрюлю — сорокалитровую, с толстым дном. Поставил на плиту, включил конфорку на полную мощность.

Витька, временно отложив свой черпак, открыл бутыль, поднял, крякнул от тяжести.

— Лей, — сказал я, придерживая кастрюлю за ручку.

Он наклонил бутыль. Вода полилась ровной струей, с глухим шумом ударяя о дно. Кастрюля наполнялась медленно — уровень поднимался, отражал свет ламп. Когда бутыль опустела, он отставил ее в сторону и снова взял черпак.

— Сколько ждать?

— Минут пятнадцать, пока не закипит, — ответил я.

Он кивнул, оперся локтями на стол, наблюдая. Вода нагревалась неспешно, но с учетом того, что там было двадцать литров, на самом деле это было очень быстро.

Сначала по дну пошли мелкие пузырьки, потом они поднялись выше, стали крупнее. Пар начал подниматься над поверхностью, влажный, тяжёлый.

Я использовал термометр с длинным щупом, которым обычно проверят температуру мяса. Восемьдесят, девяносто, девяносто пять.

На сотне вода забурлила ровным, густым кипением.

Я убавил огонь до среднего, чтобы кипение не было слишком активным, и повернулся к Витьке:

— Теперь твоя очередь. Мешай. Постоянно, без остановок. Пока не скажу.

Он взял черпак, опустил в воду, начал водить по кругу. Длинная ручка позволяла мешать, не наклоняясь над паром.

— Сильнее, — сказал я. — Чтобы воронка была.

Витька ускорил движения, черпак заскрежетал о дно. Вода завертелась, поднимаясь по краям, образуя глубокую воронку в центре.

Я взял контейнер, поднес к кастрюле. Зачерпнул эссенцию маленькой ложкой — буквально несколько миллилитров. Вылил в воронку.

Тёмно-алая жидкость упала в кипящую воду, растеклась, растворилась почти мгновенно. Вода стала бледно-розовой, едва заметно.

— Не останавливайся, — сказал я.

Витька продолжал мешать. Я добавил ещё ложку. Цвет стал насыщеннее.

Так мы работали. Ложка эссенции, несколько секунд выжидания, следующая ложка. Вода темнела, становилась алой, потом тёмно-красной. Витька дышал ровно, но я видел, как напряглись его предплечья.

— Тяжело? — спросил я, добавляя очередную порцию.

— Держусь, — ответил он сквозь зубы.

— Ещё несколько минут и всё, пожалуй.

Он не ответил, только ускорил движения. Черпак ходил по кругу с ровным, механическим ритмом. Воронка держалась, не давая жидкости замедлиться.

Я добавил ещё ложку. Ещё. Контейнер пустел, жидкость в кастрюле приобрела цвет густой вишнёвой настойки — тёмно-красный, почти непрозрачный, с лёгким свечением, которое я замечал, только когда смотрел под определённым углом.

— Не сбавляй темп, — напомнил я.

Он стиснул черпак обеими руками, продолжил мешать. Я взял ложку, зачерпнул эссенции, капнул в воронку.

И в этот момент вода вспыхнула.

Короткая, яркая алая вспышка, ударившая по глазам, осветившая кухню, лица, стены. Я зажмурился, отшатнулся, едва не выронив контейнер. Витька выругался, но черпака не бросил — я слышал, как он продолжает скрести по дну.

Свет погас так же быстро, как вспыхнул.

Я открыл глаза. В кастрюле кипела тёмно-алая жидкость, ровно, без свечения. Никаких следов вспышки.

— Всё, — сказал я, выключая конфорку. — Можешь остановиться.

Витька опустил черпак, выпрямился, потирая плечо. Лицо раскраснелось от жара, на лбу выступил пот.

— Это оно? — с недоверием спросил он.

— Оно. Теперь должно остыть.

Я поставил контейнер с остатками эссенции в сторону — там оставалась примерно половина, на будущее.

Витька подошёл, заглянул в кастрюлю. Жидкость в ней медленно переставала кипеть, цвет оставался насыщенным, густым.

— И всё? — спросил он. — Никаких шаманских танцев? Жареных тараканов?

Я усмехнулся, вытирая руки о полотенце.

— А ты хотел бы?

— Не знаю, — он пожал плечами. — Думал, будет что-то посложнее.

— Сложность в пропорции, — я взял пустую бутылочку, покрутил в пальцах. — Если перелить эссенцию — раствор станет ядом. Если не долить — не сработает.

Витька кивнул, принял объяснение. Потом глянул на зал, где рабочие всё ещё гремели инструментами, сверлили, стучали молотками.

— Я пойду, проверю, как там дверь.

— Подожди, — остановил я.

Он обернулся.

— Ещё кое-что, — сказал я.

— Что?

Я посмотрел на зал через окно раздачи. Рабочие таскали профили, сверлили, сваривали. Однако даже этого шума было недостаточно, чтобы я был спокоен насчет сохранности секрета, что хотел ему рассказать.

— Пойдем наверх, — сказал я. — Здесь не место.

Витька кивнул, не спрашивая. Мы вышли на улицу, вошли в подъезд, поднялись по лестнице на третий этаж.

В квартире было пусто — грузчики вывезли почти всё, остались только крупная мебель, которую некуда было ставить. Пахло пылью и пустотой.

Я прошел в комнату, сел на пол, прислонился спиной к стене. Витька опустился рядом, вытянул ноги.

— Слушай, — начал я. — То, что я скажу, никому и никогда не рассказывай. Это дороже любых денег. Понял?

Он глянул на меня, лицо стало серьезным.

— Говори.

— Обычно мана в теле приживается сама по себе со временем, — начал я. — Даже если ничего не делать, то где-то через полгода или чуть меньше можно будет поглощать следующий Орб. Но мы не можем столько ждать. Потому нам нужно ускорять ассимиляцию маны в теле. Для этого есть особые тренировки. Если делать все правильно, можно выйти на второй Орб в два-три раза быстрее, чем без тренировок.

Витька подался вперед.

— И ты знаешь такие тренировки?

— Знаю, — кивнул я. — И собираюсь рассказать тебе о лучшей технике тренировок маны для школы Гемомантии из существующих.

— Лучшей? — он поднял бровь. — Прямо лучшей-лучшей?

— Ага. Я, как ты понимаешь, сам не могу в полной мере осознать ее тонкости, но я расскажу общий принцип и, надеюсь, дальше ты сумеешь допетрить сам.

— Валяй.

— Смысл в том, — продолжил я, — что ты берешь свою магию крови и начинаешь как бы прокатывать ее по телу, наподобие волны. Сначала пальцы, потом ладони, потом кисти. Постепенно. При этом, когда движешься дальше, ту часть, что уже усиливал, отпускаешь. То есть когда приступаешь к ладоням, пальцы усиливать прекращаешь. Пока понятно?

— Вполне.

— При этом есть два важных момента. Делать это нужно как можно медленнее и на как можно меньшем объеме тканей.

— Не быстрее и больше, а медленнее и меньше?

— Именно. Когда поймешь, что стало слишком просто, можно попробовать запустить вторую волну. То есть одна у тебя будет идти по плечам, а вторая снова начнется с пальцев. Потом третью — и так далее.

Я вспомнил описание этой техники из «Крови и Стали». Ее автором был бразилец Габриэль Суза, сильнейший Гемомант планеты и один из немногих Аболютов мира.

Фирменным стилем боя Габриэля было превращения в тигра-оборотня и, когда он тренировался по этой своей методике, по его телу начинали медленно перемещаться десятки «кольцец» с тигриной шерстью, трансформирующиеся под действием его магии, толщиной всего в пару миллиметров.

Такая тренировка во много раз быстрее прокачивала контроль над маной, что было ключевым моментом для Гемомантов, к тому же усвоение телом энергии также проходило намного проще при таком точечном методе усиления.

Витька опустил взгляд на свои руки, сжал и разжал пальцы.

— А ты? Ты тоже так будешь тренироваться? — поинтересовался он.

— Не, у меня будет другая методика. У меня ведь магия другая. Так что я и тебе, к сожалению, кроме общего принципа ничего не подскажу. Но, думаю, будет даже лучше, если до каких-то тонкостей ты дойдешь сам.

Он поднялся, прошелся по комнате, хрустнул шеей.

— Согласен. А то неинтересно будет. Ты тоже тренироваться будешь сейчас?

— Да, я в другую комнату пойду, чтобы мы друг друга не отвлекали. Могу остаться посмотреть, как ты делаешь, чтобы…

— Не-не! — Витька замахал руками, прогоняя меня, как муху. — Я разберусь без сопливых. Вали сам тренируйся.

Я ухмыльнулся, встал, отряхнул штаны.

— Как скажешь.

Перейдя в свою спальню, я сел на кровати. Вздохнул.

Как и для большинства магов, тренировка, которую я объяснил Витьке, в первую очередь была завязана на таланте к управлению маной и на понимании процесса.

Метод Габриэля Сузы в любом случае ускорит ассимиляцию маны в разы относительно большинства более простых методик. Но Суза даже без своей техники был невероятным гением, одним даже не на миллион, а на миллиард. Если таланта к магии у Витьки не окажется, то ему будет очень сложно добраться даже до шестого уровня магии, что уж говорить о седьмом или восьмом.

Я не мог себе позволить оставлять такие вещи на самотек. Моя сила должна будет в любом случае достичь уровня, на котором я смогу защитить себя, брата и наш ресторан от совершенно любой угрозы.

Поэтому я осознанно выбрал стать полукровкой, поглотив проклятый Орб, так как метод ультимативного развития для полукровок куда меньше зависел от таланта и куда больше — от знаний и точного расчета.

Знаний о магии у меня было, вероятно, больше, чем будет у кого-либо в мире в ближайшие лет пять. С расчетом было сложнее, но, как повар, я давно научился продумывать все свои действия наперед и подгадывать нужные моменты с точностью до секунды, так что, хотелось верить, что и тут я не безнадежен.

Хотя, конечно, для тренировки, которую я собирался начать, куда лучше было бы, будь я не поваром, а музыкантом, как и главный антагонист книги. Но тут уже было ничего не поделать. Суть этой тренировки была довольно проста.

Применение магии можно было условно представить как звучание музыкальной ноты. Обычные маги, применяя несколько видов магии из одной школы, словно бы нажимали одновременно несколько клавиш пианино, играя не ноту, а аккорд, мощь и глубина звучания которого были куда выше, чем у отдельных нот.

И чем выше твой талант и навык, тем больше нот ты сможешь объединять, и тем изобретательнее комбинации сможешь находить, создавая по-настоящему невероятные шедевры.

Такой аналогией я пользовался, потому что именно таким образом свою методику объяснял ее изобретатель, в прошлом — профессиональный пианист. И, продолжая сравнение, для полукровок в такой системе просто не существовало аккордов. Они не могли играть ноты одновременно, синергии звучания не получалось и магия оставалась простой и «скучной».

Открытие же, которое могло поднять полукровок на пьедестал, заключалось в использовании «резонанса». Суть была проста. Хотя полукровка не мог сыграть две ноты одновременно, он мог начать играть вторую ноту, когда первая еще не отзвучала, но достигла своего пика.

Подобрав идеальный момент и правильную комбинацию нот, можно было добиться глубины и сложности звучания, даже не используя аккорды. При этом, если начать играть третью ноту в резонансе со второй, которую ты сыграл в резонансе с первой, то глубина может продолжить расти дальше, без конца и края.

Обычная магия заключалась в использовании синергии для того, чтобы три плюс три превратить в десять. Резонанс полукровок не творил никаких чудес, не брал дополнительной силы из условной пустоты, которой была синергия магии. Но он использовал другой принцип. Не три плюс три, а три умножить на три.

Синергия могла превратить сумму двух троек в двадцать, трех троек в сорок, а четырех троек в шестьдесят. Но резонанс, проигрывая поначалу и превращая две тройки лишь в девять, три тройки превращал в двадцать семь, а четыре — уже в восемьдесят один.

Конечно, это все было очень условно. Но общий принцип был именно таков. И для того, чтобы использовать его, не нужно было обладать каким-то запредельным талантом, который и обеспечивал немалую долю синергии. Нужно было только уметь подбирать правильные последовательности и правильные моменты для резонанса.

Так что моя основная тренировка заключалась не в ассимиляции маны, что для Элементалиста можно было сделать по-другому и куда быстрее, а в тренировке на определение момента пика для применения магии.

Суть тренировки была довольно проста. Надрезать палец, направить в него ману, чтобы вызвать пламя, и в процессе, наблюдая за движением маны настолько внимательно, насколько это только возможно, уловить тот самый момент перед самой вспышкой огня, когда сила заклинания естественным образом пойдет на спад, так как энергия начнет переходить в другую форму.

А после того, как момент пойман, нужно именно в эту миллисекунду активировать магию повторно. И тогда, по идее, если все было сделано правильно, сила второй огненной вспышки должна будет оказаться ощутимо больше, чем первой, благодаря попаданию на «гребень волны» и как бы более высокой точки старта.

С одной и той же магией это работало не слишком хорошо и преумножение шло совсем небольшое, но это была отличная тренировка на будущее.

За этим занятием, полностью погруженный в процесс, я не заметил, как за окном начало темнеть. Спохватившись, я слез с кровати, почувствовав головокружение от потери крови.

Заглянул в другую комнату. Витька продолжал тренироваться, стоя посреди пространства, будто изваяние. Его сосредоточенности можно было лишь позавидовать.

Так что я оставил его тренироваться, а сам спустился в ресторан. Рабочие уже заканчивали с дверью — новая, стальная, с двумя замками, стояла на месте старой.

Теперь, правда, еще нужно было поставить вторую, а между ними установить тамбур, в котором можно будет досматривать гостей, но это уже завтра. Черный ход заложили кирпичом, заштукатурили. В зале перегородка выросла до половины, профили торчали вверх, как ребра.

— Хорошо идет, — сказал старший из бригады когда я проходил мимо.

Я кивнул, зашел на кухню, проверил кастрюлю с эликсиром. Жидкость остыла, стала комнатной температуры, цвет оставался ярко-алым. Я вылил воду из маленьких бутылочек в раковину, потом начал по одной заполнять их эликсиром из кастрюли. Получилось заполнить тридцать семь штук. Часть воды выпарилась, пока мы варили эликсир.

Ни я, ни Витька ничего не ели с самого утра, но что-то сложное готовить не хотелось. Так что я просто включил плиту, поставил сковороду, бросил масло, мясо нарезал крупными кусками и отправил жариться.

Достал картошку, помыл и закинул в кастрюлю прямо в мундире, а потом открыл телефон, вновь углубившись в заказы всего подряд, лишь изредка отвлекаясь, чтобы перевернуть мясо.

Витька спустился минут через пятнадцать, будто почувствовал с третьего этажа запах еды.

— Готовишь? — довольно улыбнулся он, заглядывая через столешницу бара. — Скоро будет?

— Пара минут, — ответил я, проверяя картошку вилкой.

Когда всё было готово, я разложил по тарелкам, поставил на стол. Витька взял вилку, отрезал кусок мяса, отправил в рот.

— Хорошо… — протянул он.

Я сел напротив, начал есть. Мясо получилось сочным, картошка рассыпчатой. Просто, без изысков, но после тренировки самое то.

Когда тарелки опустели, я поднялся, взял одну из бутылочек, поставил на стойку между нами. Хотелось провести первое испытание в его присутствии.

Открыл бутылочку и залпом выпил половину. Жидкость была на вкус как обычная вода, только с металлическим привкусом, как от старого крана. Размотал бинт с левой руки.

Рана от вчерашнего пореза — длинная полоса поперек ладони, все еще сочившаяся сукровицей и мешавшая нормально шевелить пальцами, уже начала потихоньку меняться. Края пореза стали розоветь, стягиваться.

Я смотрел, как волокна плоти переплетаются, срастаются, как исчезает глубокая борозда, становясь сначала тонкой линией, потом белым шрамом, потом — чистым, нетронутым участком кожи.

Вся процедура заняла не больше десяти секунд.

Витька, наблюдавшая за процессом, выронил вилку.

— Это… — голос у него сел. — Это как?

Я поднес ладонь к свету, повертел, осмотрел со всех сторон. Ни шрама, ни рубца. Будто и не резал.

— Эликсир, — сказал я. — Стимулирует регенерацию. Ускоряет до невероятных значений.

Витька взял мою руку, повертел, рассматривая.

— То есть мы теперь почти бессмертные? Главное успеть эликсира хлебнуть?

Я убрал руку.

— Нет.

Он уставился на меня, нахмурившись.

— Как нет? Только что рана затянулась за четыре секунды.

— Так получится только с теми ранами, через которые в момент получения проходила твоя собственная мана, — ответил я.

Витька замер, переваривая.

— Объясни.

— Когда я резал руку, чтобы кровью брызнуть, мана уже была в сосудах. Она вышла вместе с кровью, пропитала края раны. Эликсир ускоряет заживление таких ран в сотни, даже тысячи раз.

— А если не своя мана? Если в бою ранят?

— Тогда эликсир ускорит заживление лишь в два-три раза относительно нормы. То есть ладонь все равно заживала бы неделю или около того.

Витька посмотрел на свою правую руку, ту, которой ловил пулю.

— А у меня? — спросил он. — Когда я ствол схватил, моя мана тоже была в руке. Мне этот эликсир поможет?

Я кивнул.

— Должен. Но с Гемомантами немного сложнее в этом плане. Из-за того что вы усиливаете маной плоть, она становится как бы более энергоемкой, и эликсир работает на ней хуже, так как ему надо, грубо говоря, больше работы совершить. Чем больше будет усиление, тем хуже на поврежденном участке будут заживать раны. С другой стороны, смысл твоей способности в принципе в том, чтобы тебя как можно меньше ранили, так что это в каком-то смысле честный обмен.

Он опустил руку, задумался.

— То есть мы не бессмертные.

— Нет, — я усмехнулся. — Даже не близко.

Он хмыкнул, покачал головой.

— Жаль.

— Жаль, — согласился я.

Витька встал, потянулся, хрустнув позвоночником. Посмотрел на часы над плитой.

— Ладно. Сегодня, наверное, уже ничего не закажем и не сделаем. Пойду тренировку продолжу.

Он развернулся к выходу, но я окликнул его.

— Погоди.

Остановился, обернулся.

— Я думал над тем, что ты сказал утром. Про Орбы.

— И?

— Ты в каком-то смысле прав. Запасаться ими сейчас действительно нет особого смысла. Но я забыл про другой вариант.

Витька поднял бровь, ожидая продолжения.

— Артефакты, — пояснил я. — Их ведь тоже можно найти в аномалиях, и их куда проще копить — не нужно сразу глотать, не нужно ждать, пока стабилизируется уровень. Взял, положил в рюкзак, унес.

Он кивнул, заинтересованно прищурился.

— Ты знаешь о каких-нибудь еще? — чуть тише спросил он.

— До начала Века Крови аномалий в принципе немного, а таких, в которых были бы артефакты — единицы. Большинство из тех, о которых я знаю, либо слишком далеко от Москвы, либо уже перекрыты военными. Но пара мест осталась. И в одном из них находится артефакт, который нам бы очень пригодился для сохранности ресторана. Знаешь недостроенный бизнес-центр «Зенит»?

Витька наморщил лоб, вспоминая.

— Тот который с развала Союза стоит? Здоровенная такая дура стеклянная?

— Ага, все так, — кивнул я.

— Знаю. Я мимо проезжал пару раз, когда грузы возил.

— Ну значит часть объяснений пропустим. Высотка, двадцать два этажа. Про эту аномалию узнают только осенью, потому что источник аномалии — артефакт, появился на последнем этаже, и ее периметры распределились не в стороны, а как бы стекли вниз по этажам в отсутствии опоры.

