Daisy Wood

The Banned Books of Berlin

Серия «Уютный книжный»

Печатается с разрешения автора и литературных агентств BookEnds Literary Agency и Nova Littera SIA

Перевод с английского Ирины Новоселецкой

Copyright © Daisy Wood, 2025.

© И. Павлова., перевод, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

Действие этого романа частично происходит в 1930-х годах в Германии, за несколько лет до прихода к власти нацистской партии и начала Второй мировой войны в 1939 году. Через несколько месяцев после назначения Гитлера канцлером в начале 1933 года Национал-социалистический союз студентов Германии провозгласил общенациональную «Акцию против негерманского духа». Студенты составили список так называемых негерманских авторов, труды которых обрекались не только на запрещение, но и на показательное сожжение в ритуальных кострах по всей стране. Вечером 10 мая 1933 года в большинстве университетских городов прошли факельные шествия студентов-нацистов, и свыше 25 000 томов книг были преданы огню под речи о необходимом очищении германской культуры и одобрительные возгласы и хлопки тысяч зрителей.

Гитлеровский рейхсминистр народного просвещения и пропаганды Йозеф Геббельс записал на следующий день в своем дневнике: «Я произнес речь перед [Берлинской] оперой, на фоне костра, в котором студенты сжигали мерзкие, дрянные книжонки. Я был на высоте. Огромные толпы».

Я постаралась воспроизвести исторический фон этой истории с максимальной точностью, хотя персонажи и события меньшего масштаба, в основном вымышлены. Лишь один реально живший человек появляется в книге, и то ненадолго: сэр Хорас Рамболд, британский дипломат и посол в Германии в 1928-1933 годах. Он прекрасно сознавал опасность, исходившую от Адольфа Гитлера. И свидетельством тому слова, которыми он закончил свой отчет для британского правительства после отъезда: «У меня сложилось впечатление, что люди, определяющие и проводящие политику гитлеровского правительства, ненормальные».

Появление Гитлера в отеле «Кайзерхоф», описанное мной в этой книге, также зиждется на факте. Я прочитала о его визите в «Крови и банкетах», тайном дневнике Бэллы Фромм, опубликованном в 1943 году. Насколько я могу судить, угрозы для жизни Гитлера на тот момент не было, хотя во время другого приезда канцлера в «Кайзерхоф», возможно, имел место заговор с целью его отравления: нескольким членам нацистской партии стало плохо, но сам Гитлер практически не пострадал – по-видимому, благодаря своему вегетарианскому рациону питания. В последующие годы предпринимались и другие попытки покушения на Гитлера; некоторые из них только чудом не задались.

За последние несколько лет число случаев запрещения книг значительно возросло во всем мире. В 2023-2024 учебном году благотворительная организация «PEN America» зафиксировала свыше 10 000 запретов на книги в государственных школах. И каким бы невероятным это ни казалось – учитывая все, что нам известно о прошлом, – но сегодня слышатся призывы не только к запрещению книг, но и к их сожжению. По моему глубокому убеждению, это не тот путь, по которому нам следует идти. Мы видели, куда он приводит.

Пролог

Оксфордшир, ноябрь 1946 г.

Она стоит у окна, смотрит на парк. На другой стороне рва пасутся рыжевато-коричневые олени, вокруг их копыт вьется сероватым дымком туман. Сезон спаривания и брачных игр почти закончился, и самцы только изредка встают на дыбы, чтобы сцепиться рогами с соперником – без особого энтузиазма, словно совершенно не горят желанием утруждать себя поединком. День клонится к вечеру, и небо уже потихоньку темнеет. Сколько раз ты наблюдала эту картину унылым зимним днем, зажатая цепкими и безжалостными тисками страдания?

Почувствовав твое приближение, она оборачивается и одаривает тебя своей прежней ослепительной улыбкой.

– Привет, подруга. Давненько не виделись, да?

Она протягивает тебе руку для пожатия. Вы обмениваетесь вежливыми фразами о погоде и о поездке, предпринятой тобой ради встречи с ней. По негласному соглашению вы обе говорите по-английски.

– Садись, – приглашает она, указывая на кресло у камина. – Должно быть, это кажется немного странным – почувствовать вкус жизни в этой части дома. Я позвоню, и нам через минуту принесут чай, а то тебя от всего этого проймет оторопь. К сожалению, у нас все пошло под гору. Карточная система… Ну, ты понимаешь. Это похуже войны. Если бы не куры и огород, мы бы пропали.

– Мы слышали о том, как здесь трудно, – говоришь ты, присаживаясь на краешек кресла.

Она такая худая! Не стройная и гибкая, как была прежде, а сморщенная, иссохшая, словно поедаемая чем-то изнутри. Ее глаза стали больше, а заострившиеся скулы проступают, как гребни ракушек.

– Спасибо, что приехала, – произносит она. – Я сомневалась, что тебя увижу.

– Ну, конечно, я приехала, – отвечаешь ты. – Разве я могу тебе в чем-либо отказать?

– А это мы еще проверим, – говорит она и опять улыбается.

Поднос с чаем приносит неряшливая горничная в шерстяных чулках, сосборенных морщинками, и без чепчика. Смотреть на угощение печально: бутерброды с рыбным паштетом и черствые, посеревшие пышки с кабачковым вареньем, которое еще не остыло.

Она наливает чай и подает одну чашку тебе.

– Так как ты поживаешь? – спрашивает при этом. – Выглядишь отлично. Даже похорошела, чего я не ожидала. А ты, должно быть, находишь меня осунувшейся и истаявшей.

Ты заверяешь ее, что тоже рада вашей встрече. И это правда. Она знает тебя лучше кого бы то ни было в этом мире. И ее близость пробуждает в твоей памяти воспоминания о былых днях. О тех днях, что были такими светлыми и мучительными – светлее и мучительнее всех, что минули с тех пор.

Она закуривает сигарету, от чего она закашлялась, а дряхлую пекинеску вылезти из корзины возле камина, проковылять и взгромоздиться к ней на колени.

Поглаживая собаку, она говорит:

– Я позвала тебя сюда не просто так. У меня есть к тебе просьба. Мне надо тебе кое-что рассказать, но это может стать для тебя шоком. Готова ли ты выслушать меня?

Она смотрит на тебя с таким выражением на лице, которого ты никогда не видела раньше: молящим, беззащитным, уязвимым.

– Конечно, – отвечаешь ты.

– Обещаешь? – спрашивает она, как маленький ребенок, и ты киваешь.

– Обещаю.

Она начинает рассказ, и мир словно застывает, оцепенелый. Тебе хочется закричать: «Замолчи!», но ты дала ей слово и обязана выслушать. А она все говорит и говорит, и ее голос сочится, как кислота, выедая себе путь к твоему сердцу.

Берлин, июнь 1930 г.

Их ожидание растянулось в вечность. Квартира застыла в недвижности и тишине; только шторы колыхались и вздымались под дуновением ветра, как корабельные паруса. Открыв окно, чтобы впустить в комнату немного свежего воздуха, Фрея поразилась резкому, сладковатому аромату цветущих лип. Удивительно, но внешний мир по-прежнему существовал! А она и не замечала этого – всецело сосредоточенная на затрудненном дыхании и сдавленных стонах матери. Ингрид ворочалась и беспокойно металась в постели уже несколько дней, настолько долгих, что дни казались неделями. А всего в нескольких улицах от них река Шпрее спокойно и уверенно текла к центру Берлина, мимо здания Рейхстага и дальше, через парк Тиргартен, к великолепному дворцу Шарлоттенбург, прежде чем устремиться за город, в сельские просторы, и донести свои воды до моря. А люди, жившие в городе, поднимали свои лица, чтобы вдохнуть полной грудью пьянящий аромат и насладиться преходящими летними деньками, пятнистым солнечным светом, пробивавшемся сквозь сердцевидные листья, и пчелами, жужжавшими над клейкими желтыми цветками.

«Выйди на улицу, к нам», – зашелестев ветвями, позвали деревья Фрею, и она на миг прикрыла глаза, застыв у окна гостиной со скрещенными на груди руками.

Ее назвали Фреей в честь богини любви и правды, обитавшей в липовых кронах. «Ты никогда не сможешь солгать, стоя под липой», – не раз повторяла ей мать. И вот теперь Фрея наконец вынужденно признала: та история, которой она тешила себя месяцами – о том, что Ингрид поправится и их семья сохранится (изможденная, но уцелевшая в полном составе) – была лишь плодом надежды, принятием желаемого за действительное. В тот день им позвонил доктор. И предупредил, что фрау Амзель осталось недолго. Ее время пришло, и Фрея вдруг осознала: ей уже никогда не суждено вдохнуть запах лип с невинным удовольствием. Мать в последние часы приутихла: лошадиная доза морфина увлекла ее надолго в сонное беспамятство, лишь изредка прерывавшееся прояснением сознания. А интервалы между ее прерывистыми вдохами так удлинились, что Фрея не раз наклонялась к ней со стула у кровати и под бешеный стук перепуганного сердца не сводила глаз с материнской груди – ожидая, когда она хоть чуть-чуть приподнимется. Ей невыносима была мысль о кончине Ингрид и вместе с тем хотелось, чтобы эта пытка закончилась. Мать слишком долго страдала и мучилась, она заслужила упокоения.

И сейчас Фрея, стоя у окна гостиной, ждала, а у постели Ингрид в ее спальне сидел Отто. Наверное, прощался с ней, хотя представить это было трудно. От волнения Отто стал сам не свой. Вдохнув еще раз ароматный воздух, Фрея снова закрыла глаза. И простояла так, продлевая момент, до тех пор, пока ее не заставил обернуться скрип открывшейся двери спальни.

– Она хочет видеть тебя, – пробормотал Отто и с опущенными глазами, избегая вопрошающего взгляда Фреи, прошагал мимо.

Будь их отношения другими, она, возможно, попыталась бы утешить его. А так… ее сочувствие лишь возмутило бы Отто. Ей дозволялось заплакать, потому что она была девушкой и на два года младше. Но допустить, чтобы его посчитали слабым и ранимым, Отто не мог. Силу – вот что он ценил: способность выдержать град ударов и опять пойти вперед. Фрея восхищалась своим братом и, наверное, так же любила его. Но в то же время слегка побаивалась. Поэтому лишь слабо кивнула, притворившись, будто не заметила его расстройства. За последние несколько недель вся их семья привыкла притворяться. Если бы они признали и приняли вероятность того, что матери не поправиться, они, возможно, проводили бы гораздо больше времени за разговорами с ней (пока Ингрид могла говорить), разделяли бы свои чувства и эмоции, которые были чересчур тягостными, чтобы выносить их в одиночку, и строили планы на будущее. Но момент для этого был упущен, и теперь им осталось пройти по незнакомой стезе в молчании и в одиночку, в меру собственных сил.

Те несколько шагов, что прошла Фрея до постели матери, показались ей бесконечными. Ноги вдруг ослабели и стали подкашиваться, а влажные ладони пришлось вытереть о заношенное платье с уже затхлым душком (она ходила в нем последние три дня). Ингрид лежала в кровати – на подложенных подушках, с закрытыми глазами. От нее уже не пахло чистым бельем, свежим хлебом или теплыми пряными булочками, только что вынутыми из духовки; теперь от нее исходил неприятный запах дезинфекции и прелых простыней. Мать уже пребывала в пограничье между жизнью и смертью.

– Моя милая девочка, – пробормотала она, приоткрыв глаза и поглаживая волосы Фреи. – Мое маленькое сокровище. Сколько радости ты… мне… приносила…

Каждое слово давалось Ингрид с усилием.

– Я люблю тебя, мамочка…

До чего же банально прозвучали эти слова! Хотя какое это имело значение? Они с матерью всегда были близки, всегда улавливали настроение друг друга, находились на одной волне. Ингрид не могла не понимать, что сейчас чувствовала ее дочь. И лгать и притворяться нужды не было. Кроме них здесь никого больше не было, а их сердца бились в такт.

– Мне будет недоставать тебя, мама… очень сильно, – выдавила Фрея, хотя не собиралась ничего говорить.

Ингрид вздохнула.

– Мне жаль, любимая. Но ты…

Голос матери заглох, взгляд устремился к стакану с водой на прикроватной тумбочке.

Фрея помогла ей отпить глоток, мгновенно вызвавший приступ кашля и лишивший и без того измученную Ингрид последних сил. Вновь откинувшись на подушки, она позволила дочери, опустившейся на колени подле кровати, вытереть лицо салфеткой с лавандовым ароматом.

Какое-то время они безмолвствовали. Фрея даже подумала, что мать заснула. Как вдруг Ингрид резко распахнула веки и вперила в ее глаза пристальный взгляд. Что она хотела в них увидеть? О чем думала? Страшилась ли того, что неминуемо должно было случиться?

Несколько секунд они смотрели друг на друга молча, а потом Ингрид пробормотала:

– Ты должна быть… сильной.

– Конечно. – Фрея сжала исхудавшую, холодную руку матери. – Не тревожься за нас. Я присмотрю за Отто и папой.

– Нет! – Борясь за каждый вдох, Ингрид попыталась присесть, но в бессилии рухнула на подушки. – Ты должна… уехать отсюда. Найти себя, свое призвание и… следовать ему. Не зная, как отреагировать, Фрея не сказала ни слова. – Пообещай мне! – потребовала мать, так сильно стиснув пальцы дочери, что Фрея невольно поморщилась.

– Я обещаю, – поспешила ответить она.

Ингрид кивнула, закрыла глаза и отвернула лицо в сторону.

– Приведи Эрнста, – прошептала она так тихо, что Фрея едва расслышала просьбу.

– Да, конечно.

Поцеловав Ингрид в щеку, она помедлила уходить, но мать приподняла руку в безошибочном жесте прощания.

Фрея приоткрыла рот, чтобы заговорить, но слов не нашлось. Да и что еще можно было сказать в такую минуту? Ее взор затуманили слезы. Еле добредя до двери, Фрея на свинцовых ногах пересекла квартиру и, схватив с крючка шаль, выскользнула из дома.

А там застыла на мгновение недвижно, обводя взглядом улицу. Стычки и драки между враждующими группировками – нацистов и коммунистов, ненавидевших друг друга, ветеранов войны из Рейхсбаннера, ненавидевших, казалось, всех поголовно, и местных бандитов, искавших любой повод, чтобы свести с кем-то старые счеты – случались в их районе постоянно. В них с заметным удовольствием вмешивались полицейские, вооруженные резиновыми дубинками и автоматами, которые они готовы были применить против всякого, кого угораздило проходить в такой момент мимо. На перекрестках уже начали собираться проститутки, а в барах, работавших до поздней ночи, дружно зажигались светильники. Фрея потеряла счет времени, но магазины уже закрылись, их окна защищали прочные ставни. Отец, должно быть, пил в одном из кабаков. В эти дни он практически не бывал дома. Фрея понимала, почему он его избегал: сносить страдания Ингрид было тяжело всем, не только ее мужу. Эрнст по натуре был угрюм и неразговорчив, но Фрея никогда не сомневалась в преданности родителей друг другу.

Ей не пришлось обходить все питейные заведения в округе. Она нашла отца в третьем баре – сидевшим в дальнем конце зала, в темном углу и смотревшим в пустую пивную кружку. С плечами, поникшими в приливе отчаяния. На несколько секунд девушка замерла на месте – оглядывая отца, как совершенно незнакомого человека. На его голове была нахлобучена кепка, и он даже не удосужился сменить свой рабочий комбинезон, заляпанный краской. Последние семь лет, с тех пор как он вынужден был закрыть свой магазинчик красок и обоев, отец работал (когда подворачивалась работа) маляром – типичная жертва этого страшного времени, когда людям не хватало денег даже на еду, и почти никто не мог себе позволить ремонт жилища. Страна, вынужденная после поражения в войне выплачивать огромные суммы союзникам по Антанте, изнывала под бременем долгов. Цены с каждым днем взлетали все выше, пока марка вконец не обесценилась. Деньги, что годами старательно копил Эрнст, превратились в ничто. Власти выпускали в оборот все более крупные банкноты – сначала в миллион марок, потом в миллиард. Наличными, необходимыми для покупки буханки хлеба, можно было наполнить тачку.

Единственным способом разговорить Эрнста было упоминание Версальского договора, подписанного в конце войны. Но это было чревато лекцией. Суть ее сводилась к одному: Германии уже никогда не оправиться; Америка и остальные страны Европы обескровливали ее, богатея за счет честных, трудившихся в поте лица немецких работяг, и посмеиваясь при этом за их спинами.

В памяти Фреи еще не стерлись более ранние воспоминания об отце. О том, как он стоял за кассой своего магазина в рубашке с галстуком и белой куртке без единого пятнышка. Как указывал помощникам на стремянках, какие банки с краской или рулоны обоев снимать с полок. Как давал верные советы покупателям и осчастливливал их скидками перед тем, как пробить чек на покупку и пополнить их банкнотами кассу с уже внушительной суммой наличных. Тот человек и Эрнст-маляр были двумя разными людьми. Утрата собственного бизнеса стала для отца ударом, от которого, похоже, он так и не смог оправиться. А теперь ему предстояло потерять жену. Сердце Фреи разрывалось от жалости к отцу.

Он отвел взгляд от кружки, лишь когда она встала прямо перед ним, – в налитых кровью глазах вмиг отразились страх и настороженность.

– Она зовет тебя, – отрывисто сказала Фрея. – Лучше поспешить.

Эрнст кивнул, выцедил из кружки последние капли драгоценного напитка и, надвинув кепку низко на глаза, пошатываясь, вышел из бара. Фрея не стала его догонять. Вряд ли отцу этого хотелось, а ей нужно было глотнуть свежего воздуха, чтобы прояснить голову. Притворив за собой дверь, из-за которой несло спиртным, жареными колбасками и сигаретным дымом, Фрея устремилась к набережной. Некоторое время она шла вдоль реки – быстро, чтобы ее не приняли за уличную девку. А потом присела на скамейку. Мимо прошла баржа, везшая уголь к электростанции Клинкенберг, ниже по течению.

Почему мать велела ей уезжать? Как такое вообще возможно? Фрея сдала все экзамены на отлично и в сентябре намеревалась пойти в педагогический колледж. И идея поступления в колледж исходила именно от Ингрид. Эрнст всегда считал бессмысленным дальнейшую учебу дочери. По его мнению, от девушек требовалось одно: выйти замуж, чтобы нарожать и вырастить детей. Но Ингрид настояла на своем – ведь мир становился иным, а их дочь была слишком умной, чтобы всю оставшуюся жизнь менять подгузники, обстирывать мужа и мыть посуду.

«Бог одарил тебя талантом, любимая, – не раз повторяла она Фрее. – Ты не должна зарыть его в землю!»

Талантом Фреи было воображение. Когда они с Отто были маленькими, мать каждый вечер читала им вслух. Но Отто уже в семь-восемь лет потерял интерес к любым историям, а Фрея не уставала слушать ласковый голос Ингрид в круге тусклого света от лампы. От сказок братьев Гримм они перешли к приключениям Хейди, маленькой девочки, отосланной на проживание к дедушке, в его доме в Альпах. Несколько месяцев Фрее снилось, будто бы она Хейди, валяется на сеновале у деревянного шале или нежится в пушистом снегу. Мать разделяла и ее любовь к поэзии, особенно к произведениям Генриха Гейне, стихи которого она с благоговением цитировала по томику в бирюзовой обложке с золотыми буквами на корешке, хранившемуся на полке застекленного книжного шкафа. «Гейне, может быть, и лирик, – говорила мать, – но он также был радикалом, достаточно отважным для того, чтобы проповедовать новое мышление, бросавшее вызов прежним устоям». В двенадцать лет Фрея уже брала в публичной библиотеке по шесть книг в неделю. Учительница литературы, фрейлейн Шнейдер, проявляла особый интерес к своей звездной ученице – самой одаренной из всех, кого она встречала за годы педагогической практики (как она призналась Ингрид). И настоятельно рекомендовала ей подумать об университете. Эрнсту это показалось чересчур, хотя Отто к тому моменту уже был на пути к получению высшего образования. Но Ингрид проела плешь мужу. В последние годы она копила деньги для того, чтобы помочь Фрее с учебой. И проявила завидную непреклонность в своем убеждении: дочери необходимо отучиться лишних два года для подготовки к поступлению в колледж. Мать считала это хорошей инвестицией. Да, собственно, так оно и было. Ведь высшее образование гарантировало Фрее более высокий заработок. В конце концов Эрнст дал согласие на то, чтобы дочь училась на педагога (при успешной сдаче необходимых экзаменов). «Хотя это не то, что мы планировали, – пробурчал он. – Ведь со временем она должна была взять на себя твой бизнес».

Ингрид была портнихой с хорошей, прочной репутацией и устоявшимся кругом постоянных клиентов. Она обучила дочь премудростям шитья, и Фрея стала помогать матери по вечерам и выходным, как только ей позволили приобретенные навыки. Но душа не лежала к этой работе. Она то и дело отвлекалась, витая мыслями в облаках. И ей куда приятнее было прищуриться над новой книжкой, нежели над лоскутом материи. Пошив одежды навевал на Фрею скуку, от чего она становилась небрежной и раздражительной. Единственное, что ей было в удовольствие – так это наблюдать за тем, как мамины клиенты влюблялись в свои образы в нарядах из шелка или бархата, которые Ингрид набрасывала на бумаге несколькими ловкими росчерками карандаша. После одобрения эскиза детали выкройки вырезались из миткаля и обязательно подгонялись по фигуре. И только потом мать раскраивала и шила задуманное платье или костюм из дорогой ткани. Было что-то непередаваемо трогательное в блеске, озарявшем глаза фрау Блох, когда она стояла перед зеркалом, восхищаясь своим приземистым, бочкообразным телом, обернутым светло-желтым шифоном. Или в том, с какой застенчивостью, даже робостью фрау Вебер протягивала матери снимок стройной манекенщицы в бальном платье, вырванный из журнала «Элегантный мир».

«У Фреи нет таланта к пошиву одежды, – ответила Эрнсту мать. – Я возьму вместо нее ученицу и обучу ее».

И окончательное слово, как всегда, осталось за ней: стоило Ингрид что-то решить, переубедить ее не представлялось возможным. Позиция матери была непреклонной. Так в их доме появилась Элизабет, а Фрея помогала матери в мастерской только в случае запарки.

По мере того, как прогрессировала ее болезнь (а слово «рак» никто никогда не использовал), Ингрид шила все реже и реже, сосредоточившись на контроле за Элизабет и возвращаясь к любимому ремеслу лишь в периоды облегчения. Для клиентов это послужило сигналом. И уставала Ингрид слишком быстро и сильно, чтобы ходить по магазинам и следить за порядком в доме. Так что этим стала заниматься Фрея, когда не нужно было идти в школу или зубрить заданное. Раз в неделю к ним приходила местная девушка, чтобы постирать белье и вытереть пыль. Но все равно ведение домашнего хозяйства теперь считалось обязанностью Фреи. Даже невзирая на то, что Эрнст, бывало, сидел без работы по несколько дней, а у Отто была уйма свободного времени в долгие университетские каникулы.

«Эта ситуация временная», – повторяла себе девушка, не осмеливаясь представить, как и когда она должна была закончиться.

Фрея всегда была добросовестной. Она переняла у родителей то чувство удовлетворения, которое к тебе приходит с хорошо выполненной работой. И училась в школе с таким же рением, с каким занималась домашними делами. У каждого из детей были свои обязанности. В старые добрые времена Отто помогал отцу закупаться в магазинах по субботам и воскресеньям. А еще он постоянно рисовал и мастерил крошечные домики из спичек, пластилина или картона, которые потом раскрашивал или украшал обрывками обоев из отцовского магазина. В школе ему очень нравились уроки столярного дела. И довольно скоро Отто научился превращать обрезки дерева или упаковочные ящики в функциональные предметы мебели.

«Из него вышел бы отличный плотник, – заметил как-то Эрнст, увидев поднос, сделанный Отто для матери, – и ничего постыдного в этом нет. Хорошая и честная работа».

Но мальчика сразила одержимость зданиями, и плотницкое ремесло отошло на второй план. Отто мог часами кружить на велике по южному пригороду, наблюдая за тем, как обретал форму комплекс «Подкова» – огромное кольцо многоквартирных домов, возводимых вокруг сада в центре по заказу жилищного кооператива и проекту Бруно Таута.

«Это будущее, – заявил он однажды Фрее, переполненный энтузиазмом. – Современные дома с ванными комнатами, сочетающие в себе лучшее, что есть в городе и сельской местности. Берлин уже трещит по швам, вот-вот лопнет. Надо снести все трущобы и расчистить место под такие жилищные комплексы – чистые и полные света. Таут – гений».

Ни для кого не стало неожиданностью, когда Отто объявил о желании стать архитектором. Хотя отцу потребовалось время, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Поставить перед собой столь высокую цель юношу подвиг, должно быть, его лучший школьный друг, Леон Коль, мечтавший стать юристом. Тот самый умница Леон, в которого Фрея была безнадежно, трепетно и мучительно влюблена с тринадцати лет. Она старалась держать свои чувства в узде, и, в общем-то, небезуспешно, хотя частенько становилась косноязычной и жутко краснела в присутствии Леона. Пока парень болтал с Отто о футбольных командах или летнем лагере, Фрея украдкой поглядывала на темные волосы, завивавшиеся на его затылке, ямочки, появлявшиеся на его щеках при смехе, или щетину на его угловатом подбородке. А ночью, лежа в кровати, прокручивала в голове все, что он говорил, и придумывала остроумные или глубокомысленные комментарии, которыми она могла бы побудить Леона взглянуть на нее с возросшим уважением. Она полюбила его не за внешность, а за образ мыслей – Леон был таким умным, таким веселым и сердечным! Возможно, Отто и был его лучшим другом, но Леон был добр ко всем, даже к одноногому ветерану, который разговаривал с самим собою на углу улицы и рычал на прохожих.

В отличие от семьи Колей в семействе Амзелей никто об университетах не мечтал. Где бы они взяли денег? Но Отто был настроен решительно, да и его учителя уверили Ингрид и Эрнста в том, что амбиции и целеустремленность их сына оправданы; умным мальчикам давали стипендии. А кроме того, как справедливо рассудила Ингрид, безработица в стране была настолько распространена, что Отто стоило поучиться подольше – в надежде на то, что к получению диплома появится больше рабочих мест. Отто стал проводить все субботы, стремясь поднатореть в архитектурной практике, потом подал заявление и выиграл стипендию. И вот уже почти два года учился в берлинском Техническом университете. Родители укрепились в мысли, что он создан для великих свершений, и больше не ожидали от сына помощи по домашнему хозяйству. На первое место вышло его образование.

А Фрее пришлось смириться с тем, что посвящать себя учебе она могла, лишь закончив работу по дому. О том, чтобы ей не ходить в магазин или не убираться накануне экзамена, даже речи не заходило. Так теперь повелось, и Отто с Эрнстом рассмеялись бы ей в лицо, если бы Фрея попросила их о помощи. В тот вечер она наконец осознала свое положение и перспективы. Она рисковала измотать себя работой по дому наряду с учебой. А если бы почувствовала себя обделенной и вздумала пожаловаться, ей пришлось бы распрощаться с мечтой о карьере. С уходом Ингрид у Фреи не оставалось союзников, способных за нее вступиться. Эх, если бы она просидела на этой скамейке подольше, всматриваясь в темную воду… Быть может, ей удалось бы поддержать в маме жизнь. Одной силой воли.

Берлин, июнь 1930 г.

Ингрид умерла на следующее утро, с удрученным Эрнстом у постели. Живых сокрушило горе, каждый замкнулся в своем коконе страданий. Дни проносились, как в тумане. Фрея пыталась отвлечь себя практическими задачами. Решала, что из одежды матери она могла бы отдать, а что перешить для себя, потому что ткани стоили дорого, а ее собственный гардероб был довольно-таки скудным. Принимала посетителей, которые приходили к ним, чтобы выразить соболезнования. Планировала похороны матери после панихиды в близлежащей лютеранской церкви и поминки в их квартире с пирогом и сэндвичами для гостей. А их собралось немало. Даже лестничная клетка оказалась заполненной. Ингрид любили и уважали. При жизни ей охотно поверяли свои тайны и секреты, зная, что она ими ни с кем не поделится, и после смерти многие сразу же ощутили, как им ее не хватает. У Фреи даже голова разболелась от столь массового сочувствия. Прислонившись на секунду к кухонной двери, она прикрыла глаза и вдруг почувствовала, что кто-то взял из ее рук поднос. Леон! В его темных глазах Фрея различила обеспокоенность.

– Позволь мне помочь, – сказал он. – Ты выглядишь измученной.

Впервые за весь день Фрея оказалась на грани срыва. Сознавая, что не остановится, если разревется, она вонзила ногти в ладони. Ее заплаканное лицо – не слишком приятное зрелище.

– Я в порядке, – выдавив жалкую улыбку, проговорила Фрея. – Спасибо, что пришел, Леон.

– А разве я мог не прийти? – ответил он. – Ты же знаешь, как сильно я любил твою маму. Она всегда была добра ко мне.

Мать Леона была ученой и много времени проводила в лаборатории. Леон частенько приходил к ним, чтобы поесть, а иногда и заночевать. Веселый, с легким характером, он нравился родителям, и Отто в его обществе расслаблялся. Казалось, даже климат в их семье делался лучше с приходом парня.

– Присядь, выпей и поговори со мной, – сказал он Фрее, наполняя шнапсом один из пустых бокалов. – Ты можешь потратить пять минут.

Разговор с Леоном наедине всегда оборачивался для Фреи сладостно-изощренной пыткой. Она становилась неловкой и косноязычной, опасаясь выказать свои чувства (которые наверняка отображались на ее лице) и в то же время истово желая открыться ему, раз представился шанс – или, на худой счет, произвести впечатление.

– Ты не будешь чувствовать себя так паршиво вечно, – заверил Леон, подав ей бокал и отодвинув стул

напротив нее за столом. – Когда мой отец умер, я поначалу совсем потерялся. Мне казались невозможными простейшие задачи, и я постоянно думал только о нем. Тосковал по нему так сильно, что даже тело не слушалось. Я и ноги-то переставлял с трудом. Но со временем сносить бремя утраты стало чуть легче.

Ну да, отец Леона умер внезапно, от сердечного приступа, года два назад.

Фрея отпила глоток гремучего напитка.

– Мне очень жаль. Я не представляла себе, что ты пережил.

Она действительно не знала, что сказать, когда в их доме снова появился Леон – бледный и печальный. И предоставила матери утешать парня, убедив себя, что не имела на это права.

Леон пожал плечами.

– Трудно представить, пока сам не пройдешь через это. Он положил на ее руку свою кисть, теплую и успокаивающую.

– Но мне следовало попытаться, – вымученно проговорила Фрея. – Ты, должно быть, подумал, что я бесчувственная.

Леон улыбнулся.

– Мне и в голову такое не пришло. Никто тебя в равнодушии не упрекнет, крошка Фрея. – Девушка ощутила, как вспыхнули щеки, и Леон поспешил добавить: – Я хочу сказать, что ты, наоборот, принимаешь все чересчур близко к сердцу. Пожалуй, тебе следует быть снисходительнее к себе. Быть идеальной во всем и всегда невозможно. Да и ни к чему. Посиди немного здесь, пусть мир покрутится без тебя.

Поднявшись, Леон стиснул ее плечо и быстро вышел. А Фрея залпом допила шнапс, разрываясь, по обыкновению, между желанием и отчаянием:

«Неужели он всегда будет смотреть на меня лишь как на крошку Фрею, младшую сестренку Отто?»

Поздним вечером, когда последние гости, наконец, разошлись восвояси, а Отто натаскал ей для мытья кучу тарелок, бокалов и чашек, отец вдруг попросил их прерваться: ему надо было сообщить им что-то важное. Они сели за стол в гостиной, и Эрнст объявил: жизнь для Амзелей отныне изменится. Денег не осталось – ни в банке, ни в кубышке: все их сбережения, до последней марки, были потрачены на лекарства и счета от врачей. Отто не избежать сверхурочной работы в архитектурной фирме, оплатившей его обучение, а Фрее придется забыть о колледже – о нем не может быть и речи. Она должна взять на себя бизнес матери, при помощи Элизабет, уже полностью овладевшей всеми тонкостями пошива одежды.

– Но мне не нравится портняжное ремесло! – ужаснувшись, выпалила Фрея.

Эрнст лишь безрадостно рассмеялся.

– И что с того? Думаешь, мне нравится малярничать? Нам надо как-то зарабатывать деньги. Нам всем. Иначе мы окажемся на улице. Мне жаль, но это так, ничего не поделаешь. – Отец не смог взглянуть ни на дочь, ни на сына. – И мать всегда хотела, чтобы ты продолжила ее дело, – добавил он.

Но совсем не этого хотела для нее Ингрид. Фрея вспомнила слова матери в ночь перед кончиной:

«Ты должна уехать отсюда».

Похоже, Ингрид знала, что ее сбережения иссякли и дочь окажется стреноженной бытовыми нуждами.

Эрнст откашлялся.

– Нам придется сделать выбор – затонуть или выплыть всем вместе.

Посеревший от усталости, он явно ощущал себя униженным и посрамленным из-за сложившейся ситуации.

– Конечно, папа, – похлопал отца по спине Отто. – Ты можешь положиться на нас.

Фрея беззвучно кивнула. Закатывать истерику, устраивать скандал в такой день было неуместно.

«Я поразмышляю над этим и что-нибудь придумаю потом, когда в голове прояснится», – решила для себя девушка.

И все же это стало для Фреи двойным ударом: она не только потеряла мать, теперь рухнули и ее надежды на будущее. Она не могла винить отца за их финансовое положение, но именно ей предстояло принести на алтарь семейного благополучия наибольшую жертву. И то, что ни отец, ни брат не признавали этого, задело девушку за живое. Она понимала: жалость к себе ни к чему не приведет. И все же предалась ей на минуту-другую.

Последующие несколько недель обернулись тяжким испытанием для Фреи. Каждая клеточка ее существа бунтовала против скучного однообразия новой ежедневной рутины: встреч с клиентками для снятия мерок и подгонки нарядов, расчета их стоимости, заказа тканей, непрерывной раскройки, сметывания деталей, закатки швов и подрубки краев, наряду с присмотром за Элизабет («Как бы не напортачила!»). Не говоря уже об уборке и готовке дома.

Неужели отныне ее жизни быть такою всегда? Или до замужества, когда ее отца и брата заместит другой мужчина, о котором ей придется заботиться? Фрея оплакивала не только свою несостоявшуюся педагогическую карьеру. Дело было не в этом. А в том, что ее вдруг лишили тех жизненно значимых лет, в которые она могла бы улучшить свое образование, расширить кругозор и самоопределиться как личность – понять свое призвание. Фрея изо всех сил старалась не злиться на Отто, но ей было трудно смириться с тем, что жизнь брата практически не изменилась. Да, он теперь больше работал в компании «Мейер и сын» и учился по вечерам. Но у него по-прежнему имелось время и на выпивку с Леоном по будням, и на долгие загулы по воскресеньям. Проходя как-то мимо зеркала, Фрея была шокирована горечью, исказившей выгиб ее рта с опущенными уголками губ, и морщинками, вытравленными между глазами. Она выглядела лет на десять старше – удрученное, разочарованное существо. Ингрид пришла бы в ужас от ее вида.

Каждый раз, садясь за рабочий стол матери и орудуя ее ножницами и мерной лентой, Фрея ловила себя на том, что все больше и больше думала об этой тихой, сдержанной женщине, чью замкнутость они все воспринимали как должное. Может, Ингрид была разочарована своим уделом? Может, ей хотелось путешествовать, писать собственные стихи или жить в доме с садом, а не в тесной квартирке, выходящей окнами на шумную улицу? Увы, искать ответы на все вопросы, вертевшиеся в голове Фреи, было уже слишком поздно. Но в том, как мать сжимала ее руку и призывала уехать, сквозило такое отчаяние! Фрея меньше всего ожидала от нее таких слов.

«Я попытаюсь, мамочка, – пообещала она про себя. – Возможно, не в ближайшее время, но попытаюсь».

Дух Ингрид все еще витал в их квартире – как будто она просто отлучилась куда-нибудь ненадолго и могла вернуться в любую минуту. Возможно, отчасти из-за того, что Фрея слишком остро ощущала свою безысходность. Иногда она даже бросала портновские инструменты и сбегала по лестнице вниз, чтобы постоять на свежем воздухе или высунуть голову из окна гостиной. По вечерам, невзирая на погоду, она долго бродила по городу – то ли убегая от матери, то ли ища ее (Фрея толком не сознавала). Ее терзало одиночество – при Отто, запиравшимся в своей спальне или шатавшимся где-то с Леоном, и отце, пьянствовавшем в кабаке. Проучившись в школе два лишних года ради расширенного аттестата, Фрея потеряла связь с большинством своих школьных подруг. Теперь они все уже где-то работали, и она не знала, как и о чем разговаривать с ними. Шарлотта устроилась машинисткой, Грета трудилась на заводе по производству турбин, а Анна вышла замуж и родила ребенка. Ее помощница, Элизабет, тоже была не из тех, с кем хотелось составить компанию. Будучи на год старше, она огрызалась, когда Фрея указывала ей, что делать, или отчитывала за опоздания, случавшиеся все чаще. Они никогда не были близки, и то, что Фрея теперь стала начальницей Элизабет, только усугубило напряженность.

В конечном счете Фрея сама себе задала нагоняй (ведь рядом больше не было матери, чтобы сделать ей втык). Отец был прав: тоска по их прежней жизни была пустой растратой душевных сил. Ей надо было играть теми картами, которые оказались на руках. По крайней мере, пошив одежды не занимал ее мысли всецело, и ей нравилось слушать клиенток – скучающих жен, амбициозных матерей, тайных любовниц, ревнивых сестер, недовольных родителями дочерей. Все они чего-то жаждали: кто любви, кто свободы, кто безопасности, кто денег. А кто-то даже – как и сама Фрея – мечтал сбежать, вырваться из своего окружения. Возможно, появись у нее новые клиентки, она смогла бы нанять еще одну девушку себе в помощь с пошивом, который Фрея находила таким неинтересным, нудным и мертвящим занятием, и сосредоточиться на развитии бизнеса. Года через два боль из-за кончины матери должна была притупиться, а Фрея набралась бы сил и подкопила денег для кардинального изменения жизни. К тому моменту Отто мог уже обзавестись подружкой, а Эрнст найти добрую вдовушку, готовую взвалить на себя все домашнее хозяйство. Фрея передала бы кому-нибудь бизнес матери и зажила своей, самостоятельной жизнью.

Она мечтала о собственной комнате, в которой могла бы организовать жизнь по своим правилам: встречаться с интересными людьми, рядиться в любую одежду и есть только хлеб с сыром или жареные колбаски из того ларька под станцией метро, который трясся всякий раз, когда проезжал поезд. Она бы начала писать – короткие рассказы или статьи для газет, а, возможно, даже пьесы. А чтобы свести концы с концами, устроилась бы на работу с частичной занятостью. Она могла бы поработать еще портнихой или просто швеей, но только до поры до времени. Ей так хотелось выразить себя словами, а не отрезами ткани. Но, невзирая на ее благие намерения, бизнес неуклонно шел на спад. Бывшие клиентки Ингрид уходили, видимо, не увидев в ней достойную преемницу матери. А найти новых оказалось трудно. Фрея не была прирожденной предпринимательницей, неохотно пела им дифирамбы, да к тому же ее вкус разнился со вкусом этих почтенных матрон – туго затянутых в корсеты и любивших рюшечки, оборочки и фигурные фестончики, хотя в моду уже прочно вошла простая, свободная одежда, подчеркивавшая достоинства стройной фигуры. А еще им требовалась наперсница, понимавшая их жизнь и терпеливо выслушивавшая их нытье о проблемах и бедах. Фрея с Элизабет были представительницами другого поколения. Они почти не помнили войну. Но важнее всего было то, что жизнь с каждым днем становилась все тяжелей. У людей не было денег на еду и ренту. Где уж тратиться на новые наряды. В Берлине даже появились бесплатные столовые для нуждающихся, и улицы наводняли люди, изголодавшиеся не только по работе, но и по хорошей пище.

Раньше Фрея не вникала в то, из чего складывался и на что расходовался семейный бюджет. Но теперь она осознала: только бизнес матери позволял им удержаться на плаву. Сейчас доход «Моды от Ингрид» уменьшился вполовину, и в целях экономии Фрее пришлось радикально урезать домашний бюджет. Они могли себе позволить мясо только раз в неделю и питались в основном картофельными клецками и ржаным хлебом. Эрнст часами проверял ее счета, выискивая, на чем она могла бы сэкономить несколько пфеннингов, и понуждая дочь поднять расценки на пошив. Ее не раз подмывало сказать Эрнсту, что от него была бы бόльшая польза, найди он постоянную работу. Но он все же приходился ей отцом, и Фрея помалкивала, не желая задеть его гордость.

Однако однажды ситуация достигла критической точки: Элизабет сообщила Фрее, что не появится в их мастерской на следующей неделе. Ей удалось устроиться на работу на шляпную фабрику на площади Шпиттельмаркт, в центре города.

– Вы должны были предупредить меня об этом заранее, – сухо процедила Фрея, хотя ее первой реакцией было облегчение.

Радость от того, что она больше не услышит охов, вздохов, сопения и сморкания Элизабет (которая постоянно простужалась зимой и страдала от проблем с носовыми пазухами по весне), затмила ужас от того, что ей в одиночку предстояло дошить еще не выполненные заказы. Впрочем, эта радость продлилась недолго. Фрея была вынуждена признать неприятную правду: новых заказов было слишком мало, чтобы оправдать наличие двух швей в мастерской. Элизабет успела подыскать себе новое место до увольнения из мастерской. И кто бы ее упрекнул за это?

– Прости, мамочка, – пробормотала Фрея во время одного из односторонних разговоров, которые частенько вела теперь с Ингрид. – Похоже, ты была права: я не прирожденная портниха.

На следующий день, после бессонной ночи, проведенной в размышлениях о своих возможностях и вариантах, она встала с постели рано. Ходьба всегда помогала ей думать, и забрезжившая в голове идея уже начала выкристаллизовываться. Лето давно закончилось, осенний день выдался холодным и сырым. Огромные деревья в Тиргартене безмолвно горевали по опавшей листве, а водную поверхность реки, протекавшей по парку, начала сковывать матовая корочка льда. Засунув руки в карманы пальто, Фрея устремилась глубже в город, позволив ногам увести себя туда, куда им заблагорассудилось. Через некоторое время она оказалась в районе Шёнеберг, изобиловавшем клубами и барами, но в этот утренний час безлюдном и тихом. По тротуару брела только парочка женщин в длинных вечерних платьях и мехах – под руку, с бутылкой шампанского, зажатой между ними.

Продрогшая Фрея потерла руки в попытке их согреть. И в этот миг ее взгляд привлекла цветовая вспышка: рекламный щит с вереницей танцующих девушек, поднимавших в воздух ноги из пены яркого тюля.

«Забудьте о своих проблемах в Волшебном саду!» – призывала строчная надпись.

Несколько минут остолбеневшая Фрея молча смотрела на щит, и за это время мысли, которые она силилась облечь в четкую форму, сами собой сплелись в план. У девушки даже возникло ощущение, будто это мать привела ее в это место. Главная дверь в здание оказалась заперта, но Фрея все равно постучала в нее. И через несколько секунд ее настойчивость вознаградил звук чьих-то шаркающих шагов за дверным полотном. А еще через миг дверь приоткрылась, и в щелке показалась голова старика в матерчатой кепке.

– Что вам угодно? – поинтересовался он.

– Я пришла раньше назначенного времени для встречи с костюмершей, – клацая зубами, ответила Фрея. – Вы не позволите мне подождать внутри? Старик в сомнении прищурился на нее. – Пожалуйста! На улице так холодно.

Фрея постаралась придать своей улыбке все очарование, на какое была способна.

Не сказав ни слова, сторож распахнул дверь и кивком головы пригласил ее войти.

Фрея попала в маленькое фойе с потертым малиновым ковром на полу и хрустальным светильником в центре, явно просившем смахнуть с него пыль. Сбоку Фрея обнаружила оцинкованную барную стойку с рядком табуретов, а за стойкой ее взгляд различил круглую танцплощадку. Привратник провел Фрею через нее, и она мельком увидела занавешенную сцену в следующей комнате – с пианино прямо под сценой и дюжиной округлых столиков, расставленных перед ним. Яркий дневной свет безжалостно высветил все дырки, прожженные в ковре окурками, все сколы бакелитовых столешниц и все трещинки в оконных стеклах. Но Фрея сумела вообразить, как этот зал выглядел вечером, когда окна были зашторены, огни светильников тусклы, а на сцене покачивали бедрами девушки «Волшебного сада».

Привратник открыл боковую дверь, выходившую на узкую винтовую лестницу.

– Вы можете обождать внизу, – сказал он и удалился, шаркая ногами.

Фрея осторожно, нащупывая ступени, спустилась вниз – в коридор, испещренный дверными проемами. Все двери были заперты. За исключением одной – слегка приоткрытой, в самом конце коридора. Распахнув ее, Фрея оказалась в артистической уборной. Просторное, но с очень низким потолком помещение выглядело еще более убого, чем театральный зал наверху. Потрескавшиеся стены обвивала паутина, флаконы и баночки среди переполненных пепельниц на туалетных столиках покрывала пыль. В нос Фрее ударил стойкий запах пудры для лица, театрального грима и затхлой одежды. На бельевой веревке, натянутой через всю комнату, болтались чулки, а с крючков в стене и со стеллажа на колесиках свисали сценические костюмы. Побродив по комнате, опробовав на тыльной стороне руки несколько губных помад и слегка подрумянив лицо, Фрея посидела на табурете, оглядываясь по сторонам, а потом воровато порылась в куче одежды, валявшейся на полу. Черно-белый наряд Пьеро с оборками по вороту лежал – скомканный – в ворохе кружевных корсетов, широких юбок в сборку от традиционных крестьянских костюмов и странных комбинезонов из розово-голубой жатой ткани. Похоже, все эти вещи были свалены в кучу для починки – почти у всех не хватало пуговиц, разошлись швы либо оторвались оборки или подпушка.

Звук голосов, о чем-то споривших на повышенных тонах, заставил Фрею быстро распрямиться. Дверь распахнулась, и в комнату зашли двое: полная темноволосая женщина в каракулевой шубе и более молодой мужчина лет тридцати или около того, в черном оперном плаще на шелковой малиновой подкладке.

– Все, чего я прошу, – молил он, – это хоть капельку…

– Ха! – оборвала его женщина, стягивая перчатку. Она уже готова была заговорить вновь, но при виде Фреи запнулась. – Кто вы такая, черт подери?

– Я фрейлейн Амзель… – ответила Фрея, терзаясь вопросом, как поступить: протянуть руку или сделать реверанс. Так и не решив, что лучше, она лишь неловко кивнула головой. – Привратник сказал, что я могу подождать вас здесь.

– С какой целью? – окинув ее взглядом с ног до головы, спросил молодой человек. – Планируете нападение на нас? Предупреждаю: мы дадим отпор.

– Простите, что явилась без предупреждения, но я хочу вам предложить свои услуги, – сказала Фрея. – Видите ли, я портниха, и мне всегда хотелось работать в театре.

– Да неужели? – сухо уточнила женщина. – И эта страсть вдруг стала настолько неодолимой, что вы в пятничное утро первым делом примчались сюда и решили поделиться ею с нами?

Молодой человек хихикнул, побудив спутницу сверкнуть на него глазами.

– Что-то вроде этого, – выпрямилась Фрея. – У меня изменились обстоятельства, и сейчас, похоже, самое подходящее время для смены жизненных ориентиров.

– Увы, вы зря потратили время на дорогу сюда, – фыркнула женщина, стянув вторую перчатку и обдав Фрею холодным взглядом.

– Да, у фрау Бродски целая армия сноровистых помощниц, без устали вкалывающих за сценой, – подхватил молодой человек, – но при этом она до сих пор не находит возможным выполнить простой заказ на девять матросок до конца месяца.

Только он договорил, как в него полетела шляпа, сорванная фрау Бродски с головы.

– Это потому, что мне сказали шить костюмы Рейнских дев, о чем вам отлично известно, герр Шварц! – повысив свой сиплый голос, воскликнула фрау. – Мы уже начали работать! Ты постоянно передумываешь, а кто за это расплачивается? Я!

Мотнув плащом, герр Шварц проворно отскочил в сторону, в зону недосягаемости женской шляпки.

– Ты приземленная женщина, не понимающая творческую душу, – огрызнулся он и обратился к Фрее: – Фрейлейн Амзель, а не предпочтете ли вы поработать на худрука? Мне в новой должности потребуется помощница.

– Тебе? – фрау Бродски метнула в Шварца взгляд, полный испепеляющего презрения. – Все, на что ты способен, – это нести феерическую чушь да малякать детские рисунки. На что тебе помощница? Подавать карандаш и бумагу?

– Я могу быть помощницей у вас обоих, – постаравшись придать тону деловитости, предложила Фрея. – Я освоила все нюансы пошива одежды, от моделирования до ручной отделки. И, пожалуй, смогла бы наладить полезные связи.

– Прекрасно! – откликнулся герр Шварц. – Я уже вижу вас своей правой рукой. Я незамедлительно переговорю с хозяином.

– Нет! Ты этого не сделаешь! – затряслась от ярости фрау Бродски. – А даже если сделаешь, то ничего не добьешься. Он никогда не согласится. Если эта девушка и будет на кого-то работать, то только на меня. А теперь прочь из этой комнаты! Пока я окончательно не вышла из себя.

– Оставьте свою визитку у привратника, фрейлейн Амзель, – попросил герр Шварц уже из безопасной зоны дверного проема. – Я свяжусь с вами в понедельник.

Издав рык и оглядевшись в поисках подходящего метательного снаряда, фрау Бродски схватила ботинок с металлической набойкой и пульнула им в уходящего Шварца. Ботинок резво отскочил от закрывшейся двери.

– Идиот, – пробормотала фрау Бродски, приглаживая волосы. – Величает себя худруком, хотя хозяин взял его только из жалости.

Сняв шубу, женщина перекинула ее через спинку стула. Под шубой оказалось черное крепдешиновое платье с белым кружевным жабо и масса золотых украшений. Фрау Бродски всегда одевалась в черное (предстояло вскоре узнать Фрее). Невзирая на густоту волос, она носила стрижку боб, повторявшую линии скул, с белой прядкой впереди, и походила на пышногрудую сороку с глазами-бусинками. Не отводя взгляда от Фреи, она выудила из перламутровой коробочки сигарету и, позвякивая браслетами, прикурила ее.

– И? – спросила она. – Чего вы выжидаете? Вы тоже можете идти.

– Но мне послышалось, что вы сказали – я могла бы работать на вас? – обескураженно промямлила Фрея.

– Нет, я такого не говорила. Я сказала: если бы вы и стали работать на кого-то, то только на меня. Это не одно и то же. Сейчас сотни людей ищут работу. С какой стати мне брать какую-то девчонку с улицы, даже будь у меня возможность? Я ничего о вас не знаю.

– Моя мать была портнихой много лет. Быть может, вы слышали о «Моде от Ингрид»? Фрау Бродски помотала головой и затянулась сигаретой. – В общем, несколько месяцев назад мама умерла, – продолжила Фрея. – Я занялась швейным бизнесом, но мамины клиентки уходят. Мне нужно заработать деньги, и я действительно люблю театр. Я могу быть вам полезной, фрау Бродски. Я обойдусь вам дешевле сдельщиц. Есть и другие способы, как сэкономить. Я готова пойти на все ваши условия. И предпочла бы работать на вас, а не на герра Шварца.

– Естественно! Этот человек – идиот.

– И тем не менее – если он готов предложить мне работу, я не откажусь, – озвучила свою позицию Фрея. – Как бы вас это ни раздражало. Я хочу сказать: у вас и так забот хватает.

– Герр Гольдштейн никогда не позволит этому дураку заиметь помощницу, – заявила фрау Бродски, хоть и с меньшей уверенностью, чем прежде.

– Но, возможно, ему будет трудно отказать, – возразила Фрея. – Мне показалось, что герр Шварц умеет быть настойчивым и убедительным. Затушив окурок в пустой баночке из-под крема для лица, фрау Бродски прищурилась. – Я бы вам очень пригодилась, – не унялась Фрея. – Почему бы мне не показать вам, что я умею? Я могу провести тут пару часов за починкой одежды, – кивнула она на кучу костюмов в углу. – Безо всяких обязательств. Вы не заплатите мне, если вас не устроит качество моей работы.

– За починкой? Разве это не унизительная работенка для искусной портнихи, за которую вы себя выдаете? – заметила фрау Бродски.

– Вряд ли вы рискнете поручить мне более ответственную работу, – парировала Фрея.

Наклонив голову набок, фрау Бродски несколько секунд буравила ее взглядом. А потом – судя по всему, приняв решение – сказала:

– Пойдемте со мной. Посмотрим, на что вы годитесь.

Она прошла в дальний конец уборной, к двери, открывавшейся в небольшую мастерскую со швейной машинкой на массивном столе, гладильной доской, комодом с выдвижными ящиками и парочкой манекенов. Вдоль стены грудились рулоны тканей и бумаги для выкроек. Сквозь окно почти у потолка в мастерскую проливалось немного света.

– Наши костюмы шьются в других местах, – сказала фрау Бродски Фрее. – А здесь мы их моделируем. Почему бы вам не сварганить для меня матросский костюм? Не окончательный вариант, конечно: довольно будет модели из полотна. Можете посмотреть эскиз герра Шварца, если это вам поможет, или нарисовать свой собственный, – кивнула фрау Бродски на листки бумаги, лежавшие на столе. – Что вам потребуется? Вот бумага и ситчик, – продолжила она, отобрав рулоны миллиметровки и кремовой материи, – вот вам ножницы. Это мои личные ножницы, так что обращайтесь с ними почтительно. – Вытащив ножницы из верхнего ящика комода, фрау Бродски продолжила выкладывать на стол рядом со швейной машинкой булавки, нитки с иголкой, мерную ленту, карандаш и мелок. – Я заподозрила вас в блефе, так что покажите мне, на что вы способны, фрейлейн Амзель. И не вздумайте сбежать отсюда, прихватив что-нибудь. Я буду за дверью.

Поначалу Фрея пала духом. Рисунок герра Шварца мало чем ей помог: фигура, которую он изобразил, была абсолютно непропорциональной, и Фрея долго не могла понять, где место талии-пояса, должны ли вытачки скульптурировать форму груди и какая отделка более всего подходила костюму. И никакого головного убора почему-то не предусматривалось, хотя Фрея всегда думала, что это неотъемлемый элемент матроски – даже на сцене «Волшебного сада». Перевернув листок с эскизом Шварца, она набросала на оборотной стороне свой – прислушиваясь к голосу матери, зазвучавшему в ушах: «Проведи линию по центру тела, чтобы выверить пропорции. Раздели ее на девять равных отрезков: шея – половина головы, ноги – четыре длины головы». Задав верные пропорции, Фрея набросала костюм: облегающий лиф с короткими цельнокройными рукавами и матросским отложным воротником, расклешенная юбка с контрастной атласной лентой вместо ремня на талии и полосками по подолу. Она также нарисовала щегольскую морскую фуражку с якорем впереди (вырезанным из золотистого картона, по ее задумке). А затем, сделав глубокий вдох, развернула рулоны бумаги и ситца, вооружилась ножницами и принялась за работу.

Берлин, ноябрь 1930 г.

Разрезая материю и сметывая детали будущей матроски, Фрея в то холодное зимнее утро размышляла о случайной прихоти судьбы, приведшей ее в этот маленький клуб-кабаре в районе Шёнеберг: место, о котором она и не подозревала, что искала. На тот момент Фрея сознавала только одно: если она не выберется из квартиры, которую делила с отцом и братом, то очень скоро ее задушит рутина. Домашний быт и бремя семейных обязанностей подавляли Фрею, тогда как здесь, в «Волшебном саду», она снова ощутила себя частью мира. Судя по доносившемуся шуму, клуб постепенно оживал: над ее головой топали чьи-то ноги, коридор оглашал чей-то посвист, кто-то на пианино наигрывал гамму, в соседней комнате бормотала что-то себе под нос фрау Бродски. А потом вдруг что-то бахнуло, и последовавший за этим пугающий грохот заставил Фрею подскочить, бросить ножницы и метнуться к двери.

Фрау Бродски обнимала какую-то девушку с копной рыжих волос, ниспадавших ей на лицо. Они стояли, покачиваясь, в центре комнаты, рядом с опрокинутым стулом. Девушка стонала, а фрау Бродски пыталась удержать ее в стоячем положении. Увидев Фрею, она вскричала:

– Поставьте стул! Быстрее!

Фрея бросилась вперед – сделать то, что ей велели. А затем они вместе усадили девушку на поднятый стул. Голова незнакомки свесилась набок, кожа стала белее мела, а изо рта разило алкоголем. Хотя… спиртной душок перекрывал странный химический запах.

Фрау Бродски потрясла головой.

– Ох, Перл, – вздохнула она, – опять двадцать пять!

Девушка приоткрыла один землистый глаз, искоса взглянула на нее и рассмеялась. А в следующую секунду ее живот заурчал, и она зажала рот рукой. Фрау Бродски кинулась к мусорной корзине, но едва успела подставить ее под поток зловонной рвоты, брызнувшей фонтаном.

– Возьмите, – отдала она корзину Фрее, когда Перл перестало тошнить. – Сделайте хоть что-то полезное. Туалет дальше по коридору.

Держа рвотоприемник на расстоянии вытянутой руки и отворачивая от него лицо, Фрея побрела по коридору в поисках санузла. Но далеко она не ушла – одна из дверей внезапно распахнулась, и перед ее глазами возникла голова Шварца.

– Фрейлейн Амзель! – прошипел он. – Зайдите, поговорите со мной о шифоне и блестках. Я знаю – вы единственная, кто сможет воплотить мои мечты в реальность.

– Я сейчас не могу, – указала на корзину Фрея. – Давайте как-нибудь потом.

– Эта людоедка уже загрузила вас поручениями? – спросил герр Шварц, наклоняясь вперед, чтобы заглянуть в корзину.

– Стойте! – воскликнула Фрея, но… слишком поздно.

Шварц отпрянул, поглядел на девушку в немом ужасе и захлопнул дверь у нее перед носом.

Фрея не смогла сдержать улыбку.

К тому времени, как она отыскала туалет, опорожнила корзину и вернулась в артистическую уборную, Перл уже лежала на матрасе в углу, почти с головой зарывшись в одеяло. Опознать ее Фрее удалось лишь по рыжим прядям, разметавшимся по одеялу.

– С ней все в порядке? – поинтересовалась она.

– Надеюсь, будет в порядке, – ответила фрау Бродски. – У нас сегодня дневной спектакль. Она обычно справляется, когда организм очищается от лекарства. Ей может потребоваться еще пара таблеток, чтобы взбодриться, но кто-нибудь из девушек ей, без сомнения, одолжит.

– Я, пожалуй, вернусь к работе, – пробормотала Фрея.

– Я посмотрела на вашу заготовку, – сказала фрау Бродски, и Фрея напряглась.

«Что за этим последует?»

– Неплохо, – продолжила фрау Бродски. – Отделка несколько грубовата, но вы явно знаете, что делаете. Мать хорошо вас обучила.

Фрея сморгнула слезы, которые фрау Бродски не заметила. Или притворилась, будто не заметила.

– Продолжайте, – быстро проговорила она. – Пришейте хотя бы лиф к юбке. Я не требую, чтобы вы подшили ее.

И Фрея продолжила корпеть над матроской – фасонировать, скалывать булавками детали и сметывать их – с небывалой сосредоточенностью и таким энтузиазмом, какого у нее никогда не вызывали недошитые наряды, томившиеся в ожидании дома. Время за работой пролетело незаметно. В этом необычном месте люди, может быть, и напивались до беспамятства, кричали или швырялись друг в друга вещами, но они были интересными и забавными (когда делали это ненамеренно). Они предпочитали выражать свои эмоции, а не терзаться ими в полном молчании. И Фрея почувствовала себя здесь непринужденно – освободившейся от бытовых оков. Даже разработала, пока шила матроску, план на будущее, показавшийся таким очевидным и реальным, что она даже озадачилась: как ей не пришло такое в голову раньше?

Наконец Фрея вышла – с переброшенным через руку костюмом – в уборную. И застала там Перл сидящей у стены с запрокинутой назад головой и закрытыми глазами. Лицо девушки было мертвенно-бледным, испещренным черными потеками туши.

Фрея перевела взгляд на потенциальную работодательницу. Та, разбив в стакан яйцо, бросила скорлупу в мусорную корзину, опорожненную и ополоснутую Фреей.

– Закончили? – спросила фрау Бродски, взбивая яйцо ручкой черепахового гребня. – Покажите, что у вас получилось.

Фрея показала перед и спинку матроски, медленно повертела ее, чтобы можно было разглядеть все детали.

– Молодец, – прокомментировала фрау Бродски, достав из кармана походную фляжку и вылив в стакан часть ее содержимого, пахнущего бренди. – Наконец-то у нас появилась модель, с которой можно работать.

– Значит, я сдала экзамен? – уточнила Фрея.

– Пожалуй… – Фрау Бродски вложила стакан в руку Перл. Девушка открыла глаза, бросила взгляд на стакан и снова опустила веки. – Я буду рада, если вы будете подшивать костюмы для меня.

– Но я не этого хочу, – вспылила подуставшая, а теперь еще и разозлившаяся Фрея, не готовая сдаться без боя. – Я заслуживаю лучшего, и вы уже удостоверились в этом. Зачем вы наказали мне создать матроску, если вам нужна обычная сдельная работница?

– Забавы ради, – холодно ответила фрау Бродски. – У вас хватило наглости заявиться сюда и попросить работу, так почему не проверить вас в деле? К тому же я подумала, что вы могли бы научить кое-чему этого идиота Шварца. Только вот с деньгами у нас сейчас туго, и я сомневаюсь, что хозяин позволит одному из нас обзавестись помощницей.

– Но вы не знаете этого наверняка, – возразила Фрея. – Спросить же его можно? За спрос не бьют. Тем более за вами должок, а это самый простой способ рассчитаться со мной. И лучше вам поторопиться. А то как мне не оказаться помощницей герра Шварца. Подумайте еще вот о чем: в связке с вами я могла бы избавить вас от препирательств с ним. Хоть одно бремя спало бы с ваших плеч.

Фрау Бродски поджала губы.

– Эй, перечница, – вдруг раздался замогильный голос. И, обернувшись, они увидели, что Перл вернулась к жизни (почти) и, прищурившись, смотрела на них сквозь ресницы. – Чего прицепилась к девчонке? Нам всем приходится с чего-то начинать.

– Благодарю вас, фрейлейн, – с высокопарной надменностью процедила фрау Бродски. – Когда я захочу узнать мнение налакавшейся уличной девки, я непременно спрошу его. Будь уверена.

Но, с минуту постояв с упертыми в бока руками, фрау Бродски изъяла у Фреи матросский костюм и выплыла с ним из комнаты.

– Спасибо, – ощутив неловкость, поблагодарила Фрея.

– Не за что. – Заглотнув полный рот бренди с яйцом, Перл передернулась и тыльной стороной кисти вытерла губы. – Я не стала бы убивать эту старую каргу ради твоего трудоустройства, – вновь закрыла глаза девушка.

Поняв намек, Фрея занырнула в мастерскую и постаралась прибраться в ней в ожидании фрау Бродски.

Та вернулась через час с решительно поджатой челюстью.

– Шварц меня опередил, – только и сказала она. – Но битва лишь начинается.

И Фрея поняла, что у нее появился шанс. Связывать свое и без того неопределенное будущее со Шварцем было глупо и недальновидно – он был слишком легкомысленным, и кто знал, надолго ли он в клубе. Но Фрея могла использовать его, чтобы вынудить фрау Бродски нанять именно ее вместо герра Шварца. Сдельная работа не прельщала Фрею. Она уже решила расчистить мастерскую дома и переделать ее в спальню, которую можно было бы сдавать для получения стабильного дохода. Квартира Амзелей имела очень выгодное расположение – в передней части здания, а не во флигеле сзади, в котором проживали фабричные работники, дворники и поденщики, и во дворе которого пели за мелкую монету цыганята. К тому же у нее имелся балкон. А еще Фрея могла бы взимать с постояльца дополнительную плату за завтрак и ужин. Правда, ее затея грозила не прийтись по душе Эрнсту с Отто: не каждый захочет терпеть в доме незнакомого человека. «Что ж, им придется смириться», – сжала губы девушка. Горе, перенапряжение и тревога за будущее ожесточили Фрею и превратили из послушной дочери и сестры в особу более черствую, беспощадную и неумолимую. И раз ей представилась возможность, она не собиралась ее упускать.

Битва за услуги Фреи продлилась с неделю. И завершилась тем, что ее вызвали в «Волшебный сад» и уведомили: ей предстояло работать утром на герра Шварца, а после обеда на фрау Бродски. Ее рабочий день должен был начинаться в одиннадцать и заканчиваться в семь, перед началом первого вечернего представления. Плату предложили низкую. Но это было лучше, чем ничего. В тот вечер Фрея после ужина сняла фартук и поставила отца и брата перед фактом: она получила работу дизайнера костюмов. Не прибегая к откровенной лжи, она сумела напустить туману и расписать заурядный клуб-кабаре так, что можно было подумать, будто она получила место в большом театре-варьете «Скала», что сверкал огнями ниже по улице.

«Я буду работать в настоящем варьете, – сказала Фрея отцу. – Это престижный, успешный театр».

Эрнст в восторг от того, что дочь решила попробовать себя в такой сомнительной профессии, естественно, не пришел. Тем более что это значило, что ужинать ему придется позже. Но новость о том, что ее заработок будет теперь регулярным, приободрила Эрнста. Его также удалось убедить в целесообразности сдать ее комнату-мастерскую. Достаточно было сказать, что их постоялец или постоялица будет платить за ночлег и питание две сотни марок в месяц. Жилья в Берлине не хватало, и дешевые комнаты всегда были востребованы подыскавшими работу счастливчиками.

И вот Фрея дошила последние заказы, зачехлила швейную машинку и задвинула ее под кровать. На деньги, вырученные от продажи рабочего стола, она купила бэушный каркас кровати и матрас (тщательно проверенный на наличие пятен и любых признаков зараженности домашними паразитами), перетащила в мастерскую свой комод и водрузила на него кувшин и раковину для умывания. Выдраив всю комнату, Фрея обвела ее взглядом и удовлетворенно хмыкнула: получилось даже очень уютно.

На парадную дверь их многоэтажного дома Фрея повесила объявление, и уже через несколько дней на него откликнулся некий Вальтер Грубе, пришедший в гости к приятелю на третьем этаже. Герр Грубе был с пристрастием допрошен Эрнстом и признан подходящим постояльцем. Он оказался банковским клерком и – что немало встревожило Фрею – членом Национал-социалистической партии.

– А ты бы предпочла коммуняку или еврея? – возразил отец, на что Фрея ответила «Да», хотя и знала, что лучше этого не говорить. Послушать Эрнста, так евреи были виноваты во всех бедах и несправедливостях в мире. Покраска добротных домов еврейских семейств неизменно приводила его в состояние угрюмой ярости. Их бизнес процветал в то время, как свое дело Эрнсту пришлось свернуть – и все потому, что они были продажными мошенниками, в сговоре с банками. В пример отец обычно приводил универмаг «Вертхайм» на Лейпцигской площади, с его стеклянным атриумом, фресками и парадным входом, украшенным колоннами, который так завораживал Отто: разве этот памятник сумасбродству и расточительности мог быть построен на чистые деньги? Конечно, нет! Только на грязные! Архитектор был евреем, как и братья, основавшие торговую сеть «Вертхайм». Они все были в сговоре друг с другом! Ни у кого вне племени Израилева не было шансов. А взять этого жулика Розенталя, обрекшего Ингрид на муки…

– Ты не справедлив! – запротестовала Фрея, уязвленная необходимостью защищать человека, заботившегося о ее матери с завидным терпением и состраданием. – Герр доктор сделал для нее все что мог, и ты это знаешь. Он приходил к нам в любое время, даже поздней ночью, и никогда не попрекал этим. И маме он очень нравился. Не его вина, что ей не суждено было поправиться.