В книге этот артефакт забирал главный герой, Игорь Стальнов, так что у меня было очень точное описание всех периметров и того, что нас будет там ожидать.

Вообще мне не слишком хотелось мешать развитию Игоря. Все-таки он был главным героем, который по сюжету не раз оказывался на грани смерти, и, лишив его одной из ступеней для роста, я мог сломать всю последовательность и привести главного героя «Крови и Стали» к ранней гибели.

Однако поход в «Зенит» не был для Игоря ни стимулом для роста, магического или личного, ни источником уникальных ресурсов. Артефакт оттуда они с товарищами банально продали, так как они никому из них не подходил.

К тому же, раз уж даже Олег смог вспомнить о своей прошлой-будущей жизни, то в том, что Игорь что-то вспомнит, я почти не сомневался, и он наверняка сумеет найти предостаточно способов, как стать даже сильнее, чем в оригинальной истории.

Так что в том, что я опережу его в одном месте и заберу артефакт из «Зенита» раньше главного героя, вряд ли будет какой-то вред.

— Ладно, — кивнул тем временем Витька. — Я согласен. Что нужно для экспедиции?

Я выдохнул, прикидывая список.

— Противогазы. Два, промышленных, с полной фильтрацией. Черные маски на глаза. Плотные, чтобы не пропускали свет. И солнцезащитные очки поверх, как минимум чтобы маски лучше держались. Солнцезащитный крем. Максимальный фактор. Оружие ближнего боя, топоры или типа того. И еще нужны неодимовые магниты. Самые мощные, какие только получится найти.

— Снова странный список, — хмыкнул Витька. — Ты ведь мне расскажешь, для чего это все?

— Конечно. А потом еще на месте три раза повторю, чтобы ты не дай Бог не завалил нам зачистку и тем более не сдох.

— Отлично. Когда идем?

— Ну, раз решили, давай сегодня ночью. Рабочие разойдутся к одиннадцати. Тогда и выдвинемся. А пока ждем, смотаемся за экипировкой.

— Успеем?

— Должны. Давай ты за противогазами, масками, очками и кремом. Я за магнитами и оружием.

— Оружие не надо. Я привез пару топориков и мачете — думаю, будет как раз.

— Ну тогда давай я еще в какую-нибудь аптеку за SPF-кой заскочу.

— Идет.

Витька достал телефон, уже разворачиваясь к выходу.

Я предупредил рабочих, что мы отъедем, но вернемся до десяти, получил подтверждение, что все будет в порядке, и, забрав все деньги от греха подальше, тоже выдвинулся к метро.

Магазин, профессионально торгующий магнитами, нашел неожиданно быстро. Честно говоря, даже не думал, что такие бывают, забил в поисковик чисто на удачу, и действительно повезло.

На третьем этаже какой-то случайной ТЦ-шки, перестроенной из советского завода, обнаружился магазин с пафосным названием «Мир Магнитов».

Продавец — пожилой мужчина в очках, с залысинами и спокойным взглядом, подошел поинтересоваться, что я ищу.

— Мне нужны неодимовые, — пояснил я. — Самые мощные, какие есть.

Он повел меня к витрине в углу, где под стеклом лежали круглые шайбы с никелевым покрытием.

— Эти, — показал продавец. — Каждый держит до трехсот килограммов.

Я взял одну. Тяжелая, килограмма два, не меньше. Размер — с ладонь, с зенкованным отверстием под крепеж.

— Сколько у вас есть? — спросил я.

— Двадцать штук. Если нужно больше, то только под заказ, будет через неделю.

— Двадцать хватит.

Он достал с полки двадцать здоровенных коробок, нужных, видимо, чтобы магниты ни к чему не прилипали вокруг. Я отсчитал деньги — вышло почти триста тысяч. Продавец упаковал магниты в огромный пакет, протянул чек.

В том же ТЦ нашел аптеку, где купил бутыль солнцезащитного крема. Вышел, поймал такси обратно. С таким грузом ехать на метро было бы слишком неудобно и тяжело.

В ресторане Витьки еще не было — только рабочие гремели инструментом в зале. Я поднялся в квартиру, выложил магниты на пол и, прокладывая стыки специально прилагавшимися тряпочками, чтобы магниты не побились при соединении, слепил из двадцати шайб, пару раз чуть не отчекрыжив себе пальцы, две пластины два на пять, которые плотно обмотал скотчем, соорудив на одной из сторон что-то наподобие ручки, чтобы эту двадцатикиллограмовую дуру можно было носить в руке.

Спустился с этими пластинами вниз, сел за барную стойку. Достал телефон, набрал Витьке. Он уже ехал обратно.

Добрался брат через полчаса. Я проверил, что он купил, потом мы просто вернулись в квартиру и продолжили тренировки, каждый свою.

Впрочем, долго тренироваться не получилось. Нужно было спуститься и принять работу, чтобы отпустить бригады до завтра. Последние ушли в половине двенадцатого.

Я закрыл новую дверь на оба замка, задвинул засов. Повернулся к Виктору, тоже, разумеется, спустившемуся вместе со мной. И сказал напоследок:

— Будем надеяться, что братки сегодня не решат жечь ресторан.

Я натянул черную толстовку с капюшоном, Витька надел такую же, только без принтов. Вместо больших походных рюкзаков мы взяли обычные городские.

Я разложил снаряжение поровну: по пластине магнитов, противогазу, черной маске с очками. Крем оставил у себя. Бутылки с эликсиром сунули в боковые карманы, по три каждому.

— Готов? — спросил я.

— Готов.

Мы вышли на улицу. Время уже близилось к полуночи, так что народу было немного, а те, кто попадались, недолго бросали на нас подозрительные взгляды, так как вскоре подъехало такси.

Ехали мы молча. Через сорок минут (плюсы ночных поездок без пробок) остановились в паре кварталов от нужного места. Я расплатился, мы вышли. Машина развернулась, уехала, оставив нас одних. Фары мелькнули вдалеке и погасли за поворотом.

Спустя десять минут мы остановились перед забором в человеческий рост, с торчащей поверху колючей проволокой.

В одном месте секция просела, это бетонная плита отошла от столба, оставив щель в полметра. Под проволокой висела ржавая табличка: «Опасная зона. Посторонним вход воспрещен».

Я пролез первым, придержал проволоку рукой в перчатке, пропуская Витьку. За забором находился пустырь, поросший бурьяном по колено, и в сотне метров мы увидели черный силуэт недостроенного здания.

— «Зенит», — сказал я, глядя наверх. Двадцать два этажа без окон, бетонные перекрытия, темные провалы проемов. Ветер гулял между пустыми этажами, выл в арматуре.

Мы подбежали, остановились в тени здания, прижавшись спинами к холодному бетону. Подождав пару минут, потом я отлепился от стены, двинулся вдоль фасада. Витька следовал за мной, держась в шаге.

Прошли мимо груды битого кирпича, ржавой арматуры, вросших в землю бетонных блоков. Где-то вдалеке залаяла собака, потом замолкла.

Наконец, нашли место, где в стене здания зиял пролом — выбитая дверь, заколоченная поверху досками, но снизу доски сгнили, оставив лаз шириной в полметра. Я присел, посветил телефоном внутрь. Пустой коридор, бетонный пол, осыпавшаяся штукатурка на стенах. На полу валялись окурки, пустые бутылки, похоже следы чьих-то ночевок.

— Сюда, — указал я.

И пролез первым, придерживая край дыры, чтобы не наткнуться за торчащие гвозди. Рюкзак всё-таки зацепился за доску, я дернул, освободился. Витька протиснулся следом, бесшумно, будто всю жизнь лазал по стройкам.

Внутри пахло сыростью, плесенью и машинным маслом. Коридор уходил в обе стороны, но в одном конце я увидел отблеск фонарика.

— Стоять, — шепнул я, вжимаясь в стену.

Витька замер рядом. Свет приближался, покачиваясь. Мы услышали неспешные чьи-то шаги, тяжелые ботинки по бетону. Я задержал дыхание, чувствуя, как сердце колотится о ребра.

Охранник прошел в трех метрах от нас — плотный мужик в камуфляже, с фонариком в руке и рацией на поясе. Сделал несколько шагов, остановился, посветил в сторону пролома, мазнул лучом по стенам.

Я прижался к бетону, чувствуя, как холод пробирается сквозь толстовку, как шершавая поверхность царапает щеку.

Охранник кашлянул, повернулся и зашагал обратно. Шаги затихли за поворотом.

— Лестница, — шепнул Витька, кивая в противоположную сторону.

Мы двинулись по коридору, держась стен, стараясь не наступать на мусор. Я нащупал дверную ручку, толкнул — за ней оказалась лестничная клетка. Широкий пролет с ржавыми перилами, бетонные ступени, запах мочи и сырости. Поднялись на второй этаж.

Здесь было темнее — окна заложены кирпичом, ни одного просвета. Я достал из рюкзака солнцезащитный крем, выдавил на ладонь белую густую массу.

— Мажь лицо и руки. Жирно, не жалей, — велел я.

Витька взял тюбик, начал растирать пасту по лицу. Я делал то же самое — крем пах химией, лип, плохо впивался, но я тер до тех пор, пока кожа не стала блестеть. Пальцы скользили, оставляя белые разводы на черной толстовке.

— Теперь противогазы, — я достал из рюкзака противогаз с широкими стеклами.

Брат достал свой, проверил фильтр, лямки.

— Знаешь как их надевать? — спросил он.

— Не особо, — честно пожал я плечами.

— Тогда на, — он протянул мне уже проверенный противогаз. — Прижимаешь маску к лицу, потом натягиваешь на голову, затягиваешь лямки. Давай, я потом свой надену.

Я сделал как он сказал. Резина вдавилась в щеки, в переносицу, запахло прогревшейся резиной. Я дернул головой, проверяя посадку — сидит мертво.

Клапан зашипел, воздух пошел с усилием, с привкусом угля. Выдох, и клапан выпустил пар с противным сипом. Витька проверил и надел свой.

— Идем, — позвал брат.

Я кивнул.

Поднялись на третий этаж. Первые ступени — ничего. На десятой я почувствовал, как воздух в противогазе стал тяжелее. Дыхание сбилось, пришлось делать паузы между шагами, чтобы втянуть полную грудь. Глаза защипало, хотя маска сидела плотно.

На четвертом этаже Витька тоже замедлился, держась за перила. Я слышал его дыхание сквозь клапан — тяжелое, размеренное, с хрипотцой. Сам дышал так же — вдох на три шага, выдох на три.

Пятый этаж. Я прислонился к стене, чтобы перевести дух. Знание того, что воздух вокруг убивает за секунды, заставляло дышать чаще.

Достал из рюкзака маску, очки. Витька повторил.

— Сейчас поднимемся на один пролет, — произнес я, слыша, как голос странно и непривычно отдается в голове. — Там начинается следующий периметр. Свет. Ослепительный, как сварочная дуга. Даже закрытые глаза не спасут.

Витька кивнул, ожидая продолжения инструкций, хотя список периметров я ему уже объяснял.

— Зажмуриваемся до того, как перешагнем последнюю ступеньку на следующий этаж. Резко снимаем противогазы, надеваем маски, сверху уже очки, чтобы прижало получше и дополнительная защита была. Потом ползем наверх вслепую, пока свет не кончится, — повторил я наставления.

— Ползем?

— С сохранностью местных перил и мусором на ступеньках, идти по ним пешим ходом — плохая идея, как по мне, — развел я руками.

Он кивнул.

Поднялись до конца пролета, остановившись за шаг до следующего периметра.

Закрыл глаза, мысленно приготовился, сделал шаг вверх.

Свет ударил сквозь веки. Яркий, белый, он проникал сквозь сомкнутые ресницы, заливая всё красным, потом белым, потом снова красным. В голове зашумело, глаза заныли, по сетчатке будто иглами кололи.

Я рванул противогаз вверх, стягивая через голову, натянул маску на глаза, прижал ладонями, затянул резинку на затылке, поверх налепил очки. Свет ослабел, но не пропал — он сочился сквозь ткань, превращаясь в тусклое, оранжевое свечение, пульсирующее в такт сердцебиению.

— Витька! — крикнул я в пустоту. — Маску! Очки!

Но справа уже шуршало.

— Готов! — просигнализировал он.

— Ползем!

Я опустился на четвереньки, нащупал ступеньку. Бетон холодный, шершавый, слегка крошился под ладонями. Подтянулся, переставляя колени, чувствуя, как гравий впивается в штаны, как острая крошка вдавливается в ладони.

Свет не отпускал. Он пробивался сквозь маску, сквозь очки, заставлял глаза слезиться, щипал веки, отдавался тупой болью в затылке. Я полз, нащупывая каждую ступеньку, считая про себя.

Витька сзади дышал тяжело, шумно, переставлял колени, иногда касался моей ноги, сверяя направление.

Руки скользили по бетону, пальцы натыкались на щебень, осколки, ржавые скобы. Я не останавливался, не пытался открыть глаза, просто переставлял руки, подтягивал ноги, снова руки. Пот заливал лицо под маской, щипал глаза, смешивался с кремом, стекал по шее.

Еще один пролет и… Десятый этаж.

Я открыл глаза. Темнота. Полная, непроглядная, даже силуэтов не разобрать. Свет исчез, будто его и не было.

— Витька, — позвал я, стягивая очки и маску. Голос прозвучал глухо в пустой лестничной клетке. — Ты как?

Сзади зашуршало, выдох.

— Живой. — Голос его был хриплый, с присвистом. — Глаза горят только.

Я вытер лицо рукавом. Кожа под маской была влажной от пота. Протер очки, сунул в рюкзак вместе с маской.

— Вставай. Дальше нормально пешком пойдём, — сказал я.

Мы поднимались медленно, отдыхая после подъема в противогазе.

— Серег, — окликнул меня Витька сзади. — Я вот о чем подумал.

— О чем?

— Свет, ну который чуть глаза не выжег. Почему его снаружи не видно? Тут же стекла везде. Ну, где есть, а где и вовсе просто пустота.

Я остановился, перевел дух.

— Первые признаки, — ответил я. — Будущих изолированных миров.

— В смысле?

— Помнишь рев, когда мы добывали твой Орб? В той аномалии, под Зеленоградом?

Он кивнул. Я видел, как дернулась его голова.

— Снаружи его не было слышно. Вообще. Стоял в трех метрах от границы аномалии — тишина. Шаг вперед — закладывает уши. Так же и здесь. Пока не попадешь внутрь — снаружи всё выглядит обычным. Если бы на нас кто-то посмотрел со стороны в этот момент, увидел бы только как два мужика на стройке ползут по ступенькам, изо всех сил щуря глаза. Пока что это проявляется лишь таким образом, но потом масштаб этого эффекта станет настолько большим, что начнут появляться целые миры, совершенно самостоятельные и отрезанные от реальности.

Витька хмыкнул, покачал головой.

— Каждый день узнаю что-то новое.

Мы продолжили подъем.

— А что здесь? — спросил Витька еще через этаж. — Ты сказал, что тут безопасно, но я помню, что ты говорил, что не может не быть никакой аномалии.

— Здесь есть аномалия, но нам она совершенно не страшна. Если мы не умрем.

Он аж крякнул от удивления.

— Это в каком смысле?

Я выдержал паузу, собираясь с мыслями.

— В этом периметре трупы оживают, — сказал я. — Превращаются в монстров.

Витька замер. Рука, висевшая вдоль тела, дернулась к топору, но остановилась на полпути. Он ухмыльнулся:

— А ты говорил, что зомби не будет.

— Это не зомби, — я поправил лямку рюкзака. — Не в классическом смысле. Они не заразны, не гниют, не расползаются толпами. Это… — я запнулся, подбирая слова. — Не важно. Главное — если никто из нас не умрет прямо здесь и сейчас, тревожиться не о чем.

В книге один из команды Игоря погиб в следующем периметре. Забрав артефакт, они решили на обратном пути забрать и тело, но труп встал и набросился на них.

На тринадцатом этаже я остановился.

— В следующем периметре нас ждут монстры. Мутировавшие собаки. Не крупные, размером с ретривера, но быстрые и злые. Будем отбиваться.

Витька кивнул, достал из-за спины топор, провернул в руке. Лезвие блеснуло в свете фонарика.

— Много?

— Не знаю. Точно не меньше десятка, но может и больше.

— Справимся.

— Справимся. — Я остановился, скинул рюкзак. — Но сначала подготовься.

Он вопросительно посмотрел на меня.

— Рюкзак перевесь на живот.

Витька снял лямки, перекинул рюкзак, затянул поясной ремень так, чтобы сумка оказалась на груди, не болталась. Я повторил. Проверил — держится плотно.

— Расстегни основной отсек. Не до конца, но чтобы в нужный момент вытащить магниты за секунду.

Он дернул молнию, оставив рюкзак полуоткрытым, сунул руку внутрь, проверил, достается ли пластина. Кивнул.

Я вытащил из своего рюкзака мачете в пластиковых ножнах, взял в правую руку.

Мы поднялись еще на этаж. Как только ступили на четырнадцатый, я услышал первый звук — скрежет, будто когти скребут по бетону. Затем из темноты самого этажа ударил вой.

Рычащий, горловой, многоголосый. Эхо разнесло его по всей лестничной клетке, отразило от бетонных стен, заставило закладывать уши. Я пригнулся инстинктивно.

— Бежим! — крикнул я. — Наверх, быстро, не останавливайся!

Мы рванули. Ступени хрустели под ногами, рюкзаки с двадцатикилограммовыми пластинами магнитов подпрыгивали на груди, грозя либо разорваться, либо отбить колени, молнии позвякивали в такт бегу. Пятнадцатый этаж проскочили за секунды — я даже не заметил табличку, только мелькнуло число на стене, нарисованное красной краской по бетону.

На шестнадцатом они вылетели из двери.

Три тени — низкие, приземистые, сгорбленные, с длинными передними лапами. Шерсти не было, скорее что-то похожее на свиную щетину. Здоровенные бошки с широко, почти до самых ушей, распахнутыми пастями.

Тем не менее, неожиданно, они не выглядели болезненными или уродливыми, как я предполагал, помня описания подобных мутантов в книгах.

Отчасти дело сто процентов было в том, что история подавалась от лица Игоря, которому все монстры казались мерзкими из-за небольшой нозофобии — страха болезней, которой главный герой страдал с самого детства.

Но даже так, было довольно странно видеть, что существа, называемые «мутировавшими» и «монстрами», выглядели не как что-то искаженное и жуткое.

Нельзя было сказать, что они выглядели естественно, но тут скорее играло мое понимание того, как должны выглядеть собаки. Если же попытаться абстрагироваться от их «породы», передо мной представали вполне здорово выглядящие звери. Неэстетичные — да, но эстетика, опять же, была лишь вопросом опыта и предпочтений.

Впрочем, задумываться о таком было немного не к месту, учитывая то, что агрессивность и убийственный настрой мутировавших псов не подвергались сомнению.

Первый прыгнул, не зарычав, бесшумно — только когти скрежетнули по бетону. Я полоснул мачете по левой ладони — лезвие вошло легко, почти без боли, только тепло разлилось по разрезу. Кровь, которую теперь, при наличии эликсиров, можно было не экономить, хлынула, горячая, липкая, я взмахнул рукой, брызгая в сторону псов.

Капли вспыхнули в воздухе. Оранжевое пламя полыхнуло, осветило лестницу, стену, наши лица, выхватило из темноты ржавые перила и осыпавшуюся штукатурку. Два пса отшатнулись, заскулили, шерсть на мордах задымилась, запахло паленой плотью. Третий перепрыгнул через огонь.

Он налетел на Витьку, целясь в горло. Брат подставил предплечье. Клыки впились в кожу и услышал скрип — сухой, противный, будто кто-то точил нож о камень, с визгом, от которого сводило зубы.

Пес не прокусил мясо. Завис на руке, болтая задними лапами. В следующую секунду Витька ударил топором.

Лезвие вошло в череп, раскроило его до самой пасти, с мокрым хрустом, от которого меня передернуло. Пес дернулся, обмяк, повис на руке, челюсти все еще сжаты, но безжизненно. Витька отбросил его ногой, стряхнул с предплечья, развернулся к остальным.

Они уже лезли через огонь. Первый перемахнул через пламя, приземлился на две ступени выше, рванул вперед, разбрызгивая слюну. Второй — следом, обходя стену, прижимаясь к бетону.

— Наверх, давай! — крикнул я, снова полоснув по ладони, обновляя рану.

Кровь брызнула в сторону псов, к которым присоединилось еще двое, вспыхнула, создав стену огня на полпролета. Пламя лизнуло первого, заставило отпрянуть, шерсть на боку занялась, но он не остановился — рванул в обход, целясь мне в ноги.

Ступени уходили вверх, я перепрыгивал через три, цепляясь за перила, чтобы не упасть, левой рукой придерживая рюкзак на груди. Левая рука горела, кровь текла по пальцам, капала на ступени, оставляя темные пятна.

Я развернулся на ходу, плеснул назад — пламя полыхнуло, перекрывая лестницу. Псы заскулили, но не отстали — я слышал их дыхание, хриплое, с присвистом, и скрежет когтей.

Семнадцатый этаж. Я выхватил из бокового кармана рюкзака бутылек с эликсиром, зубами сорвал крышку, поцарапав десны (надо будет придумать что-то более удобное), выпил залпом. Металлический вкус забил горло, но рана на ладони начала стягиваться тут же — я чувствовал, как кожа срастается, края схватываются, перестают кровоточить, боль уходит, сменяясь теплом.

Витька бежал чуть впереди, перемахивая через ступени, топор в правой, левой придерживая рюкзак на груди, чтобы не болтался. Псы не отставали — я слышал их за спиной, чувствовал запах паленой шерсти и крови.

Восемнадцатый этаж. Я крикнул, перекрывая вой:

— Витька, магниты готовь! Следующий периметр на девятнадцатом!

Он кивнул, не оборачиваясь, запустил руку в рюкзак, на ходу расстегивая его шире.

Позади что-то щелкнуло — тихо, сухо, как сломанная ветка. Я обернулся.

Очередной пес, прорвавшийся через вход на этаж, прыгнул через целый пролет, распластавшись в воздухе. Передние лапы вытянуты, пасть разинута.

Я не успел увернуться. Клыки впились в левую ногу, выше колена, прорвали штанину, вонзились в мышцу. Боль ударила резко, горячо, разлилась по всей ноге.

Я заорал, но концентрации хватило на то, чтобы тут же направить в рану ману. Во-первых, чтобы дезинфицировать рану огнем, а во-вторых, чтобы хотя бы частично ускорить заживление эликсиром, ну и в-третьих, чтобы отогнать пса. Однако ему будто бы было плевать.

Так что я ударил мачете, почти не целясь. Лезвие вошло в бок пса, рассекло ребра, он дернулся, захрипел, но челюсти не разжал — только сжал сильнее, проталкивая клыки глубже. Я ударил еще раз, в шею, почти отделив голову от туловища. Пес обмяк, повис, но зубы остались в ноге, сомкнутые мертвой хваткой.

— Серега! — крикнул Витька, оборачиваясь.

Я рванул ногу, выдирая клыки из раны, взвыл от боли, но выдернул. Штанина промокла, по ноге текла кровь, горячая, липкая. Кровь вспыхнула, как и штанина, но я залил ее остатком эликсира из бутылки. Огонь погас, а рана и ожоги получили дополнительную подпитку.

— Бежим! — прохрипел я, хромая, но продолжая двигаться вверх.

Витька схватил меня за локоть, подхватил, потащил. Сзади скулил последний пес — тот, что не рискнул прыгать, метался у огня, не решаясь перемахнуть.

Девятнадцатый этаж. Перед тем, как вступить на него, я выпил еще один эликсир, чувствуя, как рана на ноге начинает стягиваться — куда медленнее, чем на руке, полное заживление займет не один час, но чесаться уже начало, что было отлично.

— Магниты, — сказал я, вытирая рот. — Доставай.

Витька вытащил пластину из рюкзака, я — свою. Тяжелые, они тянули руки вниз, при этом притягиваясь друг к другу через разделяющие нас полметра.

Я ступил на площадку девятнадцатого этажа — и вскоре почувствовал, как пластина в руках начала становиться тяжелее. В воздухе повисла мелкая, едва заметная взвесь, блестящая в свете фонарика. В тот же момент снизу раздался недовольный рык пса, потерявшего свое «право» нас преследовать, ведь мы покинули его периметр.

— Поднимай! — крикнул я, выставляя пластину перед лицом.

Металлическая пыль хлынула к ней, забиваясь в щели между магнитами, налипая слоями, с тихим шипением, будто песок сыпался на стекло. Я чувствовал, как стружка впивается в ноги, в руки, в грудь — тысячи мелких игл, ищущих открытую кожу.

— Не останавливайся! — крикнул Витька, прижимая свою пластину к лицу, перекрывая глаза и нос.

Мы побежали дальше. Ступени уходили вверх, я переставлял ноги, чувствуя, как иглы впиваются в щиколотки, в колени, в бедра, пробивают штанину. Магниты гудели, вибрировали, на них наросла корка металлической шерсти.

Двадцатый этаж. Стружка стала будто бы даже гуще и агрессивнее. Но магниты спасали лицо, останавливая те иглы, что подлетали слишком близко.

Двадцать первый. Я выскочил на площадку, упал на колени, отбросил пластину в сторону. Она грохнулась об пол, облепленная серым войлоком из металлической пыли.

Витька сел рядом, тяжело дыша, стряхивая с себя стружку. Волосы торчали дыбом, лицо в мелких царапинах, одежда покрыта серым налетом.

— Живы, — выдохнул он.

Я кивнул. Во рту стоял привкус железа. Нога болела, но эликсир хотя бы остановил кровотечение.

Отдышавшись, я поднялся, стряхнул с себя остатки стружки. Волосы, плечи, руки — всё покрыто серым налетом, иголочки впились в кожу тысячами мелких точек, из каждой сочится кровь. Я провел ладонью по предплечью, счищая слой пыли, — под ней остались красные точки, но кровь уже не текла, эликсир сделал свое дело.

Витька тоже выпил свой эликсир, оперся на руки, откидывая голову назад.

— Все? — прохрипел он.

— Все, — ответил я, оглядываясь. — Периметры кончились.

То, что осталось на магнитах, держалось крепко — иглы вросли в пластину, превратив щит в подобие дикобраза и сделав его еще килограммов на пять тяжелее. Но тут уже было ничего не поделать. На обратном пути, благо, их уже не придется тащить, можно будет выбросить после прохождения периметра.

— Это явно было опаснее собак, — сказал Витька, вытирая лицо рукавом.

— Да уж, — ответил я. — Если бы не магниты, мы бы не вышли. Стружка забила бы легкие за минуту.

В книге Игорь справился с металлической стружкой с помощью своего контроля металла, создав вокруг себя и товарищей защитные купола, не пускавшие крошечные иголочки к телам. У нас такой роскоши не было, к сожалению.

— Теперь куда?

— Наверх. Там центральная зона. Артефакт.

Мы поднялись на двадцать второй этаж. Лестница кончилась, уперлась в дверь с табличкой «Технический этаж. Посторонним вход воспрещен». Я толкнул, и она открылась без скрипа, плавно, будто смазанная.

Внутри нас встретил длинный коридор, залитый красным светом. Источника не было видно, но свечение шло отовсюду — от стен, от потолка, от пола.

— По-своему даже красиво, — сказал Витька, оглядываясь.

— Идем.

Здесь коридоры были у́же — бетонные коробки без отделки, с торчащей арматурой из стен, с провалами шахт лифтов, огороженных ржавой сеткой. Фонарик выхватывал из темноты груды строительного мусора, ржавые бочки, битые поддоны. Где-то капала вода, звук разносился эхом.

Петляли минут десять. Я ориентировался по памяти, поскольку в книге описание было скудным, только общая планировка. На третьем коридоре наткнулись на дверь с полуоторванной табличкой «Помещение инженерных систем». Я толкнул — дверь подалась, скрипнула петлями, внутри что-то глухо стукнулось об пол.

Внутри нас встретило небольшое помещение, заваленное ящиками. Деревянными, с маркировкой, которую не разобрать — краска облупилась, доски рассохлись. На противоположной стене зиял пролом в потолок, сквозь который виднелись трубы и вентиляционные короба, переплетенные паутиной.

А в центре, ровно посередине комнаты, висел зонтик.

Красный свет окутывал его, пульсировал медленно, в такт моему сердцу. Рукоять из бамбука, темная, гладкая, с навершием из потемневшей бронзы. Спицы — тонкие, из того же бамбука, с металлическими наконечниками. Полотно — не ткань, а бумага, плотная, чуть желтоватая, натянутая на спицы без единой складки. Она слегка покачивалась, будто от невидимого ветра.

Я шагнул вперед, протянул руку. Красный свет вспыхнул ярче, когда пальцы коснулись рукояти, но не обжег — только тепло разлилось по ладони, поднялось к запястью.

Зонтик качнулся, будто вздохнул, и я вытащил его из воздуха. Свет погас, оставив только тусклые отблески на стенах.

— Раскрой, — сказал Витька, подходя ближе. Я слышал, как он дышит — ровно, спокойно.

Я потянул за механизм. Спицы щелкнули, бумага расправилась, зашелестела, как сухие листья. Полотно оказалось расписано тонкими линиями, тушью или краской, которая не выцвела за годы. Журавли летели над водой, расправив крылья, тигры лежали в бамбуковых рощах, прищурив глаза, облака закручивались спиралями, превращаясь в драконов.

Витька присвистнул.

— Это… китайский стиль?

— Похоже.

— Как? — он провел пальцем вдоль края зонтика, не касаясь бумаги. — Как магия, которая просачивается в наш мир откуда-то извне, может принять форму не просто вещи, а копировать конкретный стиль? Журавли, тигры, бамбук — это же наше, человеческое.

Я пожал плечами.

— Не знаю. Это — большая загадка.

В книгах это так и не объяснили. На почве разных теорий персонажи спорили, строили теории — про происхождение магии, про природу артефактов, даже про то, кто и зачем создал наш мир. Но ответа так и не нашли.

Витька хмыкнул, почесал бороду.

— То есть ты не все знаешь?

— Не все, — усмехнулся я. — Могу ошибаться, могу чего-то не помнить, могу не понимать. Я не оракул.

— Ладно, — он кивнул на зонтик. — Что он умеет?

Я повертел зонтик в руках, разглядывая рисунки.

— На полную силу работает только в руках мага школы Менады четвертого уровня и выше. Это магия манипуляции разумом.

— А в наших?

— Только базовая функция. Если активировать его кровью с маной, зонтик создает вокруг владельца область безразличия.

— Область чего?

— Безразличия. Буквально. Люди начнут терять интерес. Сначала к владельцу зонтика — перестают его замечать, как будто его нет. Потом, если держать активированным долго, теряют интерес вообще ко всему.

Витька снова присвистнул.

— Это как? Сидят и смотрят в стену?

— Примерно. На магов действует слабее, а если маг уже настроен на владельца — почти не действует. Но на обычных людей — очень сильно.

Он посмотрел на зонтик с новым интересом.

— Для защиты ресторана действительно подойдет отлично, — кивнул он.

— Ага. Особенно когда начнется первый хаос. Толпа у дверей, желающие поживиться — раскрыл зонтик, и они теряют интерес. Расходятся.

Витька усмехнулся.

— А если не расходятся?

— Тогда придется использовать другие методы.

Я сунул зонтик в рюкзак, затянул шнурок. В помещении стало темнее — свечение почти погасло, остались только тусклые отблески на стенах.

— Пошли обратно, — сказал я. — Нас ждут псы.

Мы вышли в коридор, двинулись к лестнице. На площадке двадцать первого этажа устроили привал на полчаса, чтобы собрать силы перед рывком вниз.

Забрали пластины.

Спускаться, разумеется, оказалось проще. Лестница уходила вниз, ступени мелькали под ногами. Пока в руках были пластины, мы шагали через две, а когда пятый периметр закончился и магниты были отброшены, припустили дальше, уже перепрыгивая через три-четыре, хватаясь за перила на поворотах. Псы даже не успели нормально собраться, чтобы нас преследовать. Мне пришлось только раз прыскать в них огнем.

К тому же, пройдя путь в одну сторону, обратно уже было совсем не так напряженно. Знание убирало страх, оставляло только движение: ноги переставлять, дышать ровно, не останавливаться.

Свет на границе второго периметра ударил снова, но мы и тут не опустились на четвереньки, двигаясь просто чуть осторожнее, чтобы не споткнуться. Самым неприятным был момент с надеванием противогаза. Так как на маску это делать было нельзя, а ядовитый воздух начинался сразу за гарницей периметра, пришлось сначала стягивать маску, а потом натягивая противогаз по всем правилам, в результате чего мы едва не ослепли.

На втором этаже сняли противогазы — воздух стал нормальным, аномалия осталась позади. Я выдохнул, вытер лицо рукавом. Под глазами остались красные полосы от резины, на лбу — след от оголовья.

Еще один привал на десять минут перед финальным рывком. Попадаться охранникам совершенно не хотелось. Потом, наконец, спуск, потом бегом, через пролом в стене, через пустырь, к забору.

Перелезли в том же месте, где влезали. Я спрыгнул на ту сторону. Нога при приземлении дернула болью. Когда отошли от забора на пару сотен метров, я вызвал такси.

Машина подъехала через десять минут — серая «Шкода», водитель хмурый, неразговорчивый, смотрел на нас в зеркало, но вопросов не задал. Назвал адрес, откинулся на сиденье. В салоне пахло табаком и освежителем.

В ресторан вернулись без четверти три.

Я открыл дверь, щелкнул выключателем. В зале царил беспорядок. Леса, коробки с инструментами, обрезки гипсокартона, мешки с мусором. Но никаких следов вторжения я не заметил, что было уже отлично.

— Я наверх, — сказал Витька, стаскивая рюкзак. — В душ.

— Дай я первый, потом готовить буду.

— Вперед.

Я добрался до квартиры, которая уже завтра перестанет быть моей. Разделся.

Тело ломило. Нога, где пес вцепился, ныла тупой болью. Хотя эликсир остановил кровь, до полного заживления еще было очень долго и внутри, в мышце, чувствовалась неприятная пульсация. Ладони саднили, пальцы плохо сгибались.

Под напором воды я стоял недолго, но выкрутил ее на почти что кипяток, так что пришлось безостановочно охать и фыркать. С ранами это, конечно, не помогло, но расслабило тело и я ощутил себя как-то спокойнее.

Вытерся, натянул чистые джинсы, футболку. Проходя через комнату, посмотрел на пустую стену, где раньше висела отцовская фотография. Запомнил: в ресторане нужно будет сделать душ. И не один — хотя бы два, для себя и для тех, кто будет с нами. И стиральную машину.

Спустился на кухню.

Витька пошел мыться следующим и я знал, что это надолго. Хотя чистюлей он никогда не был, душ любил, кажется, почти также, как вкусно поесть.

Так что у меня было предостаточно времени. Настроение после успешного рейда было отличным, как раз для чего-нибудь из классического отцовского меню. Подумав немного, решил, что это будет «Фаршеносец „Потемкин“».

Фарш тяжело шлёпнулся на разделочную доску — полкило плотного, мраморного мяса, прокрученного через крупную решётку.

Я размял его пальцами — прохладный, влажный, с жировыми вкраплениями, которые при жарке растопятся и пропитают каждую частицу. Между пальцами скользила эластичная плоть, пахнущая железом и молоком.

Потом взял две огромные луковицы. Нож вошёл в мякоть с хрустом. Слёзы набежали мгновенно — едкий сок ударил в нос, защипал глаза, но я не остановился. На кухне плачут все. Вопрос — от чего. Я предпочитал от лука.

Кубики сыпались на доску ровной горкой, каждый — два на два миллиметра. Влажные, полупрозрачные, блестящие на свету, как нарезанный жемчуг.

Сковорода была чугунная, с масляной патиной, которую я копил годами. Она стояла на огне уже пять минут. Плеснул оливкового, бросил сливочного — кусочек величиной с грецкий орех рухнул в раскалённый жир, зашипел, запузырился, превращаясь в золотистую пену.

И вот тут кухня ожила. Оливковая терпкость смешалась со сливочной нежностью — и этот запах заполнил всё пространство раньше, чем я бросил лук. Просто масло. Просто сковорода. А уже хочется жить.

Лук упал — и мир взорвался шипением. Тысячи пузырьков облепили каждую грань, вырывая наружу соки. Я помешивал медленно, наблюдая, как кубики становятся прозрачными, как их края золотятся до цвета жидкого мёда.

И вот он — тот самый запах. Сладкий, карамельный. Из детства. Когда отец вставал к плите в воскресное утро, и этот аромат просачивался под дверь спальни, поднимал раньше будильника.

Чеснок — пять крупных зубцов. Придавил плоскостью ножа, распустил на тончайшие пластины — почти прозрачные, с перламутровым отливом. Они полетели в сковороду, и сразу из масла ударил новый аромат — острый, пряный, от которого ноздри раздуваются сами собой. Зазолотились за сорок секунд. Я успел перемешать — чтобы не подгорели, а только отдали маслу свою жгучую душу. Чеснок — штука щедрая: отдаёт всё и сразу, но передержишь — обидится и станет горьким.

Фарш пришёл последним. Выложил целиком, одним движением — он лёг на луково-чесночную подушку тяжёлым пластом. Лопатка пошла в ход, ей я рубил, разбивал комки, распределяя ровным слоем.

Первые секунды фарш лежал тихо. А потом зашкворчал — яростно, будто обиженный на то, что его потревожили.

Я не мешал. Ждал, пока низ поджарится до хруста, и только тогда перевернул. А снизу уже была золотистая, хрустящая корка. Идеально. Запах пошёл мясной, жареный, с нотами карамелизированного сока и дымка от раскалённого чугуна. Тот запах, от которого желудок начинает разговаривать, даже если ты не голоден. А я был голоден.

Соль — крупная, морская, щедрой горстью. Перец — свежемолотый, с резким цветочным ароматом. Паприка — ложка с верхом, пахнущая солнцем и сухой землёй.

И тимьян. Из баночки с потрескавшейся крышкой. Той самой, которую отец привёз из Крыма.

Я открыл её — и замер. Запах хлынул сухой, горьковато-пряный, с нотами лимона и сосновой смолы. Застывший в 2019 году. Не имевший права существовать после всего, что случилось. Но он существовал.

Сухие листья посыпались на мясо — последний аккорд.

Томатная паста — густая, тёмно-бордовая. Ложка с горкой легла на мясо тяжёлым сгустком. Лопатка пошла кругами — паста разошлась, обволокла каждую крошку. Цвет менялся на глазах: коричневый — кирпичный — тёмно-красный. Запах стал глубже, плотнее — мясной и фруктовый одновременно. Такой, что хотелось зачерпнуть прямо со сковороды и обжечься. И зачерпнуть ещё.

Полстакана воды по краю — сковорода взревела, выпустив облако пара. Вода закипела, смешалась с томатом и жиром, превращая всё в густой, лоснящийся соус.

Убавил огонь. Накрыл крышкой. Пусть томится. Пусть вкусы венчаются — медленно, как должно быть.

Спагетти взял длинные, соломенно-жёлтые, с шершавой поверхностью, созданной для одной цели: впитывать соус. Бросил веером в кипяток, не ломая. Ломать спагетти — преступление.