Эрнст не принял во внимание ее возражения. Он очень озлобился в последнее время, как будто Адольф Гитлер обращался непосредственно к нему.

– Нам может пригодиться знакомство с таким парнем, как Грубе, – вмешался в их разговор Отто. – Нацисты день ото дня набирают силу.

На сентябрьских выборах нацистская партия увеличила процент своих голосов в семь раз, и теперь штурмовики в коричневых рубашках сделались вездесущими: они расхаживали с важным видом по улицам, ожидая, что люди будут им салютовать. Вся эта неряшливая, безработная молодежь, что раньше околачивалась без дела на перекрестках, теперь коротко постриглась и обрела свое, практически идентичное лицо – лицо, от которого Фрею бросало в дрожь.

Но Амзелям нужны были деньги, а на ее объявление о сдаче комнаты никто больше не отозвался. И в тот же день, в который Фрея вышла на работу в «Волшебный сад», в их квартире поселился герр Грубе. В каком-то смысле он был идеальным постояльцем: вел себя тихо, поддерживал в комнате порядок и проводил большинство выходных, катаясь на велосипеде или гуляя в своих кожаных штанах по сельской местности к югу от города (в любую погоду). По будням он, не стесняя никого из домочадцев долгими сборами, неизменно уходил на работу, ровно в восемь утра – в синем костюме, уже блестевшем на коленях и локтях, и серой рубашке, явно не по размеру: она натягивалась на его груди так, что пуговицы грозили в любой момент оторваться.

Фрея не доверяла герру Грубе. Он обладал поразительной способностью материализоваться ниоткуда и вырастать внезапно перед ней, когда она мыла посуду или направлялась в ванную комнату. Ему нравилось ходить по их квартире голым по пояс, и его бледная, гладкая кожа вызывала у Фреи отторжение и неприязнь. Девушке казалось, что она должна была быть склизкой и липкой на ощупь, как у некоторых морских существ. И от одной этой мысли ее передергивало. Глаза герра Грубе тоже были блеклыми, оттенка слякотного снега. И он всегда предпочитал отводить свой взгляд в сторону, избегая встречи с кем-то глазами. Фрея никак не могла заставить себя называть его просто по имени, – Вальтером – в отличие от отца и брата. Отто восхищался их постояльцем, потому что тот был подтянутым и мускулистым и имел набор гирь, которыми разрешал ему пользоваться. Эрнст ценил то, что герр Грубе держался особняком, не лез в их семейные дела и не пытался вовлечь его в ненужные, пустые беседы.

Фрее пришлось обитать в двух разных мирах. Дома она оказывалась среди неразговорчивых мужчин, а в клубе ее окружали смеющиеся, плачущие, пререкающиеся и ссорящиеся, любящие и ревнующие женщины. Первые несколько недель Фрея так старалась проявить себя и достойно выполнить все поручения фрау Бродски, что даже не запоминала их имена (всех, кроме Перл, к которой она чувствовала особое расположение). Девушки же приняли ее сразу. И вскоре артистическую уборную стали оглашать крики: «Фрея! Пойди сюда! Срочно!» А потом уже и она стала соотносить их лица с именами. И, прислушиваясь к их разговорам, – пока прикалывала оторвавшуюся плечевую лямку или помогала подбирать костюмы, – Фрея составила представление о характере каждой.

В клубной труппе были русая косоглазая Анжелика, появлявшаяся всегда в самую последнюю минуту и курившая как паровоз даже в сценическом костюме; две Софи (одна пела как соловей, но танцевала как слон, другая вертелась колесом по сцене так, словно была гуттаперчевой ); мама – Жизель, всеобщая подруга и поверенная; злобная Хельга, крутившая роман с банкиром, не собиравшимся уходить от жены; Карин, чья худоба и бледность не оставляли сомнений в том, что она нездорова; Ирмгард, работавшая в дневное время учительницей и уже изнуренная к вечеру; и эксцентричная англичанка Виолетта.

В то время в моде была стрижка боб, но Виолетта и здесь выделялась: выбритый затылок подчеркивал ее длинную, изящную шею. И все сворачивали головы, когда она проходила мимо – отчасти по причине ее необычной одежды (Виолетта с одинаковой вероятностью могла появиться и в пиджаке с галстуком, и в вечернем платье; и ее даже можно было принять за красивого юношу, если бы не великолепная фигура), отчасти из-за ее ослепительной кожи, больших серых глаз, обрамленных темными ресницами, и широкого, чувственного рта, так обворожительно выгибавшего уголки губ. Фамилия у девушки была невыговариваемой, и потому все звали ее просто «фрейлейн Виолетта». Никто толком не знал, да и не понимал, что она делала в Берлине и тем более в «Волшебном саду», но Виолетта была забавной и нравилась гостям – причем как мужчинам, так и женщинам, и остальные девушки не докапывались до нее.

Виолетта и Хельга были самыми высокими девушками в труппе и выступали в сольных ролях попеременно. Но звездой, вне всякого сомнения, была Виолетта. В ней было что-то дикое, первобытное, буйное, и это отсутствие всякой сдержанности делало ее выступление магнетическим. Когда девушка танцевала, Фрею охватывало неописуемая жажда – свободы, жизни, полной страсти и драматизма.

Вдохновленная Виолеттой и гламурным миром, в котором она теперь вращалась, Фрея начала одеваться по-новому. В один из дней, вооружившись ножницами и иголкой с ниткой, она перешила весь материн гардероб – переиначив вырезы и подолы, переделав старомодные рукава блузок и украсив черные рабочие платья Ингрид защипами, лентами и поясками. Новый стиль, как ей мнилось, был элегантным и в то же время богемным. А потом в одну из суббот девушка обрезала свои длинные каштановые волосы: боб выгодно подчеркнул ее скулы и волевой подбородок.

– Боже правый! – воскликнул, увидев ее, Эрнст. – Остричь такие прекрасные волосы! Они ведь так тебе шли. Что сказала бы на это мать?

– Она сказала бы, что я поступила разумно, – ответила Фрея. – Когда я была маленькой, она всегда сетовала на то, что ей приходилось причесывать меня каждое утро.

– Устроившись в этот дурацкий театр, ты стала крайне самоуверенной, – сердито сверкнув глазами, заявил Эрнст.

Но Фрея пренебрегла его неодобрением. Прежде она никогда бы не осмелилась дерзить и перечить отцу. Но теперь должна была отстаивать себя. Если действительно желала вырваться на волю. После смерти Ингрид, выступавшей семейным миротворцем, между Фреей и Эрнстом больше не было буфера, и девушке становилось все трудней мириться с его ограниченными, зашоренными взглядами. А Эрнст, хоть и согласился вынужденно с ее устройством на работу и необходимостью взять постояльца из-за стесненности семьи в средствах, предпочел бы, чтобы дочь весь день находилась дома – готовила еду и убиралась. Его не волновало, удовлетворена она или нет. Растущая независимость Фреи лишь пугала Эрнста. Фрею это огорчало. И пусть это попахивало эгоизмом, но недостатки отца подпитывали ее желание покинуть его. Да, Эрнст был одинок и сильно горевал по жене. Но Фрея не могла принести свою жизнь в жертву его благополучию. Ингрид дала ей добро на отъезд. И девушка уже готова была уехать – нужно было лишь скопить достаточно денег.

Увы, довольно скоро ей стало казаться, будто она проработала в «Волшебном саду» несколько лет. Герр Шварц не отнимал у нее чересчур много времени и не обременял требованиями и поручениями. В отдельные дни он появлялся в клубе только ближе к вечеру. А когда вызывал ее в свой кабинет (ателье, как он любил его называть), то обычно хотел просто посетовать на свои проблемы. Мало того, что фрау Бродски обладала ослиным упрямством, так она еще умела раздуть из мухи слона, и хозяин все чаще принимал ее сторону, – жаловался герр Шварц. Фрею уже представили хозяину, герру Гольдштейну – лысеющему, но жизнерадостному весельчаку в парчовом жилете, грозившем лопнуть на его животе.

«Он слишком мягкий, к своему счастью, но на мою голову, – шепнула как-то на ухо Фрее фрау Бродски. – Если бы я не следила здесь за всем, «Волшебный сад» быстро стал бы убыточным».

С другой стороны, фрау Бродски реально нуждалась в помощнице. Несмотря на то, что костюмы шились сдельщицами и у нее имелась девушка, ответственная за их починку и стирку, забот у фрау хватало с избытком. И главной из них был контроль гардеробной. Танцовщицам нередко приходилось переодеваться в спешке, и свои наряды они не берегли. Костюмы быстро приходили в негодность: рвались, заляпывались пятнами, а то и вовсе терялись. Частенько вспыхивали яростные ссоры из-за пропавших туфель, размазанной на рукаве помады или подмены чулок с дырками или зацепками на целые. И все же стоило огням светильников потускнеть или потухнуть, фортепианному квартету заиграть, а бархатному занавесу подняться, и девушки выбегали на сцену с лучезарными улыбками, а потом в унисон размахивали своими великолепными ножками – воплощением физического совершенства, очарования и гламура.

В программе было еще несколько номеров: двое мужчин средних лет пели сатирические песенки за пианино; бывший циркач демонстрировал свое умение освобождаться от цепей; акробат жонглировал и показывал фокусы; рыжеволосый скрипач наигрывал зажигательные народные мелодии Альп, а красивый и вечно пьяный поэт метался по сцене, как тигр в клетке. Всех их представлял гостям Вилли – молодой человек во фраке и с моноклем на глазу, источавший еле сдерживаемую угрозу.

В один из вечеров Фрея задержалась на работе, чтобы посмотреть из-за кулис все представление, а потом поймала себя на том, что спектакль ей понравился (на самом деле!). Ее поначалу надуманная любовь к театру получила реальную подпитку. Музыка была настолько возбуждающей и веселящей, а девушки настолько грациозными и прелестными, что Фрея ощутила себя зачарованной. Их клуб не был из разряда тех, где можно было снять на час комнату с девушкой на выбор, а танцовщицы выступали в нарядах молочниц, школьниц или кошечек с фальшивыми хвостами. Герр Гольдштейн создал в своем заведении атмосферу изысканности и утонченности, и все девушки были в хорошей физической форме и отлично натренированы; хореограф придумывал новые танцы, и их послеобеденные репетиции непременно проходили под его личным надзором. Костюмы фрау Бродски были действительно прекрасными творениями – соблазнительными, но не кричащими или бесстыдными. И хотя большинство танцовщиц в итоге оставались обнаженными, это действо обыгрывалось с безукоризненным вкусом.

Весь вечер продавщица сигарет обходила округлые столики, тускло освещенные светильниками с розовыми абажурами. И под рукой у клиентов всегда оказывалась официантка, готовая поднести бутылки с шампанским. Мужчины в зале вытягивали шеи, рискуя их свернуть – загипнотизированные длинными стройными ногами девушек «Волшебного сада». А женщины курили и пили – безразличные или притворявшиеся таковыми. Рядом со многими мужчинами за столиками сидели проститутки и проституты (их род занятий сомнений не вызывал), но они были классом выше тех, что ошивались на уличных перекрестках. Клиенты могли купить шампанское, угостить им за своим столиком танцовщиц и поболтать с ними. Но этой праздной болтовней их общение ограничивалось. Герр Гольдштейн проводил в клубе большинство вечеров, и на случай неприятностей у него под рукой всегда имелся бармен – записной участник уличных кулачных боев.

В «Волшебном саду» все было предусмотрено и (в общем и целом) хорошо организовано. И Фрея с самого начала ощущала себя там в безопасности. Девушки полюбили ее, потому что Фрея была спокойной, услужливой, да еще и замечательной слушательницей. И вскоре начали поверять ей свои секреты. Так Фрея узнала о бегстве Виолетты от жизни высшего света, о недавнем пребывании Карин в лечебнице, о борьбе Перл с зависимостью и о намерении Хельги сказать своему любовнику, что она беременна (чтобы он развелся с бесплодной женой), а затем обставить все так, будто у нее случился выкидыш.

Наслушавшись столько историй о любви, пристрастиях и потерях, Фрея начала писать. Делала она это обычно ранним утром или глубокой ночью: брала за отправную точку какую-нибудь деталь, поведанную ей одной из девушек, и давала волю воображению. Фрея и сама не сознавала почему, но по какой-то причине ей хотелось поразмыслить поглубже об этих молодых девушках и запечатлеть их хрупкие, полные риска жизни на бумаге. Она словно прикалывала к доске ярких причудливых бабочек. Но никто бы не узнал их в героинях Фреи, потому что она заимствовала какую-то черту характера у одной, привычку у другой и добавляла полностью измышленный фон. А исписанные страницы предназначались исключительно для ее глаз. Сочинительство раскрепощало ее ум и выкристаллизовывало мысли, оно помогло Фрее воспринимать мир яснее и четче. А еще понять, каким человеком она хотела бы стать. Быть вечной швеей Фрея не собиралась.

«Я обязательно обрету свой голос, как призывала меня мама, и мир услышит, что мне есть что сказать», – подбадривала себя она.

Портленд, Орегон, апрель 2024 г.

Вытащив книгу, Мэдди убрала свою куртку и рюкзак на полку над головой и присела. Она спохватилась слишком поздно, чтобы забронировать место в спальном купе, но кресла бизнес-класса тоже были просторными, и их спинки откидывались назад. Так что Мэдди посчитала, что ей удастся вздремнуть, пусть и ненадолго. Впрочем, в последние дни она практически не спала.

Мэдди взяла билет в тихом вагоне, чтобы оградить себя от искушения воспользоваться мобильником и от разговоров, навязываемых другими пассажирами. Ей хотелось только одного: тупо глазеть в окно поезда, слушать музыку и читать. Да, конечно, на самолете она преодолела бы такое расстояние за несколько часов, но Мэдди обещала себе это путешествие годами. И сейчас выдался самый подходящий момент для того, чтобы его совершить. Поезд гарантировал ей немного драгоценного времени, чтобы побыть наедине с собой, подумать и подвести итоги. Может, Мэдди повезло бы, и соседнее сиденье осталось бы пустовать, или его занял бы пассажир с таким же настроем. Ее пугала перспектива провести тридцать три часа в обществе человека, любящего поболтать или – хуже того – знавшего, кем она была. Мэдди выглядела теперь иначе, чем на фото в своем профиле: ее мелированные пряди отросли, волосы были стянуты в конский хвост. А еще она надела солнцезащитные очки и бейсболку – для дополнительной маскировки. Настороженно окинув взглядом вагон, девушка с облегчением убедилась, что на нее никто не смотрит.

За десять минут до отправления поезда в кресло рядом с Мэдди опустилась седовласая женщина со стрижкой пикси и смуглым гладким лицом. Она выглядела модно, даже круто, в черной юбке, черном жакете в стиле шинуазри, усеянном красновато-оранжевыми цветами, в массивных черных ботинках и с бирюзовым ожерельем на шее, идеально сочетавшимся с серьгами в ушах. И Мэдди – в свитшоте и джинсах – вдруг показалась самой себе скучной. Обменявшись со спутницей быстрыми, ни к чему не обязывавшими улыбками, она вернулась к чтению книги, а женщина устроилась поудобнее в своем кресле – вместе с айпадом и сумкой тоут, в которой Мэдди, украдкой скосив глаза, углядела парочку вязальных спиц со свисавшим с них шерстяным шарфиком в цветах радуги. «Отлично! Ей есть чем заняться…» Плечи Мэдди слегка расслабились, а глаза снова устремились к книге. Хотя она уже осознала, что перечитывала одну и ту же страницу. Лишь когда «Коуст Старлайт» отошел от вокзала Юнион, ее напряжение стало спадать. Поезд прополз мимо группы палаток, в которых обитали бездомные, пересек Стальной мост и начал набирать скорость. Внезапно ощутив изнуренность, Мэдди откинулась назад. Ее рука сжала мобильник, но она на него не взглянула. Ей просто надо было удостовериться, что он был там, где его положила.

«Вы вконец вымотаны, – сказала ей Ванесса, редактор их отдела. – Когда вы в последний раз брали отпуск? Сделайте в работе перерыв, поезжайте куда-нибудь на пару недель, отдохните по-настоящему. К тому моменту, как вы вернетесь, шумиха уляжется, и эти люди зациклятся на чем-нибудь другом».

Мэдди не была так уверена. Она опасалась, что ее временное исчезновение будет расценено как признание поражения, знак того, что тролли победили. Возможно, это подорвало бы ее репутацию окончательно, и никто уже не стал бы воспринимать ее всерьез. Но с другой стороны, Ванесса была права. Мэдди и правда дошла до ручки. И желание отдохнуть неделю-другую в доме детства, насладиться маминой стряпней и потешить слух заразительным смехом брата оказалось необоримым. Уж кто-кто, а Бен мог вернуть ее на правильный путь; он обладал обостренным чувством справедливости, четко различал грани зла и добра, и ему было наплевать на мнение чужих, незнакомых людей. А еще он был жизнерадостным и веселым, а Мэдди сейчас так нуждалась в дозе простой, светлой радости.

«Конечно, приезжай. Мы будем рады увидеть тебя, – сказала мама. – К слову, ты была бы нам очень полезна сейчас. Дед становится все более странным и непредсказуемым: увлекся идеей шведской предсмертной уборки. Ты о таком слышала? Якобы ты должен выбросить из дома большинство своих личных вещей, чтобы после твоего ухода дом был чистым. Дед утверждает, что делает нам одолжение, но я от этого скоро кукухой поеду».

Перед глазами Мэдди всплыл образ ее эксцентричного деда: галстуки-бабочки, которые он носил слегка ослабленными на шее; его кожаные ботинки, теперь уже без шнуровки, но всегда начищенные до блеска; доброта, которой лучились его слезившиеся глаза. И она почувствовала знакомый укол вины за то, что пренебрегала им ради карьеры – при том, что он сделал для нее столько хорошего! Рука Мэдди снова потянулась к телефону, но она превозмогла желание включить мобильник. За окном мелькали мили леса, а спицы ее спутницы выщелкивали успокаивающий ритм. Мэдди закрыла глаза и погрузилась в сон.

А когда девушка пробудилась через несколько часов, они проезжали фермерские угодья: поля с колыхавшейся пшеницей; луга, на которых паслась домашняя скотина; трактор в отдалении, ползавший по земле, как огромный жук; паруса ветряных турбин, медленно вращавшиеся на горизонте. Дома сельских жителей грудились хаотично рассеянными, изолированными поселениями. Какая-то женщина, сидевшая на крыльце одного из них, помахала прогромыхавшему мимо поезду. Мэдди помахала ей в ответ. Солнце уже начало заходить за холмы, и в лесах и долинах все сильней сгущались тени: сельский пригород готовился к ночи. Мэдди не отводила глаз от живописной картины, освежающей, как стакан холодной воды в жаркий день. Она всегда любила путешествовать поездом. Наблюдать за иными мирами, мелькавшими за окном, и жизнью других, совершенно незнакомых ей людей было бесконечно увлекательно, а уверенное, беспрерывное движение вперед помогало думать.

Ощутив голод и желание вытянуть ноги, Мэдди встала и отправилась на поиски вагона-ресторана. Проснувшись, она обнаружила соседнее кресло пустым, если не считать сумки с принадлежностями для вязания. И, естественно, предположила, что ее седовласой попутчице пришла в голову та же идея. Мэдди не ошиблась: она застала ее в вагоне-ресторане, сидевшую в одиночестве за столиком на четверых. Ужин в «Коуст Старлайт» был частью приключения: официант направлял пассажиров к любому столику со свободными местами. На миг Мэдди пожалела, что не взяла с собой бутерброды. У нее не было ни сил, ни желания поддерживать разговор.

Официант, конечно же, указал ей на место напротив попутчицы.

– И снова здравствуйте, – сказала Мэдди, смирившись с неизбежным. – Никуда вам от меня не деться.

Женщина улыбнулась, уголки ее глаз сосборились морщинками.

– Похоже, мы в одном графике.

«Ладно, один ужин я уж стерплю», – утешила себя Мэдди. К тому же она привыкла расспрашивать людей об их житье-бытье. Ей не потребовалось много времени, чтобы узнать, что ее спутницу звали Кейт, до выхода на пенсию она трудилась медсестрой, а теперь возвращалась в Сакраменто, погостив у сына в Портленде. Он прожил в этом городе уже год и недавно открыл веганский ресторан.

– Вы поэтому едите стейк? – спросила Мэдди.

Кейт рассмеялась.

– Должна признаться, он чертовски вкусный.

Почувствовав себя еще чуть более расслабившейся, Мэдди заказала семгу и бокал вина.

Они поговорили о погоде, посетовали на то, что дождям в Портленде нет конца (ну, хоть трава по-прежнему зеленая!), обсудили его яркую сценическую жизнь и дружелюбие местных жителей (в большинстве своем). Но этой обычной, легкой болтовни оказалось достаточно, чтобы Мэдди поняла: ей понравилась эта женщина, у них было схожее чувство юмора, и Кейт понятия не имела, кто она такая. Поэтому когда она спросила: «А что вы?» – Мэдди смогла совершенно спокойно ответить: она штатный репортер и едет домой – навестить родных.

– Наверное, нелегко было освоить эту профессию? – прокомментировала Кейт. – С чего вы начинали?

– В пятнадцать лет я написала статью – о том, как выбирала с мамой платье для выпускного вечера. Хотите верьте, хотите нет, но я послала ее в местную газету, и они ее напечатали. Вот так все и началось, – пожала плечами Мэдди. – Я осознала, чем хочу заниматься по жизни.

Тот трепет, что она ощутила, увидев свою статью напечатанной, да еще и получив за нее деньги, не шел ни в какое сравнение с тем, что она испытывала прежде. У Мэдди всегда были отличные оценки по английскому языку и литературе, она умела строить красивые фразы и подбирать удачные обороты. Не удивительно, что после школы она решила продолжить учебу по специальности «Медиакоммуникации» и получила степень магистра журналистики. Как не было ничего удивительного и в том, что ей предложила работу одна из многочисленных региональных газет, в которые Мэдди рассылала свое резюме. Правда, в самом низшем звене. «Не беда! Я непременно проложу себе дорогу наверх», – думала тогда Мэдди. Казалось, все складывалось так, как она предполагала. Какой же самоуверенной она была! И куда теперь подевалась ее уверенность?

– Правда, с каждым годом становится все труднее, – добавила Мэдди. – В наши дни на первый план вышли публикации в интернете, а не в печатных изданиях. Сотни региональных газет закрываются. Слишком много контента, доступного бесплатно.

– И не говорите! – простонала Кейт. – Нас постоянно бомбардируют мнениями других людей. Жизнь до интернета кажется теперь иной эпохой, но она была проще, это уж точно. Мэдди поморщилась, автоматически нащупывая телефон. Кейт вперила в нее пристальный взгляд. – Вы в порядке?

– Да. Просто меня затронула… эта ситуации. Только и всего, – процитировала Мэдди любимое изречение Бена, к которому он прибегал всякий раз, когда возникала какая-то проблема.

– Не хотите поделиться?

И внезапно Мэдди захотелось. Она ведь не собиралась встречаться еще раз с этой женщиной – незнакомкой, показавшейся ей добросердечной и чуткой. И достаточно зрелой для того, чтобы и самой уже пережить несколько жизненных бурь. Мэдди не была откровенной с подругами, не рассказывала им о том, черезо что ей пришлось пройти. Только пожимала плечами и говорила, что у нее все тип-топ, когда они допытывались, что да как. И своей матери она тоже не доверялась, потому что у той хватало забот и проблем.

Мэдди сделала глубокий вдох.

– Знаете, вы, скорее всего, посчитаете это бурей в стакане воды, – начала она, а затем запнулась – неуверенная, стоит ли продолжать.

– А вы попытайтесь, – призвала Кейт. – Начните с самого начала и не торопитесь. Расскажите все по порядку.

Начать с начала? А началось все с похода в зоопарк. «Что могло быть более невинным?» – недоумевала тогда Мэдди. Она прознала про участие зоопарка в программе по восстановлению популяции калифорнийского кондора. В зоопарке взращивали этих птиц, оказавшихся под угрозой вымирания, а затем выпускали на волю, в дикую природу. Эта достойная инициатива заслуживала стать известной. Мэдди посетила зоопарк, узнала о главной угрозе для кондоров – отравлении, которое они получали, поедая трупы животных, застреленных свинцовым пулями или убитых ДДТ, либо наглотавшись микропластика вместе с пищевыми отходами в мусорных кучах. В зоопарке также содержались несколько кондоров, которые не выжили бы на воле. И Мэдди с благоговением понаблюдала из крытой смотровой площадки за тем, как эти великолепные создания природы кружили по небу. Это были огромные, самые крупные птицы во всей Северной Америке, с размахом крыльев в десять футов. И их популяцию, насчитывавшую в 1980-х годах всего двадцать две особи, удалось увеличить до четырехсот кондоров. Причем половина из них летала на воле. Разве это была не хорошая новостная история?

Но редактор Ванесса нахмурилась, когда Мэдди изложила ей идею своей статьи.

– Право, не знаю, – сказала она. – Зоопарки – тема спорная. Некоторые люди считают, что держать животных в неволе неправильно и негуманно.

Мэдди вспомнила увиденного в детстве унылого тигра, мерившего лапами маленький бетонный загон за массивной решеткой. Но этот зоопарк был абсолютно другим. Вся территория была благоустроена и ухожена, животные казались довольными, и свободы для передвижения у них было вдоволь. Конечно, Мэдди не знала, предпочли бы они жить на воле или нет. Да, наверное, предпочли бы. Но разве это означало, что она не могла написать о кондорах?

– Ладно, – в конце концов дала добро Ванесса. – Но сконцентрируйся только на птицах. Не упоминай больше ничего, а то люди взволнуются.

Но люди все равно взволновались. Несколько неодобрительных комментариев, появившиеся в сети после опубликования ее статьи, вдруг вылились в ураганный шквал негодования, захлестнувший Мэдди с головой. Противники зоопарков громко возмущались тем, что она написала, игнорируя все ее доводы, и их тон потряс и обескуражил Мэдди. В мире было столько ужасных вещей, из-за которых действительно стоило переживать: изменение климата, опиоидная эпидемия, рост численности бездомных, стрельба в школах, не говоря уже о том, что происходило в Израиле. Неужто и зоопарки надо было добавить в данный список? И неужели она была настолько ужасной особой, что еще не осознала этого? Общая реакция была такой истеричной, что поначалу показалась Мэддии абсурдной, если не забавной. Она уже успела привыкнуть к определенному уровню хейта в интернет-пространстве, и обычно ей удавалось пренебречь им. Но на этот раз комментарии, приходившие на ее аккаунты в социальных сетях или в личку, становились все более злобными.

И вскоре Мэдди обнаружила, что попала на сплетнический сайт, посвященный «разоблачению грязных домыслов о жителях и достопримечательностях Портленда». Ее обвиняли в том, что она прокладывала себе путь по карьерной лестнице, не гнушаясь ничем, не проверяла факты и не изучала источники, да еще брала мзду от компаний и частных лиц за создание их позитивного образа. В оправдание этой гадкой травли использовалось все, когда-либо написанное Мэдди.

Первым в комментариях на нее обычно нападал некто под ником «Паслён», побуждая остальных к атаке. «Я знаю, где живет эта деваха, – запостил недавно он (или она?), хотя модератор удалил потом этот комментарий. – Дрянная потаскушка, каждую ночь новый парень».

Это было бы смешно, если бы не было так неприятно. Последний роман Мэдди оборвался по взаимному согласию аж несколько месяцев назад, и она до сих пор не горела желанием начать новые отношения. Но сбежать, скрыться хотя бы ненадолго ей захотелось. Паслён, конечно, блефовал, но одна мысль о том, что хейтеры реально могли узнать ее адрес, повергла девушку в дрожь. А послания с пожеланиями смерти – «Пусть тебя грузовик переедет!», «Пусть тебя растерзает насильник!», «Пусть тебя запытают в научной лаборатории, как бедных гончих» – только приумножили ее страх.

– Я люблю животных, – сказала она Кейт. – У нас в доме всегда были питомцы, пока я не выросла. Как люди могут питать такую ненависть к человеку, с которым никогда не встречались?

– Не знаю, – вздохнула Кейт. – Мы живем в свободной стране. Посмотрите, как она прекрасна, – женщина указала на пейзаж за окном: волнистые поля и парочку лошадей, пощипывавших травку на выгуле, их бледные шкуры красиво мерцали в сумерках. – Когда я росла, детей все еще убивали во Вьетнаме. Мы должны быть очень благодарны за эти дни. И почему люди ополчаются друг на друга?

Мэдди пожала плечами.

– Если бы я знала. В древности людей бросали львам для развлечения, а теперь мы разрываем их на части в социальных сетях.

– А вы не можете игнорировать травлю? – спросила Кейт. – Вы же не обязаны читать все эти злобные комментарии? Не берите в руки свой телефон энное время. Не позволяйте этим идиотам нервировать себя.

– Легко сказать, – пробормотала Мэдди. – Я должна иметь свой профиль, по работе. И, даже если не читаю комментарии, я знаю, что они есть.

Ей оказалось трудно объяснить, как сильно пошатнулась ее уверенность. После этой истории со статьей о зоопарке Мэдди стала опасаться выражать свое мнение и вообще о чем-то писать – из страха перед неизбежной негативной реакцией и неумолимой статистикой, свидетельствовавшей о том, что ее статьи перестали быть такими популярными, как раньше.

– Увы, я отношусь к другому поколению, и для меня все это загадка. – Кейт встала из -за стола. – Пожалуй, пора возвращаться. Вы идете?

– Спасибо, но я еще схожу в вагон для туристов.

Кейт была доброй и хотела как лучше. Но она не сумела понять ее проблему, а совет игнорировать троллей вызвал у Мэдди лишь раздражение.

Ей снова остро захотелось побыть наедине с собой.

И следующие несколько часов – пока поезд грохотал по гористой глухомани Южного Орегона – Мэдди провела, наблюдая из окна во всю стену за сгущением темноты и пытаясь умиротворить себя красотами природы. Не сработало.

Лос-Анджелес, апрель 2024 г.

Вернувшись в купе, Мэдди довольно скоро заснула и лишь смутно – в мороке мертвецкой дремы – осознала, что Кейт рано поутру сошла с поезда. А когда чуть позже Мэдди полностью пробудилась, место рядом с ней было пустым, но кармашек ее кресла оттягивал шарф всех цветов радуги с приколотой к нему запиской:

«Я успела довязать его в последнюю минуту и хочу, чтобы он был вашим. Оставайтесь сильной, Мэдди: мир все еще – хорошее место, и он нуждается в таких людях, как вы».

Обмотав шарф вокруг шеи, Мэдди уловила слабый аромат сандала и ощутила его нежную теплоту, быстро передавшуюся коже. Каким же ужасным человеком она себя показала – вспылившей и неблагодарной по отношению к доброй женщине, которая всего лишь попыталась ей помочь. Потерев глаза, Мэдди выглянула в окно. Поезд уже достиг калифорнийского побережья, и она потянулась за солнцезащитными очками – обозреть простор искрившейся воды, которую ветер покрывал рябью, превращая в переливчатую серебристую мозаику. На отдельных участках железная дорога так близко подступала к кромке берега, что создавалось впечатление, будто поезд ехал по морю. Океан вздымался и опадал в постоянном движении, зыблясь волнами, гребни которых, ударившись о берег, опрокидывались и брызгали пеной, чтобы снова влиться в буруны. Ритм волн был успокаивающим. Мэдди схватила телефон, чтобы сделать снимки, но тут же отложила его и стала просто любоваться пейзажами.

Время тянулось медленно, без событий. Мэдди приняла душ, почитала книгу, подремала, разгадала кроссворд, сходила с сэндвичем из кафе в вагон для туристов, снова подремала, почитала еще. И – наконец-то! – сошла с поезда в теплую лос-анджелесскую ночь. От вокзала было всего несколько минут езды на автобусе до района Сильвер-Лейк, в котором жили мать с братом. Родители Мэдди развелись, когда ей было десять, а Бену пять. Вскоре после этого их отец снова женился и перебрался на Восточное побережье. Мэдди уже несколько лет ничего не слышала и почти не думала о нем: он не проявил себя хорошим отцом, даже когда был рядом. Мать воспитала двоих детей с помощью своих родителей, и дед для Мэдди значил в сотни раз больше, нежели отец. Внезапно ей жутко захотелось увидеться с ним, и это желание даже затмило традиционное чувство вины за утрату (по ее же милости) регулярной связи с дедом.

Мэдди дошла лишь до середины дорожки, когда входная дверь распахнулась и ей навстречу устремился просиявший Бен.

– Он ждал тебя полтора дня, – сказала Шарон, едва ее дети вошли вместе в дом. – Одному Господу ведомо, почему ты не полетела самолетом и не избавила нас от этой пытки.

– Я тоже рада вас видеть, – крепко приобняла мать Мэдди рукой, другой она обнимала Бена.

Она была дома – с жарким в духовке и неизменным укладом: дедовы часы все также тикали в прихожей, перед плитой по-прежнему лежал свернутым лоскутный коврик, а на обшарпанном кухонном столе стоял кувшин с тюльпанами из сада. Заняв свое обычное место, Мэдди позволила себе расслабиться. Пальцы сразу же нащупали зарубку, которую она из озорства вырезала на краю сиденья в одиннадцать лет (по причинам, до сих пор остававшимся для нее загадкой). И за ужином узнала все последние новости, которыми мать не успевала поделиться с ней во время торопливых телефонных разговоров.

– Я попыталась помочь деду с предсмертной уборкой, – посетовала Шарон, – но у меня, на самом деле, мало свободного времени. И потом… мы доводим друг друга до белого каления. По-моему, он просто не сознает, что меня расстраивают его разговоры о смерти.

– Я навещу его завтра. Посмотрим, может, у меня получится хоть как-то вразумить его, – сказала Мэдди.