Таймер поставил на семь минут. На три меньше, чем на пачке. Вода мутнела, набухая крахмалом — тем самым, который позже превратит соус из подливки в бархат. Мелочь, о которой никто не думает, но без которой паста — не паста.

Таймер прозвенел. Поддел макаронину — обжигающая полоска пружинила на зубах идеальным аль-денте, ещё с сухой сердцевиной. То, что нужно. К финалу дойдёт.

Слил в дуршлаг, но не промывал. Отец говорил: промывать пасту может только тот, кто ненавидит итальянскую кухню. Крахмалистую воду придержал.

Открыл сковороду — облако пара рвануло наружу. Соус загустел, жир и томат соединились в однородную массу. Зачерпнул ложкой, попробовал.

Господи. Вот ради этого стоило возиться.

Переложил спагетти в сковороду, добавил половник крахмалистой воды, врубил сильный огонь.

И началось волшебство.

Спагетти зашипели в соусе. Крутанул сковороду широким движением — макароны вращались, подхватывая каждую каплю. Крахмалистая вода смешалась с маслом, создавая эмульсию, блестящую, как глазурь. Поднял вилкой — каждая нить покрыта равномерно. Ни одного сухого места.

Выключил огонь. Тарелки разогрел в духовке — горячая паста не должна остывать от холодного фарфора. Это не понты. Это уважение к еде.

Спагетти легли горкой — высокой и рыхлой, как сноп соломы. Сверху — остатки соуса, самые мясные куски со дна. Лучшие куски. Те, за которые на любой кухне мира идёт негласная война.

Ложка финишного оливкового масла заставила пасту засиять. И базилик — с подоконника, завядший, но всё ещё пахнущий горьковатой свежестью. Три листа сверху — и зелёный взорвался на красном, как последний штрих.

Витька сел за стол, призванный запахом, который мог бы поднять и мёртвого. Я сел рядом.

Вилка вошла легко, накрутила тугую спираль. Витька отправил в рот. Я сделал то же самое.

Первый укус — это всегда откровение.

Шершавая поверхность спагетти встретила язык бархатом. Крахмальная эмульсия обволокла нёбо, и в ней разом ожили все вкусы: сладость лука, острота чеснока, копчёные ноты паприки, горчинка тимьяна, кислота томата, соль и перец. Всё вместе. Ничего отдельно. Каждый ингредиент знал своё место — и ни один не тянул одеяло на себя.

Фарш, прожаренный до корочки, таял на языке. Потом пришёл чеснок — не резкий, а глубокий вкус, печёный, раскрывающийся через секунды. Тот чеснок, который не стыдно предъявить итальянской бабушке.

Я жевал медленно. Желудок наполнялся теплом, и вместе с ним уходило напряжение — та часть, которая держала мышцы в постоянном спазме, таяла, растворялась. Кровь отливала от плеч, от шеи, от сжатой челюсти, и вместе с этим отступала звериная настороженность, с которой я прожил последние четыре часа.

Еда — она такая. Лучшее лекарство от мира, который пытается тебя убить.

Витька молчал. Только вилка звенела о тарелку, только хлеб хрустел, вымазывая остатки соуса. Он съел первую порцию за три минуты — я видел, как двигаются его скулы, как быстро исчезает паста с тарелки.

Я хмыкнул, забрал у него тарелку, положил добавки. Щедро, с горой, даже не спросив, осилит ли.

— Хорошо, — сказал он встречая тарелку. — Как же хорошо…

Я кивнул, накручивая следующую спираль. Тарелки опустели быстро — мы съели всё, до последней нитки, вымазав хлебом соус, оставшийся на дне. Сковорода стояла чистая, только масляные разводы блестели на чугуне, напоминая о том, что здесь только что была жизнь, вкус, тепло.

Я отставил ее в раковину, залил водой, и пар поднялся над раковиной, смешиваясь с последними ароматами ужина.

Витька откинулся на стуле, выдохнул.

— Спасибо большое, Серег. Даже не представляешь, как я по этому скучал. А теперь я спать.

— Давай, я тоже уже хочу не могу, — кивнул я.

Мы поднялись в квартиру. Я задернул шторы, мы нашли для Витьки белье, постелили на раскладушку, которую завтра нужно будет спустить вниз, в ресторан. Раскладушка скрипнула под его весом. Он поворочался, устраиваясь, затих.

Я выключил свет, лег на кровать. Последнее, что запомнил, — звук раскладушки, скрипнувшей под Витькой, когда он перевернулся на другой бок. Потом — тишина.

Солнце снова ударило в лицо, просочившись сквозь щель между шторами, которые я забыл задвинуть. Я прикрыл глаза рукой, перевернулся на другой бок, но сон уже ушел. Тело ломило, но нога уже не саднила, похоже, за ночь эликсир сделал свое дело.

Я сел на диване, потер лицо. Витька спал на раскладушке, свернувшись калачиком, борода торчала из-под одеяла, дыхание ровное, с тихим присвистом. Не стал будить.

Вместо зарядки сел на пол, скрестил ноги. Мана отозвалась сразу и я продолжил тренировку по методу резонанса. У меня уже начало получаться, но пока что удавалось уловить момент пика лишь один раз из пяти-семи попыток, а о том, чтобы наложить пик на пик даже не шло речи.

Через час почувствовал бурление в животе, выдохнул, размял затекшие ноги, и пошел по утренним делам, а, закончив, пихнул Витьку и спустился в ресторан.

Рабочие еще не пришли, что радовало. Не хотелось, чтобы в завтрак во время готовки летела стружка и цементная пыль. Я прошел на кухню, достал сковороду. Сегодня ничего изысканного не хотелось. Нужен был просто сытный и вкусный завтрак.

Шесть яиц, сыр, четыре сосиски. Да, я знал, что сосиски — это зло. Но в целом так можно было сказать и почти обо всей вкусной еде, так что плевать.

Масло зашипело на раскаленной сковороде, я обжарил сосиски, надрезав их, чтобы получить красиво завернутых гусеничек, уменьшил огонь, разбил яйца, стараясь не повредить желтки. Белок схватился по краям, стал белым, плотным, начал пузыриться. Посолил, поперчил, накрыл крышкой.

Через две минуты снял с огня, переложил яичницу на две тарелки, добавил хлеб, который остался со вчерашнего дня. Хлеб зачерствел, но на сковороде, где жарились яйца, можно было подсушить горбушки.

Витька спустился через минуту, подошел, сел за стойку. Ели молча, быстро. Яичница получилась обычной, но от того не менее вкусной — белок упругий, жидкий желточек и уже слегка зачерствевший, но все еще вполне живой хлеб, которым в этот желточек надо было макать. Витька съел свою порцию за пару минут, вытер тарелку хлебом, запил водой из кулера.

Первые рабочие подтянулись как раз когда мы заканчивали. Сегодня их было еще больше: одни заканчивали перегородку, другие монтировали решетки на вентиляцию, третьи выгружали из машины рулоны утеплителя и коробки с крепежом.

День потек по накатанной.

Я сидел за стойкой с телефоном, заказывал, договаривался, подтверждал. Бочки для воды с насосами и шлангами, привезут к обеду. Еще два морозильника, промышленных, на двести литров каждый — завтра утром, надо будет освободить место в подвале. Портативная душевая кабина, стиральная машина, самая мощная из тех, что были (за разумные деньги, конечно).

Витька бегал по ресторану, встречал бригады, показывал, что и куда ставить. К обеду под его руководством они опустошили в подвале стеллажи с коробками, которые никто не открывал последние пять лет — старые счета, сломанные миксеры, ржавые противни, банки с краской, которая давно высохла.

Мне раньше подвал был не нужен, так как все продукты и инвентарь помещались в подсобке и холодильной комнате, а времени, чтобы это все разобрать просто чтобы разобрать, никогда не хватало. Но теперь нам было нужно все место, какое только найдется.

Всё лишнее полетело в мусорный контейнер во дворе. Я спустился посмотреть, как он освобождает место под новые морозильники. Стены подвала были сырые, пахло бетоном и плесенью, пришлось включить вытяжку, которую не использовали с момента открытия.

Деньги таяли. Из трех миллионов, которые принес Витька, оставалось меньше трехсот тысяч. А список покупок не был закрыт даже на треть. Медикаменты, генераторы, бронежилеты, мешки с песком, цемент — всё это еще предстояло заказать. И рабочим надо еще будет платить.

Я отложил телефон, потер переносицу.

Благо, в полдень подъехала белая «Киа» и из нее вышел агент — тот же парень, что забирал документы вчера, в дешевом костюме и с папкой под мышкой. Я открыл дверь, пропустил внутрь.

— Документы подписали, — сказал он, протягивая папку. — Сделка зарегистрирована. Ключи можете передать сейчас?

Я снял с крючка связку, отдал. Ключи от квартиры, где я прожил все двадцать четыре года жизни, где отец учил меня готовить, где мама разбирала счета за столиком у окна. Впрочем, с учетом того, насколько все будет неопределенно и сложно в первые месяцы Века Крови, пока у нас единственных останется стабильность и безопасность, возможно, еще получится выкупить квартиру обратно.

— Деньги? — уточнил я.

— Завтра в первой половине дня. Мы уже отправили платежку, банк обрабатывает.

Я кивнул. Он оглядел зал, заваленный стройматериалами, рабочие гремели инструментом, пахло сваркой и гипсом, стены перегородки стояли недокрашенными. Ничего не сказал, вышел.

Отныне у меня остался только ресторан.

Я сел за стойку, допил остывший чай. Чай заваривался утром, теперь на поверхности пленка, вкус горький. Ладно. Деньги придут завтра, как раз к оплате рабочим.

До вечера уже ничего не заказывал, банально нечем было бы оплачивать. Бочки привезли в два. Обычные, синие, с горловинами сверху и кранами снизу. Грузчики затащили их в подвал, поставили вдоль стены, где раньше стояли стеллажи.

Мы с Витькой подключили насосы, протянул шланги к водопроводу, проверил, как наполняются. Вода полилась, бочки загудели, наполняясь, запахло пластиком и хлоркой. Морозильники привезут завтра утром, решетки на вентиляцию смонтировали к пяти.

Витька помогал, где мог — таскал мешки, подносил инструмент, проверял качество сварки. Потом отходил в угол, закрывал глаза, тренировал ману — руки розовели, наливались силой, бледнели. Потом снова работал.

Я работал примерно в том же ритме. Единственное: тренироваться приходило уходить в туалет или в тот же подвал, так как поджигание своей крови явно привлекло бы внимание рабочих.

К вечеру рабочие начали расходиться. Последние ушли в половине десятого, когда стемнело окончательно. Я закрыл дверь, проверил замки. Прошелся по залу.

Перегородка стояла почти готовая — гипсокартон зашпаклеван, стыки затерты, дверной проем вырезан ровно, наличники еще не поставили, но дверь уже навесили.

Внутренняя зона получилась небольшой, метров двадцать, но там уже втиснулись диван, раскладушка, шкаф и пара стульев, которые я принес из квартиры.

— Сегодня здесь спим? — спросил Витька, оглядываясь. Он стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, руки скрещены на груди.

— А больше негде, забыл? — хмыкнул я.

Он кивнул, сел на диван.

— По очереди будем спать?

— Я думал да. Уверен, к этому времени тех троих уже выпустили и они готовят месть. Так что нужно быть наготове. Ты первые четыре часа спишь, я потом. Если кто-то будет ломиться — разбужу.

Витька хотел возразить, открыл рот, но я поднял руку.

— Ты сегодня больше меня набегался. Спи.

Он помолчал, потом кивнул, скинул куртку, лег на диван, подложив руку под голову. Раскладушка стояла рядом, но он выбрал диван.

Я вышел из внутренней комнаты, не закрывая дверь, чтобы если что быстро докричаться Витьку, сел на стул у окна. Уличный фонарь горел вполнакала, освещал тротуар и строительные леса.

Прошло полчаса. Кофе в кружке давно остыл. Я налил его, когда Витька только лег, но совершенно забыл, хотя он стоял прямо передо мной.

В голове прокручивался список того, что еще нужно сделать. Уже сто раз все повторил, даже на листочке записал, но выкинуть из головы эти мысли никак не получалось.

— Серег.

Я дернулся. Голос шел из темноты, из отгороженной части зала, с дивана.

— Ты чего не спишь?

— Не спится. — Он заворочался на диване, простыня зашуршала. — Помнишь, как у бабушки на даче ночевали?

Я хмыкнул, поднял кружку, намереваясь сделать глоток, но так и не сделал.

— Помню.

— Такая же комната была. Не прям маленькая, но из-за кучи вещей и кроватей казавшаяся крошечной. С печкой. Мы на этих кроватях спали, хотя они были такого размера, что могли бы всей семьей лечь, а бабушка на диване в зале мучилась, — вспоминал он.

— Ага. И окошко маленькое, одно на всю комнату, — добавил я. — Зато звезд через него было столько видно, сколько я никогда в городе не видел.

— Да. Хотя ты боялся темноты и заставлял меня свет оставлять, так что на звезды мы далеко не каждую ночь смотрели.

— Я не боялся.

— Боялся. — Витька усмехнулся. В голосе не было насмешки, только усталая теплота. — Лампочка на пять ватт, желтая такая, тусклая. Висела на проводе, раскачивалась от сквозняка. Ты под нее засыпал, а я выключал, когда ты уже храпеть начинал.

Я промолчал. Вспомнил ту лампочку, круглое пятно света на потолке, которое двигалось, когда ветер задувал в щели. Запах старого дерева и яблок, которые лежали в погребе — бабушка всегда держала ящик с антоновкой, и запах поднимался в дом, смешивался с запахом нафталина от шубы в шкафу.

— А как воровать яблоки ходили, помнишь? — голос Витьки стал тише, будто он говорил сам с собой. — К соседке, через забор. Я тебя подсаживал, ты падал, ревел. Я потом сам лазил, а ты сторожил.

— Ты еще упал один раз, ногу поранил.

— Ржавым гвоздем. — Витька провел рукой по бедру, будто проверял, на месте ли шрам. — Бабушка ругалась, мазь какую-то прикладывала, ихтиоловую, вонючую. Ты мне книжки читал, пока я лежал.

— «Три мушкетера».

— Ага. Ты потом сам их перечитывал, запоем. Отец еще говорил: «Вся в мать, книгочей». Мама смеялась.

Я усмехнулся. Тишина повисла, только часы на кухне тикали — я слышал их даже через стену.

Витька помолчал, потом сказал:

— Серег, прости.

Я нахмурился, повернулся к дверному проему.

— За что сейчас?

— За всё. — Он потер лицо ладонями, провел пальцами по бороде. — За то, что не защитил. Я старший, должен был за тобой смотреть, а получилось наоборот.

Я молчал. В груди заворочалось что-то тяжелое.

— Я из тюрьмы когда вышел, — продолжал он. Голос глухой, с хрипотцой. — Мог вернуться. Мог найти тебя, помочь. Если не деньгами, то хоть делом. А я испугался. Думал, ты не простишь. Думал, ты меня таким не примешь. Так и тянул, пока не прижало.

— Я знаю, — сказал я.

— И простил?

Я помолчал. За окном ветер шевельнул доски, они стукнули друг о друга, сухо, гулко. Где-то вдалеке проехала машина, шум стих.

— Я злился, — ответил я. — Долго злился. Но на самом деле не за то, что ты пропустил смерть родителей или что-то такое.

Витька замер.

— А за что? — спросил он.

— За то, что мне некому было сказать: «Вот, посмотри, что я сделал!»

Он молчал. Я смотрел в окно, на пустую улицу, на мешки с песком, сложенные у входа.

— Я рестораны продавал, — продолжил я. — Один за одним. Каждый раз думал: может, сейчас найду способ, выкарабкаюсь, докажу всем, что могу. Вот только кому доказывать? Родителей нет. Тебя нет. Мне самому они никогда не были нужны, у меня не было таких амбиций, как у отца, чтобы масштаб и размах, мне хотелось просто готовить вкусную еду. И руки опускались.

— Поэтому продал?

— Не только, конечно. Но, наверное, поэтому — в первую очередь. Не потому, что было невозможно их тянуть. Потому что не видел смысла. Если некому похвастаться своим успехом, даже самому себе, то зачем он нужен?

Витька усмехнулся.

— Хвастаться — это правда важно.

— Оказывается.

Он помолчал, потом спросил:

— А девушка у тебя была? За эти пять лет?

Я не ответил.

— Ну, — Витька пошевелился на диване, устраиваясь удобнее. — Неужели ни одной, перед которой можно было бы так вот… хвастаться?

Я взял остывшую кружку, залпом осушил до самого дна. Гуща скрипела на зубах, горькая, противная. Поставил кружку на подоконник, уставился в темноту.

— Была, — сказал я.

Витька не стал спрашивать дальше. Почувствовал, что я не хочу продолжать про это.

Я отвернулся к окну, смотрел в темноту, но перед глазами стояло другое.

Нина.

Мы познакомились в кофейне на Профсоюзной, куда я зашел после встречи с поставщиками. Она работала за стойкой — светлые волосы собраны в хвост, глаза серые, с веселыми морщинками в уголках, фартук в кофейных пятнах. Заказал американо, она спросила, почему такой кислый взгляд, и улыбнулась. Я остался до закрытия.

Полтора года мы были вместе. Она переехала ко мне через три месяца, помогала готовить, придумывала названия для новых блюд. Я хотел сделать предложение — кольцо даже присмотрел. Но мне не хотелось становиться мужем, брать на себя ответственность за ее жизнь, когда я не мог даже свою нормально организовать.

Ведь рестораны продолжали умирать. Один за другим. Я пропадал на кухне с утра до ночи, приезжал, когда она уже спала, уезжал, когда она еще не проснулась. Она помогала — вела соцсети, придумывала меню, развозила заказы, когда не хватало курьеров. А потом устала.

— Ты всегда выбираешь не меня, — сказала она в последний раз.

Я не спорил. Она была права.

Сейчас, насколько я знал, у нее муж и сын. Родился полгода назад. Я видел фотографию. Нина с непривычно круглым лицом, видимо, располневшая после родов, уставшая, растрепанная, но совершенно счастливая, держит на руках сверток. Муж рядом, приятный мужчина лет тридцати пяти, в очках, улыбается.

Завтра позвоню ей. Предупрежу. Скажу то же, что Наде: закупи продукты, не выходи ночью, не приближайся к странным местам. Она, конечно, решит, что я спятил. Но может, запомнит.

— Ладно, — сказал Витька из темноты. Голос сонный, он уже почти отключился. — Спокойной ночи.

— Спокойной.

Он заворочался, натянул одеяло, через минуту засопел ровно. Я сидел у окна. Дважды обходил зал, проверял замки, смотрел на улицу через щель в шторе. Никого.

Разбудил Витьку в три, как договаривались.

— Твоя очередь.

Он сел на диване, протер глаза, кивнул. Я скинул куртку, лег на его место, закрыл глаза.

Проснулся от голосов. За окном уже светало, кто-то ругался на улице. Я сел, посмотрел на часы — половина восьмого. Витька стоял у окна, смотрел на улицу через щель в шторе.

Достал телефон и первым делом открыл приложение банка. Остаток — пятнадцать миллионов триста тысяч. Выдохнул. Было огромное опасение, что банк заморозит перевод или просто будет обрабатывать его целую неделю. Благо, на этот раз повезло.

Значит все успеем.

Сходил на кухню, сварил кофе в турке — на две кружки, с сахаром. На скорую руку сделал бутерброды с сыром и ветчиной, хлеб порезал толстыми ломтями. Витька ел стоя, поглядывая в окно, жевал быстро, не чувствуя вкуса.

Первые рабочие пришли в восемь. Те, что монтировали ставни. Но занимался ими и всеми остальными Витька. Я плотно засел за телефон.