– Спасибо. К слову, не пугайся, если он поведет себя малость странно, – предупредила мать.

– Что ты имеешь в виду? – решила уточнить Мэдди, но не успела Шарон пояснить, как Бен поднялся из-за стола.

– Я пойду в свою комнату, – объявил он. – Спокойной ночи.

– Бен! – запротестовала Шарон. – Мэдди еще не доела. Сядь и дождись конца ужина.

Проигнорировав призыв матери, Бен убрал свою тарелку в посудомоечную машину (естественно, повозившись, чтобы вставить ее в держатель) и, ни на кого не взглянув, вышел из кухни.

Мэдди приподняла брови.

– С ним все в порядке?

Шарон нахмурилась.

– Он немного не в себе в последнее время. Не беспокойся, это скоро пройдет.

Теперь Мэдди задумалась над поведением брата: за ужином он был непривычно молчаливым. Обычно Бен по несколько раз повторял одни и те же истории, причем с таким воодушевлением, словно рассказывал их впервые. А сегодня Мэдди не услышала знакомых баек. А еще Бен не отреагировал на замечания матери, что было совсем на него не похоже.

– Я загляну к нему попозже, когда он закончит свои дела. Может, он откроется мне, – решила Мэдди.

Вечерний распорядок брата не менялся: он прибирался в своей комнате, раскладывал одежду на следующий день и пересматривал на айпаде «Друзей».

Шарон принесла им обеим еще пива.

– Что мы все о нас да о нас? Как дела у тебя, дорогая? Ты выяснила отношения со Стивом?

– Мы расстались несколько месяцев назад, но это не страшно, – ответила Мэдди. – Облегчение для нас обоих.

– Мне жаль, – погладила ее по руке мать. – Почему ты мне не говорила?

– Я же сказала, что наш разрыв был безболезненным, – пожала плечами Мэдди. – И мне не хотелось тебя волновать.

– Я все равно переживаю за тебя, – призналась Шарон. – Никто из этих твоих бойфрендов… – она произнесла слово «бойфрендов» так, словно они были плодами воображения дочери, – не продержался долго. Должно быть, эта ужасная история с Аароном так повлияла на тебя. Может, тебе стоит проконсультироваться с психологом…

– Мама, пожалуйста! – взмолилась Мэдди. – Когда ты, наконец, уяснишь, что я не желаю об этом разговаривать?

– Жаль, – повторила Шарон. – Какая же я ужасная мать.

– Да, ты такая, – процедила сквозь зубы Мэдди. – Если бы я купила тебя в магазине, то тут же сдала бы обратно и попросила вернуть деньги.

– Я говорю серьезно, – откинула назад свои седеющие светлые волосы Шарон. – Я много думала о твоем детстве в последнее время. Все пыталась понять: верно ли распределяла любовь и заботу между тобой и Беном. Скажи, ты чувствовала себя забытой и обделенной? Меня столько раз не было рядом с тобой.

– Мама, расслабься, все хорошо, – сказала Мэдди. – В некотором смысле Бен даже ограждал меня от излишней опеки – я могла заниматься всем, чем хотелось, пока ты держала его под крылышком. К тому же со мной рядом всегда были бабушка с дедом.

Всего в три месяца от роду Бен перенес операцию на открытом сердце, и весь последующий год мальчик то попадал снова в больницу, то выписывался из нее. Он отставал в развитии от своих сверстников и нуждался в сеансах физиотерапии – по несколько в неделю. И все детство Мэдди мать постоянно возила его по врачам для осмотра и назначения новых препаратов или ради обсуждения дальнейших мер по уходу. Мэдди не могла припомнить, когда впервые услышала слова «синдром Дауна», не говоря уже о «трисомии 21», более официального названия заболевания Бена. Он всегда был для нее дорогим братиком, просто чуть отличным от других детей. Мэдди полюбила его с того самого момента, когда родители принесли малыша из больницы. И брат отвечал ей безграничной преданностью. Иногда они, конечно, ссорились, как все братья и сестры, но ненадолго.

Все те часы, что Мэдди провела, помогая Бену выполнять упражнения, необходимые для нормализации мышечного тонуса и улучшения равновесия, укрепили связь между ними. Как только Бен смог ходить, он начал встречать ее после уроков на остановке школьного автобуса – невзирая на погоду. И засыпал лишь после того, как Мэдди целовала его и желала «Спокойной ночи». Бен раскрыл все лучшие качества в членах их семьи (за исключением отца, к сожалению), научив их быть добрыми и терпеливыми, открытыми для общения с людьми, непохожими на остальных. Брат обладал безмерным обаянием и заливистым смехом, и Мэдди не изменила бы даже волоска на его голове.

Она помогла матери вымыть посуду, посидела с ней немного – силясь не заснуть – на диване, и только после этого поднялась наверх. Когда Бен откликнулся на ее стук, Мэдди открыла дверь, увидела его сидящим на кровати, уже в пижаме, и присела рядом, тщательно выбрав место. Бен терпеть не мог, когда одеяло сминалось.

– Покажешь мне что-то новенькое? – поинтересовалась Мэдди, покосившись на стол на козлах, на котором были аккуратно разложены рисовальные принадлежности Бена.

Он рано выказал талант и страсть к рисованию и год назад, с помощью Шарон, открыл свою фирму по изготовлению поздравительных открыток и футболок с оттисками его рисунков.

Брат помотал головой.

– Все те же птицы и подсолнечники.

Птицы были коньком Бена. На его рисунках они обычно сидели в рядок на проводе – все одинаковые, только одна из них непременно совершала что-то безумное: свисала головой вниз, имела на голове шляпу или татуировку, летела самолетом или ловила сачком бабочек. Иногда Бен добавлял лозунг: «Следуй своим путем» или «Взгляни на мир по-новому». А иногда решал: «Пусть рисунок говорит сам за себя».

– Можно мне посмотреть? – спросила Мэдди, обводя взглядом стол.

Альбом Бена лежал открытым, и ее глаза привлек рисунок, на котором брат изобразил своего типичного персонажа – патрульного с округлой головой и бесформенным носом, сидевшего с согнутыми в коленях ногами в птичьей клетке. Мэдди рассматривала рисунок, пытаясь разглядеть в нем смысл, но не нашла ничего особенного. Только вот… весь рисунок пронизывала печаль.

– Смотри, я привезла тебе кое-что, – сказала Мэдди, заметив торчавший из ее рюкзака радужный шарф.

Кейт точно не возражала бы против того, чтобы она подарила его любимому брату.

Бен торжественно осмотрел шарф, прижал его к щеке и внезапно показался сестре таким беззащитным и уязвимым, что ее сердце сжалось от боли. Каждому из них приходилось бороться с чем-либо, но Бену было тяжелее всего.

Мэдди обмотала шарфом его шею.

– Всякий раз, надев его, ты подумаешь обо мне. И мы будем как бы ближе друг к другу.

– Спасибо тебе!..

Схватив Мэдди за руку, Бен притянул сестру к себе и уткнулся лицом ей в плечо.

– У тебя все в порядке, братишка? – спросила Мэдди, когда он наконец отстранился. – Тебя ничего не тревожит? – рискнула уточнить она.

Ее вопрос, действительно, был чреват нежелательными последствиями: брат часто не мог подобрать нужных слов, чтобы выразить свои чувства, и тщетные усилия приводили его в отчаяние.

– У дедушки есть свой дом. И у тебя тоже. – Бен завязал шарф аккуратным узлом. —Я тоже хочу свой дом.

– Ты хочешь съехать отсюда и зажить своей жизнью? – спросила Мэдди. Брат кивнул. – А с мамой ты об этом говорил?

– Она не разрешает. Это несправедливо.

– Давай я с ней поговорю, – предложила Мэдди. – Это серьезный шаг, Бен. Нам нужно все тщательно обдумать. – Она снова обняла брата. – Но я так горжусь тобой! Мой маленький братик взрослеет.

Шарон всегда удавалось нащупать тонкую грань между поощрением и обузданием сыновьих порывов. Она мягко побуждала Бена к приобретению нового опыта, но не позволяла ему зайти чересчур далеко, чтобы он не пал духом в случае неуспеха. Мэдди были понятны сомнения матери, но разве желание Бена обрести некоторую независимость не было позитивной тенденцией?

Мэдди слишком устала, чтобы размышлять об этом прямо сейчас. «Лучше обсудить это всем вместе завтра», – решила она. И, закинув на плечо рюкзак, прошла по лестничной площадке к спальне, где она страдала, училась и мечтала о своем будущем в юности. На месте постеров с бой-бэндами, когда-то взиравших на нее со стен, теперь болтались порванные лоскуты обоев, а в платяном шкафу до сих пор висела ее старая одежда. Мэдди легла на кровать, достала мобильник, чтобы проверить сообщения, и, не в силах устоять, проверила свои аккаунты в сетях.

Какой-то аноним любезно предупредил ее о новой волне травли. На форуме, призванном уничтожить ее репутацию, Мэдди увидела фотографию Бена, которую они с Шарон запостили чуть раньше – рекламируя его рисунки. Под снимком Паслён оставил очередной гадкий комментарий: «Ее брат дебил. Наверное, мамаша родила его на старости лет». А кто-то еще добавил: «Небось еще пила и курила».

Мэдди резко выпрямилась. Одно дело – нападать на нее. Но теперь хейтеры взялись за ее родных. Они пересекли красную линию! А это слово – «дебил»? Да как они посмели навесить на ее талантливого, веселого и заботливого брата такой обидный ярлык? Как можно быть такими жестокими? Девушкой завладела слепая, иррациональная ярость, которую, увы, некуда было выплеснуть. Окажись сейчас перед нею Паслён, она дала бы ей полную волю.

Лос-Анджелес, апрель 2024 г.

– Мадлен, дорогая! Ну, наконец-то! – Дед широко раскинул руки, и Мэдди прильнула к нему для объятия.

Дед никогда не был высоким, но при каждой очередной встрече с ним ей казалось, будто он съежился еще больше, стал еще ниже. Отступив назад, она внимательно изучила его лицо – в поисках каких-либо признаков той странности, о которой обмолвилась мать. И с облегчением выдохнула: дед выглядел таким же добродушным и невозмутимым, как и всегда. Хотя… в его глазах Мэдди подметила новый, необычный блеск. Да и в движениях деда чувствовалась нарочитая целеустремленность. День выдался теплым, но на нем был твидовый жилет, надетый поверх рубашки в синюю клетку, и дополнял этот яркий наряд красный галстук-бабочка. В ранней юности Мэдди испытывала неловкость за эксцентричные костюмы деда. Но со временем он стал сдержанней, а она достаточно повзрослела для того, чтобы оценить его стиль.

– Проходи, – сказал дед, бодро зашагал по коридору своего маленького дуплекса и увлекая ее за собой. – Кофе хочешь? Ты выглядишь уставшей. Поздно легла вчера?

– Плохо спала, – ответила Мэдди. – Но кофе не буду. Спасибо. Я уже выпила дома. Лучше расскажи мне об этой предсмертной уборке. Как по мне, так звучит мрачновато.

– Ты глубоко заблуждаешься, – возразил дед. – Ты не представляешь, какое это полезное дело. Приготовление, так сказать, к новому этапу существования. После смерти Бетти я, конечно, избавился от кучи вещей, и мы продали дом, но с тех пор у меня накопилось хлама не меньше, чем было тогда. Вы еще будете благодарить меня, когда я уйду в иной мир.

– Дедуля! Мне претит думать об этом, – запротестовала Мэдди.

– Я тоже нуждаюсь в тебе, дорогая, – признался дед. – Мадлен, я хочу, чтобы ты стала моей союзницей. Так ведь сейчас говорят? Твоя мать отказывается меня понимать, и мне не хочется растревоживать нашего милого Бена. Ты должна заступиться за меня. Не волнуйся, я сейчас все объясню.

Открыв дверь в свой кабинет, дед слегка посторонился, пропуская Мэдди вперед. При виде того, в каком состоянии была комната, ее сердце сжалось: кучи книг и бумаг по всему полу, нагромождение картонных коробок.

– Большую часть этого можно отвезти в пункт сбора и утилизации отходов, – продолжил дед. – Ты же приехала на машине, так? Но сначала я хочу перебрать кое-какие бумаги.

Переложив папку с кресла на стол, дед сел, жестом призвав Мэдди последовать его примеру.

– Теперь послушай. Я готовлюсь к смерти, внучка, и хочу, чтобы ты помогла мне.

Лишившись на миг дара речи, Мэдди лишь уставилась на него.

– Не в самое ближайшее время, надеюсь, – только и сумела выдавить она в итоге.

– Никогда не знаешь наверняка. – Дед покосился на фотографию своей покойной жены, стоявшую на столе в серебряной рамочке. – Ты, скорее всего, не помнишь свою бабушку, но она ушла от нас внезапно: только что была живой, а в следующую минуту ее не стало. Благо для нее, конечно – ей не пришлось страдать. А мы, живые, остались с ощущением незавершенности: о многом не договорили, не успели обсудить решения, которые следовало принять сообща… – Дед помотал головой. – Так не должно быть после моей смерти.

Мэдди передернулась.

– Ты как-то пессимистично настроен, дедуля. Может, тебе нужен отдых? Или новое хобби? Если тебе не по нраву гольф, попробуй поиграть в мяч.

Дед раздраженно фыркнул.

– Ты такая же, как твоя мать. Да что с вами со всеми такое? Смерть – это часть жизни. Рано или поздно она приходит за нами. И это нужно признать, как факт. Мадлен, ты разочаровываешь меня. Я думал, что хоть с тобой найду взаимопонимание.

– Но мне ненавистна сама мысль о твоей смерти. – Глаза Мэдди наводнили слезы.

– Уходе – правильнее сказать, – поправил ее дед.

– Хорошо, если ты настаиваешь – пусть будет «уход». Но мне страшно даже помыслить, что тебя не будет рядом. Нам всем будет тебя не хватать.

Дед взял обе ее кисти и крепко сжал.

– Но это однажды случится, родная. Почему бы нам обоим не привыкнуть к этой мысли и не смириться с неизбежным загодя?

– Возможно, ты прав, – неуверенно пробормотала Мэдди.

– Умница моя! – улыбнулся дед. – Все будет хорошо. Мне показала путь моя мать. Заболев, она усадила меня за стол для разговора, и мы вместе обсудили все варианты. Она была немкой, если ты помнишь. А немцы – народ гораздо более прагматичный, чем мы. Свою мать она потеряла, будучи совсем юной. И совершенно не готовой – не только к уходу близкого человека, но и к бытовым хлопотам, связанным с ним. И тогда она решила, что сама поступит иначе. Твоя прабабушка была сильной личностью. Ты бы ее любила.

– Расскажи мне о ней, – попросила Мэдди деда, но тот потряс головой.

– В другой раз. Это длинная история. Давай-ка вернемся к нашим баранам… – Дед передал ей папку с металлическими кольцами и надписью: «Последний акт Роберта Коула». – Это план моих похорон: любимая музыка и гимны, пара стихов, молитва, наказ, где справить панихиду и как провести поминки. А еще здесь копия моего завещания и расписка в том, что я не желаю, чтобы меня пытались реанимировать или держали н аппаратах жизнеобеспечения. Поняла? Я пробовал объяснить все это твоей матери, но она не захотела меня слушать. Так что обращаюсь к тебе. Мне уже

восемьдесят. Я прожил хорошую жизнь и готов уйти, когда пробьет мой час.

Мэдди неохотно открыла папку. День грозил обернуться долгим.

Они проработали все утро. Дед командовал Мэдди со своего кресла, а она подбирала с пола бумаги и показывала ему в ожидании вердикта. Роберт Коул был учителем истории и заядлым читателем. И по его указанию Мэдди отложила в сторону десятки книг – чтобы позднее связаться с букинистом.

Большинство книг были на английском, но их разбавляли тома на немецком. Один из них – в обгоревшем кожаном переплете – оставил на ладонях Мэдди темные полоски. Часть обуглившихся по краям страниц спеклись друг с другом, и от бумаги все еще исходил слабый дымный душок. По компоновке текста Мэдди заключила, что это был сборник стихов.

– Эта книга в жутком состоянии. Ты правда хочешь ее сохранить? – спросила Мэдди, вытирая ладони о джинсы.

– Конечно! – воскликнул дед. – Моя мать привезла ее из Германии. Значит, она что-то значила для нее. Мне вот интересно… – Он повертел книгу в руках.

– Что интересно? – уточнила Мэдди.

– Ну, ты же помнишь – нацисты запретили книги целого ряда авторов, потому что те были евреями или гомосексуалистами либо придерживались неприемлемых для них взглядов. А затем демонстративно сжигали их сочинения на кострах, чтобы показать всем, что настроены серьезно.

– Да. – Мэдди присела на корточки. – Я видела где-то подобный снимок. – Ее передернуло. – Ужасно.

– А что, если это одна из тех самых книг? – спросил дед. – В любом случае, я не стал бы ее выбрасывать.

Судя по всему, у предсмертной уборки имелись пределы. Два альбома с фотографиями также избежали выбраковки. Особенно заинтересовал Мэдди первый альбом – со снимками ее деда в детском и подростковом возрасте. Фотографий новорожденного Роберта в нем не хранилось, но в детстве он был очень милым, симпатичным мальчиком с круглыми щечками, кудрявыми волосами и тем мягким, удивленным выражением на лице, которое было так хорошо знакомо Мэдди.

Девушка задержала взгляд на фото молодой женщины лет тридцати пяти, с густыми волнистыми волосами и озорным выражением лица. Она улыбалась ребенку, которого держала на руках, так, словно они вместе посмеивались над какой-то своей, понятной им одним шуткой.

– Это моя мать, – сказал дед. – Твоя прабабушка, Фрея.

– Она была красивой.

Мэдди тотчас ощутила, что они могли бы сдружиться.

– Что верно, то верно: была, – вздохнул дед. – Я всегда думал, что она заслуживала более легкую жизнь, чем ту, которую прожила. Но так уж распорядилась судьба. Отца убили во Вторую мировую – я даже не успел его увидеть. Мать вырастила меня в одиночку.

– А как она оказалась в Калифорнии?

Дед пожал плечами.

– Из-за Гитлера, полагаю. Фрея не была еврейкой, но не могла не видеть и не понимать, что творилось вокруг. И она не любила, чтобы ей кто-то указывал, как жить и вести себя, что можно говорить, а что нельзя. Думаю, ей пришлось несладко в Германии до переезда в Штаты, в тридцать восьмом году, до войны. Мать не рассказывала мне, что там случилось, но желания вернуться обратно у нее не возникало никогда.

– И почему мы не заводили таких разговоров раньше, – пробормотала Мэдди.

– Мне не хотелось говорить о матери в присутствии Бетти, – пояснил дед. – Видишь ли, они так и сумели поладить. Мы с матерью так долго были предоставлены сами себе, когда я рос, что ей было сложно делить меня с другой женщиной. Так я полагаю, во всяком случае. – Дед похлопал в ладоши. – Ладно, продолжим! У нас нет времени на болтовню.

Перед тем как закрыть альбом, Мэдди еще раз посмотрела на фотографию Фреи. Эта молодая женщина, запечатленная на снимке, смогла убежать из мира зла, самостоятельно преодолеть тысячи миль и построить новую жизнь в незнакомой стране. Она бы не позволила анонимному трусу диктовать ей, как жить. Хороший урок для Мэдди!

Чуть позже они с дедом, прервавшись на часовой ланч, подкрепились странным пищевым набором из его холодильника и шкафа-кладовой: лапшой быстрого приготовления, крекерами из непросеянной пшеничной муки с легким сливочным сыром, картофельными чипсами с коктейльным соусом, консервированными персиками и печеньем с арахисовым маслом.

– Твои мысли чем-то заняты? – спросил дед по окончании ланча. – Ты словно не своей тарелке. Или не в настроении?

– Да нет, все в порядке, правда, – ответила Мэдди. – Просто на работе напряженный период. – Она сочла за слабость сетовать на свои проблемы – в сравнении с тяготами, перенесенными прошлыми поколениями, они показались пустячными. – Расскажи мне еще немного о своей маме, дедуля, – попросила она. – У нее была работа?

– Конечно, – откликнулся дед. – Мать была костюмершей в одной из крупных киностудий. Звучит впечатляюще, но на самом деле это была тяжелая работа. А заработка хватало лишь на то, чтобы оплатить все счета. Мы жили практически впроголодь. В то время я не сознавал, насколько мы были бедны. Хотя… сейчас, когда я оглядываюсь назад, мое детство кажется мне идиллическим. Мы с мамой были счастливы, довольствуясь тем немногим, что имели.

– Значит, она не озлобилась и не испытывала горечи за то, что ей пришлось пережить?

– Если и испытывала, то скрывала это от меня. – Дед порылся в шкафу. —Извини, дорогая, кофе у меня закончился. Попьем чаю вместо него? Ах, нет… Чая у меня тоже нет.

– Ничего страшного. – Мэдди вернула кружки на место. – На обратном пути из пункта утилизации я заскочу в продуктовый магазин и прикуплю там что нужно.

– «Повернись лицом к солнцу, и тени останутся позади», – говаривала мне мать, – продолжил дед. – Смотри вокруг, не замыкайся на себе и не бойся постоять за себя. Этот совет служил мне добрую службу всю жизнь. Возможно, он поможет и тебе.

Смотри вокруг, не замыкайся на себе: эти слова не вылетали из головы Мэдди, пока она помогала деду. Она была настолько поглощена собственными проблемами, что совсем не уделяла времени родным: неделями не общалась с матерью или Беном даже по телефону. Ладно, по крайней мере, сейчас она была здесь и, возможно, могла все исправить.

Еще несколько часов работы – и кабинет деда более-менее очистился, а ее машина заполнилась коробками с книгами и мешками с бумагами. Мэдди опустошила полки высокого застекленного шкафа. Но, открыв двойные дверцы нижнего отделения, с огорчением обнаружила там – задвинутыми к задней стенке – еще две картонные коробки.

– А это что еще? Я думала, мы закончили.

– Понятия не имею, – признался дед. – Давай заглянем в них и узнаем.

Одна из коробок оказалась на удивление тяжелой. Сунув руку внутрь, Мэдди обнаружила в ней деревянный сундучок с металлической ручкой для переноски и скошенной крышкой, скрепленной двумя латунными крючками. Открыв их, Мэдди подняла крышку и увидела блестящую черную печатную машинку с клавишами из слоновой кости, окантованными серебром.

– Глазам не верю! Кто бы мог подумать? – воскликнул довольный дед. – Я считал эту старинную вещицу потерянной.

– Она твоя? – спросила Мэдди.

Разомкнув парочку фиксаторов, она осторожно вытащила машинку.

– Нет, матери, – помотал головой дед. – Сколько же ночей я засыпал под ее клацающие звуки…

– Но ты вроде бы сказал, что твоя мама была костюмершей?

– Гм… Она, должно быть, вела переписку, – туманно ответил дед. – Ну, там счета и всякое такое.

– В самом деле? – вскинула на него глаза Мэдди.

– Мы должны сохранить эту машинку в семье, – заявил дед. – Ты писательница, Мадлен… пусть она будет твоей.

– Спасибо. Мне она очень понравилась.

Мэдди пробежала пальцами по клавишам, к которым прикасалась ее прабабушка, полюбовалась каскадом поднимавшихся и опускавшихся металлических рычажков и повернулась ко второй коробке. В ней лежали киножурналы 1930-1940-х годов: «Daily Variety», «The Film Daily» и некоторые другие. А еще в коробке оказалась стопка фотографий с автографами киноактеров: женщин в мехах и мужчин в вечерних костюмах.

– Не будем их выбрасывать, – решила Мэдди. – Я могла бы продать их в сети для тебя. Или передадим их в какую-нибудь библиотеку.

– Поступай как хочешь, – зевнул дед. – Слушай, дорогая, я подустал. Мне бы вздремнуть чуток. Не возражаешь? Спасибо тебе за все. – Он благодарно сжал руку внучки. – Только я попрошу тебя еще об одном одолжении: отвези меня потом в одно место…

– Как все прошло? – осторожно поинтересовалась у Мэдди мать, вытерев руки кухонным полотенцем.

– По-моему, хорошо, – ответила она. – Но теперь я понимаю, что ты имела виду под дедулиными странностями.

– Он показал тебе похоронную папку? – спросила Шарон.

Мэдди кивнула.

– Да. А еще он попросил меня отвезти его в «Кафе смерти». Они там сидят и беседуют о конце жизни за чаем с пирожными.

Шарон вздохнула и покачала головой.

– Он одержим. Меня это очень удручает.

– Но дед не выглядит подавленным. И утверждает, что печется о нас – чтобы мы легче пережили его утрату, когда придет время…

Мэдди осеклась: да, дед показался ей бодрым. Даже воодушевленным своими планами на будущее. И все же… Неужели он и впрямь мог думать о смерти с таким хладнокровием? А может быть, он просто старается выглядеть таким бодрым?

– Дедушка собирается помереть? – спросил Бен, материализовавшийся позади матери.

– Нет, конечно же нет, – поспешила пробормотать Шарон, повернувшись к сыну.

– Но он уже старенький, – добавила Мэдди, – и рано или поздно это случится. Дедушка хочет подготовиться.

Шарон бросила на нее хмурый взгляд, но Бен лишь едва кивнул и удалился снова на кухню.

– Он в состоянии понять и справиться с этим, – сказала матери Мэдди. – Дедуля, конечно, перегибает палку. Но мы не можем делать вид, что он бессмертен.

– Пожалуй, ты права. Бен не выносит неопределенности, – согласилась Шарон. – Просто действуй осторожней.

Мэдди последовала за братом в кухню.

– Погляди, что мы нашли в кабинете дедули, – сказала она, выставив на стол пишущую машинку. – Вот такими машинками пользовались люди до появления компьютеров.

Бена озадачило отсутствие экрана, но ему очень понравился звон колокольчика при приближении к концу строки и звук возвращавшейся в ее начало каретки. Машинка нуждалась в замене ленты, и несколько клавиш залипали, когда Мэдди нажимала на них. Но в общем и целом инструмент был в хорошем состоянии.

– Ты поможешь мне разгрузить автомобиль? – спросила брата Мэдди. – Там есть на что еще взглянуть.

Они перенесли коробку в ее спальню и начали распаковывать. Этот процесс – сортировки и распределения предметов по его особой системе – всегда нравился Бену. Он всецело отдавался ему, сосредоточившись только на том, что лежало перед его глазами.

– Этот я не хочу, – заявил Бен, возвратив сестре последний журнал. – Он не такой, как остальные.

Посмотрев внимательней, Мэдди осознала, что это был вовсе не журнал, а выцветший коричневый конверт. Внутри лежала записная книжка в переплете из тисненой кожи, скрепленном ржавым латунным зажимом. Ее страницы были исписаны по-немецки, и содержание рукописного текста осталось для Мэдди полной загадкой. В детстве дед разучивал с ней немецкие слова, но большинство из них она позабыла. Записная книжка походила на дневник: некоторые записи были датированы. Но были в ней и страницы сплошного текста с подчеркнутыми заголовками – то ли статьи, то ли рассказы.

– Что это? – спросил Бен.

– Не знаю, – призналась Мэдди. – Без дедули не обойтись. Только он сможет перевести нам, что здесь написано.

Она попыталась заснуть записную книжку обратно в конверт, но она не вошла в него целиком. В поиске причины Мэдди обнаружила, что на дне конверта застряла черно-белая фотография двух молодых женщин. У девушки справа была дерзкая, андрогинная внешность; ее волосы были очень коротко пострижены на затылке, обнажая длинную, изящную шею, а челка впереди падала на один дымчатый глаз. С открытых плеч струилась шелковая блузка, а с шеи и пояса брюк-шароваров с низкой посадкой свисали нитки жемчуга. Ее рука обвивала шею другой девушки, в которой Мэдди сразу опознала Фрею, хотя на этом снимке та была стройней и моложе на несколько лет, чем на фото, которые Мэдди просмотрела раньше. На Фрее было облегающее черное платье с поясом с кисточкой. И стояла она перед камерой, чуть запрокинув голову назад и подперев одной рукой бедро. Кожа Фреи была белее снега, а глаза также подведены черной тушью. Она выглядела так, словно отчаянно нуждалась в отменном питании и хорошем ночном сне. Обе девушки смотрели прямо в объектив камеры, но выражение их глаз сильно разнилось. Взгляд Фреи был настороженным, тогда как ее спутница глядела на невидимого фотографа вызывающе, задиристо вздернув подбородок.

Мэдди перевернула фотокарточку; на ее оборотной стороне – той же рукой, что и слова на конверте – была выведено: «Violet und ich, der Zaubergarten». «Виолетта и я, «Волшебный сад», – помогло Мэдди понять надпись приложение «Переводчик».

С каждой минутой прабабушка все больше заинтриговывала ее.

Берлин, декабрь 1930 г.

Первое Рождество без Ингрид далось семейству Амзелей тяжело, хотя они всеми силами старались соблюсти установленные традиции. Фрея раскатала тесто для медовых пряников с корицей, вырезала их из пласта с помощью маминой формочки в виде звезды и запекла в духовке. Учуяв запах выпечки, отец сказал (как говорил каждый год): «Что, уже Рождество на носу? Кто-нибудь из вас должен был сказать мне об этом». И все-таки пряники не получились таким же воздушными и хрустящими, как у Ингрид. И никому из них не захотелось съесть больше двух. Оставшиеся пряники Фрея раздала соседям.

В сочельник Эрнст сходил на рынок и вернулся оттуда с маленькой елочкой под мышкой. В комнате сразу распространился до боли знакомый запах хвойного леса и возбуждения. Фрее мгновенно припомнился год, когда они с Отто встали с постелей глубокой рождественской ночью – убежденные, что уже пришло утро – и обнаружили под елкой в гостиной коробку с оловянными солдатиками и скакалку. Какими же золотыми показались ей те дни теперь, по прошествии времени! Конечно, у них с Отто в детстве случались ссоры, но они быстро мирились. И часами играли вместе, строя в своей спальне крепости и катаясь наперегонки на самокатах в парке. Они были так близки! И эта связь… Она же не могла просто взять и исчезнуть? Но теперь Отто не делился с сестрой своими планами или надеждами на будущее. А она не знала, как начать с ним разговор, чтобы это выглядело естественно. Украшая вместе с братом в тот вечер елку свечами и нитями мишуры, Фрея поймала себя на странном ощущении: как будто мать наблюдала за ними сверху. Эрнст и Отто, похоже, почувствовали то же самое. Но никто из них не вынес бы упоминания о женщине, занимавшей их мысли – той, чей уход разом все изменил.

Единственным утешением для Фреи был то, что герр Грубе проводил праздники со своей семьей в Баварии. Постоялец не нравился ей все больше и больше, хотя сумел расположить к себе и Эрнста, и Отто и, безусловно, улучшил их семейный бюджет: он платил за комнату своевременно каждый месяц и рекомендовал Эрнста как маляра нескольким соратникам по нацистской партии. Отец, на самом деле, был уже загружен заказами на первые три месяца нового года. И работать ему предстояло на порядочных немцев, а не на выпендривавшееся еврейское отребье, как он с удовлетворением подчеркивал.

«Он четкий, надежный парень, этот Вальтер, – заявил как-то Эрнст. – Будем надеяться, он поживет у нас подольше».

По выходным герр Грубе брал с собой Отто на велосипедные или пешие прогулки. Когда они возвращались из своих походов воскресными вечерами – с обветренной кожей и раскрасневшимися щеками – квартира казалась чересчур маленькой, чтобы вместить их потную, мужскую энергетику. Их подбитые гвоздями ботинки отбивали по лестнице громкую дробь, аккомпанируя грубым голосам. Вальтер, видимо, высвобождался из своего панциря в обществе Отто, на свежем воздухе. Но Фрею возмущало то, что брат предпочитал проводить время с ее рептилоидным постояльцем. Ей очень хотелось увидеть рядом с братом Леона, но его никогда не звали на эти прогулки.

«У него нет велосипеда, – коротко ответил Отто на ее вопрос «Почему?». – Да он и не угнался бы за нами. Вальтер задает быстрый темп».

Грубе тогда ухмыльнулся и отвернулся – но не раньше, чем Фрея заметила усмешку и возненавидела его еще больше.

Останься герр Грубе у них на Рождество, Отто наверняка бы весь день прокатался на лыжах или ушел бы в поход. Но раз постоялец уехал, Фрея сказала брату о своем намерении навестить могилу матери и предложила присоединиться. Они еще не установили надгробие, но Фрее захотелось украсить холмик лентами и сосновыми лапами, чтобы сделать Ингрид сопричастной к их празднеству. К ее удивлению, Отто согласился.

Холод был жгучим, и свежевыпавший снег громко скрипел под ногами, пока они брели по улицам под звонкие возгласы ребятишек, катавшихся на санках или забрасывавших друг друга снежками. На кладбище они застали еще несколько человек – те прибирались на могилах или стояли рядом, переминаясь с ноги на ногу и потирая руки, чтобы согреться. Ощущая некоторую неловкость, Фрея опустилась на колени и разложила лапник на деревянном кресте, обозначавшем могилу Ингрид. Отто зажег маленькую свечу в баночке из-под джема, и они обменялись грустными улыбками.

– Выпьешь? – предложил брат, протянув ей плоскую фляжку, и Фрея подняла ее, отдавая дань матери, растившей ее с такой неистовой любовью и честолюбивыми устремлениями.

– Как думаешь, она гордилась бы нами? – спросила Фрея, возвращая фляжку брату.

Отто пожал плечами.

– По-моему, мы справляемся. Она укорила бы папу за то, что слишком много пьет, но он всегда пил. Не думаю, что она обвинила бы тебя в том, что ты не преуспела в ее бизнесе.

– Приятно услышать, – процедила уязвленная Фрея.

– Но все равно… Эта твоя работа… – нерешительно произнес Отто.

– Что – моя работа?

– Ну… Я не уверен, что мама одобрила бы ее. В таких местах всегда ошиваются всякие сомнительные типы. А тебе ведь ни к чему плохая репутация. Вальтер считает, что порядочная девушка не должна там работать.