Заказывал, подтверждал, переводил деньги. Вышел нехилый список.

Медикаменты заказывал всё оптом.

Дополнительные аккумуляторы для солнечных панелей — шесть штук, грузчики едва затащили в подвал, поставили на деревянные поддоны.

Генератор взял дизельный, на десять киловатт, китайский, но с хорошими отзывами, с запасом топлива в канистрах — триста литров солярки.

Бронежилеты — пять штук, разных размеров. Я проверил один — тяжелый, килограммов двенадцать, неудобный, лямки врезаются в плечи, но пулю должен держать.

К обеду приехала фура с песком. Десять тонн. Шофер, усатый мужик в кепке, высыпал гору прямо на тротуаре перед рестораном — серая, влажная, тяжелая, с примесью гравия. Следом подтянулась бригада — четверо таджиков с лопатами и пустыми мешками.

Взялись быстро — лопаты мелькали, мешки наполнялись, затягивались, укладывались ровными рядами. К трем часам баррикада стояла готовая — высотой мне по грудь, шириной в метр, длиной во всю витрину. Мешки плотно прилегали друг к другу, оставляя проход только к двери.

Ставни закончили к шести. Я поднялся на улицу, проверил. Секции опускались плавно, с тихим шорохом роликов, закрывали витрины полностью, изнутри подпирались тяжелыми засовами. Я оплатил все QR-ом, расписался в накладной.

Продукты привезли в семь. Две машины — одна с овощами, мясом, крупой, вторая с консервами, маслом, заморозкой. Вместе с грузчиками почти два часа пытались все уложить в пока что непривычно расставленные холодильники и морозилки.

Наконец к девяти забили последний морозильник. На стеллажах, очищенных от хлама, теперь стояли коробки с бакалеей, консервами и закатками. В холодильной комнате наверху рядами лежали овощи, фрукты, сыры и колбасы.

В углу жилой зоны колоннами до самого потолка стояли коробки с медикаментами, инструментом, пауэрбанками, бытовой химией.

Я стоял посреди этого всего, вытирая пот со лба. Руки тряслись от усталости, спина болела, голова гудела.

— Что нам еще осталось? — спросил Витька. Он сидел на диване, тяжело дыша и утирая пот с лица.

— Фактически все сделано, кроме еще кое-каких работ в жилой зоне, — я показал на не установленные розетки. — Мы успели сделать все за три дня.

За окном окончательно стемнело. Рабочие разошлись. Я закрыл дверь на засов, прошелся по залу, проверяя замки, задвижки, ставни. Всё было сделано на совесть, что было важнее всего.

Мы сели за стойку, я разлил по стаканам компот. Усталость навалилась свинцом — руки дрожали, веки слипались, но спать не хотелось. Слишком много всего сделано, но впереди было куда больше всего.

Напрягало, что ни Нина, ни ее муж, так и не ответили ни на сообщения в соцсетях, ни на звонки. Завтра надо будет попробовать позвонить ее маме, Елене Сергеевне. Узнать, где Нина с семьей.

Во входную дверь ресторана громко постучали.

Я замер. Витька встал, бесшумно, напрягся. Стук повторился — три удара, коротких, уверенных, костяшками по стеклу.

На улице, под фонарем, стоял Олег Рябинин. Я отодвинул засов, повернул ключ, открыл.

— Привет, — улыбнувшись, сказал он.

Я сначала даже не узнал его.

Вместо какой-то хипарьской куртки цвета хаки — светлая рубашка с длинным рукавом, заправленная в темные брюки. Волосы коротко стрижены, не те патлы, что свисали на глаза два дня назад. От щетины тоже не осталось ни следа, он был гладко выбрит.

Он выглядел лет на пять моложе и совершенно другим человеком.

— Входи, — сказал я, пропуская его внутрь.

Он кивнул, перешагнул порог, оглянулся. Взгляд скользнул по стальной двери, засовам, мешкам с песком, закрывающим витрины, строительным лесам, коробкам, составленным вдоль стен. Ничего не сказал, только втянул носом воздух — запах цемента, сварки и машинного масла.

— Туда, в дверь, — я провел его в отгороженную зону.

Витька уже ждал нас, стоя у двери. Он не протянул руку для приветствия, не поздоровался, только смотрел на Олега оценивающе, с прищуром, сложив руки на груди. Я заметил, как дернулись его пальцы, когда Олег проходил мимо.

Олег сел на соседний с моим стул, положил руки на стойку. Я прошел в кухню и встал напротив.

— Рассказывай. Чем закончилось? — спросил я. — Вас выпустили?

— Этим утром, — кивнул Олег. Голос у него был спокойный, без той нервной дрожи, что я слышал в ресторане два дня назад. — Как ты и говорил. У них хорошие связи.

— И что они сделали?

— Поехали на базу. Собрали всех. — Олег облизал губы, провел ладонью по лицу. — Когда другие услышали, что тут было, то хотели сразу идти сюда, прямо сегодня же.

Витька подался вперед, пальцы сжали кружку. Костяшки побелели.

— Почему не дошли? — спросил брат.

— Соха остановил. — Олег повернулся к нему. — Сказал, что они не будут к вам соваться, пока сами не станут магами. Что без магии против вас слишком рискованно.

Я кивнул. Разумно. После того, как Соха увидел, как Витька ловит пулю голой рукой, а я пригрозил спалить его собственной кровью, он понял, насколько недооценивал магию.

— Что потом? — спросил я.

— Он потребовал, чтобы я рассказал, как это делается, — вздохнул Олег.

— Рассказал?

Олег усмехнулся, криво, без веселья. Уголки губ дернулись вниз, глаза остались холодными.

— Частично. Я им раньше про Орбы не говорил. Только про артефакты, и то не всё. Они знали, что есть какие-то места силы, что можно найти вещи, но как стать магом — не знали. И я не торопился делиться.

— Почему? — спросил Витька.

— Потому что без магии я им нужен не только как источник знаний. А если они сами станут магами — зачем им я? Запрут где-нибудь и будут пытать, пока всё не выложу. — Он помолчал, потер переносицу. — Я видел, как они работают с теми, кто им больше не нужен. В отличие от тебя, еще месяц назад я был простым студентом.

Витька молчал, но я видел, как напряглись его плечи.

— Но сейчас выбора не было, — продолжил Олег. — Соха сказал: либо я веду их к Орбу, либо они ломают мне руки и ноги и оставляют в подвале. Так что я повел. Я знал одно место. В пятидесяти километрах от города, в лесу. Там аномалия с Орбом. В моих воспоминаниях ее нашли только через месяц, но я запомнил координаты. Один из периметров — зона с концентрированной маной, как в той, куда попал Виктор.

— И сколько пошло с тобой?

— Вся верхушка, что присутствовала при разговоре — двенадцать человек. Я вел, показывал, где опасно, где можно идти. Периметры были простые, так что до Орба дошли все. Я объяснил, что магия содержится в Орбе, но не сказал про жертву кровью. Так что Соха просто схватил Орб и тот начал вытягивать из него кровь. Соха заорал, упал на колени, Дальний кинулся к нему, остальные замерли. Я воспользовался этим шансом и сбежал, — Олег поднял на меня глаза. В них не было раскаяния, только холодная, спокойная уверенность. — Я рванул обратно через периметры. Машины братков стояли в лесу, за полкилометра от аномалии. Я пробил колеса у всех, кроме одной. Сел за руль и уехал.

— А они? — спросил я.

— Не знаю. Соха, если выжил и проглотил Орб, станет магом. Ну или, если не выживет, то, возможно, Орб поглотит кто-то другой. Но остальные останутся простыми людьми. Без машин, в пятидесяти километрах от города, уже подвергнувшись отравлению маной. Даже если они сумели добраться до города, то сейчас уже должны были впасть в кому. И никакие врачи им не помогут.

— Ты так просто оставил их на смерть? — спросил Витька. — Они ведь слушали тебя, помогали. На Соху и остальных мне в целом плевать, просто хочу тебя понять.

— Оставил, — Олег кивнул. — И знаешь что? Я не жалею. Если бы я их не убил, они бы убили меня рано или поздно. Я не из их круга. Мы использовали друг друга, потому что это было выгодно, но друзьями никогда не были. Или пришли сюда и убили вас. Я — не образец морали, но я не хочу видеть, как плохие ребята убивают хороших ребят просто потому что последние оказались не в том месте и не в то время.

— Считаешь нас хорошими?

— Ну, насчет тебя не знаю, но Сергей, насколько я успел узнать от Сохи — точно хороший человек.

Я замолчал, перебирая варианты. Те, кто остался без Орба, кто дышал маной в аномалии, пока Олег добирался до машин. Они покойники. Почти гарантированно. Это даже вернее, чем выстрелить в сердце.

Вся верхушка банды, которая собиралась жечь мой ресторан и убивать нас. Те, кто стоял у дверей больницы и угрожал мне с улыбкой.

Я сжал пальцами край стойки. Древесина вдавилась в кожу, оставила следы. Внутри шевельнулось что-то — не жалость, нет. Омерзение. Не к Олегу. К себе. Потому что я, даже понимая, что эти люди — ублюдки, продолжал переживать об их смертях.

Олег убил их. Но сделал это, чтобы спасти себя. И нас заодно. Я не должен был злиться. Не должен был чувствовать, что это неправильно. Должен был думать о том, сколько их было, сколько стволов они бы принесли, сколько человек бросили бы на штурм ресторана. И о том, что без этих десяти у банды не осталось ни лидера, ни сильных бойцов.

Те, кто остался, будут делить власть, выяснять отношения, убивать друг друга. Нам это даст неделю, может, две. Достаточно, чтобы подготовиться к худшему.

— Поэтому ты пришел? — спросил я. — Потому что считаешь меня хорошим.

Олег поднял голову:

— Пока сидел в камере, думал. О том, куда идти дальше. — Он усмехнулся, криво, без веселья. Провел рукой по лицу, по гладко выбритым щекам. Я заметил, что пальцы у него дрожат. — Воспоминания, которые ко мне пришли… там я не был святым. Торговал информацией, мутил воду, крал, лгал, подставлял. Никому не доверял. Но я был сам по себе. Ни перед кем не прогибался, ничьих приказов не выполнял. А здесь… я сам себя загнал в угол. Пошел к браткам, потому что думал, что так быстрее добуду силу. А они меня просто использовали. И использовали бы дальше, пока не выжали бы досуха.

Он замолчал, опустил глаза на свои руки. Мы молчали.

— И теперь хочешь к нам? — спросил Витька. В голосе читалось недоверие, но уже без враждебности. Скорее проверка.

— Хочу. — Олег повернулся к нему. — Потому что вы не для того силу ищете, чтобы кого-то подмять. Ты свой ресторан защищаешь, — кивнул на меня. — А ты — брата, — на Витьку. К тому же… если по-честному, мне некуда идти.

Я смотрел на него. Аккуратно постриженный, в чистой рубашке. Явно подготовился ко встрече, действительно будто на собеседование пришел. Совсем не похож на того патлатого типа, который плевался семенами и пытался спеленать меня лианами.

— Ладно, — сказал я. — Оставайся.

— Но на испытательный срок, — добавил Витька.

Олег кивнул, не спрашивая, что это значит. Просто кивнул, как принимают условия, на которые уже согласились заранее.

— Вещи у тебя с собой? — спросил я.

— Нет, пока на квартире, пожал плечами Олег.

— Съезди за ними. Жить будешь здесь, в ресторане.

Он поднялся, сделал шаг к двери, остановился. Повернулся ко мне и спросил:

— Мне что-то нужно сделать? Чтобы заслужить доверие.

Я покачал головой.

— На мой взгляд доверие не зарабатывают поступками, — начал я. — Любой единичный поступок, даже самый геройский, может быть просчитан. Можно год быть идеальным союзником, а на триста шестьдесят пятый день всадить нож в спину.

Олег замер, глядя на меня. Я видел, как дернулась щека, как напряглись пальцы на поясе сумки.

— Неискренность становится видна со временем, — продолжил я. — Невозможно круглосуточно притворяться хорошим. Рано или поздно гниль вылезет. Или не вылезет, если ее нет. Поступки тут не помогут. Так что все, что ты можешь сделать — это просто быть самим собой. Если, разумеется, действительно хочешь быть с нами. А если есть какие-то скрытые мотивы, то лучше вовсе сюда не возвращайся.

Он помолчал, потом кивнул, вышел. Я закрыл за ним дверь, задвинул засов, проверил, что оба замка щелкнули.

Витька сидел за стойкой, крутил в пальцах пустую кружку. Поставил, отодвинул.

— Жестко ты с ним, — высказался он.

— Зато честно.

Олег вернулся в одиннадцатом часу. Я услышал, как остановилось такси у входа. Потом стук в дверь — те же три удара, как в прошлый раз.

Я открыл. Он стоял на крыльце, держа в каждой руке по чемодану. Оба — черные, на колесиках, с выдвижными ручками. За спиной на тротуаре еще стояли две большие сумки, перекинутые через плечо, и третья, на ремне, была перекинуты через плечо. Лицо раскраснелось от тяжести, на лбу выступил пот.

Витька выглянул из-за моей спины, окинул взглядом багаж.

— Многовато для одного человека. Тем более перед концом света, — хмыкнул он.

Олег ничего не сказал. Прошел в зал, поставил чемоданы на пол, скинул сумки. Одна из них звякнула металлом. Я присел на корточки, наблюдая.

Олег открыл первый чемодан.

Внутри, аккуратно уложенные в пластиковые контейнеры, лежали десятки плотных упаковок. Я наклонился, разглядел надписи. Семена. Горох, фасоль, чечевица, кукуруза, несколько пачек с названиями, которые я не узнал, — на латинице, с пометкой «гибрид F1», яркие картинки с образцами растений. В контейнерах — сотни, может, тысячи семян, отсортированных по сортам.

— Это для магии, — сказал Олег, доставая одну упаковку. — А еще, если придется разбивать свой огород. Тебе в ресторан же понадобятся свежие овощи?

— Неплохо, — хмыкнул я.

Второй чемодан оказался таким же — сплошь упаковки семян, пакеты с грунтом, ампулы с жидкостью, подписанной маркером. «Стимулятор № 3», «Стабилизатор», «Питательный раствор». Я взял одну ампулу, встряхнул — внутри плескалась мутная, желтоватая жидкость.

— Тоже сам сделал? — поинтересовался я.

— Украл, — пожал он плечами. — Я в Тимирязевском учился, бросил когда воспоминания пришли. Но студенческий еще рабочий, так что я ездил в универ и брал из лаборатории понемногу всего что смог унести ценного. Пока что они не слишком полезны, так как в любом случае их эффекты не выходят за рамки нормальных. Но я знаю, где через несколько месяцев появится один Орб. В нем будет магия, с помощью которой я смогу создавать стимуляторы и тогда эти смогу усилить в тысячи раз.

— Это тоже для магии? — спросил Витька, кивая на сумки.

Олег расстегнул первую. Внутри лежали коробки с лекарствами. Не обычные, из аптеки у дома, а дорогие, импортные.

— Антибиотики, — сказал он, доставая коробку. — Сильнодействующие, узкого спектра. Дорогущие. У меня бывшая — фармаколог. Пока встречались, пару раз я к ней приходил в аптеку, скопировал ключ.

— Ты еще и аптеку ограбил? — нахмурился Витька.

— А что? — пожал плечами Олег. — Все лекарства на страховке. А Ольке так и надо. Изменила мне с каким-то казахом, шлюха. На теперешние деньги тут где-то миллиона на полтора.

Я присвистнул. Витька подошел ближе, заглянул в сумку, осторожно потрогал упаковку с ампулами.

— Еще что притащил? — поинтересовался он.

Олег открыл самую маленькую сумку. Внутри, завернутые в куртки и плотную ткань, лежали стволы.

Пять пистолетов — черные, с воронеными стволами, рядом магазины и россыпь патронов на дне. Рядом — три охотничьих ружья, на одном даже оптический прицел. И два обреза — самодельные, грубые, с деревянными ложементами, обмотанными изолентой.

— Откуда? — спросил Витька. Голос сел, он кашлянул, прочищая горло.

— С одной из баз братков, — ответил Олег. — Когда я вернулся в город, заехал туда. Охранники не знали, что я уже в полной немилости, так что потеряли бдительность, и я их лианами связал и в какой-то подсобке запер. Всего я не брал, но этого, думаю, должно хватить. Мои личные вещи, если что, только в последней сумке.

— Даже не знаю, хвалить тебя за клиптоманию или ругать, — хмыкнул Витька. Он достал один пистолет, передернул затвор. Щелкнул пару раз предохранителем, положил обратно. — Ладно. Я был неправ насчет вещей.

— Бывает, — ответил Олег, пряча пистолет обратно в сумку.

Витька протянул руку. Олег пожал — крепко, коротко, без раскачки.

— Добро пожаловать в команду, — сказал Витька.

Олег кивнул, убрал руку. Витька пошел показывать ему ресторан.

А я стоял у стойки, смотрел на чемоданы с семенами, коробки с лекарствами, сумку с оружием. В голове прокручивал, что еще нужно успеть. Проверить генератор, запустить, убедиться, что тянет морозильники.

Спать сегодня собрались лечь пораньше.

— Сегодня тоже дежурим, — сказал я, глядя, как Витька с Олегом застелают диван и раскладушку. — По очереди. Как вчера.

— Банду обезглавили, — отозвался Витька, не поворачивая головы. — Кого караулить?

— На всякий случай.

Он не спорил. Олег кивнул, застегивая пододеяльник.

Я снова вызвался первым. Витька и Олег улеглись, я сел у окна, поставил стул так, чтобы видеть и улицу, и входную дверь. За стеклом сгущалась темнота, пустой тротуар, мешки с песком в два ряда, фонарь мигает через раз. Ни души.

На этот раз никто не разговаривал. Витька уснул быстро, через пять минут уже сопел ровно, повернувшись лицом к стене. Олег ворочался дольше, перекатывался с боку на бок, шуршал, но тоже в итоге затих.

Я сидел, смотрел на улицу, считал минуты. В два утра разбудил Витьку, лег на его место. Сон пришел сразу.

Проснулся в половине девятого от начавшегося гула работ. Витьки в комнате не было, Олега тоже. На стойке стояла кружка с остывшим чаем и две пустых тарелки.

Я вышел в зал.

Рабочие уже заканчивали. Трое монтировали вторую дверь в тамбуре — стальную, с двумя замками. Сварщик прихватывал коробку, второй держал уровень, третий подносил инструмент.

Еще несколько человек заканчивали внешнюю, со стороны зала, отделку установленной стены жилой зоны, какой-то быстросохнущей рельефной штукатуркой. На фоне деревянных панелей на стенах смотрелось немного странно, но так как она была цветной, приятного темно-бордового цвета, из общего концепта не выбивалась.

Витька стоял у входа, показывал что-то прорабу. Олега видно не было, но о том, что он сбежал, я не волновался. Сумки стояли тут.

Я прошелся по ресторану. Коммуникации изолированы, трубы отопления обмотаны утеплителем. Задний вход заложен кирпичом, заштукатурен, покрашен — даже не отличить от стены, только проводка торчит, которую забыли убрать. Входная дверь установлена стальная, с двумя замками и засовом, за ней тамбур метровой глубины, вторая такая же дверь, с глазком и цепочкой, которую как раз и ставили. На окнах уже есть рольставни, опущенные до половины, изнутри проверены засовы.

На крыше уже вчера были установлены прямоугольники солнечных панелей. Провода провели по стене и увели в подвал, к аккумуляторам, через отверстие, просверленное в перекрытии.

Уверен, что это было незаконно, но вскоре всем на это будет глубоко наплевать.

Я открыл приложение банка, посмотрел остаток. Чуть больше миллиона. Из пятнадцати, что пришли за квартиру, и трех Витьки — почти всё ушло. На счету лежала сумма, которой хватит на пару недель оперативных расходов, пока финансовая система еще держится, пока банки работают, пока карты принимают в магазинах.

Больше закупать было нечего. И не на что. И некуда складывать.

Я вернулся в жилую зону, сел на диван. Витька зашел следом. Еще через минуту появился непонятно откуда пришедший Олег.

— Что дальше? — спросил он.

Я посмотрел на него, на Витьку. Оба ждали. Витька прислонился к стене, скрестил руки на груди.

— Тренируемся, — сказал я. — Ничего глобального мы уже не сделаем. Времени нет, ресурсов нет. Осталось два дня до первого июня. Тогда выживание будет зависеть от того, насколько мы сможем использовать свою магию.

Я встал, отошел к стене, сел прямо на пол, закрыл глаза, готовясь к тренировке. Потом вспомнил, что метод Соузы для биомантии не подходит.

— А у тебя есть воспоминания о хорошем методе тренировки маны? — повернулся я к Олегу, открывая глаза.

Олег кивнул.

— Есть. Я помню, что были и более продвинутые, но на начальных этапах грамотнее будет использовать то, в чем у меня благодаря тем же воспоминаниям есть хороший опыт.

Я кивнул, снова закрыл глаза. Витька встал посреди комнаты, Олег сел за стойку и высыпал перед собой один из своих мешочков с семенами.

Посторонние мысли постарался отогнать. Мана отозвалась почти сразу, она плескалась где-то в груди, готовая выплеснуться. Я взял ножик и продолжил тренировки резонанса.

Тренировались до обеда, к тому же рабочие вежливо выгнали нас из жилой зоны, чтобы закончить с отделочными работами внутри помещения. Перекусили на скорую руку, снова просто бутербродами, жевали быстро, не глядя друг на друга.

Опять сели заниматься. К вечеру я уже мог выполнять резонанс не один раз из пяти, а один раз из трех. Хотя это по прежнему было таким себе прогрессом. Хотя тренировка резонанса зависела от таланта куда меньше, чем обычные, контроль маны все еще был важен, а с этим у меня явно все было не слишком хорошо. Вероятно, мне все-таки придется проводить ритуал Купели Маны, как бы мне ни хотелось обратного.

Особенно на фоне того, что Витька уже мог катать по телу два кольца усиления толщиной по три сантиметра каждое, что, конечно, не дотягивало до уровня гениев вроде Соузы, но было более чем выдающимся результатом, насколько я мог понять.

Стемнело. Я включил свет, опустил ставни на окнах, задвинул засовы, проверил каждый. Витька проверил входную дверь, вторую дверь в тамбуре, дернул ручки, убедился, что замки щелкнули.

Мы сели ужинать. Я поставил на стол сковороду с котлетами — двенадцать штук, крупных, из смеси говядины и свинины, с луком и чесноком, обжаренных до румяной корочки. Рядом — миску с картофельным пюре, желтым, с маслом, без комков. В центре стола — тарелка с хлебом, нарезанным толстыми ломтями, и графин с морсом, который я развел утром.

— Садитесь, — сказал я.

Мы сели за стойку. Витька наложил себе три котлеты, ложку пюре. Олег взял две, я тоже две.

Ели молча первые минуты — котлеты были сочными, с хрустящей корочкой, пюре таяло на языке, масло стекало по подбородку. Я макнул вилку в подливу, которая осталась на дне сковороды, отправил в рот, закрыл глаза на секунду.

Когда, наконец, наелся, Олег отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой. А потом откинулся на спинку стула, посмотрел на меня.

— Сергей, — обратился он. — О скольких аномалиях ты вообще знаешь?

Я отложил вилку, подумал. Перебрал в памяти карту, которую составлял годами, читая книги, перечитывая главы, выискивая упоминания о местах силы.

Не потому что ожидал чего-то подобного, разумеется. А потому что это было действительно интересно — представлять, как далеко от моего дома произошел тот или иной выброс, как я сам смог бы спастись из той или иной аномалии, общался бы с тем или иным персонажем.

Я даже как-то раз создал отдельное меню, в котором были собраны любимые блюда всех основных персонажей. Лист с распечаткой до сих пор лежал где-то в коробках с моими вещами в углу жилой зоны. Блюда Олега там не было, правда.

— Те, что точно есть сейчас, — штук десять. Плюс еще несколько, которые появятся в первые дни. Еще где-то штук двадцать знаю, но либо очень примерно по местоположению, либо вообще без него, — ответил я.

— У меня где-то раза в два меньше, — кивнул Олег. — Воспоминания очень обрывочные, многое отсутствует. Но кое-что осталось. Может, сравним?

Витька поднял голову от тарелки, заинтересованно перевел взгляд с меня на Олега. Положил вилку, отодвинул пустую тарелку.

— Давай, — сказал я.

Олег начал первым, загибая пальцы. Говорил медленно, подбирая слова, иногда замолкал, припоминая.

— К северу от Зеленограда, в лесу, аномалия с тремя периметрами. Там Орб школы Воздуха. Но не помню точно место. Ориентир — старая линия электропередач, бетонные столбы.

— Знаю это место, — кивнул я. — Два периметра — звуковой удар и зона холода. Третий — обвал грунта. Вход с южной стороны, где столбы заходят в лес.

— У меня в воспоминаниях третий был другой, — нахмурился Олег. — Но может, путаю. Дальше. В Домодедовском районе, у старого карьера, аномалия с Орбом Гемомантии. Там затопленный карьер, вход через штольню.

— Ага, — сказал я. — Я о ней знаю. Но там пять периметров, и два из них — с ядовитым газом, один из которых впитывается через кожу. Так что соваться туда себе дороже.

Олег кивнул, запоминая. Пошевелил пальцами, загибая следующий.

— Еще в Химках, аномалия с магией Менады. Периметр всего один, но если не знать, где ловушка, можно кружить на месте часами.

— Такого не знаю. — Я покачал головой. — Моя очередь.

Я назвал три аномалии в Подмосковье — с Орбами Биомантии, Трансмутации и Лакуны. Олег из них знал про одну, про вторую просто слышал.

Мы оба называли только примерный район и описание аномалий в периметрах. Этой информации было недостаточно, чтобы полноценно подготовиться к рейду.

С другой стороны, если ты был достаточно опытен, то ни поиск аномалии в нужном районе, ни решение проблем аномалий на месте не должны были стать проблемой. Так что, по сути, никто из нас ничего глобально не терял и не приобретал, лишь получал примерное представление о большем количестве существующих аномалий.

Потом он назвал еще две. Одна в Ногинском районе, в старом бомбоубежище. Вторая в лесах под Серпуховом, у разрушенной усадьбы, с посохом, усиливающим биомантию.

— Посох бы мне пригодился, — заметил Олег. — Но там шесть периметров, один из которых — экзамен третьего уровня. Так что пока что туда соваться абсолютно смертельно.

«Экзаменом» назывался тип аномалий, который проверял уровень входящего в нее мага. Если уровень был выше определенного, то периметр для мага был совершенно безопасен. Но если уровень был ниже нужного, то мага (ну и, разумеется, человека без магии в принципе) ждала гарантированная гибель.

— Да уж, — протянул я. — было бы неплохо собрать побольше полезных артефактов перед наступлением Века Крови.

Мы замолчали. Витька слушал, переводил взгляд с одного на другого, крутил в пальцах пустую кружку.

— Есть ещё одна аномалия, кстати, — сказал Олег. — Я про нее не вспомнил, потому что она довольно далеко.

— Какая?

— В лесах под Питером. Аномалия с артефактом для первого уровня. Называется Перчатки Антея.

Я замер, перебирая в памяти. Название не всплывало ни в одной книге.

— Не слышал, — выдал я вердикт.

— Это артефакт для Гемоманта. Виктору будет как раз. Увеличивают физическую силу за счет поглощения крови.

Витька подался вперед.

— Артефакт для меня? — его глаза загорелись.

— Для тебя, — кивнул Олег. — С Перчатками Антея, по крайней мере в первое время, пока не перерастешь их, ты станешь в разы сильнее.

Витька посмотрел на меня. Я обдумывал. Артефакт, усиливающий Гемомантию — это именно то, что нужно брату. Но цена…

— Где конкретно? — уточнил я.

— Питерская область. Точнее, Выборгская. В моих воспоминаниях ее нашла группа охотников за артефактами, пошли по наводке артефакта, потеряли троих, но Перчатки вынесли.

— А периметры?

— Семь.

Витька присвистнул, откинулся на спинку стула.

— Семь? Это много, — это понимал даже он.

— Для аномалии с артефактом — очень много, — подтвердил я. — Но так как Век Крови еще не начался, реально опасными аномалии пока что не должны быть, за исключением особых случаев.

— Я знаю не все, — признался Олег. — В моих воспоминаниях осталось только четыре периметра из семи. Но я уверен, что эти четыре — самые опасные. Остальные либо стерлись из памяти, либо я про них и не знал никогда, ведь не сам туда ходил, а только слышал про других. Может, если подойти, увидеть, что-то всплывет. А может, и нет.

Я откинулся на спинку стула, посмотрел в потолок. В голове прокручивал варианты. Семь периметров, четыре известных. Даже если три оставшихся — слабые, шанс пройти просто так невелик. А если среди них все-таки есть смертельные ловушки, которые Олег забыл, — мы просто не выйдем.

— Соваться туда без полной информации — самоубийство, — озвучил я свои мысли.

— Понимаю, — сказал Олег. — Поэтому и не предлагал. Просто к слову пришлось. Ты спросил, что знаю, я ответил. К тому же в моих воспоминаниях эту аномалию нашли только в конце лета, — сказал Олег. — Так что у нас есть время.

Он уже взялся за тарелку, чтобы отнести в раковину, но замер, когда я покачал головой.

— Не факт, — сказал я.

Олег повернулся ко мне, тарелка замерла в руке. Я видел, как он перебирает варианты, ищет объяснение.

— Воспоминания мог вернуть себе не только ты, — пояснил я. — Если у тебя они есть, значит, есть и у других.

— Других? — Олег поставил тарелку на стол, сел обратно. Лицо его побледнело, даже в тусклом свете кухонной лампы было видно, как сжались челюсти, как дернулся нерв на щеке. — Ты хочешь сказать, что у тех, кого я встречал в своей прошлой-будущей жизни?

— Да. И они тоже наверняка знают про аномалии. Про Орбы. Про артефакты. Может, не всё, что знаем мы с тобой, но они могут знать и что-то, чего не знаем мы. Например все периметры аномалии Перчаток.

— Твою-то мать… — выдохнул Витька. Он сидел, подавшись вперед, локти на столе, взгляд перебегал с меня на Олега. — Получается, что те, кого я обманул или ограбил в той жизни, могут прийти по мою душу, если меня вспомнят?

— Не исключено, — протянул я. — Представь: десять человек, двадцать, пятьдесят — все помнят, где лежат сильные артефакты. К концу лета от аномалии с Перчатками ничего не останется.

Олег смотрел в пустоту, пальцы барабанили по столешнице. Быстро, нервно.

— Я не думал… — начал он и замолчал. Сглотнул. — Я думал, это только у меня. Что мне повезло.

— Потому и говорю: полагаться на воспоминания на сто процентов нельзя. То, что в твоей памяти аномалию нашли в конце лета, не значит, что кто-то не придет за ней раньше. Может, завтра. Может, уже сегодня.

Витька встал из-за стола, отодвинул стул.

— Значит, надо торопиться. Если эти перчатки подойдут мне, к тому же если я смогу их использовать прямо сейчас, то нельзя их упускать, — сказал он.

— Надо торопиться, — кивнул я. — Но не все вместе.

Витька нахмурился. Олег поднял голову, перестал барабанить пальцами.

— Я остаюсь здесь, — сказал я. — Вы едете вдвоем.

— Почему? — спросил Витька. Голос жесткий, не принимающий отказа, но я видел, что он уже просчитывает варианты.

— Потому что ресторан нельзя оставлять без присмотра. До Питера еще ехать, а оттуда еще до Выборга. А через два дня первое июня. Если вы не успеете вернуться и начнутся выплески, кто-то должен быть здесь, чтобы защитить запасы, закрыть ставни, встретить возможных гостей. — Я обвел рукой зал, коробки, мешки, стены. — Мы вложили в это всё. Если оставить пустым, то даже с самыми толстыми ставнями тут ничего не останется. К тому же дружки Сохи еще не добиты и они могут вернуться за местью.

Он хотел возразить, открыл рот, но я поднял руку.

— Кроме того, вас двое. Олег знает дорогу, будет выполнять мою функцию. Вдвоем вы справитесь не хуже, чем если мы поедем втроем. А я за это время закончу одно дело, — закончил я.

— Какое дело? — спросил Олег. Взгляд у него сразу стал заинтересованный.

— Личное, — ответил я. — Не хочу говорить об этом сейчас.

Витька посмотрел на меня долгим взглядом. Я выдержал его. Он знал меня достаточно, чтобы понять: если я сказал «личное», значит, не отступлюсь.

— Ты уверен? — спросил он.

— Уверен.

Он кивнул, повернулся к Олегу. Деловито, без лишних слов.

— Прямо сейчас выезжаем тогда? — спросил брат у него.

Олег прикинул, шевеля губами.

— Скорый поезд до Питера довезёт за четыре часа, там можно купить все необходимое для прохождения периметров, потом электричка до Выборга, потом такси до леса, там часа три-четыре пешкодралом. Если выедем сейчас, к середине дня или край к вечеру будем на месте. Дорогу я помню, ориентиры есть.

— Собирайся, — обернулся я к брату.

Они засобирались быстро. Витька сунул в рюкзак топор, фонарик, эликсиры — десять бутылок на двоих. Олег взял сумку, в которую положил семена, и также рюкзак с вещами. Я стоял в дверях жилой зоны, смотрел.

— Ставни закроешь? — спросил Витька, застегивая лямки рюкзака. Голос спокойный, деловой, но я видел, как он сжимает пальцы на лямках.

— Закрою, — кивнул я.

— Дверь не открывай никому.

— Не буду, — усмехнулся я, вспоминая его детские наставления.

— Если что — звони.

— Мне двадцать четыре, а не четыре, — напомнил я с улыбкой. — Но если будет возможность — позвоню.

Он кивнул, подошел, хлопнул меня по плечу. Развернулся, вышел в тамбур.

Олег задержался на пороге. Повернулся ко мне, открыл рот, закрыл. Потом сказал:

— Сергей, то, что ты сказал про других… откуда ты знаешь? Откуда ты вообще всё это знаешь? Про аномалии, про периметры, про то, что будет первого июня. У тебя тоже воспоминания?

Я смотрел на него.

— Нет, — покачал я головой. — Но подробности я тебе не расскажу, по крайней мере сейчас. Уж извини.

Он помолчал, кивнул, вышел следом за Витькой. Хлопнула тамбурная дверь, потом входная. Шаги затихли на улице. Я подошел к окну. Они шли быстрым шагом, свернули за угол, скрылись.

Я остался один.

Закрыл дверь на засов, проверил замки. Оба щелкнули, засов вошел в паз до конца. Прошелся по залу. Столы и стулья сдвинул к стенам, освободил центр помещения. Получилось пустое пятно метров пять на пять, ровно посередине ресторана.

Подошел к окнам, проверил ставни. Все опущены, засовы задвинуты до упора. Снаружи не проникнет ни свет, ни взгляд. Я включил весь свет в зале, чтобы как можно лучше видеть то, что буду делать.

Прошел на кухню. Там в углу стояли бутылочки с эликсиром — те, что мы разлили в первый раз. Я пересчитал. После нашей вылазки в «Зенит», того, что я отдал ребятам для экспедиции под Выборг и нескольких, что применил для исцеления в самом начале, от сорока осталось двадцать три штуки.

Взял их все и перетащил в зал, расставив в центре пустого пространства. Алая жидкость поблескивала сквозь прозрачный пластик, в свете лампы казалась почти черной.

Разделся. Снял куртку, футболку, джинсы, ботинки, носки. Трусы оставил просто чтобы не садиться голым задом на не самый чистый пол, но им в итоге все равно предстояло сгореть.

Пол под ногами был холодным, бетонным, покрытым строительной пылью и крошками гипса. Завтра надо будет обязательно прибраться после ремонтных работ. Пальцы ног коснулись пыли, она была сухая, скользкая.

Я сел в центре круга, скрестив ноги. Бутылочки стояли вокруг. Я взял одну, открутил крышку, сразу поставил рядом.

В груди шевельнулась мана. Я чувствовал, как она пульсирует в такт сердцу, как заполняет сосуды, расширяет их. Я закрыл глаза, сосредоточился. Дыхание выровнялось, пульс замедлился.

Особая процедура. Та, о которой не знал никто. Которую я не мог доверить даже Витьке. Не потому, что не верил, а потому, что, если бы рассказал, что собираюсь сделать, он бы точно остался и попытался меня остановить.

Я открыл глаза, взял бутылочку, поднес к губам. Алая жидкость пахла железом и чем-то сладким, знакомым.

Согласно лору «Крови и Стали», магическая энергия — мана, содержалась во всем на свете: в живом и неживом, в людях, зверях и растениях, в воде, земле и воздухе. Однако определенные виды материи лучше подходили для того, чтобы накапливать в себе ману.

Например, через какое-то время после наступления Века Крови снова стало популярным холодное оружие (не артефакты, а именно творения людских мастеров), так как оно было практичным, достаточно прочным и могло проводить ману напрямую из тела, становясь как бы продолжением руки мага.

Вот только подавляющее большинство такого оружия делали не из стали, а из бронзы, которая проводила ману отлично, и которую можно было с помощью той же магии сделать куда прочнее любой обычной стали.

Хотя, пожалуй, это был не лучший пример, поскольку у железа и его производных в принципе были крайне странные, не встречающиеся больше нигде и никогда, отношения с маной. Из-за чего, собственно, главный герой книг, Игорь Стальнов, и был настолько уникальным магом. Но для понимания того, что разные материалы проводили ману по-разному, этого примера все равно было более чем достаточно.

Лучшим же вместилищем для маны была, без сомнения, кровь. Любой другой вид материи был хуже с точки зрения проводимости, накопления и сохранения маны минимум в несколько десятков раз.

Более того, сама мана была в каком-то смысле «кровью» магии, выполняя в изменяющемся мире Века Крови ту же функцию передачи энергии и важнейших веществ, что исполняла кровь в человеческом теле. На этой почве в «Крови и Стали» было создано немало философских теорий, религиозных течений и даже пара довольно агрессивных сект, с которыми Игорю приходилось бороться в числе прочего.

Эссенция Орбов же была промежуточным звеном между маной и кровью. Чем-то средним между чистой энергией и искусственной плазмой, куда более адаптивной к человеческому телу, чем чистая мана, которой было запросто отравиться до смерти.

А эликсиры были разбавленной эссенцией, потому отлично подходили для восполнения как магической энергии, так и крови. Глоток эликсира мог взбодрить и затянуть мелкие порезы, нанесенные самому себе для использования магии. Целая выпитая бутылочка неплохо пополняла запас маны и активировала ускоренную регенерацию даже нанесенных противником ран.

Но вот вопрос: что будет, если выпить слишком много эликсира, тем более когда твоему телу не требуется восполнение ни крови, ни маны? Ответ был довольно очевиден. Тело человека не выдержит попытки накачать его сверх лимита и неизбежным итогом передоза эликсирами станет смерть.

Тем не менее, в одной из книг «Крови и Стали» описывался «ритуал» или скорее «процедура», когда с помощью доведения тела почти до самого предела разрушения слишком большим количеством выпитого эликсира и удержания этой грани для того, чтобы достичь крайне уникального состояния, когда кровь в теле перерождается в так называемый ихор.