– Вальтер? – В неверии покосилась на брата Фрея. – А какое ему до этого дело?

– Он имеет право на собственное мнение, и тебе стоило бы прислушаться к нему, – сказал Отто. – Он говорит это из лучших побуждений, в твоих же интересах.

Фрея сглотнула негодование, но спокойно заговорить смогла лишь через несколько секунд:

– Прости, я знаю, ты проводишь с герром Грубе много времени, но мне он безразличен, и мне неприятно, что вы обсуждаете меня за моею спиной.

– Вот потому-то я и говорю это тебе сейчас, глаза в глаза, – продолжил Отто. – Фрея, послушай меня. Германия на пороге больших перемен. Огромных перемен. Пока что мы в дерьме, но Адольф Гитлер знает выход и сможет вывести нас из него. Когда мы избавимся от всех жидов, коммуняк и дегенератов, наша страна оздоровится и вновь станет мощной.

Фрея вскочила на ноги.

– Неужели ты действительно думаешь, что этот человек и его головорезы – спасение для страны?

Отто тоже встал, его глаза вспыхнули ярким, холодным светом.

– Да, некоторые коричневорубашечники заходят слишком далеко, но у кого еще есть видение будущего? Ни у кого? Вот потому-то люди и поддерживают Гитлера: он дал им то, во что хочется верить. Тебе стоило бы послушать, какие у него планы насчет строительства новых жилых домов, создания рабочих мест и помощи таким семьям, как наша, – чтобы люди снова встали на ноги. А еще он увлечен архитектурой, что мне сулит массу работы.

С таким успехом Отто мог бы зачитать пропагандистскую листовку.

– Это герр Грубе наговорил тебе такое? – спросила Фрея.

– Я сам все выяснил, – ответил брат. – Вступил в нацистскую партию и побывал на нескольких собраниях и митингах.

Сердце Фреи сжалось еще сильней.

– Я бы ни на йоту не доверяла Гитлеру, – пробормотала она. – Разве ты забыл, как он пытался силой захватить власть и оказался в тюрьме?

Семь лет назад герр Гитлер ворвался со своими вооруженными приспешниками в мюнхенскую пивную, в которой выступал с речью генеральный комиссар Баварии, и объявил о низложении «берлинского еврейского правительства» и приходе к власти нацистов. Путч провалился, но последовавшие за ним суд и заключение Адольфа Гитлера в тюрьму привлекли к его имени всеобщее внимание.

– Те рабочие места, которые он обещает, связаны исключительно с подготовкой к новой войне, – продолжила Фрея. – А это последнее, что нам нужно.

– Он просто очень жаждет перемен, и разве его можно за это винить? Иногда необходимо сжечь старое дерево, чтобы на его месте выросло новое. А применительно к стране – разрушить старые препоны, чтобы высвободить потенциал для роста. – Отто отпил еще глоток из своей плоской фляжки. – Поразмысли над тем, что я сказал, Фрея. Открой глаза! Стоит ли торчать в Шёнеберге и тратить время на пустяки? Твои перспективы от этого лучше не станут. И отвергать бездумно Вальтера тоже не следует. Ты ему нравишься, что бы он ни говорил. Ты смогла бы достигнуть гораздо большего. У него прекрасные перспективы, и он ладит с отцом, что немаловажно. Вы втроем смогли бы жить вполне дружно, когда я съеду.

Мысль о том, что она обречена на заточение в их квартире с Вальтером Грубе и отцом, была настолько ужасающей, что Фрея на мгновение лишилась дара речи.

– Я не уверена, что хотела бы выйти замуж, – с трудом выдавила она. – В ближайшие годы, во всяком случае. Я предпочла бы продолжить учебу, попутешествовать или сделать карьеру, как мать Леона.

– Карьеру? – фыркнул брат. – Сейчас и на мужчин работы не хватает, что уж говорить о женщинах. И разве у женщины есть более важная роль, чем материнство? Мама всегда говорила, что иметь детей – величайшая радость в жизни.

Фрея опустила глаза на земляной холмик, обложенный темно-зелеными ветками, и крошечное пламя свечи в его изголовье, колыхавшееся на ветру. – Маме никогда не нравился Гитлер.

Отто улыбнулся.

– Ее вообще не интересовала политика.

Он был так уверен, так самоуверен! А Фрея не сомневалась, что их мать его революционный пыл обеспокоил бы не меньше, чем ее саму. Возможно, герр Грубе и ускорил процесс, но брат превратился в человека, которого она не узнавала и который ей не особо нравился. В попытке унять дрожь Фрея плотнее стянула полы пальто.

– Кстати, – добавил Отто, когда они собрались уходить. – Не советую тебе высказывать свое мнение о герре Гитлере в присутствии Вальтера. В лучшем случае он, услышав от тебя подобные речи, никогда не сделает тебе предложение, а в худшем может даже донести на тебя нацистам. А они способны сильно усложнить всем нам жизнь.

Весь следующий год в коридорах «Волшебного сада» неистовствовал суровый ветер. Клиенты стали покупать меньше бутылок шампанского и скупиться на чаевые. Помощника режиссера уличили в торговле на улице билетами за полцены и присвоении выручки. Его место неохотно занял герр Шварц, отказавшись от надежд на художественное руководство. И количество танцовщиц сократилось до шести. План Хельги захомутать своего любовника сорвался: она забеременела – только не понарошку, а по-настоящему и лишь для того, чтобы узнать о существовании у него четверых детей и отсутствии намерений бросить жену. Правда, пока его потомство составляли лишь дочери, а он хотел сына. И изъявил готовность содержать Хельгу до родов и даже после, если будет мальчик.

– Так что шансов у меня пятьдесят на пятьдесят, – весело заявила Хельга в артистической уборной, закинув ноги на стул и потянувшись за виноградом в вазе. – Хотя, может быть, я сохраню ребенка, даже если это окажется девочка. Мне хотелось бы иметь что-то свое.

– Посмотри, какой у тебя живот уже сейчас! – воскликнула фрау Бродски. – Сдается мне, у тебя будет двойня.

Хельга только рассмеялась: шансы повысились! А вскоре ушла из «Волшебного сада». За ней последовали Ирмгард, выскочившая замуж за коллегу-учителя, и Карин, вновь оказавшаяся в лечебнице, но уже на более длительный срок. Им не стали подыскивать замену и от услуг сдельщиц, шивших новые костюмы, тоже отказались. Чуть позже разжаловали и девушку, занимавшуюся починкой. Фрея согласилась на удлиненный рабочий день за надбавку к зарплате и сказала отцу, что больше не сможет готовить ужины. Поскольку он теперь трудился регулярно, а герр Грубе не собирался от них съезжать, они могли позволить себе прислугу или… питаться бутербродами с сыром. Эрнст разбушевался, Отто надулся, но Фрея не сдалась. «Волшебный сад» стал для нее всем, и чем меньше времени она проводила в квартире, тем ей было лучше.

Грубе поставил на каминную полку большое фото герра Гитлера в рамке, и холодные глаза великого вождя, казалось, следили за Фреей в гостиной безотрывно. В оговоренные часы к ним стала приходить Хедвига для помощи с готовкой и закупкой продуктов – угрюмая девушка с кожей бледной и дряблой, как сырое тесто, и маленькими, подозрительными глазами. Номинально Фрея была хозяйкой, но ей было неловко командовать, и отношения с Хедвигой у нее сложились такие же непростые, как в свое время с Элизабет.

Как-то в пятницу, по весне, Отто привел на ужин Леона. Он не приглашал его в гости уже много недель, и по теплому блеску радости в своих глазах Фрея поняла, как сильно соскучилась по приятелю брата. Обычно Фрея ела в одиночку на кухне, после того как отужинали мужчины (то, что оставляла ей Хедвига после приготовления пищи). Но в тот вечер Леон настоял на том, чтобы Фрея села с ними за обеденный стол и отведала рагу из оленины с краснокочанной капустой. Она заметила, как Леон покосился на портрет Гитлера, а затем на Отто, но парень ничего не сказал, зато поинтересовался, чем она занималась. И Фрея, проигнорировав очевидное неодобрение герра Грубе, рассказала ему о «Волшебном саде».

– Брат не считает этот клуб подходящим местом работы, хотя никогда там не бывал, – повернувшись к Отто и скривив лицо, сказала она. – Но беднякам не приходится выбирать, да и, честно говоря, мне нравится эта работа.

– Звучит заманчиво, – улыбнулся Леон. – Давай заглянем туда как-нибудь вечером, Отто! Убедимся воочию, что Фрея там в безопасности. Может быть, вы тоже пойдете с нами, герр Грубе?

По взгляду, который Леон кинул на их постояльца, Фрея поняла, что он был невысокого мнения о Вальтере и предложил ему это из чистой вежливости.

Лицо Грубе исказило отвращение.

– Нет уж, увольте, – ответил он. – Не в моих привычках ходить в кабаре.

– Но вы можете повстречать там своих знакомых, – предложила Фрея. – Я имею в виду ваших соратников по партии.

Среди посетителей клуба всегда были люди с повязками со свастикой на рукавах, и в последнее время их число возросло. Фрау Бродски поглядывала на них с неприязнью, но хозяин, герр Гольдштейн, выказывал им почтение – не желая, чтобы стекла его заведения побили посреди ночи.

– Меня это удивляет, – сухо процедил герр Грубе и повернулся к отцу Фреи. – Вы знали, что этим клубом управляют евреи?

Эрнст поднял руки в пораженческом жесте.

– Что тут сделаешь? Их деловые интересы простираются на все. Там, где навоз, всегда вьются мухи. В прошлом мне и самому приходилось работать на евреев. И скажу я вам: мне это было не по душе. Но нужда заставит.

– Герр Гольдштейн – хороший работодатель, – сказала Фрея, вставая из-за стола, чтобы убрать тарелки. – Он платит мне по справедливости и обращается со мной хорошо. А фрау Бродски – вообще как мать для танцовщиц.

Несмотря на грозную внешность и грубоватость Розы Бродски, все девушки знали: в случае неприятностей они могли прийти к ней, и она сделала бы все что могла, лишь бы им помочь. Когда Перл исчезла без предупреждения на несколько дней, Роза часами обходила улицы и бары, пока не нашла девушку и не привела обратно в «Волшебный сад». До Фреи даже дошел слушок о том, что фрау Бродски возила Карин к своему доктору из-за осложнений после подпольного аборта.

Избегая встретиться с Грубе взглядом, Фрея прошла на кухню.

Вскоре к ней присоединился Леон. Закрыв за собой дверь, он тихо произнес:

– Значит, таков этот Грубе, о котором месяцами талдычил Отто. Что ты о нем думаешь?

– У меня мороз по коже от него, – прошептала Фрея. – И он превращает нашу квартиру во что-то типа нацистского штаба. По утрам салютует этому портрету Гитлера, да еще хочет свесить с балкона флаг со свастикой.

Они рассмеялись, хотя на самом деле ничего смешного в этом не было. Леон взял полотенце – вытереть посуду, вымытую Фреей.

– Может, тебе лучше отселиться? – спросил он. – Ты не потянешь аренду комнаты?

Фрея помолчала, так и держа руки под струей воды. Она мечтала о самостоятельной жизни в будущем. А в устах Леона это предложение прозвучало так буднично…

– Это не так-то легко, – пожала плечами девушка. – Для начала мне нужно скопить больше денег. И за отца я беспокоюсь. Он порой выглядит таким одиноким и беспомощным.

Хотя в действительности Фрея проводила с отцом мало времени, убегая при первой возможности в «Волшебный сад» и стараясь вернуться домой попоздней. Скорее всего, она подсознательно просто страшилась абсолютной независимости.

– Ты всегда думаешь о других людях, – улыбнулся ей Леон. – А что ты хочешь для себя?

«Тебя, – подумала Фрея, скользнув взглядом по темным глазам парня и изгибу его рта. – Я хочу, чтобы ты сбросил эту одежду, заключил меня в объятия и целовал долго-долго, пока наши губы не заболели бы».

Но разве можно такое озвучить?

– Я хотела бы стать писательницей, – призналась Фрея, удивившись самой себе. – Работа в «Волшебном саду» на данный момент устраивает меня, но я не останусь там навсегда.

Леон кивнул, будто ее рассуждения были предельно разумными.

– А сейчас ты пишешь?

Фрея рассказала ему о своем портфолио с короткими рассказами, и Леон спросил, можно ли ему почитать какой-нибудь из них. Его вопрос и обрадовал ее, и заставил занервничать. Ей надо было тщательно обдумать, какие рассказы выбрать и окончательно отшлифовать их, прежде чем раскрыть – даже часть себя, глубоко личную и сокровенную, – другому человеку. До этого она и мысли не допускала, чтобы показать кому-то свои сочинения. Но Леон… Он уделил бы им максимум внимания (Фрея не сомневалась) и, возможно, взглянул бы на нее после этого другими глазами. Как знать, может быть, его восприятие, его мнение о ней поменялись бы – хотя бы потому, что она вынашивала такие неожиданные амбиции.

– Жизнь писателя трудна, – сказал Леон. – А если к власти придет Гитлер, станет еще тяжелей. Тогда не будет места для…

Округлив глаза, Фрея предостерегающе мотнула головой. Дверь беззвучно открылась, и теперь за спиной у Леона стоял, скрестив руки на груди, Вальтер Грубе.

– Простите, что прерываю вас, герр Коль, – произнес он ровным голосом, – но мы с Отто идем в город выпить. Не желаете составить нам компанию? Я уверен: фрау Амзель сама справится с посудой.

Покосившись на Фрею, Грубе быстро отвел взгляд в сторону.

– Конечно, справлюсь. – Выдавив улыбку, Фрея выхватила полотенце из рук Леона. – Идите и хорошенько повеселитесь!

Выражение на лице Грубе напрягло Фрею, тем более что ей запомнились слова, сказанные братом на кладбище. Она питала неприязнь к постояльцу, но не хотела спровоцировать его на действия, способные испортить жизнь Леону. Именно Леону…

Пришло лето, и Фрея украсила могилу матери веточками зацветшей липы. Несмотря на ярко светившее солнце, жизнь легче не стала. Люди в поиске работы слонялись по улицам и перекресткам по всему городу. В один из дней Фрея увидела молодую женщину с плакатом вокруг шеи: она была готова на любую работу. А затем, в июне, правительство объявило об отсутствии денег на выплату репараций за участие Германии в войне.

– А я говорил: страна обескровлена! – вскричал Эрнст, и они с герром Грубе погрузились в долгое и жаркое обсуждение несправедливых пунктов Версальского договора.

В июле вдруг закрылись банки. Казалось, в любой момент могла наступить анархия: отчаявшиеся люди колотили в двери внушительных, но равнодушных к их тяготам зданий, требуя свои деньги, переругиваясь и вымещая кулаками гнев друг на друге, потому что ни один из банкиров не отваживался предстать перед ними. А вокруг расхаживали нацисты со своими нарукавными повязками со свастикой. И с еще более важным видом – словно пришел их час.

– На смену хаосу придет порядок, – с нескрываемым удовлетворением заявил Фрее герр Грубе, собиравшийся на длительную велосипедную прогулку по случаю бессрочных банковских каникул. – Вам стоит подготовиться к новому режиму, фрейлейн.

– Простите? – переспросила Фрея ошеломленно: он почти никогда не обращался к ней напрямую, а сейчас смотрел ей прямо в глаза, пристально и надменно.

– Позвольте дать вам дружеский совет, – продолжил Грубе, убирая в вещевой мешок яйца, сваренные вкрутую, и нарезанную ломтиками ветчину, завернутую в жиронепроницаемую бумагу. – Вы одеваетесь скромно и не краситесь, что весьма похвально. Но намедни я увидел вас курящей, а это плохо скажется на вашей репутации.

– На моей репутации? – снова переспросила Фрея в попытке выиграть время.

– Именно. Все это замечается, и я бы пренебрег своим долгом, если бы не предостерег вас. Женщина с сигаретой – отвратительное зрелище. – Рот Грубе выгнулся в улыбке, но глаза не улыбнулись. – Простите мне мою прямоту. Но в такое неспокойное время я хочу помочь вашему семейству как могу. Возможно, вам и было бы место в том мюзик-холле, будь он ариизирован, но сейчас разумней отказаться от такой работы.

На секунду Фрее захотелось проигнорировать совет Отто и высказать постояльцу все, что она думала о нацистской партии. Но все же Грубе – с его накаченными мышцами, вездесущим присутствием и манерой действовать исподтишка – пугал Фрею. Лучше было прибегнуть к стратегии, позволявшей противостоять ему тонко, избегая лобового столкновения.

– Благодарю вас, герр Грубе, – ответила Фрея. – Я обязательно подумаю над тем, что вы сказали.

Грубе кивнул, явно удовлетворенный, перекинул вещевой мешок через плечо и вышел из комнаты. Фрея села за стол и закурила для успокоения сигарету. «Ариизирован». Она впервые услышала это слово и не вполне поняла, что именно оно значило. Наверняка Фрея знала только одно: в грядущей битве она будет по разные стороны баррикад со своим отцом и братом. Только девушка даже не представляла себе, как сильно их разобщит эта битва и чем все закончится.

Берлин, август 1931 г.

За лето Фрея чуть получше узнала Виолетту. В один из вечеров англичанка, переодеваясь после шоу в свое платье, оторвала оборку на подоле. И вынуждена была подождать – в одном нижнем белье – пока Фрея пришьет ее на место. Виолетта держалась непринужденно, совершенно не стыдясь своего тела, под стать другим девушкам. Для них было не важно, одеты они или оголены. Перекинув ноги через подлокотник кресла, в котором сидела, и попивая шампанское, Виолетта первой заговорила с Фреей.

– Почему бы тебе тоже не выпить? – спросила она, наполняя бокал. – Бедная крошка Фрея, вечно пропускающая все веселье…

Виолетта обычно сходила со сцены в приподнятом настроении: сияющая и искрометная, обводящая взглядом очарованную ею публику. А в тот вечер она пребывала в более мягком, более задумчивом настроении, готовая не только говорить, но и слушать. Ее расспросы нашли отклик у Фреи: она вдруг поймала себя на том, что начала рассказывать девушке о своей жизни с отцом и братом, а еще о противном герре Грубе. Подперев рукой подбородок и сосредоточив взгляд своих прелестных глаз на лице Фреи, Виолетта дала ей выговориться. Все уже ушли домой, в артистической уборной воцарилась уютная, интимная атмосфера, и, поддавшись ей, Фрея углубилась в такие подробности, вдаваться в которые поначалу не собиралась. А когда она призналась в своей сокровенной мечте – зарабатывать на жизнь сочинительством, а не шитьем, Виолетта сказала, что у нее есть приятель, педагог и писатель, и Фрее нужно обязательно встретиться с ним. Девушка пообещала познакомить их при первой же возможности.

– А ты? – спросила, чуть смущаясь, Фрея, осознав, что ее монолог чересчур затянулся. – Что привело тебя в Берлин?

– Боже правый, я и не помню! – Поставив бокал, Виолетта прикурила сигарету, пустив колечко дыма в дрейф по воздуху. – Хотя нет, вообще-то, помню. Ты открыла мне свою тайну, теперь я открою тебе мою. Я хочу стать киноактрисой. А куда ехать с такой мечтой? Если не в Голливуд, то, конечно, сюда. Киноиндустрия в Германии на подъеме. Все самые талантливые режиссеры Европы здесь. Вот если бы еще можно было добраться до них. А еще здесь замечательные сценаристы и кинооператоры. Ты ведь наверняка слышала о студии Бабельсберга?

– И по-немецки ты говоришь, как урожденная немка, – решила поддержать девушку Фрея. – Где ты учила язык?

– Я провела в Германии много времени в детстве, – ответила Виолетта. – Сестра отца замужем за немцем и живет здесь со своею семьей. Я периодически вижусь с ними, хотя они слишком заняты, подслуживаясь Гитлеру в Мюнхене, чтобы посвящать мне много времени.

– А прослушивания у тебя уже были?

– Пока нет, но все может быстро измениться. Я познакомилась с одним очень интересным человеком. В его записной книжке полно контактов. Как знать, может, он сумеет мне помочь. – Виолетта затушила сигарету. – Ну что, платье готово?

– Почти. Дай мне еще пять минут.

– Спасибо тебе, Фрея. Какая же ты милая! – Задрав к потолку голую ногу, Виолетта сцепила за ней руки и притянула к телу. – По-моему, мы можем стать потрясающими подругами, как ты считаешь? Актриса и писательница. Однажды мы вместе снимем фильм и станем знаменитыми. Но место нашего знакомства сохраним в секрете.

Фрея прилетела домой на крыльях счастья (и не только из-за выпитого вина). На следующий день Виолетта обняла ее и снова рассыпалась в благодарностях: ее ужин прошел успешно. Правда, она весь вечер витала мыслями в другом месте и по окончании представления умчалась куда-то, ни с кем не попрощавшись. Обещанное знакомство с ее приятелем-писателем так и не состоялось. И задушевных бесед за шампанским в артистической уборной больше по вечерам не случалось. Фрея не могла не почувствовать разочарования. Ведь она была одинока, и мысль о подруге, пусть и маловероятная, приятно потешила ее в тот день. «Что ж, – решила Фрея, – англичанка, должно быть, просто привыкла очаровывать всех, с кем сталкивалась». Это происходило у нее рефлексивно – все равно что щелкнуть выключателем. И не нужно было воспринимать это всерьез. Скорее всего, Виолетта даже не слушала, когда она изливала ей свою душу, а думала об ужине со своим влиятельным знакомым, сулившем гораздо более интересные перспективы.

Вскоре Фрея увидела этого человека: он стал привозить Виолетту в «Волшебный сад», а иногда и отвозил ее домой на исходе вечера. Звался он Максим Фишер: темноволосый, короткостриженый мужчина лет сорока с тяжелыми веками и выступавшей вперед челюстью, придававшей ему воинственный вид, как у вздорного английского бульдога. По его собственническому отношению к Виолетте было понятно, что у них близкие отношения. Довольно быстро по клубу расползлись слухи, будто он оплачивал ей квартиру на роскошном бульваре Курфюрстендамм – в районе неподалеку от «Волшебного сада», но в сто крат престижнее. И Фрея была склонна им верить, поскольку не видела у Виолетты иных мотивов, кроме амбиций, для встреч с Максимом – он не был ни красивым, ни веселым, ни обаятельным. Но ей ли было укорять несостоявшуюся подругу? У нее ведь тоже имелись честолюбивые замыслы. И она сама не знала, как далеко могла бы зайти ради их достижения.

Фрея думала, что ее брат никогда не переступит порог клуба, но Леон, похоже, убедил его. В один из душных сентябрьских вечеров она заметила обоих за столиком у края сцены – сидевшими за бутылкой шампанского. Виолетта тогда танцевала распутную царицу Савскую, так что это был не лучший момент, чтобы убедить брата в респектабельности клуба. Фрея понаблюдала за ним со своей обзорной точки сбоку от сцены: Отто не отводил глаз от стройного и сексуального тела девушки. «Интересно, он хоть чуть-чуть прочувствовал магию клуба?» – подумала она и перевела взгляд на Леона. Тот был явно очарован действом на сцене: глаза сверкали в тусклом свете свечей, улыбка не покидала слегка приоткрытые губы. И сердце Фреи сжала ревность с примесью тревоги. Виолетта могла запросто слопать парня на завтрак.

Отто с Леоном разыскали ее после шоу. Но Фрея быстро смекнула, что не ее они на самом деле хотели увидеть.

– Ты нас пустишь? – спросил Отто, вытянув шею над головой сестры, когда она открыла дверь гримерки в ответ на его настойчивый стук. – Мы желаем воздать должное Царице.

К облегчению Фреи брат улыбался.

– Обещаем вести себя прилично, – добавил Леон, прислонившийся к дверному косяку.

– Уходите, – зашипела Фрея. – Вы не должны здесь находиться.

К счастью, был пятничный вечер, и фрау Бродски в клубе не было: она всегда праздновала Шабат дома, оставляя Фрею ответственной за артистическую уборную.

– Да впусти ты их, – встряла Анжелика, распахнув дверь шире и проскользнув мимо парней в коридор в облаке духов и в боа из перьев. – На вид, они хорошие мальчики. Пока кошки нет, мыши резвятся…

Две Софи ругались из-за сломанного каблука у туфель, которые одна позаимствовала у другой. Жизель застегивала на пуговки полочки спинки у платья Перл, пока та держала над затылком свои волосы. А Виолетта с сигаретой в зубах надевала чулки, подоткнув за пояс полу юбки и поставив одну ногу на стул.

– Ваше величество, – Отто подошел к девушке и согнулся в поклоне так низко, что чуть не упал вперед. – Мы явились присягнуть вам в верности.

Чуть напрягшись, Фрея поспешила представить брата. Тот раскраснелся, галстук-бабочка съехал набок, светлые волосы потемнели, взмокнув от пота, а язык еле ворочался. Отто походил на невежу и хама – тот тип мужчин, который девушки старались избегать, а вышибалы предпочитали держать под прицелом своих бдительных глаз. Покосившись на Фрею с ироничной усмешкой, Виолетта позволила ему поцеловать руку.

– Фрея все мне рассказала о своем лихом братце, – сказала она Отто. – Как приятно наконец-то познакомиться с вами.

– А это наш друг, Леон Коль, – добавила Фрея, когда тот приблизился к ним.

Виолетта пожала ему руку со своей обычной лаконичной улыбкой, но стоило ей взглянуть на Леона, и девушка поменялась в лице, а ее рука задержалась в его. Они вдвоем застыли, глядя друг на друга так, словно уже встречались и теперь силились вспомнить, где и когда.

– Мы собираемся продолжить вечер в городе. Не соблаговолите ли составить нам компанию, моя госпожа? – вмешался Отто с неловкой потугой на галантность.

Выпустив руку Леона, Виолетта повернулась к нему.

– Простите? – и тут же, взяв себя в руки, произнесла: – Я бы с удовольствием составила вам компанию, но сегодня я встречаюсь с другом. Может быть, в другой раз?

Виолетта больше не взглянула на Леона, пока обувала туфли и желала им всем хорошего вечера. Но было ясно, что она намеренно избегала его, а он ее.

Что-то произошло между ними. И с упавшим сердцем Фрея почувствовала: это не к добру.

«Но у него же хватит здравого смысла не влюбляться в такую девушку, как Виолетта?» – постаралась утешить себя она.

До Максима за Виолеттой в клуб заезжало много мужчин, но ни с кем из них она не встречалась больше двух недель. Леон был умным и чувствительным. Виолетта могла разбить ему сердце.

На следующее утро за завтраком Отто выглядел очень бледным, а его глаза были налиты кровью.

– Ты можешь и дальше работать в «Волшебном саду», – прокашлявшись, заявил он сестре. – Но это неблагополучный квартал Шёнеберга. Я буду встречать тебя после работы, когда смогу, и провожать домой.

– Спасибо, – поблагодарила Фрея.

Будь они одни, она бы возразила, что не нуждалась в его разрешении и что вовсе не ее безопасность занимала брата. Герр Грубе посмотрел на них обоих, но от комментария воздержался.

– Приятно было познакомиться с твоим братом, – сказала Фрее Виолетта вечером. – И с его другом. Они давно дружат?

– Со школы, – предельно лаконично ответила Фрея. – Фрау Коль была лучшей подругой нашей матери.

Виолетта посмотрела на нее так, словно собиралась задать еще один вопрос. Но Фрея резко отвернулась. Она не горела желанием сделаться посредницей.

Вечернее представление было в самом разгаре, когда Фрея заметила беспокойство в зале: по столикам прокатилась волна испуга, приглушенные голоса зазвучали громче под скрип стульев, поспешно выдвигаемых из-за столов.

Двое пианистов уже заканчивали свое выступление, а танцовщицы готовились принять у них эстафетную палочку, когда герр Шварц опустил занавес – под свист тех посетителей, до которых еще не дошло, что что-то случилось. На сцену вышел герр Гольдштейн, владелец клуба.

– Господа, – начал он, неловко потирая руки. – Боюсь, назревает беда. Приходят сообщения о беспорядках на Курфюрстендамм. Мы вынуждены из предосторожности закрыть клуб раньше. И просим вас добираться домой, минуя опасный район.

За кулисами Фрея схватила за руку герра Шварца.

– Что происходит?

– Да все эти скоты нацисты, – сказал тот. – Их там сотни. И, судя по всему, они избивают на бульваре всех, кто похож на еврея. – Танцовщицы обступили его полукругом, требуя подробностей. Но герр Шварц лишь пожал плечами. – Это все, что мне известно. Езжайте туда сами и посмотрите, если желаете узнать больше. Хотя двум Софи я не советую этого делать, если только вам не надоело жить.

Темноволосые, темноглазые и смуглые, эти девушки точно стали бы мишенями. Перл тоже была еврейкой, но благодаря крашеным волосам на нее никто бы не подумал.

Внезапно Фрею обуял страх, и ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять почему. Она испугалась за фрау Бродски! В тот день евреи праздновали свой Новый год, и фрау Бродски отпросилась на вечер из клуба. Она могла запросто оказаться в одной из синагог в том районе.

– О, господи! Только бы Роза не подвернулась под руку этим отморозкам! – воскликнула Фрея. – Может, пойти и проверить?

Шварц насмешливо фыркнул.

– Похоже, там полный хаос. У тебя нет шансов разыскать ее. Теперь каждый сам за себя, – и с этими словами он быстро вышел, разве что не побежал.

Но появился герр Гольдштейн, постаравшийся всех успокоить.

– Пока мы держимся вместе, с нами ничего не случится, – заверил он. – Поскольку гости разошлись, я могу сопроводить каждую из вас в безопасное место.

– Спасибо, но мы лучше без вас, – пробормотала Перл.

Остальные танцовщицы явно думали так же: одна за другой, они устремились в уборную, чтобы переодеться и отправиться домой – каждая своим путем. Персонал бара и привратник уже заколачивали окна, когда Фрея вышла из клуба. На переполненной улице люди разбегались в разные стороны, мимо них проносились машины с ревущими моторами, и бронированный полицейский автомобиль медленно и неуклюже продвигался в темноте, как огромный жук-скарабей. Когда Фрея огибала бульвар Курфюрстендамм, шум сделался еще громче. В нескольких кварталлах от нее то и дело раздавались звуки разбитых стекол, истошные автомобильные гудки и нервный звон колокольчика «скорой помощи» или патрульной машины. Какая-то женщина, по лицу которой струилась кровь, забарабанила в соседнюю дверь. Та приоткрылась, чтобы дать ей войти в дом, и тут же захлопнулась, а до ушей Фреи донесся скрежет задвигаемых засовов.

Впереди нее девушка, перебегавшая улицу, опасливо оглянулась, и Фрея узнала в ней Виолетту. Пряди растрепавшихся волос хлестали ее по лицу, но Виолетта даже не пыталась их унять. Вместо того чтобы бежать от беды, она, казалось, направлялась прямо к ней. Вот она свернула влево, к бульвару, а ведь стоило держаться от него подальше. Может, она тоже беспокоилась за фрау Бродски? Несколько секунд Фрея понаблюдала за решительной фигуркой, поспешавшей вперед, а затем, поддавшись внезапному порыву, последовала за ней. Она тоже могла быть отважной! А на пару они обязательно спасли бы Розу Бродски. Виолетта двигалась быстро, и Фрея вскоре запыхалась. И только теперь она вспомнила, что Виолетта жила на бульваре. Но ей все же удалось догнать англичанку. Настигнув Виолетту, Фрея схватила ее за руку. Девушка резко обернулась, впилась в нее широко распахнутыми глазами.

– Ты хочешь попасть домой? – перекричала Фрея всеобщий гвалт. – Не лезь на рожон!

Сцена перед ними являла торжество хаоса: люди бежали во всех направлениях, пытаясь скрыться от мужчин в коричневой форме с палками, дубинками, ножами и клюшками. Столы и стулья перед фешенебельными кафе по обеим сторонам улицы были опрокинуты, а над оскорбительными ругательствами и испуганными криками гремел оглушающий, подзуживавший голос. По бульвару медленно тащился внедорожник с открытым верхом, и ехавший в нем человек подстегивал нападавших с помощью мегафона.

– Смерть грязным жидам! – орал он. – Очистим от них нашу любимую страну!

Его приспешники выволакивали из толпы и женщин, и мужчин в их нарядных одеждах. В тщетной попытке защититься люди прикрывали головы руками. Перед глазами Фреи промелькнула дубинка. Она со всей силой ударила по коленям женщину средних лет в шляпке с цветами. Та, упав, свернулась в клубок, а нацистские штурмовики с искаженными яростью лицами принялись исступленно избивать бедную женщину. Фрея, содрогнувшись, отвернулась.

– Тебе не проскользнуть. Пойдем лучше со мной, – потянула она за руку Виолетту.

Та кивнула, и девушки бросились бежать – тем же путем, каким дошли до бульвара. Оказавшись на безопасном расстоянии, у входа в Тиргартен, Фрея остановилась перевести дух. Опершись руками о колени, она согнулась пополам и стала жадно ловить воздух ртом.

– Это Гитлер был во внедорожнике? – спросила Фрея, едва обретя способность говорить. – Я не разглядела лица того человека.

Виолетта помотала головой.

– Он в Берлин не рвется – считает город гнилым. По-моему, это был фон Хелльдорф. Он возглавляет СА.

Она была на удивление хорошо информирована.

– Тебе лучше заночевать сегодня у меня, – сказала Фрея. – Тебя дома никто не ждет?

– К счастью, нет, – ответила Виолетта, отряхивая пальто. – Спасибо за предложение, дорогая.

Фрея бросила взгляд назад – на Курфюрстендамм.

– Я боюсь за фрау Бродски. Ты не знаешь, в какую синагогу он ходит?

– Понятия не имею, – сказала Виолетта, взяв Фрею под руку. – Но ты зря беспокоишься за Розу, у нее нюх на неприятности. Лучшее, что мы можем сделать – это позаботиться о себе.

К тому моменту, как они достигли прямой, широкой аллеи, протянувшейся через центр парка, единственным признаком погрома было обилие полицейских машин и набитых штурмовиками грузовиков, проносившихся мимо. Но девушки все равно шли быстрым шагом, опустив низко головы. А когда перед глазами, наконец, возникло первое жилое здание, Фрея пустилась бегом, увлекая за собой Виолетту.