Хотя мана имеет невероятную совместимость с кровью, это все-таки две отдельные субстанции. Однако ихор, не являясь ни кровью, ни маной, являлся одновременно и тем, и другим.

Перерождение крови в ихор не увеличивало талант мага к контролю над маной, который зависел скорее от ментального состояния, мироощущения, склада ума и всего такого.

Однако родство мага с маной после превращения крови в ихор улетало куда-то в стратосферу. Даже без малейшего таланта к контролю скорость адаптации к мане, продвижение по уровням и сила самой магии вырастали во много раз.

Проблем было две. Во-первых, перерождение крови было тем сложнее провести, чем выше был уровень мага, поскольку чем больше было в крови маны, тем больше требовалось эликсиров и тем тоньше была та грань, на которой нужно было балансировать, чтобы все получилось. По сути, уже по достижении второго уровня провести процедуру могли только люди, заслуживающие называться гениями магии, а на четвертом уровне и выше это становилось технически невозможно.

Казалось бы, в чем проблема? Собрать всех молодых магов, только-только обретших свою первую магию, и всех их превратить в невероятных вундеркиндов, повышая шансы человечества на противостояние в борьбе против аномалий в десятки раз.

Но тут появлялась вторая проблема. Процедура перерождения крови была:

а) невероятно болезненной,

б) крайне непредсказуемой,

в) принципиально невозможной для значительного процента магов из-за особенностей физиологии и, наконец,

г) она не создавала идеальных магов, как могло показаться на первый взгляд.

Да, на начальных уровнях перерождение крови действительно давало невероятное преимущество. Но на пятых-шестых уровнях кровь мага достигала состояния, вполне сравнимого по качеству с ихором и без всяких перерождений.

И на первый план снова выходил талант. А если ты добрался до шестого уровня на одной только эффективности ихора, дальше ты скорее всего не продвинешься, так как уже запорол все свое обучение и развитие, как мага. И достижение седьмого уровня, с которого мага можно было считать живой армией и который позволял зачищать даже самые опасные аномальные шторма, становилось невозможно.

Конечно, шестой уровень — это тоже было очень мощно. Сотня магов шестого уровня довольно легко могли убить мага седьмого уровня. Но в аномальных штормах, где врагом становился сам окружающий мир, численность уже не играла никакой роли.

Так что, хотя процедура перерождения крови в какой-то момент и наделала немалого шума в мире и пара стран даже успели провести массовое перерождение для многих тысяч новообращенных магов, поубивав в процессе где-то треть испытуемых, довольно быстро стало понятно, что таким обходным путем истинной силы было не добиться.

Если только твоя сила от таланта зависела далеко не в первую очередь.

Для меня, как для полукровки, который будет полагаться на эффект резонанса и которому будет плевать на талант и вызываемую им синергию, перерождение крови было не только идеальным вариантом развития, но и, похоже, единственным способом в далекой перспективе угнаться за такими талантами как Олег и Витька, и тем более достичь высшего, девятого уровня Абсолюта Крови, которым в мире «Крови и Стали» даже в самом конце истории обладали только девять человек.

Рискованно? Да. Очень рискованно. Но я уже принял для себя решение, что в этом новом мире сделаю что угодно, чтобы сохранить то, что имею, и себя самого. А для этого нужна была сила. Очень большая сила.

Отбросив лишние мысли, я запрокинул голову и влил в глотку первую бутылочку эликсира.

Ночь обещала быть долгой.

Первые бутылочек пять зашли на ура. Из-за того, что эликсир был частично магической энергией и напрямую связывался с кровью, обпиться им было практически невозможно, так как он невероятно быстро впитывался прямо из желудка.

Более того, с каждым принятым эликсиром я ощущал все больший и больший прилив сил, будто от мощнейшего энергетика. Хотелось вскочить и начать бегать, прыгать, крутить сальто или и вовсе взлететь.

Однако после седьмой бутылочки эйфория и ощущение всесилия и вседозволенности начали довольно быстро уступать место тяжести и скованности в мышцах, чувству тошноты и распирания в теле и помутнению сознания.

На одиннадцатой бутылочке вовсе почувствовал, как что-то теплое стекает из носа на губы. Даже проверять не надо было, чтобы понять, что у меня пошла кровь.

По идее на этом моменте любой разумный человек остановился бы, прекратил пить эликсиры и просто подождал бы, пока лишняя мана не выйдет из тела естественным путем. Однако, решившись на проведение процедуры перерождения крови, я уже вычеркнул себя из числа разумных людей.

Так что я просто допил одиннадцатую бутылочку и взялся за двенадцатую. Единственное, что изменил — я начал пить эликсир не залпом, а малюсенькими глотками, чтобы мана накапливалась в теле как можно более постепенно.

Тем не менее, вскоре кровь потекла уже не только из носа. Из ушей и глаз начали идти горячие ручейки, во рту ощущался привкус железа. Но даже это еще не было той кондицией, какую я ждал.

Половина пятнадцатой бутылочки исчезла в горле, и, наконец, я ощутил проступающую на спине влагу. Вот только это был не пот. Кровь начала сочиться даже из пор кожи.

Когда подошел к концу шестнадцатый бутылек, наступил самый критический момент. Я вплотную подобрался к той самой грани, за которой меня ждало неизбежное и мучительное падение в пучину смерти.

Теперь после каждого глоточка эликсира я ждал почти минуту, чем дальше, тем больше увеличивая паузы, прислушиваясь к ощущениям в теле. И с каждой секундой эти ощущения становились все менее и менее приятными.

Давление и тяжесть переросли в боль, в животе началась резь будто при аппендиците, дыхание перехватило, сердце будто лишилось сил нормально биться, из-за чего резко стало еще тяжелее, перед глазами все поплыло, в ушах зазвенело.

Я не мог заранее предсказать, когда встану на край пропасти, но чувствовал, что подхожу к нему все ближе и ближе. Семнадцатая бутылочка. Половина восемнадцатой. Три четверти.

Очередной глоточек. Пауза…

Внутри будто бы натянулась тоненькая леска — последнее, что удерживало меня от падения за край. Это была она. Грань насыщения тела маной.

Самая выматывающая с точки зрения напряжения и выжидания часть подошла к концу. То, что будет дальше, уже будет происходить куда быстрее. Вот только «быстрее» также означало «больнее».

Намного больнее.

Насколько смог глубоко вдохнул и выдохнул, затем мысленно активизировал всю ту ману, что сейчас содержалась в покрывавшей мое тело крови. И вот тут то, что я был Элементалистом, причем Элементалистом огня, вообще не играло мне на руку.

Мое тело загорелось в одну секунду. Все, от макушки до пяток, охватило пламя.

Спасительным было то, что, хотя я весь был покрыт кровью, это были излишки, которое не приняло тело, и концентрация маны в ней была довольно мала. Огонь не был таким большим и ярким, как когда применял магию осознанно, и сейчас я не вспыхнул факелом.

Скорее это было похоже на горение пламени газовой плиты: тусклое, слабо заметное синеватое пламя, язычки которого были лишь пару сантиметров высотой.

Тем не менее, это все еще было пламя. С соответствующей температурой. И кровь уже никак не помогала мне затушить или отсудить пламя, ведь горела она сама.

Тело начало стремительно покрываться ожогами, включая внутренние поверхности слизистых. При этом из-за невероятной концентрации маны в теле, все повреждения заживали едва ли не быстрее, чем появлялись. Даже глаза, от высоких температур грозящие просто лопнуть из-за повышения внутреннего давления, тут же восстанавливались до исходного состояния, стоило им лишь немного деформироваться.

Так что смерть от ожогов мне совершенно точно не грозила. К тому же, так как кровь горела магическим, совершенно бездымным пламенем, удушья я тоже успешно избегал.

Вот только это ни на йоту не отменяло того, что Я, СУКА, ГОРЕЛ!!!

Сложно представить, каких усилий мне стоило не упасть на пол и не начать кататься в агонии. Львиную долю заслуг за это стоило приписать напрочь одеревеневшему от перенасыщения маной телу и притупленным от того же самого нервам.

На фоне этого другая боль, которую я сейчас по идее должен был испытывать — боль от неестественно масштабной активации магии, почти не ощущалась.

Если я превышу грань насыщения маной, то неизбежно погибну, а если буду поглощать эликсиры слишком медленно, то идущий сейчас процесс самовоспламенения остановится из-за недостаточного количества исходящей из тела энергии, и тогда все придется начинать заново.

И вот тут, кстати, тот факт, что я был Элементалистом огня, мне в каком-то смысле даже помогал.

Как только я замечал, что пламя на теле в каких-то местах начинает тухнуть, я делал глоток эликсира. И это было достаточно просто, если забыть про то, что это нужно было делать, терпя боль.

Радовало одно. Процедура, дойдя до этой стадии, должна была закончиться максимум минут за десять.

Смысл происходящего был в том, чтобы кровь накрепко слилась с маной в единое целое. Это достигалось чем-то вроде эффекта цепной реакции, которая, начинаясь с покрывавшей тело крови, непрерывно поддерживавшей активированное состояние, в котором кровь и мана становились единым целым, проникала в тело и постепенно проводила такое же слияние со всей кровью в теле.

И хотя я выпил уже двадцать бутыльков эликсира, благодаря тому, что я был только первым уровнем, количество маны в моем теле было крайне ограниченно, и перерождение ее всей не должно было занять слишком много времени.

Двадцать первая бутылочка. Половина двадцать второй. Три четверти. Вся до конца. Со внутренним содроганием, представляя, что, если у меня сейчас закончатся запасы эликсира, чего я изначально совершенно не ожидал, собираясь уложиться где-то в пятнадцать бутылочек, то мне придется начинать все сначала, я открутил крышку последнего, сделал глоток, второй, третий…

По всему телу прошла яростная волна жара, быстро перешедшая в уже самую настоящую судорогу. Пламя на коже резко вспыхнуло факелом почти до потолка. Благо, я додумался заранее отключить пожарную тревогу.

Однако, несмотря на новую порцию боли, мои мысли в этот момент были полны успокоения и восторга. Потому что настолько мощная реакция могла означать только одно. Процедура завершилась успешно.

Потом все резко прекратилось и мое тело позволило мне спокойно замереть, глядя на опаленный потолок.

Без движения и каких-либо сил я пролежал минут пятнадцать. Только чуть раскинул руки, чтобы было поудобнее. Но затем все-таки не выдержал и сел. Тело, неожиданно, было полно сил и энергии.

С недовольством осмотрелся по сторонам. Благо, капли крови разлетались недостаточно далеко, чтобы добраться до растащенной к стенам мебели и начать пожар.

Тем не менее посередине зала теперь виднелась не только огромная лужа крови, но и множество окружающих ее брызг, создавая полную видимость того, что в этом месте активно и на протяжение многих дней и недель совершали человеческие жертвоприношения.

Кровь на моем теле выгорела полностью, оставив меня совершенно голым. Что забавно и примечательно, мои волосы не сгорели, хотя, по ощущениям, были слегка подпалены в некоторых местах.

Я подошел к своей одежде, натянул ее на слегка влажную кожу. Нахмурившись, присел перед лужей крови. Оттирать все это совершенно не хотелось.

Сходил на кухню за ножом. Вернулся, надрезал подушечку пальца. Выступившая из ранки кровь, уже ставшая ихором, хотя называть ее так я точно не собирался, по виду не особо отличалась от обычной. Разве что была как будто бы чуть более светлой, а еще, присмотревшись, я мог различить множество блестящих в капельке искорок, похожих на крошечные далекие звезды.

Опустив палец, я коснулся ранкой лужи и направил в кровь на полу ману, сразу же ощутив, насколько проще и естественнее для меня стало взаимодействие с энергией. И это было не просто ощущение.

В последний момент, уже активировав магию, я спохватился, что горящая кровь может напрочь испортить пол в зале, и так явно неслабо подпорченный. Но при этом мне хватило времени и навыка, чтобы пламя вспыхнуло не яркое, а такое же медленное и тусклое, как во время процедуры.

В результате, хотя это заняло куда больше времени, мне удалось выжечь всю кровь из самой большой лужи, почти не повредив покрытие пола. На нем все равно осталась подпалина, но почти незаметная. Если вернуть на места стулья и не концентрировать внимание, то и не заметить.

А мелкие капельки я уже был не против отмыть и ручками. Все равно собирался убираться.

Взглянул на часы. Ребята уехали в районе одиннадцати. Сейчас было уже пять утра. Почти шесть часов этого ада. Благо, все закончилось.

Мысль об этом вдруг налила тело свинцом. Вся энергия, которой только что дышало тело, куда-то резко делась. Мне искренне захотелось рухнуть прямо там, где стоял, и заснуть.

Сил на то, чтобы добраться до жилой зоны, мне хватило. А вот на то, чтобы застелить диван, уже нет. Более того, я едва не не промахнулся мимо него, когда падал на него вперед лицом. И этого все равно оказалось недостаточно, чтобы заставить меня взбодриться.

Телефон зазвонил, вырывая меня из сна. Я нащупал его на полу рядом с диваном, щуря глаза от яркого экрана. Витька.

— Алло, — прохрипел я, садясь.

— Серый, мы уже в Питере, — голос брата звучал бодро, слишком бодро для того, чтобы не раздражать. — Купили все, что нужно. Сейчас такси ловим до Выборга.

— Отлично, — я провел ладонью по лицу, пытаясь собраться.

— Ты как? — в голосе Витьки появилась настороженность. — Голос какой-то дерьмовый.

— Нормально все, — я заставил себя выпрямиться, убирая дрожь из голоса. — Просто спал.

— В натуре всё нормально?

— Да, блин, нормально. Езжайте уже.

Пауза. Витька явно не поверил, но спорить не стал.

— Ладно. Как доедем, отзвонюсь. Держись там.

— Угу.

Он сбросил. Я опустил телефон и посмотрел на экран — одиннадцать ноль три. Проспал больше, чем планировал.

Ихор в жилах пульсировал медленно, тяжело, словно мое тело все еще училось работать с новой кровью. Встать было сложнее, чем должно было быть. Ноги не сразу послушались, когда я попытался подняться с дивана.

Кухня встретила меня запахом затхлости и строительной пыли, которая все еще висела в воздухе несмотря на закрытую дверь в зал. Странно, но вчера я не чувствовал это так отчетливо.

Я открыл холодильник, достал яйца, масло, хлеб. Простая яичница — больше ничего не хотелось готовить, да и аппетита особого не было. Сковорода разогрелась быстро. Я разбил три яйца, посолил. Механические движения, которые делал тысячи раз.

Яичница получилась нормальной, но есть ее было через силу. Я сидел за маленьким столом в углу кухни, жевал, заставляя себя глотать. Организму нужна была энергия, это я понимал. Процедура выжгла меня изнутри, и восстановление требовало ресурсов. Но желудок словно стал меньше, каждый кусок проходил с трудом.

Допив воду, я еще минут десять просто сидел, уставившись в стену. Голова медленно прояснялась. Тело привыкало. Ихор циркулировал ровнее, боль постепенно отступала на задний план. Можно было работать.

Зал ресторана, даже без учета моей крови повсюду, выглядел как после взрыва. Строительная пыль покрывала все — столы, стулья, пол, барную стойку. Она забилась в углы, осела на подоконниках, прилипла к окнам.

Так как все надо было сделать второпях, я сам сказал рабочим забить на все лишние работы и просто сложить столы и стулья как можно дальше от области проведения работ, и теперь за это приходилось расплачиваться.

Я принес из подсобки ведро, тряпки, швабру. Начал с пола, и сначала смел основную грязь веником, потом пошел с мокрой тряпкой.

Работа была монотонной и выматывающей. Я двигался медленно, останавливаясь каждые полчаса, чтобы передохнуть. Спина ныла, руки быстро уставали.

Пыль поднималась при каждом движении, забивалась в нос и горло. Я протирал столы один за другим, вытирал стулья, мыл стойку. Потом снова пол, потому что пыль с мебели оседала обратно.

Когда я в очередной раз выпрямился, разминая поясницу, часы на стене показывали три. Четыре часа прошло. Зал выглядел лучше, но все еще не идеально. Нужен был перерыв.

Я сварил макароны, открыл банку тушенки, смешал все в одной миске. Сел за тот же стол в кухне и достал телефон. Нашел контакт Нины, нажал вызов.

Длинные гудки. Никто не брал трубку.

Я сбросил, подождал несколько секунд, набрал снова. То же самое. Сбросил. Нашел номер ее мужа Дмитрия. Тоже не ответил. Мама Нины, и она молчала.

Вилка застыла на полпути ко рту. Три человека не отвечают. Одновременно. Уже второй… нет, третий день. Это было неправильно. Нина могла игнорировать мои звонки, ведь мы расстались не лучшим образом. Но ее мама всегда брала трубку. Всегда.

Если до конца дня они не перезвонят, завтра поеду сам. К маме Нины, в Купчино. Проверю лично. Если там что-то случилось, мне нужно знать. Если ничего, то хотя бы буду спокоен.

Я доел макароны, помыл посуду и вернулся в зал. Уборка продолжалась — я протирал подоконники, мыл стекла изнутри, выметал пыль из-под барной стойки. Тело работало на автомате, мысли текли вяло. К пяти вечера с залом было покончено. Не идеально чисто, строительную пыль потом все равно придется еще пару-тройку раз вымывать, но приемлемо.

Коробки из квартиры стояли у дальней стены в гостевой зоне, чтобы не мешаться в и так не слишком просторной жилой части. Большие, набитые вещами, которые я не разбирал месяцами и даже особо не знал, что там есть, ведь просто сказал грузчикам сложить все, что найдут, и перетаскать в ресторан. Я притащил большой мусорный мешок и начал перебирать.

Старые футболки, которые не носил года три, джинсы с дырками, некоторые книги положил в мешок. Также туда пошли ненужные сувениры из поездок.

Я работал быстро, не давая себе времени на сентиментальность. Сейчас важны были вещи полезные. Все остальное — балласт.

Первая коробка опустела за двадцать минут. Вторая — за полчаса, там было больше одежды, и я откладывал то, что еще можно было носить. Третья коробка оказалась с документами и фотографиями, ее я отставил в сторону, чтобы разобрать позже, когда будет больше времени. Четвертая — снова хлам…

Свет за окнами постепенно угасал. Я включил верхний свет, продолжая работать. Мешок наполнился, я завязал его и поставил у двери, начал новый. Коробки пустели, полезных вещей оставалось куда меньше, чем я думал. Большая часть того, что я тащил из квартиры, оказалась ненужной.

Я как раз потихоньку заканчивал, когда услышал стук в дверь.

Резкий, настойчивый. Долбили явно кулаком.

Я замер, глядя на входную дверь ресторана. Ставни были закрыты, снаружи не увидеть, горит ли свет внутри.

Стук повторился еще громче. Это не могли быть парни. Витька звонил мне из Выборга в районе часа, а оттуда им только до аномалии было еще часа четыре.

Я медленно поднялся, отряхнул руки и двинулся к двери. Потом остановился, вернулся в жилую зону, нашел сумку Олега с оружием, достал из нее пистолет, проверил, что в магазине есть патроны, засунул за пояс. Еще немного подумав, сходил на кухню и взял в руку шеф-нож.

Еще три удара. Кто-то явно не собирался уходить. И на этот раз, когда я уже собирался пойти открывать, снаружи раздался приглушенный стальными ставнями голос:

— Мы знаем что вы там, суки! Думаете, можно так просто нагреть нас, оставить боссов помирать, заныкаться в этом бункере и припеваючи жить⁈ Хера с два! Открывайте по-хорошему, сдавайтесь, и, возможно, мы не прикончим вас после того, как заберем у вас все!

Сердце пропустило удар.

Явились все-таки. Братки Сохи. Не выдержали, отправились мстить.

А я остался один в ресторане. Без подмоги.