– Слава богу, ты пришла, – сказал Отто, когда они ворвались в квартиру. – Мы уже собирались на твои поиски.

Леон тоже оказался у них: парень прижимал к щеке полотенце.

– Вы помните фрейлейн Виолетту? – спросила у них Фрея. – Она сегодня переночует у нас.

Отто выпрямился.

– Почтем за честь, фрейлейн. Вы можете занять мою кровать, а я лягу на диване.

– Я об этом даже не мечтала, – сказала Виолетта. – Я лягу на полу в комнате Фреи, если она позволит. Вы пострадали, герр Коль?

Стоило ей встретиться глазами с парнем и не отвести взгляда, как Фрея вновь почувствовала незримую связь между ними.

А в следующий миг осознала: на тряпке, прижатой к щеке Леона, была кровь, а его костяшки были грязные и в синяках.

– Моя гордость не меньше, чем тело, – ответил Леон, отняв от щеки полотенце и показав им заплывший

глаз. – Несколько коричнеорубашечников убедили себя в том, что я еврей. Но, к счастью, Отто удалось отболтаться.

На лице Отто заиграло самодовольство.

– Я говорил тебе, что членство в партии однажды пригодится.

Ребята пояснили: они пили в баре близ бульвара Курфюрстендамм, когда начались беспорядки. И пошли на шум, чтобы выяснить, что там происходило.

– Теперь-то ясно, что это было ошибочное решение, – сухо признал Леон.

– А куда смотрели полицейские? – спросила Виолетта.

– Мы видели нескольких, но штурмовики превосходили их численно, примерно двадцать к одному. В итоге они сдались и ретировались. – Леон покачал головой. – Нацисты еще никогда не заходили так далеко. Похоже, они уверовали в свою неприкосновенность, и сегодняшняя ночь – тому доказательство.

Фрея перевела взгляд на Отто, но брат ничего не сказал.

– Где герр Грубе? – спросила девушка.

– В городе, – уклончиво ответил Отто. – Отца тоже нет дома, но я сомневаюсь, чтобы он в этом участвовал.

Внезапно Фрея вскочила, схватила скатерть и завесила ею потрет Гитлера, так зловеще смотревшего на них.

Отто тоже поднялся.

– Ты не смеешь это делать. Сними скатерть.

– Грубе никогда бы не повесил этот портрет, не спросив прежде нас, – огрызнулась Фрея. – Герр Гитлер – страшный и жестокий человек. Готова об заклад побиться: за ночным погромом стоит именно он, даже если его самого не было на бульваре.

Отто сорвал с портрета скатерть и, запихав ее под мышку, уставился на сестру.

– Я не желаю больше слышать от тебя таких слов. Неужели ты не понимаешь, что рискуешь?

– Это мой дом. Что хочу, то и говорю! – вспылила Фрея.

– Ну, тогда ты полная дура! – взревел брат.

Леон поднял руки в знак примирения.

– Послушайте, мы все устали и потрясены. Давайте успокоимся, выпьем и обсудим всё поутру.

– Хорошая идея, – поддержала его Виолетта, достав из сумки пачку сигарет.

Отто молча, стиснув зубы так, что заходили желваки, достал из буфета четыре бокала, и Леон откупорил бутылку шнапса. Они все чокнулись, но никто не смог придумать подходящий тост. Поэтому выпили за Германию, что бы каждый из них ни вкладывал в это. В воздухе повисли напряжение и обида Фреи и Отто, разбавленные обоюдной зачарованностью Виолетты и Леона.

Гнев Фреи слегка поутих, но она все еще злилась, чтобы заводить вежливый разговор. Да как только ее брат посмел бахвалиться своим членством в нацистской партии, да еще в такую ночь? И почему они все должны были раболепствовать перед Грубе? Ей следовало воспротивиться сразу, едва появился этот портрет. Но преклонение их постояльца перед странным маленьким человеком, который разглагольствовал и истерил с жутким австрийским акцентом, поначалу показалось ей почти комичным.

– Грядут суровые времена, – чуть позже объявила Виолетта, когда они с Фреей укладывались спать. – Не только для евреев, но и для людей вроде нас – для всех, кто желает мыслить самостоятельно и жить так, как им заблагорассудится.

Фрее польстило, что ее включили в эту группу. Но вместе с тем она вдруг пожалела, что пригласила Виолетту на ночлег. Она не сделала бы этого, если бы знала, что Леон в их квартире. Устыдившись своих недостойных мыслей, девушка поспешила выкинуть их из головы и спросить у гостьи:

– Ты вернешься в Англию?

– О, господи, конечно же, нет, – принялась разминать свои мозолистые ступни танцовщица – почти перед носом у Фреи (они легли на узкой кровати валетом). – Ничего хорошего меня дома не ждет. Только замужество с каким-нибудь занудным существом и годы унылой, беспросветной жизни в перерывах между родами. А я, похоже, не создана для материнства, как и все женщины семейства Фрамли-Чамберс.

– Ты не скучаешь по своим родным?

– Не особо. Моя драгоценная мамаша проводит большую часть года в Южной Африке, а папочка к нам равнодушен.

Они немного помолчали.

– Как ты можешь так жить? – вдруг огорошила вопросом Виолетта.

Фрея не знала, что ответить. Скорее всего, Виолетта имела в виду портрет Гитлера и отповедь Отто. Но… возможно, она подразумевала что-то еще.

– До сих пор удавалось справляться, – в конце концов сказала Фрея. – В любом случае, ничто не идеально. Я могла бы задать тебе тот же вопрос.

– Один-ноль в твою пользу, – рассмеялась Виолетта, нисколько не обидевшись. – Нам всем приходится идти на компромиссы. Но если серьезно, ты не обязана быть обслугой для мужчин всю свою жизнь. Ты должна решить, чего хочешь, и добиваться этого.

Фрее потребовалось время, чтобы заснуть – гораздо позже Виолетты, судя по медленному, ровному дыханию на другом конце матраса. Ее все еще терзал образ Розы Бродски под градом ударов, наносимых дубинкой штурмовика. И эта частная тревога за конкретного человека вылилась в общую тревогу за будущее. Вопрос Виолетты взбудоражил Фрею. Она уже могла себе позволить съем дешевой комнатушки в захудалом квартале, и отец с братом обошлись бы без нее благодаря прислуге. Так что же тогда удерживало ее? Фрея всю жизнь жила в этой квартире, и присутствие матери до сих пор ощущалось в каждой комнате. Съехав, она утратила бы Ингрид снова. И все же… рано или поздно ей придется принять то, что матери больше нет. А воспоминания об Ингрид она сохранит навсегда в своем сердце. Так, может наконец, пришла пора вырваться на свободу?

Берлин, август 1931 г.

Виолетта, к облегчению Фреи, проспала допоздна. Поскольку их прислуга Хедвига не работала по воскресеньям, она встала пораньше, чтобы заварить кофе, накрыть на стол и приготовить завтрак. Первым появился герр Грубе. Как всегда беззвучно материализовавшийся, он опустился на стул, удостоив Фрею коротким кивком. Она включила радиоприемник, и в тишину комнаты хлынули репортажи о жестокой расправе над евреями, учиненной прошедшей ночью на бульваре Курфюрстендамм.

– Вы слышали об этом? – спросила постояльца Фрея. – Отто и Леона угораздило впутаться, и теперь у Леона синяк под глазом.

– Слышал, – ответил на ее вопрос герр Грубе, и в его тоне Фрея уловила невысказанное удовлетворение. – Разгром начинается.

– То есть вам по нраву жить в городе, где обычные люди, занимающиеся своими делами, подвергаются нападению в присутствии полиции, а та бездействует?

– Я буду счастлив жить в городе, свободном от жидов, – заявил герр Грубе, наливая себе в чашку кофе. – Цель оправдывает средства.

Вскоре к ним присоединился Эрнст, и Фрея поспешила уйти на кухню, чтобы нарезать хлеб, приготовить яичницу и разложить ломтики ветчины. Ей невыносимо было слушать, как отец с Грубе радостно обсуждали заслуженную взбучку, полученную евреями. И она лишь молилась, чтобы они исчерпали эту тему до появления Виолетты. К тому моменту, как Фрея вернулась назад с полными тарелками, за столом уже сидели Отто с Леоном, и атмосфера в комнате стала заметно прохладней. Кожа вокруг левого глаза Леона блестела синевой, как зрелая слива, и парень все еще не мог его открыть.

– Герр Амзель, – заговорил он. – Я всегда чувствовал себя желанным гостем в вашем доме. И вы, и ваша жена – вы оба были неизменно добры ко мне. И с Отто мы дружим со школы. Но есть кое-что, чего вы не знаете и чем я должен поделиться с вами сейчас: мой дед был евреем, хотя воспитывали меня не как еврея. Эта новость изменит ваше мнение обо мне?

На лице Эрнста отобразилось отвращение.

– Да, – ответил он просто. – Безусловно.

– Так значит, ты все-таки еврей, – уставился на друга Отто. – Мне не стоило вступаться за тебя прошлой ночью. Почему ты не упоминал об этом раньше?

Леон пожал плечами.

– Так разговора об этом не заходило. Послушайте, я тот же человек, которого вы знаете годами. Почему вы теперь отворачиваетесь от меня? Потому что вас науськали нацисты?

– Я и без нацистов отлично знаю, что доверять жидам нельзя! – прорычал Эрнст.

– Герр Коль, – откинувшись на спинку стула, обратился к Леону герр Грубе. – На вашем месте я держал бы эту информацию при себе. Я постараюсь забыть то, что вы сказали, но другие могут оказаться не столь добросердечными и сострадательными. Боюсь, вы безнадежно наивны.

Фрея стукнула о стол тарелкой с яичницей с такой силой, что один кусок сполз на пол, и, резко развернувшись, удалилась в свою комнату.

Виолетту она застала сидящей на кровати и читающей папку с рассказами, которую Фрея оставила на ночном столике.

– Эй! Это личное! – воскликнула она, устремившись вперед, чтобы выхватить папку из рук танцовщицы.

– Почему? – озадачилась Виолетта. – Ты пишешь очень хорошо. Правда! Я действительно могу познакомить тебя с моим другом Вольфгангом – тем романистом, о котором я упоминала. Он охотно даст тебе советы, – заверила девушка, но папку все-таки закрыла и вернула на столик.

«Как можно утром выглядеть так восхитительно?» – надулась Фрея. Сияющая кожа Виолетты была безупречной, а глаза ясными и яркими, несмотря на алкоголь и сигареты, выпитые и выкуренные накануне.

– Так-так, – улыбнулась она. – Да ты темная лошадка, крошка Фрея.

– За соседней дверью можно выпить кофе, с яичницей и ветчиной, – процедила, бурля внутри, Фрея. – Боюсь, в обществе герра Грубе, но тебе придется смириться с этим.

– Мне будет интересно пообщаться с ним, – сказала Виолетта, вылезая из постели и стягивая с себя ночную сорочку, которую дала ей Фрея. – Он наверняка в курсе всего, что произошло ночью. Дорогая, у тебя есть расческа, которой я могла бы воспользоваться?

Эрнст уже ушел, но остальные трое мужчин по-прежнему сидели за столом, доедая завтрак в неловком молчании. Герр Грубе отреагировал предсказуемо неодобрительно, когда Фрея представила гостью. Они с Отто собирались в поход. Но стоило Виолетте заявить, что ей хотелось бы побывать на озере Ванзее в такой прекрасный день, как Отто тут же согласился с девушкой.

– Чудесная идея, фрейлейн!

– Вместе с Фреей, конечно, – сказала Виолетта, взяв ее за руку. – Она будет моей компаньонкой. И герром Колем, если он пожелает, – почти застенчиво взглянула она на Леона.

– Я не поеду на озеро Ванзее, – буркнул Грубе. – Там полно народу в выходные.

– Какая жалость. Ну, тогда как-нибудь в другой раз, – пробормотала Виолетта.

И, несмотря на свое раздражение, Фрея прикусила губу, чтобы не прыснуть со смеха.

Помыв тарелки после завтрака, Фрея положила в сумку остатки картофельного салата и сосиски для пикника, Отто с Леоном добавили пиво, полотенца и коврик, и они вчетвером сели на маленький пригородный поезд, ходивший до озера, в часе езды в юго-западном направлении. Чтобы спрятать синяк, Леон надел темные очки. И если не считать его ушибленной руки, ничто им больше не напоминало об ужасе минувшей ночи. Правда, людей в поезде ехало меньше, чем всегда. А те, мимо которых они прошли, выглядели более мрачными, чем обычно. Хотя, возможно, Фрее это только показалось. Она испытывала вину за то, что отправилась на прогулку. Но понятия не имела, где жила фрау Бродски, и оставалось ждать понедельника, чтобы узнать новости.

При других обстоятельствах поездка на озеро была бы бесподобной. Солнце светило с ярко-голубого неба, и Фрея проводила день с Леоном (который, казалось, почти не замечал ее присутствия). Было странно – оказаться с Виолеттой на свежем воздухе, а не в темных, прокуренных пределах «Волшебного сада», и Фрея тешилась своей значимостью, хотя и сознавала, что ее пригласили только ради четного числа в компании, и никто не уделял ей много внимания. Виолетта болтала без умолку (обо всем и ни о чем), рассеивая растущее напряжение между парнями. Леон редко открывал рот, а когда заговаривал, Отто ему непременно перечил, оспаривая все, что бы он ни сказал. О том, чтобы обсудить ночной погром без ссоры между ребятами, не было и речи. Поэтому по молчаливому согласию данная тема не поднималась. К пущей ревности Отто, Леон разговаривал с Виолеттой по-английски, и у него это хорошо получалось. У парня имелись способности к языкам, и мать Леона была большой англофилкой.

Герр Грубе оказался прав: широкий пляж вдоль берега озера был забит купальщиками, лежавшими на полотенцах или развалившимися в шезлонгах. Отцы, поснимав галстуки, закатав рукава рубашек и штанины и зарыв босые ступни в песок, читали газеты. Матери дремали под пляжными зонтами, устраивали пикник или, подоткнув юбки, плескались в воде, настороженно присматривая за детьми. Две команды шумных подростков играли в футбол, не заморачиваясь недостатком пространства и выпендриваясь на все лады в желании поразить девушек, наблюдавших за ними.

Прикрыв глаза рукой, Виолетта оглядела берег.

– Боже, да они повсюду, – простонала она.

Проследив за взглядом танцовщицы, Фрея увидела неподалеку палаточный городок. Его границы были обозначены флагами со свастикой, развевавшимися в каждом углу. А в их черте пили пиво, тренировали приемы борьбы, бросали кольца, кричали и пели загорелые, голые по пояс молодые люди. На их плавках тоже были нашивки со свастикой!

Инстинктивно Фрея повернулась к Отто.

– И что? – сверкнул глазами брат.

Они пошли в другую сторону, нашли местечко достаточно просторное, чтобы расстелить коврик, разложили вещи и… Виолетта с профессиональной непринужденностью сняла свое платье в красный горошек и осталась в вязаном купальном костюме, позаимствованном у Ингрид (хотя мать Фреи никогда не выглядела в нем так соблазнительно).

– Пойду окунусь, – объявила девушка.

Скинув одежду и ботинки, Отто поспешил вдогонку за ней.

– Ты не обязан оставаться со мной, – сказала Леону Фрея. – Мне и одной хорошо.

– Но я не прочь составить тебе компанию, – улыбнулся парень, подавая ей пиво.

Они по-дружески уселись рядом и обратили взгляды на искрившуюся воду, кишевшую купальщиками. Виолетта вошла в воду по середину бедра и, остановившись, начала зачерпывать руками переливавшиеся капельки, а Отто стал демонстративно плавать вокруг нее кругами. Девушка то и дело оглядывалась на берег – посмотреть, наблюдал ли за нею Леон, как заключила Фрея.

– О чем ты размышляешь? – спросил ее Леон. – У тебя такой серьезный вид.

– Ты же не думаешь, что люди проголосуют за Гитлера? – ответила она вопросом. – Разве они не понимают, что он собой представляет?

– Они бедные и несчастные, – сказал Леон, – а Гитлер указывает им, кого за это винить: во всем виноваты евреи и коммунисты. И люди готовы поверить ему. Посмотри на тех нацистов – они наслаждаются жизнью. Они теперь могут потакать своим самым диким инстинктам, и у них появилось отличное оправдание: они радеют за великую Германию. Но разве страна может надеяться стать великой, если это величие зиждется на ненависти и страхе?

Фрея прикусила губу.

– Не говори больше никому, что твой дед был евреем.

– Не буду. Наверное… – вздохнул Леон. – Так люди начинают скрытничать. Возможно, Грубе прав, и попытка урезонить твоего отца была безнадежной наивностью.

– Грубе обмолвился об ариизации «Волшебного сада», – поведала парню Фрея. – Как ты считаешь, нацисты могут отнять у герра Гольдштейна клуб?

– Мне не верится, что такое возможно, – ответил Леон. – Слава Богу, в нашей стране еще сохраняется верховенство закона.

Фрея не разглядела выражение его глаз за темными очками, но голос парня прозвучал твердо и обнадеживающе.

Он снова погрузились в молчание. Наконец Фрея его нарушила.

– У меня есть парочка готовых рассказов. Но прежде чем их показать тебе, мне надо их напечатать. Я приглядела подержанную печатную машинку и…

Девушка осеклась: Леон не слушал ее. Его глаза были сфокусированы на Виолетте, направлявшейся к ним. Мокрый костюм прилип к ее великолепному телу, ветерок игриво задирал челку.

Бросив сигарету, Леон схватил полотенце и поспешил ей навстречу. Виолетта позволила парню накинуть полотенце себе на плечи, взглянула ему в лицо и что-то сказала – что-то, что заставило обоих рассмеяться. Фрее показалось, будто ее сердце пронзил шампур. Поспешив отвернуться, она пригнула голову к коленям, чтобы волосы прикрыли лицо теплой, нежной завесой. Какой же дурой она была! Как она могла даже подумать о том, что Леон заинтересуется ею, когда на свете были такие девушки, как Виолетта? Фрее стало стыдно за себя, а к стыду примешалась злость – тоже на себя. Ну, по крайней мере, она ни словом не обмолвилась парню, что чувствовала к нему.

Почти сразу к ним присоединился Отто, вытрясавший из ушей воду с рвением неуклюжего пса. Но его развязности недоставало убедительности, и Фрея, подавая брату полотенце, ощутила прилив сочувствия при взгляде на его расстроенное лицо. Неужели и по ней было заметно, как она сходила с ума по Леону?

– Не хочешь поплавать? – спросила Виолетта, но Фрея помотала головой.

Солнце зашло за тучу, и поверхность озера вздыбил рябью холодный ветер. Они ели, пили, курили и разговаривали – точнее, слушали в основном Виолетту, рассказывавшую им о своей семье. О старшем брате, который должен был унаследовать их огромный загородный дом, но предпочел бы беззаботную холостяцкую жизнь в Лондоне. О двух сестрах, одна из которых уже успела выйти замуж и родить двух детей, но, похоже, не питала к ним любви, а другая была художницей и жила в Париже. О младшем брате, любившем странствовать по миру и на тот момент мерившем шагами Испанию.

– А ты сама в Берлине, – заметил Леон. – Почему ты приехала в эту страну?

– В свое время мне это показалось хорошей идеей, – беспечно отозвалась девушка, стряхнув с платья песок и встав на ноги. – А теперь я желаю холодненького. Еще желающие есть?

Лодка, с которой продавали мороженое, была пришвартована в мелководье, чуть дальше от пляжа.

– Пожалуй, я схожу с тобой, – вскочил Леон.

И они ушли – очень быстро, не оставив Отто шанса примкнуть к ним. Несколько секунд он наблюдал за ними, перебрасывая голыш из одной руки в другую, с лицом черней тучи. Фрея сделала вид, будто сосредоточена на чтении своей книги. Но недовольство, источаемое братом, пропитало весь воздух вокруг. Напряжение неуклонно нарастало, и в какой-то миг Фрее показалось, что небо вот-вот треснет. Она покосилась на Отто. Тот истязал себя отжиманиями и приседаниями – до тех пор, пока его лицо не сделалось пунцовым, а грудь не заблестела потом. А потом, завязав на поясе полотенце, брат закурил и принялся ходить взад-вперед, поглядывая в сторону лодки с мороженым.

– Что они так долго? – наконец пробормотал он. И, отбросив окурок, устремился к лодке.

– Подожди меня! – крикнула Фрея, закрывая книгу и поднимаясь с песка в отчаянной надежде на то, что сумеет разрядить обстановку и предотвратить конфликт.

Ей пришлось побежать, чтобы поравняться с Отто. А тот, не обратив на нее никакого внимания, так и продолжал шагать вперед, сосредоточив взгляд на береговой линии.

Среди людей, стоявших в очереди за мороженым – по колено в воде, ни Леона, ни Виолетты не оказалось. Осматриваясь по сторонам, Фрея вдруг заметила кусок ткани в красный горошек, колыхавшийся на ветру у ствола ивы, возле самой воды. Отто тоже его заметил. Сжав кулаки, он помчался вверх по склону. Страшась того, что им грозило увидеть, Фрея кинулась за братом. Леон стоял спиной к стволу ивы, сжимая Виолетту в объятиях. И они страстно, жадно целовались – именно так, как в мечтах Фреи должен был поцеловать ее однажды Леон. Черт! Но… они смотрелись красивой парой!

Отто с ревом ринулся к ним, схватил Леона за рубашку, оттащил от Виолетты и обрушил на парня град ударов. Сильных и яростных.

– Ты свинья! —заорал он. – Пользуешься преимуществом, что ты наш гость!

Это было настолько нелепое обвинение, что Фрея еле удержалась от смеха. Хотя выражение лица брата и свирепость его атаки потрясли ее.

Леон вскинул кулаки в попытке защититься, но оказывать сопротивления не стал.

– Ну, давай же, трус! – стал подначивать его Отто, приплясывая вокруг недавнего друга. – Кишка тонка постоять за себя?

Виолетте схватила руку Отто и сжала ее.

– Прекрати! – скомандовала она. – Никто не пользуется своим положением гостя. Нам обоим этого захотелось.

Вырвав руку из цепкой девичьей хватки, Отто смерил Виолетту презрительным взглядом и вытер полотенцем кисть с такой брезгливостью, словно она была вымарана в дерьме.

Фрея поспешила вмешаться.

– Отто, пожалуйста! – взмолилась она, взяв брата за другую руку. – Леон – наш друг.

Тяжело дышащий Отто наконец сфокусировал взгляд и начал приходить в себя.

– Уже нет, – процедил он. – Это грязный еврей, и кровь прольется.

Он занес было кулак для нового удара, но потом сплюнул и пошел прочь – с таким достоинством, на какое только способен человек в полотенце, завязанном узлом на поясе. Леон издал дрожащий, неловкий смешок. Его лицо стало пепельным, из носа текла струйка крови.

Достав из сумочки носовой платок, Виолетта протянула его парню.

– Уже второй раз за неделю? Не очень-то тебе везет.

– Прости, что тебе пришлось лицезреть эту сцену, – ответил Леон, ощупав челюсть и поморщившись.

Он так и не решился посмотреть хоть на одну из них.

Не сказав ни слова, Фрея развернулась и последовала за братом вдоль берега.

«Это был всего лишь поцелуй», – сказала она себе.

Виолетта, похоже, постоянно целовалась с мужчинами и не придавала этому никакого значения. Когда через несколько дней Фрея столкнулась с ней в «Волшебном саду», танцовщица лишь небрежно поблагодарила ее за то, что пришла ей в субботу на помощь. И сказала, что прекрасно провела время. «Может, на этом и все?» – подумала Фрея, оставшись только с надеждой на свою правоту. Но недели через две, возвращаясь в свой обеденный перерыв со склада тканей на площади Шпиттельмаркт, она увидела в кафе близ «Волшебного сада» знакомую фигуру с завитками коротких волос на затылке. Виолетта сидела спиной к окну. А напротив нее сидел Леон. И смотрел на свою спутницу с нескрываемым восхищением. Фрея отпрянула назад и опустила голову, чтобы ее не могли заметить. Но эти двое были так поглощены друг другом, что никого вокруг не замечали. Спрятавшись за соседней дверью, Фрея рискнула бросить на них еще один взгляд – как раз в тот момент, когда Виолетта вытянула руку и приложила ладонь к щеке парня. А Леон взял ее и поднес к губам. Их мог увидеть любой прохожий.

«А если бы мимо проходил Максим Фишер?» – ужаснулась Фрея.

Но тут Леон встал, подал Виолетте ее шаль, и пара покинула ресторан. Они пошли по тротуару быстро, не разговаривая, почти соприкасаясь телами. Фрея последовала за ними на безопасном расстоянии. Пройдя до конца улицы, Леон с Виолеттой свернули налево, а затем направо – в переулок, что вел к кварталу лавок и магазинов. Остановившись у синей двери на углу, Леон достал из кармана ключ и отпер ее. Отступив в сторону, он пропустил вперед Виолетту. А сам, прежде чем зайти внутрь, огляделся по сторонам – желая убедиться, что за ними никто не следил.

К счастью, Фрея находилась достаточно далеко, чтобы быть обнаруженной. Она сразу же присела на одно колено – якобы завязать шнурок. А когда выпрямилась, синяя дверь уже закрывалась. Оцепенело развернувшись, девушка побрела назад.

Остаток дня она тщетно пыталась сосредоточиться. В тот день танцовщицы репетировали номер «Рейнские девы» перед владельцем клуба герром Шварцем и фрау Бродски. Виолетта опоздала; второпях она сорвала с себя одежду и, метнувшись в артистическую уборную, задела локтем Розу – так неловко, что фрау Бродски рявкнула на нее:

– Поаккуратней!

Фрея помогла девушке поправить прозрачные вставки из сине-зеленого шелка, так соблазнительно не прикрывавшие ее безупречную кожу. Запыхавшаяся Виолетта тяжело дышала, ее грудь вздымалась, день выдался теплым, и на ее теле проступила легкая испарина. От девушки несло сигаретным дымом, виной и сексом. Непослушными пальцами Фрея заново завязала ленточку на ее алебастровом плече и позволила волне печали захлестнуть себя – затосковав, как с ней теперь часто случалось, по матери. Она давно любила Леона и прежде не теряла надежды на то, что однажды, когда она чуток повзрослеет, он тоже полюбит ее. А теперь эта дверь захлопнулась. Даже если бы его роман с танцовщицей оказался коротким, призрак Виолетты постоянно маячил бы между ними. Даже став девушкой Леона (если такое вообще возможно), Фрея всегда была бы для него второй из лучших, утешительным призом.

«Будь благоразумной», – призвал ее внутренний голос. Какой смысл ждать перемены в чувствах Леона? Возможно, он раскроет в Виолетте ее лучшие качества, и их первоначальное влечение перейдет в нечто прочное и стоящее. «Порадуйся за парня! Он счастлив», – попыталась вразумить себя Фрея, вспомнив выражение его лица в кафе. И все же… девушка не могла избавиться от дурного предчувствия. Она всем нутром ощущала обреченность этих отношений на плохой конец.

Лос-Анджелес, апрель 2024 г.

«Это самое странное мероприятие из всех, что я посещала», – подумала Мэдди, следуя за дедом в общественный центр.

Они остановились в фойе, ярко освещенном, воздушном помещении с плакатами на стенах, рекламирующими распродажу выпечки и занятия детской йогой, соображая, куда идти дальше.

– Вы в «Кафе смерти»? – спросила пожилая дама, проходившая позади них. – Вам туда.

– Спасибо. Мы пойдем за вами, – кивнула Мэдди.

И встретилась глазами с парнем, которого держала под руку женщина – скорее всего, ее внуком, судя по возрасту. Они обменялись взглядами, говорившими:

«И ты тоже? Что, черт возьми, мы здесь делаем?»

– Мы еще ни разу не были на таком мероприятии, – сказал дед. – Мне не терпится услышать, о чем там пойдет речь. Хотя моя внучка не горит большим желанием.

Дед надел по этому случаю красную рубашку, клубный пиджак в красно-желтую полоску и фиолетовые слаксы, дополнив наряд панамой.

– Ах, эти дети чересчур разнежены, на свое счастье, – подхватила их спутница. – Но подождите, придет и ваш черед. Старость не для слабаков.

– Вы озвучиваете мои мысли. – Дед поспешил открыть перед женщиной дверь, в которую им предстояло войти.

Дама была примерно одного роста с ним и так же стильно одета – на ней были оранжевые легинсы с кроссовками на платформе и розовое платье-туника, перекликавшаяся с розовыми прядками в седых волосах. Со спины их с дедом можно было принять за двух подростков, направлявшихся на фестиваль. Мэдди подавила улыбку.

– Что вам следует принять во внимание, – продолжила пожилая женщина, – так это то, что эта встреча не консультативного плана и не связана никоим образом с культом смерти. Это просто собрание людей, желающих обсудить тему, почему-то запретную в наше время.

– С закусками и напитками, – добавил ее вероятный внук. – Только, к сожалению, не алкогольными.

Они оказались в еще одной комнате, наполненной светом, где уже находилось два десятка человек: кое-то стоял в одиночестве, погруженный в свои мысли, другие, скучившись в группы, явно принуждали себя поддерживать разговор. Вокруг столов были расставлены стулья, и на каждом столе стояли кофейник и тарелки с бутербродами, печеньем и пирожными. К ним тут же подошла женщина с брейдами и папкой с зажимом. Представившись Габриэлой, она спросила их имена и пометила галочками в списке.

– Ева! Очень рада увидеть вас снова, – поприветствовала она розововолосую даму.

– И вы, несомненно, помните моего внука, Даниэла, – вытолкнула парня вперед Ева, и тот неловко взмахнул рукой.

Дед с Евой сразу принялись болтать, предоставив Мэдди и Даниэлу глазеть друг на друга. Мэдди уже пожалела, что пришла сюда. Она не знала, что сказать и чувствовала себя неуютно среди незнакомых людей. И, возможно, это разыгралось воображение, но ей показалось, что парень смотрел на нее слишком пристально. Он знал, кем она была? Но даже если и не знал, его задумчивый, подозрительный взгляд действовал Мэдди на нервы.

Отвернувшись, она сделала вид, будто всецело увлечена рекламной брошюрой о захоронениях на природе: в лесу, в саду или на лугу. Мэдди даже подумала о том, что визит в «Кафе смерти» мог бы вылиться в отличную и резонансную статью. Но она тут же представила себе поток брани и оскорблений, которые обрушились бы на ее голову, осмелься она написать об этом.

Еще через несколько минут Габриэла, похлопав в ладоши, объявила, что собрание можно начать. Повестки дня она не озвучила: собравшимся было предложено разделиться на группы (по симпатиям и интересам) и обсуждать все, что приходило им на ум, проявляя уважение к собеседникам и давая друг другу высказаться. На каждом столе лежал листок с рекомендованными темами для разговора – этакая шпаргалка. Мэдди скосила на нее взгляд.

«Вы предпочитаете погребение в земле, кремацию или иной вид ритуала?» – прочитала она. «Какими вы хотели бы остаться в памяти родных и знакомых?» «Вы предпочли бы внезапную смерть или длительное угасание?»

Мэдди перевернула листок лицевой стороной вниз.

К счастью, дед в подсказках не нуждался. Он уже начал разглагольствовать об очищении дома от лишнего хлама и о том утешении, которое обрел, вспоминая прожитую жизнь, и которое позволило ему спокойно размышлять о ее неизбежном конце. Вскоре к ним присоединились другие гости: Брэд, переживавший за отца с последней стадией рака; Девика, одержимая спиритизмом и Таро; Шармейн, у которой недавно диагностировали неизлечимое заболевание, уточнять название которого она не пожелала; Элисон, года два назад потерявшая мужа и подумывавшая о том, чтобы стать доулой смерти. «Это человек, – пояснила она, – который помогает умирающему покинуть мир – точно так же, как акушерка помогает младенцу явиться в него».

– Это интересно! – воскликнул дел. – Расскажите-ка поподробней.

Мэдди много раз наблюдала дедово обаяние в действии: люди проникались симпатией к нему, потому что дед был открытым и любознательным. И почему бы ему не интересоваться тем, что ждало его впереди? Может даже, скорее, раньше, чем позже? Мэдди почти не участвовала в разговоре (ведь она явилась на эту встречу под надуманным предлогом). Но ее увлекла дискуссия единомышленников, не преследовавших никаких корыстных целей и не не видевших смысла. Мэдди даже укорила себя за брезгливость, испытанную поначалу. Дед старался облегчить жизнь своим родным во время и после своего ухода. И как знать, возможно, они действительно, поблагодарили бы его за это потом.

А пока собравшиеся решали, какой способ умереть идеальный. Золовку Элисон хватил удар прямо на пассажирском сиденье в машине опекуна, во время поездки за покупками.

– Какое счастье – так умереть! – завистливо прокомментировала Шармейн. – Ей даже не пришлось упасть.

Но победителем стал шеф Брэда, который умер от инфаркта на восемнадцатой лунке, успев перед этим назвать эту партию в гольф лучшей в своей жизни. Под всеобщий смех Мэдди оглядела комнату и увидела, что Даниэл снова пялился на нее – с тем же странным, доискивающимся выражением на лице. Что с ним было не так?

Вскоре после этого Габриэла объявила кофепитие. И, не дожидаясь утраты самообладания, Мэдди подошла к Даниэлу и спросила:

– У меня шпинат застрял в зубах или что?

Парень смущенно хмыкнул.

– Да нет, конечно. Извините. Просто у меня такое ощущение, будто я вас откуда-то знаю. И я силюсь вспомнить, откуда.

– Ошибаетесь, – холодно произнесла Мэдди. – Мне ваше лицо не знакомо.

Она резко развернулась, раздираемая гневом и страхом. Что себе позволяет этот придурок? Из-за него она снова готова сорваться! Мэдди почувствовала себя гораздо лучше, проведя неделю дома и вернувшись к привычному семейному укладу: походу с Беном в магазин художественных принадлежностей, занятиям йогой с матерью, приготовлением особого ужина для деда. А теперь ею опять овладела неуверенность. И это противное ощущение незащищенности. Скорее всего, Даниэл видел ее фото в сети. Рано или поздно он узнает ее, и она опять подвергнется буллингу. На этот раз ее могут обвинить в том, что она желает смерти деду! Неужели ей нигде не избежать осуждения? На миг Мэдди захотелось даже уйти. Но дед явно получал удовольствие от этой встречи. Да и она тоже – до этого момента.

Однако после паузы на кофе ситуация усугубилась: они оказались за одним столом с Даниэлом и его бабкой. Дед с радостью занял стул рядом с Евой, а Мэдди сидела как на иголках, стараясь делать вид, будто парня не существовало. И в разговор ей вступать не хотелось, потому что любое ее слово впоследствии могло быть использовано – так или иначе – против нее. Да и женщина, сидевшая рядом с ней, помалкивала, хотя и улыбнулась, когда Мэдди поприветствовала ее, и представилась Лорен.

– Что привело вас сюда? – спросила Мэдди.

– О, это длинная история, – ответила Лорен, сцепив пальцы.

Вид у нее был цветущий, но в глазах сквозила печаль.

– Да-да, конечно. Мне, наверное, не следовало задавать этот вопрос, – поспешила сказать Мэдди. – Хотите пирожное? Вот эти – шоколадные – очень вкусные.

– Нет-нет, все в порядке, – поколебалась Лорен, обведя взглядом стол, за которым дискуссия о помощи в умирании был в полном разгаре. – Только вот с чего начать? Видите ли, речь о моей маме.

Слово за слово история сложилась. Четыре года назад у матери Лорен диагностировали рак, и недавно болезнь вернулась. Мать Лорен перенесла разные курсы химиотерапии, но последние снимки МРТ и результаты анализов не обнадеживали.

– Мы очень долго старались сохранять позитивный настрой, – поделилась Лорен. – Но теперь я все чаще задаюсь вопросом: а помогает ли это? То есть… я хочу сказать… возможно, для мамы это только лишнее бремя – храбриться и изображать, будто все хорошо, хотя на самом деле она чувствует обратное. А я, в свою очередь, боюсь сболтнуть что-то не то и напугать ее до смерти, – смущенно рассмеялась Лорен. – Простите, я не так выразилась.

– Ну, конечно, – поспешила заверить ее Мэдди, – вы не желаете ускорить ее кончину. Но, быть может, откровенный разговор стал бы для нее облегчением.

Лицо Лорен прояснилось.

– Вот и я о том же. Надеюсь, вы не считаете меня ужасной дочерью.

– Конечно же, нет! – воскликнула Мэдди. – Послушайте, мне трудно судить: я не была в подобной ситуации. Но, возможно, будет лучше, если вы позволите своей маме взять инициативу на себя. Просто выберите подходящий момент и спросите у нее, как она себя чувствует. И послушайте, что она скажет. Она наверняка очень переживает за вас, за ваше эмоциональное состояние. А поняв, что вы готовы взглянуть правде в глаза, она, возможно, успокоится.

– Вы правы. Спасибо. Думаю, все так и есть на самом деле, – выдавила слабую улыбку Лорен. – Можно я вас обниму?

«До чего же важно человеческое общение», – подумала Мэдди, когда они обнялись. Поговорить с кем-то лично и увидеть, что твои слова возымели действие – совсем не то, что кричать в пустоту в социальных сетях.

– Знаешь, я отлично провел время, – заявил дед, пристегиваясь ремнем безопасности. – Эта Ева – потрясающая женщина. Ты не поверишь, но ее родители тоже приехали сюда из Германии в тридцатые годы. Вот ведь совпадение! Они были евреями, так что для них переезд явился настоятельной необходимостью. Ева – художница. Впрочем, об этом можно догадаться по ее наряду. И ты училась в одном колледже с ее внуком. По-моему, он хороший юноша, а ты как полагаешь?

– Гм-м, – ответила Мэдди.

Для нее этот вопрос все еще оставался открытым. Даниэл спросил у нее про колледж, и когда Мэдди назвала Калифорнийский университет, парень заявил, что тоже там учился и, должно быть, поэтому ему знакомо ее лицо. Но Мэдди не поверила ему ни на секунду.

– Знаешь, у меня такое ощущение, будто мне дали новую жизнь, – продолжил дед, взглянув в окно, когда они остановились на светофоре. – Я так долго чах в этой квартире, думая лишь о счетах, закупке продуктов и бесполезном хламе, накопившемся за многие годы. А теперь наконец освободился. Посмотри на Еву – она примерно моего возраста, но чего только не делает! Плавает круглый год в океане, играет в пиклбол и ходит на курсы разговорного немецкого. Я даже испытал вину за то, что говорю не так бегло.

– Похоже, она произвела на тебя неизгладимое впечатление, – заметила Мэдди, покосившись на деда.

– Да, не буду отрицать: произвела, – начал сосредоточенно изучать ногти он. – А еще она пригласила меня посмотреть ее работы.

– Ого, у нас намечается свидание! – хмыкнула Мэдди, трогаясь с места.

– Не говори глупостей. Какое свидание в моем-то возрасте, – возразил дед, но его лицо расплылось в улыбке. – Как бы там ни было, думаю, что и Бен не откажется пойти. Ева вас обоих пригласила.

– Если Ева бегло говорит по-немецки, может быть, она поможет тебе перевести дневник твоей матери, – предположила Мэдди, удержавшись от взгляда на деда.

Как ни странно, он даже открывать его не захотел в ее присутствии, а ей не терпелось узнать, что там было написано.

Дед вздохнул.

– Не знаю. Мне кажется неправильным совать нос в чью-то личную жизнь. У меня всегда было ощущение, что были вещи, которые мать не желала рассказывать мне о своей семье, хотела сохранить в тайне.

– Например? – решилась уточнить Мэдди.

Дед пожал плечами:

– Почему она так поспешно снялась с места и проплыла полмира для того, чтобы начать все с чистого листа в Америке? Она поступила правильно, как показало время. Но ведь она была тогда такой молодой. И почему она не поддерживала связь со своими родными? Однажды она обмолвилась, что у нее был старший брат, но нам ничего не известно о нем. Мне не удалось узнать даже адрес, чтобы списаться с ним, когда она заболела. Да и ее отец должен был умереть, но я не помню, чтобы она говорила об этом.

– Она занималась политикой?

Дед задумался над вопросом.

– Не совсем так. То есть я хочу сказать – мать не состояла ни в одной политической партии, но у нее были очень твердые убеждения. К примеру, она ратовала за свободу слова. Когда я был маленьким, сенатор Маккарти развязал охоту на ведьм, объявив коммунистов вне закона. А мать на это не повелась: «Увольте, сэр», – рассмеялся дед. – А еще мне помнится, как одна женщина в Индиане попыталась запретить книги о Робин Гуде – якобы он обирал богатых, чтобы раздать награбленное бедным, и она сочла это коммунистической идеологией.

– А теперь книги снова изымают из школьных библиотек, – пробормотала Мэдди.

– Мать перевернулась бы в гробу, – помотал головой дед. – Она говорила: нельзя доверять тем, кто пытается ограничить свободу слова и свободу мысли. Даже книга Гитлера «Майн кампф» должна быть в свободном доступе, потому что она наглядно показывает, что он собой представлял. «Читай как можно больше и на основе прочитанного формируй свое собственное мнение», – такова была ее философия.

– Жаль, что я ее не застала, – сказала Мэдди. – Мне кажется, твоя мама была незаурядной личностью.

– Она была замечательной, – кивнул дед. – И ты ее мне в чем-то напоминаешь: вы обе мыслящие и творческие личности. Когда я был ребенком, мать обшивала и себя, и меня. Я грею себя мыслью, что унаследовал ее стиль.

– Боже мой, какой это подарок всему миру. Дед проигнорировал ее слова. – Мать ненавидела войну, что, в общем, было неизбежно при ее происхождении. Помню, как участвовал с ней в протестных маршах против войны во Вьетнаме. Я родился в конце сорок третьего и избежал призыва, но многие ребята, с которыми я учился, полегли там или получили ранения. – Дед покачал головой. – Сколько молодых парней лишились жизни! Родись я на пару месяцев позже, в сорок четвертом, я мог бы оказаться в их числе.

Дед замолчал на несколько минут. А когда они почти подъехали к дому, он повернулся к Мэдди и сказал:

– Возможно, ты права и мне следует показать ее дневник Еве. Мать жила в уникальное время. И думаю, ей бы хотелось, чтобы я узнал о нем побольше.

К тому моменту, когда Мэдди высадила деда и приехала домой, Бен уже ушел в свою комнату спать, и Шарон находилась в гостиной одна – дремала перед телевизором.

Услышав шаги дочери, она проснулась и полюбопытствовала с сонной улыбкой:

– Ну, и как там – в Зоне смерти?

– Сказать по правде, мне понравилось, – ответила Мэдди. – Было интересно – встретиться со множеством случайных людей и обменяться мнениями. Нам следует почаще говорить о важных вещах.

– Тебе видней, – пробурчала мать.

Похоже, слова дочери не убедили ее.

– Это само собой разумеется, конечно, – продолжила Мэдди, – но знай: если с тобой что-то случится, я возьму ответственность на себя и позабочусь о Бене.

– Спасибо, дорогая, – погладила ее по руке мать. – Приятно слышать.

Мэдди задумалась, тщательно подбирая слова.

– Бен не выглядит таким счастливым, как обычно. Недавно он признался мне, что хотел бы жить отдельно.

Мать застонала.

– Я думала, что отговорила его от этой безумной идеи.

– А так ли уж она безумна? – спросила Мэдди. – Может, стоит рассмотреть варианты? Мы могли бы подыскать коммунальную квартиру или групповой дом, где он проживал бы с другими людьми, но имел при этом некоторую свободу. Да и тебе, должно быть, уже нелегко приглядывать за ним двадцать четыре часа в сутки.

– Ты хочешь сказать, что я не справляюсь? – вспыхнула мать.

– Нет, конечно же нет. Ты обеспечиваешь Бену прекрасный уход. Но что, если ты заболеешь? Или с тобой приключится несчастный случай? Признай: легче ведь от этого не станет. Тебе есть о ком заботиться – о дедушке и…

– Бен не справится один, – перебила дочь Шарон. – Он совершенно не приспособлен к самостоятельной жизни. У него нет навыков, чтобы заботиться о себе, ходить в магазины, готовить себе здоровую пищу и обстирывать себя. Да и бизнес в одиночку он не потянет. Помнишь, как он уехал в лагерь, а уже через три дня нам пришлось забрать его оттуда?

– Сколько лет с тех пор прошло, – возразила Мэдди. – Мама, Бену сейчас двадцать три. И раз он желает съехать, разве нам не следует помочь ему? Пусть попробует жить так, как ему хочется.

– На словах все просто и легко, – ответила мать. – Но я сомневаюсь, что он готов к независимой жизни.

– Давай хотя бы обсудим эту идею с его социальной работницей, – предложила Мэдди. – Как ее имя? Лиза вроде бы?

– Потакать его диким и несбыточным мечтам – это обречь парня на неудачу, – заявила Шарон. – Я этого не допущу.

– Ты, возможно, удивишься, – не унималась Мэдди, – но Бен уже начал стирать свои вещи. Сам! Я утром видела, как он загружал одежду в стиральную машину. И я уверена: он смог бы научиться готовить. Как можно предрекать ему неудачу, не дав шанса?

– Ему не обойтись без меня. Вот и весь сказ, – заявила без обиняков мать.

– Однажды ему придется, – сказала Мэдди. – Признай факт, мама: ты не будешь жить вечно.

– Спасибо за приятное напоминание. – Шарон встала. – На этой радостной ноте я иду спать.

В ту ночь Мэдди долго не могла заснуть: непрестанно ерзала и ворочалась, прокручивая в голове навязчивые мысли. Ее озадачили стремление брата к независимой жизни и категорический отказ матери даже обсуждать это. Может, Шарон зависела от Бена не меньше, чем он от нее? Матери уже исполнилось шестьдесят пять. Что будет с Беном, если (или, точнее, когда) она больше не сможет присматривать за ним? Достанет ли у нее, Мэдди, любви, терпения и сил, чтобы стать главной опекуншей брата? И что из этого выйдет? Бен вряд ли захочет переезжать в Портленд, а она не жаждет отложить свою карьеру на потом ради того, чтобы вернуться в Лос-Анджелес и посвятить себя уходу за братом. Возможно, это и эгоистично, но кем бы она была, не стань журналисткой?

Лос-Анджелес, апрель 2024 г.

– Ух ты! – воскликнула Мэдди, озираясь по сторонам. – Мы словно попали в совершенно иной мир!

– Он волшебный? – спросил Бен.

Ева рассмеялась.

– Мне нравится так думать.

Ее сад представлял собой джунгли в миниатюре, расцвеченные мерцавшими тенями и пятнами солнечного света. Над их головами колыхались широкие листья пальм, а кирпичная дорожка под ногами, обрамленная мозаиками, петляла между травными рабатками, папоротниками и сочными суккулентами. Гул транспорта здесь был едва слышен, и на него чарующе накладывался звук воды, струившейся по камням в водоем, и хрустальный перезвон колокольчиков, свисавших с ветвей. И куда бы ни падал их взгляд, повсюду между растениями стояли оригинальные статуи мифических существ с когтями, чешуей и рогами, сделанные из мусорных отходов. Крошечные пластмассовые звери, головы кукол, игрушечные машинки, сплющенные жестяные банки, кольца-открывашки, крышки бутылок и множество других обломков и фрагментов разных вещей, отправляемых на помойку, здесь были скомпонованы по цвету и скреплены проволокой, превращенные в больших, дружелюбных монстров.

Только Мэдди задумалась о том, кого ей напоминали эти скульптуры, как Бен воскликнул:

– Так вот где живут чудовища!

И она сообразила: ну, конечно, это же персонажи его любимой детской книжки с картинками. Шарон даже cшила ему костюм волка, который брат заносил до лохмотьев.

– Да, правда, – подтвердила польщенная Ева. – Мне нравится творчество Мориса Сендака. У нас общая история: его родители тоже были евреями. – Повернувшись к Мэдди, женщина тихо добавила: – Он потерял почти всех членов своей семьи во время Холокоста, будучи еще совсем юным. И я думаю, что это оказало на него глубокое воздействие. Евреями тоже были герои любимой детской книжки. Во многих его рисунках присутствует мрачный подтекст.

Дед огляделся по сторонам.

– Потрясающе! Произведения искусства из содержимого мусорных ведер. Но как вы собирали все эти предметы? Должно быть, на это ушли годы.

– О, в молодости я буквально дневала и ночевала на пляжах, – пояснила Ева. – Сейчас работаю в меньшем масштабе. Несколько моих последних работ стоят в доме, но мне подумалось что вам будет интереснее увидеть сад. Не стесняйтесь, побродите где захочется.

Мэдди пошла следом за Беном по дорожке. Возле тролля с волосами из рыбацкой сети и острыми зубами из пивных банок, спрятавшегося под бутылочной пальмой, брат с сестрой остановились. Тролль показался Мэдди восхитительным.

– Мне здесь нравится, – сказал Бен, проведя рукой по его носу – дорожному конусу. – Мы еще придем сюда?

– Не будем докучать Еве, – ответила Мэдди. – Она очень занятой человек.

В конце сада у стены, выложенной ракушками, они обнаружили скамейку и присели на нее ненадолго. Солнечные лучи приятно грели тело, а их молчание нарушала только пара голубей, ворковавших друг с другом. Пожалуй, это лучшее, что отличает общение близких, родных людей – возможность посидеть молча, без необходимости поддерживать разговор.

– Бен, – прервала молчание Мэдди, – ты не хотел бы навестить меня как-нибудь в Портленде? Тебе бы этого хотелось?

– Да, – сразу же ответил брат, хотя и поглядел на нее с беспокойством. – На самолете? – уточнил он.

– Не обязательно, – ответила Мэдди. – Ты можешь поехать на поезде, только дорога займет больше времени.

А ведь он мог бы вернуться вместе с ней в Портленд сейчас, а потом мать прилетела бы за ним и забрала. Только вот не скажется ли на его безопасности стороннее внимание к ее персоне?

– Я хотела бы показать тебе, где живу, – отогнав непрошеные мысли, сказала брату Мэдди.

Они могли бы погулять по набережной, посмотреть на скульптуры в Художественном музее, устроить пикник в Японском саду да и просто провести время вдвоем. Именно сейчас, находясь рядом с Беном, Мэдди осознала, как сильно скучала по нему: по его открытости и привязанности, по его умению радоваться мелочам. Каждый день с тех пор, как она приехала в Лос-Анджелес, Бен делал для нее открытку с рисунком на лицевой стороне и каким-нибудь забавным посланием внутри: «Проснись и вдохни аромат ананаса!» или «Сегодня замечательный день для похода в продуктовый магазин!» Но при всем при том брат больше не старался развеселить ее, как бывало раньше – не распевал срывающимся голосом песни из «Звуков музыки», не напяливал на себя пальто Шарон и не передразнивал сестру, изображая, как она с нарастающим отчаянием ищет ключи от машины. Казалось, он действовал вполсилы.

Оглянувшись в прошлое, Мэдди вспомнила то ощущение освобождения, которое она испытала, уехав из дома для учебы в колледже. Шарон была хорошей матерью – временами даже чересчур хорошей. Она жила своими детьми: была лучшей защитницей для сына и следила за тем, чтобы дочь не свернула с правильного пути. Но материнская опека иногда становилась им в тягость. И обоим было бы в облегчение, если бы Шарон временами ослабляла ее. Впрочем, Мэдди так и не отважилась сказать ей об этом. Может быть, и Бен уже начал страдать от ее удушающей любви и чрезмерной заботы – запертый в клетке, ставшей слишком маленькой и тесной для него.

– Пойдем посмотрим, что делают дедушка с Евой, – предложила Мэдди, протянув руку брату.

– Ты думаешь, они целуются? – скривив лицо, спросил он.

Мэдди рассмеяласью:

– Как знать…

Их дед пользовался огромным успехом у дам преклонного возраста, живших с ним по соседству. Но вроде бы не выделял ни одну из них. Уж Мэдди точно не видела его таким оживленным и воодушевленным, каким он становился в присутствии Евы. Они идеально подходил друг другу – как две половинки грецкого ореха в скорлупе.

Дед с Евой сидели за столом во внутреннем дворике. Но не целовались, а пили чай с пирогом и болтали без умолку.

– Идите к нам, попробуйте биненштих, – позвала Ева. – Это немецкое лакомство. В переводе значит пчелиный укус. Приготовляется из дрожжевого теста, а верхний слой из смеси тертого миндаля, масла и меда. Я испекла его для вас, чтобы познакомить с нашей кухней и традициями.

– Странно, но я никогда не задумывалась о том, что во мне течет немецкая кровь, – сказала Мэдди, вонзая в поданный ей кусок пирога десертную вилку. – Может, нам стоит как-нибудь съездить в Германию, а, дедушка? – «Вместо того чтобы предаваться размышлениям о смерти», – могла бы добавить она, но вместо этого сказала: – У этого пирога восхитительный вкус.

– И мне так странно думать, что ваши и мои родители могли вращаться в одних кругах, – сказал Еве дед. – Не так уж много эмигрантов из Германии переселились в Калифорнию в тридцатых годах. Наш дом всегда был полон артистических личностей – мать притягивала их как магнит.

– Мои родители тоже работали в киноиндустрии, – пояснила Ева Мэдди и Бену. – Мама была художником-декоратором, а отец скрипачом, специализировавшимся на музыкальном сопровождении фильмов. Но вы ошибаетесь, Роберт: после прихода Гитлера к власти сюда хлынул поток немецких писателей и режиссеров, решивших попытать счастья в Голливуде. И актеров, кстати, тоже. Марлен Дитрих была в их числе. Моя мать присутствовала на премьерном показе «Голубого ангела» с ее участием. В конце Марлен поклонилась зрителям за стоячую овацию, потом села в такси и умчалась в аэропорт, чтобы улететь из Берлина в Голливуд. Через пять лет мои родители последовали за ней.

– Можно мне еще кусок пирога? – протянув свою десертную тарелку, встрял Бен.

Мэдди толкнула его.

– Скажи «пожалуйста».

Ева засмеялась.

– Конечно, можно, Бен. Я рада, что пирог тебе понравился. Извините меня за занудство. Кому нужен урок истории?

– Нет, это очень интересно, – заверила ее Мэдди.

– Но гораздо больше о тех временах вам мог бы рассказать мой внук. – Взглянув на часы, Ева фыркнула. – Он уже должен был прийти. Что ж, съедим весь пирог без него. Так ему и надо.

Мэдди сразу напряглась. При одной мысли о Даниэле ей стало неуютно.

– Мне нравятся ваши чудовища, – признался Бен. – Вы покажете мне, как их делаете?

– Конечно, – ответила Ева. – После того, как допьем чай, мы можем осмотреть мою студию. Я слышала, что ты тоже художник. На этой футболке твой рисунок?

Просияв от гордости, Бен натянул футболку вниз и поглядел на рисунок так, словно никогда не видел его прежде: подсолнух с подписью «Я твое солнышко». А потом начал рассказывать Еве о других своих рисунках. И в этот момент через заднюю дверь во двор вышел Даниэл, рассыпаясь в извинениях за опоздание. Мэдди показалось, будто волосы на голове зашевелились. Ну, зачем этот парень явился сюда и испортил им вечер? Даже его внешний вид – брюки чинос и рубашка с короткими рукавами – вызвали у нее раздражение: уж больно он был самодовольный. Смуглый, фактурный Даниэл был хорош собой – даже красив чувственной, грубоватой красотой и явно сознавал это.

– Меня заговорил один из учеников. Впрочем, понимаю: это не оправдание, – пожал плечами парень.

Мэдди изобразила на лице улыбку – ради приличия. Даниэл пожал руку деду, улыбнулся ей в ответ и похлопал по спине Бена, когда их знакомили.

– Ты едва не опоздал на пирог, – заявила Ева, отрезая внуку щедрый кусок.

– О, мой любимый – биненштих! Судя по всему, вы почетные гости, – заметил Даниэл, откусив пирога и брызнув кремом на стол.

– Аккуратнее! – Мэдди схватила со стола конверт, чудом не заляпанный сладкими кляксами.

– Извиняюсь, – промямлил с полным ртом парень, не особо обеспокоившись этим. – А что это?

– Это дневник моей матери, – пояснил дед. – Я избавляюсь от лишнего хлама в доме. Слышали о шведской предсмертной уборке?

Поспешно заглотнув остаток пирога, Даниэл замахал руками.

– Пожалуйста, не надо больше о смерти! Мистер Коль, еще раз произнесете это слово, и вам придется кинуть доллар в банку обещаний[1].

Бен довольно рассмеялся:

–Плати, дедуля!

«До чего самонадеянный и высокомерный», – подумала Мэдди, предпочтя проигнорировать тот факт, что еще секунд десять назад чувствовала то же самое.

Дед только хмыкнул и попросил Даниэла звать его Бобом.

– Так вот, – продолжил он, – мы нашли эту записную книжку среди вещей моей матери. Но я не больно силен в немецком, чтобы понять, о чем там речь. Ева любезно обещала помочь чем может.

– Можно мне взглянуть? – спросил Даниэл.

– Только если воспользуетесь вот этим, – протянула ему салфетку Мэдди.

– Хорошо, мэм, – сказал парень. – Нет, я передумал. Лучше я помою руки. Вернусь через минуту.

– Внук тоже в кинобизнесе, – сказала Ева, едва он ушел. – Даниэл делает обзоры фильмов, пишет рецензии на них и преподает в Университете Южной Калифорнии. Он защитил диссертацию о влиянии немецких режиссеров на киноиндустрию Голливуда в сороковые годы. Так что знает эту тему лучше меня.

– Надо было принести те киножурналы, – обратился к Мэдди дед и, повернувшись снова к Еве, добавил: – Во время уборки в моей квартире мы нашли целую коллекцию журналов тридцатых и сороковых годов, собранную матерью. Думаю, Даниэлу было бы интересно их полистать. Ну, да ладно. В другой раз.

Они с Евой горделиво обсуждали своих внуков, когда на террасу вернулся Даниэл. Бросив быстрый взгляд на Мэдди, он взял конверт, вынул из него дневник в кожаном переплете и бережно положил себе на колени.

– Ух ты! Да это бесценная вещь! Это очевидно. А вы случайно не сделали ксерокопию?

– Нет, – неохотно призналась Мэдди. – Но это хорошая идея.

– Я могу сделать это на работе, – не поднимая глаз от страниц, предложил Даниэл. – Похоже на дневник, но тут, похоже, есть и рассказы.

– Мать никогда не рассказывала о своем детстве и юности в Германии, – сказал дед. – Пусть эти записи не автобиографические, но, может быть, содержат хоть какие-то подсказки о раннем периоде ее жизни. Мне хотелось бы узнать о нем хоть что-то.

– Конечно, – вежливо поддакнул Даниэл.

Мэдди поборола импульсивное желание выхватить дневник из его рук. Да, она вела себя глупо, но он принадлежал ее прабабушке – ее Фрее с озорной улыбкой и гривой волнистых волос. И девушке не хотелось, чтобы чужой человек узнал что-нибудь о ней.

– А ваш отец? – поинтересовалась Ева.

– Я его никогда не видел, – ответил дед. – Его убили во Франции, во время войны, вскоре после моего рождения. Отец погиб за год до вторжения союзников в сорок четвертом году. Предполагаю, что он был там с какой разведывательной миссией. Мать всегда называла отца «любовью всей жизни». Но не любила разговаривать о нем. Наверное, эта тема для нее была очень болезненной. Отец тоже был немцем. Думаю, у него имелись друзья в Америке, которые помогли ему устроиться после переезда, а потом, уже освоившись, он послал за матерью. Это все, что мне известно.

– Тебе недоставало его? – спросила Мэдди, вспомнив свое собственное детство.

Дед помотал головой:

– Да, в принципе, нет. Разве что иногда, когда отцы других ребят приходили на футбольный матч или ходили с ними в поход. Мать постаралась, чтобы я чувствовал себя любимым и защищенным.

– И у вас не сохранилось никаких его личных вещей? – спросила Ева. – Ни медалей, ни книг или писем?

– У меня есть его фотография, стоит на каминной полке, – ответил дед. – А еще мне вспоминается чемодан со старой одеждой, который я обнаружил в нашем доме на чердаке, готовясь после смерти жены к переезду на квартиру. Возможно, там были какие-то отцовские вещи. Мадлен, может, этот чемодан сохранился у твоей матери?

– Дедушка! – воскликнула Мэдди. – Как можно быть таким беспечным? Ты же учитель истории!

Ева прищелкнула языком:

– Роберт, избавляться от хлама, конечно, необходимо. Но не стоит выбрасывать все подряд. У меня, например, остались кое-какие вещи, привезенные родителями из Германии. И они для меня важнее всего остального, что есть в этом доме. Пойдемте посмотрим.

Они прошли по длинной, низкой веранде, заполненной множеством таких же интересных вещей, как и сад. Цветущие виноградные лозы оплетали дверные проемы и вились по стенам. Стеклянная столешница покоилась на массивном куске ствола дерева с извитыми и переплетенными ветвями. Под потолком, расписанным под голубое небо с пушистыми белыми облачками, парила чайка, сделанная из пластмассовых обломков ложек, вилок и плечиков для одежды. А перед окном, декорированным под иллюминатор, висела щетка для волос. Недавние работы Евы находились в светлой студии в боковой части дома. В основном это были детские лица – коллажи из старых фотографий, пленочных негативов, полосок из контактных листов и даже фрагментов рентгеновских снимков. Мэдди рассматривала их завороженно, дивясь тому, как эти крошечные, призрачные черно-белые образы приобретали узнаваемые черты при взгляде с расстояния.

Бен тоже был зачарован. Даниэл показал ему, как с помощью тросиков сделать так, чтобы чайка хлопала крыльями, и обратил его внимание на оригинальные поделки, которые парень мог не заметить: мышиную норку обманку, выполненную в плинтусе в технике тромплёй, из которой выглядывала пара глаз-бисеринок, и живого рыжего кота, спавшего в корзине для белья. Мэдди была вынуждена признать: Даниэл прекрасно поладил с ее братом – то есть обращался с ним, как с нормальным человеком, а не игнорировал его и не разговаривал с ним фальшиво-елейным, нарочито громким голосом. Все ее приятели, не прошедшие тест на общение с Беном, немедленно вычеркивались из списка знакомых.

Ева подвела гостей к застекленному шкафчику в углу гостиной, полки которого были заставлены разными предметами.

– Можете взять в руки все, что вас заинтересует, – сказала она, открыв дверцу. – Эти вещи оживают, когда к ним прикасаешься. Когда я их держу, мне кажется, будто родители разговаривают со мной… И их родители тоже.

Мэдди решила удовольствоваться лишь осмотром уникальной экспозиции – вышитых льняных скатертей и салфеток под столовые приборы, изящно разложенных за альбомами с фотографиями, заляпанной кулинарной книги, сверкавшей серебряной чашки с выгравированными буквами еврейского алфавита, куклы с нераскрашенным фарфоровым лицом, набитой опилками ситцевой собачки и плюшевого медвежонка с красным галстуком-бабочкой, сидевшего за миниатюрным столом, сервированным чайными чашечками размером с наперсток. Бен выбрал деформированный кожаный мяч и подбросил его высоко в воздух.

– В помещении этого лучше не делать, – предостерегла брата Мэдди.

– Не переживайте, все нормально, – заверила ее Ева, а затем взяла с полки маленькую книжку и пролистнула ее страницы, исписанные убористым почерком. – Это одна из самых ценных вещиц в коллекции, – сказала она. – Адреса друзей и соседей моих родителей в еврейском квартале Берлина. Самая грустная книга в мире, как говаривал отец, – вздохнула женщина. – Лишь немногие из этих людей пережили войну, и почти все их дома были разбомблены в прах. Целая община была уничтожена в мгновение ока. Вы можете съездить в Берлин, Мэдди. Но я сильно сомневаюсь, что вы узнаете там что-либо о своей прабабушке. Мир, в котором она выросла, канул в Лету. Он сохраняется только в преданиях, передаваемых от поколения к поколению. – Проведя большим пальцем по потрепанной кожаной обложке адресной книги, Ева положила ее на место. – Мои родители постоянно рассказывали о прежних временах. Они сумели убежать от нацистов, но воспоминания о тех, кому это не удалось, преследовали их до конца жизни.

– А моя мать никогда не упоминала Германию, – сказал дед. – Странно, правда? И я не припомню, чтобы она пыталась разыскать кого-нибудь из своих немецких знакомых. Да и желания вернуться туда после войны мать тоже не изъявляла. Конечно, она не была еврейкой и полагалась всецело на свои силы, пока растила меня, но все равно…

– Вот вам и загадка. Чем не тема для расследования? – обратился Даниэл к Мэдди.

– Что вы имеете в виду? – вмиг ощетинилась девушка, приготовившись к обороне.

– Ну, вы же журналистка, разве не так? – усмехнулся Даниэл. – Послушайте, я не преследую вас, но я тут покопался… И я был прав: мы учились в одном колледже. Вот доказательство. – Вынув телефон, парень прокрутил фотографии и выбрал одну. – Вы тоже были членом киноклуба. Припоминаете этот снимок?

– Смутно, – воззрилась на фотографию Мэдди.

Да, это она стояла в центре группы из пяти человек на фоне киноафиши – в своей любимой рубашке в красную клетку (она почти не снимала ее весь первый курс, но где эта рубашка была сейчас?). Со скрещенными на груди руками и волосами, стянутыми в высокий хвост, она выглядела очень уверенной в себе. Все так и было. Тогда Мэдди не боялась озвучивать свое мнение и высказывала его по всем вопросам. Остальные члены киноклуба были не менее самонадеянны и категоричны, насколько ей помнилось. Даже удивительно, что им удавалось сойтись во мнении, какой фильм стоил просмотра. У Мэдди сохранились туманные воспоминания об одном парне, который никогда не приходил к началу их собраний, а появлялся почти к середине. Наверное, это и был Даниэл.

– А где же вы на этом снимке? – спросила его девушка.

Даниэл подошел так близко, чтобы заглянуть через ее плечо, что Мэдди уловила запах его одеколона. Ей пришлось сжать зубы, чтобы не вздрогнуть.

– Позади. С бородой.

– Ой, точно, – пробормотала Мэдди. – Но у меня есть оправдание тому, что я вас не узнала. Я ушла из киноклуба после пары семестров.

– Ну, а я, узнав ваше имя, поискал вас в сети, – продолжил Даниэл. – Интересно же посмотреть, что с нами стало, чего каждый добился.

Мэдди вернула ему телефон.

– Вы теперь преподаете в университете Южной Калифорнии.

Даниэл улыбнулся.

– Да, из родных пенатов не выпорхнул. А еще я пишу рецензии на фильмы.

– За вас можно порадоваться, – сказала Мэдди даже холодней, чем намеревалась.

Этот человек нашел ее в интернете, а значит, был в курсе того, что писали о ней люди. И Мэдди было это неприятно.

– А вы никогда не пытались отыскать семью отца? – донесся до нее вопрос Евы. – В наши дни можно отследить практически каждого. Все, что нужно знать о человеке – это его имя и дата рождения. Я подписалась на сайт «Семейная история» и могла бы вам помочь разузнать хоть что-нибудь о них.

– Не вижу смысла, – ответил на ее предложение дед. – Они могут оказаться несносными, я уже никуда от них не денусь. Так и промучаюсь до конца жизни.

Ева рассмеялась.

– Необязательно. Смотрите оптимистичней на вещи – возможно, они прекрасные люди. А если и нет, то хотя бы расскажут вам что-то о вашем отце. Разве вы не любопытны?

Дед поразмыслил.

– Да, – медленно выговорил он. – Раз уж об этом зашла речь – любопытен.

Лос-Анджелес, апрель 2024 г.

Мэдди и Бену было что рассказать Шарон в тот вечер за ужином.

– Ева тоже художница, – поделился с матерью Бен. – Она говорит, что я могу приходить и рисовать в ее студии когда захочу. А еще она обещала показать мне, как делать коллажи.