Я развернулся и рванул обратно в жилую зону. Даже пол под ногами гудел от ударов — они продолжали колотить в дверь, методично, как по наковальне. Шаги эхом отдавались в коридоре, сердце билось где-то в горле, но руки оставались устойчивыми. Я добежал до дивана, схватил рюкзак, с которым ходил в «Зенит», и принялся рыться в нём.

Пальцы наткнулись на холодную, гладкую рукоять.

Вытащил зонтик Купола Флио, полоснул ножом по пальцу, сжал рукоять. Артефакт дёрнулся в руке, словно живой.

Кровь впиталась мгновенно, древко вспыхнуло тусклым красноватым светом, и по коже пробежала волна холода — не неприятного, но ощутимого, как будто кто-то провёл ладонью по затылку. Купол Флио активировался.

Зона безразличия начала расширяться от меня во все стороны — невидимая, беззвучная, но я знал, что она есть. Радиус — метров двадцать пять, может, чуть больше. Достаточно, чтобы накрыть входную дверь и прилегающую часть улицы.

Я прислушался.

Удары в дверь продолжались — глухие, мерные, — но уже не такие яростные. Один, второй, третий. Потом пауза. Тишина. Потом снова удар, но слабее, будто колотящий забыл, зачем вообще это делает.

— … погоди, стой, — донёсся голос с улицы, приглушённый металлом двери. Мужской, хриплый, с раздражением. — Нахрен мы вообще сюда приперлись?

— За Соху отомстить, — ответил другой, неуверенно. — Чё, забыл?

— Соха, да? А на кой он нам сдался? Вон, у меня бабки на пиво кончились, лучше бы в магазин съездили.

— Точняк. Чё мы тут торчим?

Удары прекратились. Я выдохнул, опустил зонтик и оперся на него, как на трость. Купол работал. Как будто кто-то вытащил батарейку из мотивации. Они помнили, зачем пришли, но им уже было всё равно.

Я усмехнулся. Легко. Слишком легко. На бронированные ставни я потратил полтора миллиона, а нужно было лишь разочек сходить в аномалию.

Впрочем, конечно, это впечатление было крайне обманчивым. У зонтика было немало ограничений, например…

— Эй! — голос ударил по тишине, как кувалда. Громкий, властный, идущий откуда-то издалека. Не от двери. С улицы. — Что за хрень там у вас происходит⁈

Я замер.

— Чё? — отозвался один из бандитов у двери, растерянно.

— Я спрашиваю, какого хрена вы там встали⁈ — голос звучал метров за пятнадцать, может, двадцать. Где-то у дороги. Я прикинул: напротив ресторана обычно парковались машины, там была небольшая площадка. Скорее всего, кричали оттуда. — Валите дверь, я сказал! Ставни ломайте, живо!

— Да на кой-нам это… — начал один из бандитов.

— Заткнись! — рявкнул голос, и в нём прозвучало что-то, от чего у меня свело затылок. Не ярость. Уверенность. — Вы там охренели совсем⁈ Берите инструмент и начинайте резать ставни, или я сам выйду и вам челюсти порежу!

Тишина.

Потом — скрежет. Металл по металлу. Кто-то из бандитов пошевелился у двери, судя по звуку, полез за чем-то в сумку или в машину.

Я сжал рукоять зонтика. Купол не сработал на того, кто орал. А значит, он либо вне радиуса — что маловероятно, голос звучал достаточно близко, — либо защищён. Маг. Почти наверняка маг. Тот самый, кто заполучил Орб, к которому Олег привёл банду Сохи. И теперь пришёл сюда, чтобы свести счёты.

Я стиснул зубы. Зонтик бесполезен. Если он маг, Купол на него не подействует, а если он держит бандитов на поводке, значит, у него достаточно воли, а у них достаточно страха перед ним, чтобы он мог заставить их работать, даже когда им всё равно.

Скрежет снаружи усилился. У меня было, может, минута, прежде чем они начнут резать ставни. Металл толстый, но не бесконечный. Если дать им время, они вскроют проход. А потом зайдут внутрь.

Я мог подождать здесь. Забаррикадироваться, отступить вглубь ресторана, попытаться продержаться. Но это было совершенно бессмысленно. Рано или поздно меня достанут. К тому же я не для того платил столько денег, чтобы просто смотреть, как мои новые ставни вскрывают на следующий же день после установки.

Я мог позвонить в полицию. Телефон лежал в кармане, связь ещё работала. Но я знал, что наряд не приедет сразу.

Банда Сохи не из тех, кто заявляется без подстраховки. Если они здесь, значит, у них есть прикрытие — либо кто-то из ментов на зарплате, либо просто договорённость, что на этот адрес сегодня не реагировать.

Даже если наряд выедет, пройдёт двадцать минут, полчаса. Этого хватит, чтобы они вскрыли ставни, ворвались внутрь и закончили дело. А потом просто свалят. Полиция найдёт труп, разведёт руками и откроет очередное дело, которое закроется через месяц за отсутствием улик.

Я выдохнул.

Значит, драться.

Я развернулся и пошёл к столу в углу жилой зоны. Там, на краю, стояла бутылочка — последний эликсир, который я не успел использовать до процедуры с ихором.

Жидкость колыхалась на дне, заполняя треть объёма. Может, чуть больше. Я взял бутылку, покрутил в пальцах. Достаточно, чтобы закрыть одну серьёзную рану. Или несколько мелких.

Рядом валялась ещё одна пустая бутылочка — из-под того же эликсира. Я схватил её, сунул под мышку и снова взялся за нож. Положил левую руку на стол ладонью вверх, прижал запястье к краю и провёл ножом по коже.

Не слишком глубоко, но достаточно, чтобы кровь пошла сразу — яркая, сверкающая. Ихор. В мифах так называли кровь богов.

Я поднёс запястье к горлышку пустой бутылочки и сжал кулак, направив к ране как можно больше энергии, но не активируя магию огня. Кровь потекла струйкой, ударяясь о стенки с тихим стуком. Капля за каплей, секунда за секундой. Я следил за уровнем. Четверть. Треть. Почти половина. Достаточно.

Я отвёл руку, зажал рану пальцами и схватил бутылку с эликсиром. Открыл её зубами, выплюнул пробку и опрокинул содержимое в рот залпом. Вкус металла и чего-то сладкого, почти приторного.

Жидкость скатилась в желудок, и через мгновение по телу разлилось тепло. Я глянул на запястье. Рана затягивалась — края кожи сползались друг к другу, кровь перестала течь, и через пару секунд осталась только тонкая красная линия, которая тоже начала бледнеть. Ещё пять секунд, и на месте пореза не осталось ничего, кроме смазанного следа засохшей крови.

Я вытер руку об штаны, отложил пустую бутылку и взял ту, что с кровью. Покрутил перед глазами. Тёмная, густая, она медленно текла по стенкам, когда я наклонял бутылку. Мне нужен был фитиль.

Оглянулся. На спинке стула висела старая тряпка — то ли кухонное полотенце, то ли кусок какой-то ткани, которую я использовал для протирки инструментов.

Я сорвал её, оторвал полоску сантиметров в пять шириной и запихнул в горлышко бутылки. Ткань моментально пропиталась кровью, потемнела, стала мокрой и тяжёлой. Я оставил кончик снаружи — сантиметра три торчало над горлышком, как фитиль у коктейля Молотова.

Самодельная бомба из моей собственной крови.

Я поставил бутылку на стол, взял нож и снова порезал себя — на этот раз ладонь, поперёк, от основания большого пальца до мизинца. Лезвие скользнуло легко, кожа разошлась, и кровь потекла, заполняя линии на ладони. Я сжал руку в кулак, чувствуя, как жидкость сочится между пальцами, тёплая и липкая.

Не глубоко. Но достаточно, чтобы кровь скопилась на ладони и ее можно было метнуть во врага россыпью капелек.

Подумав, я поменял шеф-нож на уже не раз выручавший меня керамический. Просто потому что он был меньше, а еще к нему прилагался чехольчик на лезвие. Взял бутылку с самодельной бомбой в правую руку, и пошёл к тамбуру.

Толкнул дверь. Она открылась бесшумно — петли смазали при установке. Прошёл внутрь, остановился перед входной дверью. Снаружи слышался скрежет — кто-то возился с инструментом.

Я поднял голову и крикнул:

— Эй! Если я открою дверь, стрелять будете?

Скрежет прекратился. Тишина. Потом голос — хриплый, с раздражением, тот самый, что орал на бандитов минуту назад:

— Открывай, умник. Не будем, если не будешь глупить.

Ложь. Скорее всего, ложь. Но мне было всё равно, ведь я тоже врал.

Я опустил левую руку вдоль тела, чтобы кровь не была заметна сразу, и правой потянул засов. Металл лязгнул, замок щёлкнул.

Дверь тут же распахнули. Двое. Один слева, один справа. Оба в тёмных куртках, оба с напряжёнными лицами. Тот, что слева, держал в руке монтировку. Тот, что справа, — пистолет, ствол опущен вниз, но палец на скобе. Они хотели шагнуть вперёд, в проём, уже протягивали ко мне руки.

Я не стал ждать.

Левой рукой — той, что в крови, — я взмахнул вперёд, как будто плеснул водой в лицо. Капли крови сорвались с ладони, полетели в воздухе, и я активировал магию огня.

Кровь вспыхнула.

Не так, как раньше. Ярко. Ослепительно. Огонь взорвался в воздухе, как будто я бросил в них горсть напалма. Жёлто-оранжевые языки обхватили лица бандитов, схватились за куртки, за волосы, за кожу.

Они заорали.

Тот, что с монтировкой, отшатнулся, уронил инструмент и схватился за лицо. Пламя жгло его щёки, лоб, подбородок — я видел, как кожа краснела, покрывалась волдырями. Тот, что с пистолетом, дёрнулся назад, попытался поднять ствол, но огонь полыхнул у него перед глазами, и он завопил, зажмуриваясь.

— Мать твою! — рявкнул один.

— Горю, сука, горю! — взвыл второй.

Они пятились, спотыкались, махали руками, пытаясь сбить пламя. Огонь держался секунд пять, может, семь, потом начал гаснуть — крови было мало, топлива не хватало. Но этого хватило.

Я перевел взгляд на то, что было дальше. В нескольких метрах от двери стояли еще двое с пистолетами наизготовку, видимо прикрытие. А у дороги, как я думал, стоял чёрный «Мерседес». Не «Гелик», но тоже дорогой — седан, длинный, с блестящими дисками и тонированными стёклами.

Маг, скорее всего, сидел внутри.

Я сжал бутылку в правой руке, взглянул на фитиль. Кончик торчал, пропитанный моей кровью. Я активировал магию огня — не в ладони, а в самой крови, что пропитала ткань. Фитиль вспыхнул мгновенно, я не стал ждать. В отличие от коктейля Молотова, который вспыхивал только когда бутылка разбивалась, этот вариант должен был вспыхнуть внутри бутылки от количества пропитанной маной крови.

Замахнулся.

Бросил.

Бутылка полетела по дуге, вращаясь в воздухе, фитиль оставлял за собой тонкий след дыма. Она пролетела метров восемь, может, девять, раз ударилась о землю, отскочила и залетела ровно под «Мерс».

В следующую секунду я заметил, как дернулась машина, а еще через пару мгновений из-за заднего бампера перекатом рванул человек. А затем бутылка взорвалась.

Не хлопок. Не вспышка. Взрыв.

Пламя рвануло вверх и в стороны, сразу охватило весь капот, полезло на крышу. Лобовое стекло треснуло, посыпалось осколками. Огонь хлынул внутрь салона, схватился за обивку сидений, за приборную панель.

Машина содрогнулась, металл взвыл, и следом грохнул второй взрыв — бензобак. Ударная волна толкнула воздух, и я почувствовал её даже на расстоянии десяти метров — горячий ветер ударил в лицо, в грудь, заставил зажмуриться.

Пламя взметнулось на три, может, четыре метра вверх. Языки огня схватились за рассаженные вдоль тротуара деревья — молодые клёны, их листва вспыхнула мгновенно, как бумага. Ветки почернели, скрючились.

Сто миллилитров моей крови. Может, чуть больше. Это всё, что было в бутылке.

Холодок пробежал по спине. Не страх. Осознание масштаба. Если сто миллилитров делают это, то что будет, если я выпущу литр? Два? Можно же, наверное, подкопить и собрать десяток литров, особенно с использованием эликсиров. Я тогда, правда, не смогу весь объем напитать достаточным количеством маны, чтобы также бахнуло. Но это явно будет тот случай, когда количество переходит в качество.

Впрочем, времени думать не было.

Движение справа.

Я дёрнул головой. Из тех двоих, что стояли чуть поодаль и пришли в шок от того, что я огнем прямо из рук швырялся, наконец пришли в себя. Один выхватывал пистолет из кармана, второй уже держал ствол в руке и поднимал его в мою сторону.

Я шагнул назад, за край стальной двери, и вытащил свой пистолет из-за пояса. Рукоять холодная, тяжелая. Я сжал её, большой палец лёг на предохранитель, указательный — на скобу.

Сердце ухнуло в грудь. Один удар. Второй. Я пару раз ездил в настоящий тир с отцом, так, чисто по приколу, так что пользоваться оружием в целом умел, но направлять его на людей — это было совершенно иное.

Первый выстрел грохнул справа. Пуля ударила в дверной косяк в десяти сантиметрах от моего плеча, металл звякнул. Я пригнулся ниже, прижался спиной к двери. Второй выстрел. Третий. Пули били в стену, в дверь, в косяк — глухие удары, звон металла, запах гари и пороха.

Четвёртый выстрел. Тишина.

Выжидают? Или просто не видят меня?

Я стиснул зубы, перехватил пистолет обеими руками и выглянул из-за края двери.

Двое. Один слева, один справа. Левый стоял у края тротуара, пистолет в вытянутой руке, целится в мою сторону. Правый чуть ближе, метрах в четырёх, пистолет опущен, всматривается в дверной проем.

Я поднял ствол, прицелился в левого. Мушка, целик, центр масс — грудь, чуть ниже ключицы. Выдох. Палец на курке. Нажал.

Отдача ударила в ладони, ствол дёрнулся вверх. Грохот оглушил. Я не видел, попал ли я — дым, вспышка, всё смазалось. Я перевёл ствол правее, на второго, и выстрелил снова. Потом ещё раз. Третий выстрел. Четвёртый.

Не целился. Просто стрелял. Быстро. Как учили — не думай, не мнись, стреляй, пока есть цель.

Левый дёрнулся, схватился за плечо и упал на колено. Кровь. Тёмное пятно расползлось по куртке. Правый отскочил за дерево, пригнулся, пистолет всё ещё в руке.

Я не стал ждать. Рванул вперёд, от двери к баррикаде из мешков с песком. Ноги сами несли меня, дыхание сбилось, в ушах гудело. Пятый выстрел грохнул справа, пуля просвистела мимо, ударила в асфальт позади меня. Шестой выстрел. Я нырнул за мешки, упал на колени, прижался спиной к песку.

Мешки. Три ряда, каждый по пять мешков, сложенные лесенкой. Высота — чуть выше метра. Достаточно, чтобы прикрыть корпус, если сидеть. Я пригнулся ниже, перевёл дыхание.

Пуля ударила в мешок надо мной, песок просыпался тонкой струйкой на плечо. Ещё выстрел. Ещё один. Они стреляли — не видя меня, просто в направлении баррикады. Пули били в мешки, в землю рядом, в стену ресторана за моей спиной.

Я сжал пистолет, прижал его к груди и закрыл глаза на секунду.

Всё дрожало. Руки, ноги, дыхание. Не страх. Адреналин. Я стрелял в человека. Попал. Видел кровь. Видел, как он упал.

И сейчас они стреляли в меня.

Выстрелы снова стихли. Наступила тишина. Только треск горящего «Мерседеса» и шелест листвы на подожжённых деревьях. Я прижался спиной к мешкам, перевёл дыхание. В голове начали складываться мысли не о непосредственно стрельбе.

Взрыв. Стрельба. Горящая машина посреди улицы. Кто-то из жильцов соседних домов уже звонит в полицию. Наряд выедет. Даже если у банды Сохи есть прикрытие, такую заварушку не замять — взрывы и выстрелы не спишешь на пьяную драку или фейерверки. Менты приедут. Минут через пять, может, десять.

И что они увидят?

Горящую машину. Трупы или раненых. Меня. С пистолетом. С баррикадой из мешков с песком перед рестораном. И у них появятся вопросы. Много вопросов.

Откуда оружие? Зачем баррикады? Почему я стрелял? Даже если я скажу, что защищался, они обыщут ресторан. Найдут бронежилеты, генераторы, запасы еды на полгода, медикаменты.

Начнут копать. И копнут так, что через пару часов я уже буду сидеть в СИЗО, отвечая на вопросы о том, зачем я готовился к концу света и где взял незарегистрированный «Ярыгин» и пытаясь доказать, что не сумасшедший.

Купол Флио. Я мог использовать его на ментах. Активировать, когда они приедут, и они просто проигнорируют меня. Заберут бандитов, составят протокол, может, даже скорую вызовут — и свалят.

Но для этого мне нужно подстроить ситуацию так, чтобы, когда менты приедут, они увидели только бандитов — живых или мёртвых. А я должен быть либо внутри ресторана, либо где-то в стороне, не в центре событий.

Если я буду стоять посреди улицы с пистолетом в руке и горящей машиной за спиной, даже Купол не поможет — это была не панацея, да и они просто физически наткнутся на меня, прежде чем артефакт сработает.

Значит, закончить это нужно было быстро. До приезда ментов. Пять минут. Может, семь.

Я сжал пистолет, перехватил его правой рукой и вытер левую ладонь о штаны. Кровь на ней засыхала, липкая и тёплая. Порез ещё не зажил — эликсир закрыл рану на запястье, но эту я нанёс уже после. Ладонь саднила, но не сильно. Терпимо.

Четверо бандитов плюс маг. Двоих я поджёг у двери — они, скорее всего, выбыли. Одного я подстрелил — он упал, схватился за плечо. Может, встанет, может, нет. Ещё один прячется за деревом. И маг. Тот, что выскочил из машины, учуяв запах жареного.

Маг — ключевая фигура. Он за главного. Иначе эти четверо не полезли бы сюда. Они знали, что мы обезвредили Соху и Дальнего. Знали, что завели всю верхушку банды в смертельную ловушку в аномалии.

Если бы маг не держал их на коротком поводке, они бы не рискнули. Не вчетвером. Не против того, кто уже доказал, что может убивать.

Убрать мага — и остальные разбегутся. Или сдадутся. Или хотя бы перестанут быть организованной угрозой.

Я приподнялся на корточки, прижался плечом к мешкам и выглянул из-за края баррикады. Быстро. Секунда, может, две.

Улица. Горящая машина слева, пламя уже не такое яркое, но дым густой, чёрный, валит вверх столбом. Два тела у двери ресторана — нет, не тела, они шевелятся, один сидит, держится за лицо, второй лежит на боку, корчится. Обожжённые. Живые, но выведены из строя.

Левее. Тротуар. Рекламная колонна — круглая, метра полтора в диаметре, обклеенная афишами и объявлениями. За ней кто-то прячется. Я заметил край светлой рубашки, кусок плеча. Да, это наверняка он.

Метров двенадцать от меня. Может, пятнадцать. Если я попытаюсь подойти, те, что с пистолетами, откроют огонь. Если я попытаюсь стрелять с этого расстояния, я, скорее всего, промажу — пистолет не винтовка, пятнадцать метров это уже на пределе точности, особенно в темноте, особенно по частично скрытой цели.

Мне нужно либо подобраться ближе, либо выманить его.

Либо использовать магию. Все-таки мне стоило начать привыкать, что вскоре эта сила станет доминирующей в этом мире.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.