– Это хорошо, – сказала Шарон, посмотрев на дочь. – А какая она из себя – эта Ева?

– Замечательная, – ответила Мэдди. – По-моему, она и правда нравится деду. У них много общего помимо разговоров о смерти. Ева изъявила желание помочь дедушке с изучением истории его семьи.

Шарон подала Бену тарелку, доверху заполненную макаронами с запеченным перцем.

– Мне захотелось познакомиться с ней. Пожалуй, я позвоню ей, и мы согласуем время визита. А потом я могла бы подвезти тебя туда.

– Я поеду на автобусе, – заявил Бен. – Остановка за углом ее дома. Я не ребенок, мама.

Ложка Шарон зависла в воздухе. Помолчав, она сказала:

– Ты почти не знаешь эту женщину. Я действительно хотела бы пообщаться с ней, прежде чем вы начнете проводить время вместе.

– Но почему? – повысил голос Бен. – Она же моя подруга, не твоя.

– Не груби матери! – сорвалась Шарон, и краска бросилась ей в лицо.

Установилось тягостное молчание.

– Поешь салату, – протянула матери миску Мэдди. – Он выглядит аппетитно.

На несколько минут они всецело сосредоточились на еде. Насупившийся Бен возил макаронные трубочки по тарелке. Шарон метала на него сердитые взгляды.

– Кстати, – заговорила наконец Мэдди. – Дедуля упомянул о каком-то чемодане со старой одеждой. Он думает, что ты его забрала, когда он освобождал свой дом на Ист-стрит. Тебе это о чем-нибудь говорит?

– Что? – Глаза Шарон медленно сфокусировались на лице дочери. – Чемодан? Нет, не помню. Бо'льшую часть старой одежды деда я сдала в «Гудвилл». Тебе надо посмотреть в подвале. Если я не выбросила чемодан, он может быть только там. Но особо-то не надейся.

– Мама!

Мэдди возлагала большие надежды на этот чемодан. Когда почти не за что было зацепиться, сама мысль о нем грела душу.

– Я наелся, – отрывисто бросил Бен, отодвигая стул. – Пойду в свою комнату.

– Но ты почти ничего не съел! – воскликнула Шарон.

– Я не голоден.

Бен встал из-за стола, сгреб остатки еды со своей тарелки в мусорное ведро и вышел из комнаты, не взглянув ни на мать, ни на сестру.

Шарон отложила нож с вилкой и тщательно вытерла губы салфеткой.

– Ева угостила нас пирогом, так что мы и правда сыты, – сжав ее руку, сказала Мэдди. – Но все было вкусно, мама.

Глубоко вдохнув, Шарон опустила глаза на стол.

– Мне потребовалось больше времени, чтобы сблизиться с Беном, нежели с тобой. Он долго пролежал в отделении интенсивной терапии, и иногда я просто заставляла себя его навещать в ущерб общению с тобой. Лишь когда мы забрали его домой, любовь взяла свое и я смогла стать хорошей матерью для вас обоих. Я поклялась, что заглажу свою вину перед ним за эти ошибки и сделаю все возможное, чтобы обеспечить ему лучшую жизнь, которую он только мог себе представить. Такова была моя миссия на протяжении двадцати трех лет. Как я могу остановиться сейчас?

– И ты здорово преуспела, – сказала Мэдди. – Разве ты сама не видишь? Именно потому, что ты такая удивительная, потрясающая мама, Бен обрел уверенность в том, что может жить самостоятельно.

– Но он такой восприимчивый и ранимый!.. – Вскинув встревоженные глаза, Шарон встретилась взглядом с дочерью. – Мне невыносимо думать, что чужие люди будут пользоваться им в своих интересах. Взять, например, эту Еву. Вы и виделись-то с ней всего раз.

– На самом деле дважды, – поправила ее Мэдди. – Она тоже была в «Кафе смерти».

Шарон содрогнулась.

– Это мало обнадеживает. И надо же было так напичкать Бена пирогом, чтобы отбить у него аппетит к ужину!..

– Мама, перестань. – Мэдди взяла руку Шарон. – У Бена здоровое питание, и кусок пирога ему не повредит. Ева – пожилая женщина, которая и мухи не обидит, и все видят, что она добрый человек и интересная личность. Бену понравились ее сад и студия. Он был там так счастлив.

– Счастливее, чем здесь, ты хочешь сказать? – спросила Шарон, ощетинившись.

– Да, если честно, – ответила Мэдди. – Во всяком случае, в тот момент. Послушай, мама, Бен действительно уже не ребенок. Мальчик вырос, и он обязательно захочет то, что есть у других. Он же не слепой и все видит. Возможно, он даже захочет снова с кем-то встречаться.

– Но ты же знаешь, чем это может обернуться, – простонала Шарон.

Годом раньше Бен начал встречаться с Руби, милой девушкой с синдромом Дауна, с которой он познакомился в летнем лагере. Они вместе ходили в кино, в боулинг и в кафе, пока Бен не узнал, что милая Руби встречалась параллельно с еще несколькими ребятами из лагеря. И не пожелал делить ее с кем-то еще.

Мэдди рассмеялась.

– Мама! То, что ничего не вышло в тот раз, не значит, что Бен должен навсегда отказаться от общения с девушками. Вспомни, сколько я наделала ошибок за свою блестящую карьеру знакомств с молодыми людьми.

Шарон натужно улыбнулась.

– Наверное, ты права. Да и Бен стойко выдержал этот удар. Он не сильно переживал разрыв с Руби.

– Совсем не переживал. Бен верит в себя, мама. И в этом твоя заслуга. А теперь мы в свою очередь просто должны поверить в него.

Шарон посмотрела ей прямо в глаза.

– Ты на самом деле полагаешь, что Бен сможет жить один?

– Не знаю, – пожала плечами Мэдди. – Но я знаю, что он будет несчастен, пока мы не дадим ему попробовать.

Очистив тарелки от остатков пищи и загрузив их в посудомоечную машину, Мэдди поспешила спуститься в подвал, чтобы поискать в кладовке мифический чемодан, который мог существовать лишь в дедовом воображении. Найти там что-то было титанической задачей, но мысль о том, что ей удастся обнаружить хотя бы маленькие подсказки для разгадки тайны ее немецкой прабабушки, подстегивала Мэдди. Стеллажи вдоль стен были забиты контейнерами. Пол тоже был заставлен почти до самого потолка коробками и вещами. Мэдди пришлось перетащить большинство из них в коридор – чтобы расчистить проход. В этой кладовке хранилась память об их совместной жизни – елочные игрушки и гирлянды, которые Шарон из года в год доставала под Рождество, чтобы украсить елку, а затем снова убрала; клеть, в которой они держали щенков; корзины для пикников, рыболовные сети, доски для серфинга, теннисные ракетки, скакалки и сдувшиеся мячи из их детства; трехколесный велосипед, на котором Бен катался до подросткового возраста. Сколько же сил, каких трудов стоило матери, чтобы их вырастить и радовать их праздниками и подарками, которые они принимали как должное. И Шарон все это делала практически в одиночку. Не удивительно, что ей было нелегко отпустить детей в самостоятельное плавание.

Расчистив проход, Мэдди встала, подбоченившись, в центре кладовки и стала изучать наклейки с маминым почерком на пластиковых ящиках и контейнерах: должны же быть где-то убраны чемоданы? Хотя… Когда Шарон в последний раз куда-нибудь путешествовала? Мэдди как ни старалась, так и не смогла припомнить.

– Как успехи? – слетел по лестничным ступенькам голос матери, а вскоре следом за ним показалась и сама Шарон.

– Не особо, – ответила Мэдди. – Я не вижу здесь никаких чемоданов.

– Подними глаза, – сказала мать. – Подожди, я дам тебе стремянку.

– Как ты вообще достаешь до верхних полок? – удивилась Мэдди, всматриваясь в глубь проволочного стеллажа, прикрученного к потолку, который нависал над ее головой, как приземляющийся космический корабль.

– С трудом. – Шарон сняла с крюка на стене стремянку и, раскрыв ее, подставила дочери. – Черт возьми, Мэдди, ты перевернула здесь все вверх тормашками. Надеюсь, это не напрасно.

– Пан или пропал, – пробормотала Мэдди, отодвинув вещевой мешок и закашлялась от пыли, окутавшей ее облачком. Потом она вытащила большую сумку на колесиках, заслонявшую ей обзор, и передала вниз матери. – Возьми ее на минутку.

Благодаря этому маневру Мэдди получила свободу действий. И стала энергично передвигать спортивные сумки, рюкзаки и дорожные несессеры, громоздившиеся на полке. И наконец она увидела его – маленький, обтянутый коричневой кожей чемоданчик с усиленными углами, металлическими замочками и потертой ручкой.

– Есть!

Сердце Мэдди скакнуло, стоило руке прикоснуться к нему.

Это явно был искомый чемодан, остальные, пусть и повидавшие виды, закрывались на молнии, были снабжены колесиками или современными пластиковыми вставками.

– Обещаю: я все уложу обратно, как было, – заверила Мэдди мать, почти скатившись со стремянки. – Давай отнесем этот чемодан наверх и вместе осмотрим его содержимое.

– Нет, начинай одна, – возразила Шарон, отступив в сторону и пропустив дочь. – Если ты здесь приберешься, я потом ничего не найду.

Судя по весу, чемодан пустым не был. Мэдди занесла его в гостиную, положила на ковер и, распылив антикоррозийный спрей, принялась ковырять заржавевшие металлические замки кухонным ножом. В конце концов ей удалось их вскрыть и поднять крышку. Нос уловил слабый запах нафталина и плесени. Внутри Мэдди обнаружила лист папиросной бумаги, пожелтевший и крошащийся от времени. Раздвинув его неуклюжими пальцами, она увидела несколько женских нарядов: парочку крепдешиновых платьев с заниженной талией и оборками по вороту и подолу, вечернюю накидку с воротником «Пьеро» из полосатого шелка, три блузы с защипами и рядком крошечных жемчужных пуговок и золотистый парчовый халат со шнурком с кисточкой вместо пояса. Мэдди вытряхнула все наряды аккуратно, с почтительным благоговением, восхищаясь строчками из мелких изящных стежков и отложила на время в сторону – чтобы изучить детальнее чуть позже. Одежда выцвела и была сильно помята, но все еще цела.

А между слоями ткани Мэдди обнаружила реликвию, которая заинтриговала ее еще сильней: акварель в рамке, завернутую в другой лист папиросной бумаги, настолько ветхой, что она рассыпалась в ее руках. На картине был запечатлен большой дом, построенный из камня медового цвета и стоявший посреди парка, с темным лесом на заднем плане. «Бичвуд-Грейндж» – гласила подпись под изображением. Поиск в телефонном приложении принес быстрый результат: название Бичвуд-Грейндж носила усадьба в Оксфордшире (Англия), которой с восемнадцатого века владело семейство Фрамли-Чамберс. Что могло это место значить для Фреи? А это точно был ее чемодан. Об этом свидетельствовала надпись на внутренней стороне крышки: «Фрея Амзель, Хольштайнер Уфер 40, Берлин». Выходило, что прабабушка Мэдди провела энное время в Англии. Но верна ли была догадка Мэдди?

Помимо акварели Мэдди нашла в чемодане щетку для волос с серебряной спинкой и ручное зеркальце (оба сильно потускневшие), пару кожаных тапочек на плоской подошве и самый обворожительный предмет из всех – прямоугольную шкатулку для украшений, покрытую черным лаком и инкрустированную жемчужными птичками и бабочками. Внутри шкатулка была выложена красным бархатом. Только находились в ней не украшения, а кое-что гораздо более ценное (по мнению Мэдди) – пачка писем. Некоторые из них так и оставались в своих оригинальных конвертах. И адресованы они были мистеру Л. Колю из Шерман-Оукса в Калифорнии. Мэдди с трепетом извлекла из первого конверта листок тонкой бумаги и начала читать.

– Так ты нашла что-нибудь значимое? – поинтересовалась Шарон, поднявшаяся из подвала наверх минут через тридцать. – Надеюсь, это стоило того, чтобы перевернуть всю кладовку вверх дном. – Мать огляделась по сторонам. – А теперь и гостиная выглядит так, словно в нее угодила бомба.

– Извини, – пробормотала Мэдди. – Я сейчас приберусь.

– Эти наряды прелестны. – Мать приложила к себе одно из платьев. – Интересно, они мне подойдут? Хотя нет. Они слишком ценны, чтобы их носить. Не хватало еще заляпать их соусом барбекю.

– А ты видела дедушкину мать? – спросила Мэдди.

– Раз или два, – ответила Шарон. – Только я ее не помню. Она умерла, когда я была маленькой.

Мэдди кивнула и снова обратила глаза на письмо, которое держала в руке.

– Что это? – Встав на колени, мать заглянула через ее плечо.

– Письмо от дедушкиного отца во время войны. Только вот…

– Только вот что? – улыбнулась Шарон. – Ты такая загадочная. Давай уж выкладывай.

Мэдди поколебалась, не зная, как продолжить. Да и нужно ли было? Но ей захотелось кому-то довериться.

– На днях дед мне сказал, что он родился в конце сорок третьего года, благодаря чему избежал призыва в армию и не оказался во Вьетнаме, как многие ребята, родившиеся в сорок четвертом и позже.

– Все так, – подтвердила Шарон. – Он родился пятнадцатого ноября тысяча девятьсот сорок третьего года. Я случайно узнала пароль от его компьютера.

– Но эти письма датированы с июня сорок второго по август сорок третьего, а вскоре его отец был убит, – испытала странную тревогу Мэдди. – Если люди воевали в другой стране, они ведь не могли вернуться в Штаты до ее окончания, разве не так? Я всегда полагала, что даже отпуск, если им его давали, они проводили на местах, а не дома.

– Да, так и было. – Шарон переменилась в лице. – О господи, я поняла, к чему ты клонишь.

– И ни в одном из этих писем нет упоминания о ребенке, – кивнула Мэдди на конверты, разложенные вокруг нее. Письма были написаны на английском – вероятно, для того чтобы цензор их пропустил. – Даже в тех, что датируются летом сорок третьего. Дедушкин отец не мог не знать, что его жена ждала ребенка.

Шарон присела на корточки.

– Возможно, она хотела сообщить мужу о ребенке при личной встрече, по его возвращении домой. Или же решила подождать наверняка и открыться на позднем сроке беременности.

– Но она тогда уже была на шестом месяце. Мама, взгляни в лицо фактам: она не захотела сообщать мужу, потому что отцом был не он! Других объяснений я не нахожу.

Несколько минут они просидели в молчании.

– Дед, должно быть, этого не знает, – сказала наконец Шарон. – Он обожал свою мать. Убери эти письма обратно в конверты и забудь о них.

– Думаешь? – нахмурилась Мэдди. – А я не знаю, как лучше поступить. Дед решил восстановить историю семьи, и ему будет помогать в этом Ева. Что, если он услышит правду от чужого человека, а потом узнает, что нам уже все было известно?

– Просто отложи эти письма на время, – посоветовала дочери Шарон. – А этой Еве скажи, чтобы занималась своими делами, а в чужие не лезла. И постарайся чем-нибудь отвлечь деда от этой затеи. Уж лучше еще раз сходить с ним в «Кафе смерти» или на экскурсию по кладбищу.

– А с другой стороны, – озвучила свои размышления Мэдди, – возможно, нам удастся выяснить, кто его настоящий отец. У деда могут быть сводные братья или сестры, племянники и племянницы. Разве это не здорово? И потом, это ведь и твои родственники, мама. Тебе не хочется их найти?

– Нет, не хочется, – мрачно отрезала Шарон. – И мне не хочется расстраивать отца. В его возрасте любое потрясение может убить. Говорю тебе, Мэдди, сохрани эту информацию в тайне. Держи язык за зубами!

Мэдди наблюдала за тем, как мать сложила платья – быстрыми, сердитыми движениями. У них снова вышло разногласие. Мэдди претило знать что-то важное о происхождении деда и утаивать это от него. Разве дедушка не заслуживал услышать правду, какой бы горькой она ни была? А если дневник его матери все равно ее вскроет?

Берлин, март 1932 г.

Еще одно тягостное Рождество без Ингрид пришло и прошло, и еще одна зима, показавшаяся бесконечной, уступила, наконец, путь до боли прекрасной весне. Германия балансировала на грани перемен, хотя никто не мог сказать, в какую сторону подует политический ветер. Действующему рейхспрезиденту фон Гинденбургу бросили вызов Адольф Гитлер и Эрнст Тельман, кандидат от коммунистов. Гитлер развернул масштабную пропагандистскую кампанию, используя личный самолет для выступления на митингах по всей стране. Однако Гинденбургу удалось пусть и с трудом, но одержать победу. Впрочем, вскоре он был вынужден распустить рейхстаг и назначить на июль новые, внеочередные выборы. Гитлер получил на них треть голосов и тем самым вынудил всех считаться с собой как с серьезным и имеющим вес политиком.

Страна кипела недовольством. Стычки и потасовки случались по самым банальным причинам, а то и вовсе без причины. Люди на улицах торопились как можно скорее добраться до места. Причем старались смотреть себе под ноги: любой косой взгляд на другого прохожего был чреват в лучшем случае проклятием, а в иных ударом кулака под дых или ножа под ребро. Насилие достигло такого накала, что в апреле рейхсканцлер Генрих Брюнинг запретил деятельность СА и СС в Германии – к ярому возмущению нацистов.

Герр Грубе и Отто совсем помешались на приемах борьбы и поддержании хорошей физической формы, до хрипоты подзадоривая друг друга во время боксерских поединков. Грубе увеличил интенсивность своих утренних тренировок, повысив градус отвращения Фреи стонами, испускаемыми от напряжения, и майкой, пропахшей потом. Их противный постоялец был повышен до помощника казначея нацистской партии в Берлине и по выходным неизменно уходил на вечерние собрания и митинги. А еще он начал принимать участие в регулярных патрулированиях городских улиц вместе с СА и теперь ходил в коричневой униформе, с дубинкой и наручниками. Так что успел прочувствовать вкус власти, которой они обладали. И Йозеф Геббельс, гауляйтор и начальник Управления пропаганды НСДАП, теперь обращался к нему по имени (по крайней мере, Грубе так утверждал).

Время от времени Фрея замечала его взгляд на себе, но пока что ее холодной сдержанности и осторожности (как и упорного отказа бросить курить) было довольно для пресечения любых неблаговидных поползновений с его стороны. Находиться в обществе Отто тоже стало для девушки испытанием – воспоминания об ужасном дне на озере все еще были очень свежи. И только один вопрос терзал Фрею: увидит ли она еще когда-нибудь Леона? После той злополучной поездки он, естественно, не приходил к ним в дом, и его имя никогда не упоминалось. Фрея винила во всем Виолетту.

«Лучше бы она осталась в своей Англии, – ворчала про себя девушка. – Так нет же! Принесла ее сюда нелегкая, чтобы перевернуть наши жизни с ног на голову…»

В защиту Виолетты можно было сказать лишь одно: она все-таки сдержала свое слово и познакомила Фрею с писателем, о котором говорила: Вольфгангом Бергером. Его роман «Одна ночь в Берлине» – история отношений между молодой актрисой и богатым предпринимателем – вызвала ажиотаж на литературной сцене после выхода в свет двенадцать лет назад. Фрея находила цинизм книги и отсутствие в ней надежды угнетающими, но проза Бергера, безусловно, была мощной. Однако с тех пор он ничего не опубликовал и зарабатывал на жизнь чтением лекций в Университете Фридриха Вильгельма, пока – год назад – не потерял и эту работу. Фрея подозревала, что все дело было в том количестве спиртного, которое он потреблял. (Хотя и тот факт, что Бергер был евреем, тоже нельзя было сбрасывать со счетов.) Фрея ни разу не видела писателя абсолютно трезвым: даже за утренним кофе он непременно пропускал рюмашку шнапса, а с течением дня его речь становилась все более несвязной, а мысли все менее логичными и последовательными. Впрочем, в моменты наивысшего просветления Бергер превращался во вдохновляющего учителя и лил на сердце Фреи бальзам серьезным восприятием ее сочинительства.

В их первую встречу в кафе на полпути между «Волшебным садом» и квартирой Бергера девушка сильно перенервничала. Бергер выглядел очень внушительным, даже в потертом сюртуке – высокий и стройный, с крючковатым носом, черными волосами с проседью на висках и оспинками на коже. На взгляд Фреи, ему было под пятьдесят. И он бы непременно устрашил ее, если бы не искорки юмора в его темных, проникновенных глазах и теплота улыбки. К тому моменту Фрея уже купила себе пишущую машинку и теперь прижимала к груди свой самый проработанный рассказ, отшлифованный несколько раз и затем старательно напечатанный двумя пальцами.

Бергер кинул взгляд на первую страницу.

– Виолетта говорит, что вы хорошо пишете. Это мы еще посмотрим. А сейчас расскажите мне, что вы читаете.

Поколебавшись, Фрея назвала «Берлин Александрплац» Альфреда Дёблина, который порекомендовал ей прочитать Леон сразу после издания книги три года назад – растянутую, путаную историю о мелком воришке, пытающемся не нарушать закон.

– Хороший выбор, несомненно, – заметил Бергер, – но не оригинальный. Эта книга есть у каждого, кто претендует на звание интеллектуала.

Фрея не претендовала на подобный статус, но ее восхитило то, как Дёблин обессмертил ее город на языке улиц, с пьяными песнями, газетными статьями и библейскими историями, вкрапленными в канву повествования для пущей убедительности. Автор показал ей, что законы и правила могут нарушаться, проза не обязана быть замысловатой, а чувства обычных людей (даже тех, кого относят к низшим слоям общества) заслуживают такого же внимания, как и чувства элиты.

Вольфганг Бергер посоветовал Фрее еще одну новаторскую книгу, только что вышедшую в свет – «Братья по крови» Эрнста Хаффнера, о группе подростков, влачащих жалкое существование на улицах Берлина. И рассказал о романах Ирмгард Койн «Гильги – одна из нас» и «Девушка из искусственного шелка».

– Вы обязательно должны почитать Койн, – сказал Бергер. – Она пишет о женской сексуальности так, как этого никто не делал прежде.

После часовой беседы голова Фреи закружилась, а тело затрепетало, взбудораженное новым ощущением цели. Сочинительство – такое же ремесло, как и любое другое, и в нем нужно практиковаться постоянно, будучи крайне требовательным к себе, – внушил ей Бергер. Когда Фрее удавалось отвести глаза от его лица, она украдкой делала записи в блокноте, спрятанном под столом. Украдкой – потому что Бергер хотел, чтобы она слушала и размышляла, а не копировала его слова механически. До этой встречи девушка сомневалась, что ей стоит писать – не верила в то, что ее рассказы кто-нибудь когда-нибудь прочитает. Но ей всегда нравился этот процесс: это ощущение захлопнутой двери, отгородившей ее от внешнего мира, и пребывания наедине со своими мыслями. Часы пролетали незаметно, пока под ее ручкой оживали герои и места – такие явственные и выразительные, что порой казались реальней людей, окружавших Фрею. Живя с этими вымышленными персонажами в голове, девушка не придавала значения тому, что у нее было мало друзей. В одиночестве она чувствовала, как раскрывалась ее внутренняя сущность. А теперь и Вольфганг Бергер сказал ей, что она на верном пути, и разрешил – даже подстрекнул – следовать этой стезей. В первый раз после смерти Ингрид Фрея ощутила чью-то направляющую руку на своем плече. И лишь одно омрачило ее радость: невозможность поделиться такой замечательной новостью с мамой. Ингрид была бы очень довольна тем, что Бергер проявил интерес к ее дочери.

– Мы еще встретимся? – спросила его Фрея, когда время на ланч истекло и ей стало неловко докучать ему дольше. – Могу я заплатить вам за потраченное на меня время?

За время Бергер денег не взял – благодаря бокалу, регулярно наполнявшемуся, и ей самой, внимавшей каждому произнесенному им слову. Они могли бы встретиться на следующей неделе, в том же кафе и в тот же час, чтобы обсудить ее сочинения, – сказал писатель. И Фрея почувствовала себя очень счастливой, что случалось с ней крайне редко.

– Как вы познакомились с Виолеттой? – поинтересовалась она, уже собираясь на выход.

Вольфганг показался ей неподходящим другом для танцовщицы.

– Нас свел один мой приятель в британском посольстве, – ответил Бергер, перехватив взгляд официантки и заказав еще один напиток. – Виолетта коллекционирует мужчин, как трофеи. Я даже взять в толк не могу, что она собирается с ними делать. – Бергер осушил свой бокал. – Кто-то должен написать историю ее жизни. Вышло бы занимательное чтиво.

Но Фрея предпочла дистанцироваться от Виолетты. Она больше не видела ее вместе с Леоном с тех пор, как натолкнулась на них у кафе в минувшем сентябре. И не знала наверняка, продолжали ли они встречаться или нет. Но недели две назад герр Гольдштейн влетел в середине дня в артистическую уборную и сообщил, что обожатель Виолетты, герр Фишер, заявился неожиданно в клуб и потребовал встречи с ней.

– Судя по всему, Виолетта сказала ему, что ей сегодня предстоит примерка платья, – поведал хозяин клуба. – Я попытался убедить его, что Виолетты здесь нет, но он отказывается уходить. Не могли бы вы подняться наверх и поговорить с ним?

Фрея и фрау Бродски переглянулись.

– Я догадываюсь, где может быть Виолетта, – сказала Фрея.

– Тогда лучше привести ее сюда, да поживей, – добавила фрау Бродски. – Скажу пока Фишеру, что послала ее к башмачнику. Может, он этим удовлетворится.

Не факт, что Виолетта была с Леоном, но попытаться стоило. Выскользнув из клуба через задний вход, Фрея побежала по улицам. Наконец она увидела знакомую синюю дверь на углу парадной шеренги лавок. Подметавший улицу паренек приостановился, оперся на свою метлу и уставился на Фрею. Она поманила его к себе и вынула из кармана несколько пфеннигов.

– Видите вон ту дверь? – махнув рукой, спросила его девушка. – Я попрошу вас постучать в нее, пока кто-нибудь не откроет. Скажите, что у вас срочное сообщение для фрейлейн Виолетты, которое вы должны передать ей на словах лично, с глазу на глаз. И если вам удастся остаться с ней наедине, скажите ей, что герр Фишер разыскивает ее в клубе. Вы все поняли?

Фрея заставила паренька дважды повторить сообщение и только после этого послала его на дело. Мальчик стукнул по синей двери несколько раз, а затем окно на втором этаже распахнулось, и из него высунулась голова Леона. Вскоре открылась и синяя дверь, и паренек, приставив метлу к стене, нырнул внутрь. Фрея отпрянула назад и застыла в ожидании. Через несколько минут ее посыльный вышел из здания, а вскоре из него выскочила Виолетта, на ходу надевая пальто. Ее короткие волосы торчали слипшимися пучками в разные стороны.

Фрея молча пошла в ногу с ней. Виолетта задохнулась от удивления и приложила руку к груди.

– Так это ты! А я-то изломала голову, кто мой ангел-хранитель. Как ты узнала, где меня найти?

Девушка заулыбалась и, похоже, вовсе не испытывала смущения или вины из-за того, что ее застали с любовником.

– Я как-то видела вас с Леоном, – ответила Фрея, шагая вниз по улице. – Тебе следует быть более осторожной. Чтоб ты знала, фрау Бродски собиралась сказать, что послала тебя к мастеру по починке обуви. И твоя блузка застегнута не на те пуговицы.

– Спасибо тебе, – поблагодарила Виолетта, поправляя наряд. – За то, что сохранила это в секрете, и за то, что прибежала сегодня за мной.

– Я сделала это ради Леона, а не для тебя! – выпалила Фрея, нисколько не озаботившись тем, как нагрубила. – Он заслуживает лучшего.

– А я могу рассчитывать на твое молчание? – спросила Виолетта. – Ради него, если не ради меня?

– Конечно, – буркнула Фрея.

Не обменявшись больше ни словом, девушки быстро дошли до клуба. Отойдя в сторону, Фрея понаблюдала за тем, как Виолетта медленно, фланирующей походкой вошла в дверь (будто ей было наплевать на все на свете) и приготовилась изобразить удивление при виде Максима. Фрею обуяло желание раскрыть Леону глаза, рассказать парню о том, что любимая обманывала его. Но в ушах зазвучали слова матери: «Никогда не предавай доверие и не опускайся до сплетен. Ты не представляешь, что происходит в жизни других людей, поэтому не вмешивайся в их дела». Насколько Фрея знала, Виолетта уже рассказала Леону о своих отношениях с Фишером. Но что это были за отношения? Фрея только предполагала, что Виолетта и Фишер были любовниками. Но утверждать это точно она не могла. Похоже, ею двигала ревность. Скорее всего. Признав это, Фрея решила держать язык за зубами.

Зато теперь они с Виолеттой были квиты: Фрея отплатила танцовщице за знакомство с Вольфгангом Бергером, преобразившее ее до неузнаваемости. Бергер не только учил девушку сочинительству, но и ввел ее в круг писателей и художников, которые собирались в разных барах Шёнеберга и до поздней ночи, а то и до рассвета пили, сплетничали и дискутировали о чем-нибудь. Поначалу Фрея, не зная его истинных мотивов, держалась настороженно. Но оказалось, что Бергер не преследовал никаких задних умыслов. Он хотел от Фреи лишь одного – готовности учиться и преданности своему ремеслу. Бергер был чрезвычайно общителен и ничего так не любил, как стоять с бокалом вина в центре толпы и разглагольствовать или, откинувшись на спинку стула, наблюдать за тем, как завязывались отношения между людьми, которые никогда бы не узнали о существовании друг друга, если бы он их не познакомил. Особенно за молодыми, – признался он однажды Фрее. Энергия молодости вдохновляла его.

При всем при том Бергер был строгим, даже суровым учителем. В их вторую встречу сердце девушки замерло, когда он вернул ей страницы рассказа со множеством помет на полях и перечеркнутыми целиком абзацами.

– Не смотрите на меня так удрученно, – рассмеялся он над выражением ее лица. – Я не стал бы тратить свое время, не имей вы талант.

Читая его комментарии, Фрея осознала, что Бергер точно определил драматический фокус ее рассказа и подсказал, как усилить его воздействие. А также вычеркнул те несущественные подробности, которые лишь ослабляли напряженность повествования.

– Видите вот здесь? – указал он на абзац, который Фрея вымучивала часами. – Вы слишком усердствуете в объяснениях, что и как. Подсказываете читателям, что думать. Предоставьте им самим делать умозаключения. Неоднозначность, двусмысленность ситуаций и реплик героев только подогревают читательский интерес. Рисуйте картину так ярко, как можете, но не анализируйте ее так дотошно.

К тому моменту Фрея уже начала читать Ирмгард Койн и сразу поняла, что имел в виду Бергер. В ту ночь она не спала до рассвета, переписывая свой рассказ – пока не заснула с ручкой в руке и чернильной кляксой на одеяле. Фрея по-прежнему жила в отчем доме, засыпала в той же кровати, что и в детстве. Но теперь ей все виделось по-другому: новая, интересная жизнь стала представляться девушке досягаемой. Возможно, она не нашла любовь, но у нее было искусство. Книги, рекомендованные ей Бергером, Фрея брала в библиотеке или покупала у еврея-книготорговца в Шарлоттенбурге, если средства позволяли, а в библиотеке за книгой была очередь. Ей пришлось дисциплинировать себя, иначе она бы спустила все деньги на книги или на счета в кафе и барах. Ее заначка на побег росла, но медленно. Нужно было вытерпеть хотя бы еще один год, прежде чем она смогла бы позволить себе самостоятельную жизнь.

В ту субботу Вольфганг (как Фрея звала теперь писателя по его просьбе) пригласил ее на встречу со своими друзьями из творческой среды. И после работы она направилась в расположенный поблизости бар. Фрея оказалась на несколько лет моложе собравшихся, но это не имело значения – особенно после нескольких бокалов. Вольфганг представил ее как новый и многообещающий голос в литературе, и Фрея почти поверила ему, хотя прилично оробела, чтобы много говорить, и большую часть времени провела, глазея по сторонам и прислушиваясь к разговорам, становившимся все более бурными. Бар был полон типичных представителей богемы – женщин в брюках свободного покроя (в каких была и она) или атласных платьях на бретельках и длинных шарфах с бахромой; длинноволосых мужчин в рубашках и жилетах без пиджака, жестикулировавших сигаретами или игравших в шахматы. И она, Фрея, очутилась в самом центре богемного раута – за самым интересным столиком из всех. Ее усадили между миниатюрной щеголеватой женщиной-фотографом, которую все именовали Маус (вздернутый носик и круглые, ясные глаза, и правда, придавали ей схожесть с мышкой) и Рупертом, английским писателем с каштановыми волосами, зачесанными назад, в очках в роговой оправе и характерным выражением лица человека, пресытившегося жизнью. Маус готовила фотографии к осенней выставке и захотела, чтобы Руперт помог ей с названиями и, по возможности, короткими стихами для каждого раздела.

– Дорогая, но это твое художественное видение, не мое, – с манерной медлительностью протянул тот. – Твой взгляд слишком мягкий и женский. Если бы ты сфотографировала несколько красивых мальчиков, я бы тоже вдохновился. – Кивнув на Фрею, Руперт добавил: – Попроси новую протеже Вольфа придумать что-нибудь.

– Я с удовольствием посмотрела бы ваши работы, – сказала Фрея. – Это очень интересно.

Маус экспериментировала с соляризацией – техникой, направленной на превращение негативного изображение в позитивное. Достигался такой эффект путем повторной засветки проявленных негативов. В результате темные области вымывались, а другие обретали большую рельефность, очерченные черным. Рядом с Маус сидела Эльке, изящная танцовщица с распущенными темными волосами и выражением лица безмятежной Мадонны, а подле нее журналист Гюнтер, рассказывавший Вольфгангу о параде штурмовиков горной резиденции Гитлера рядом с городком Берхтесгаден, репортаж о котором он только что написал для своей газеты.

– Это было гипнотическое зрелище: поток людей в униформе, как огромная коричневая змея; сапоги, отбивающие ритм, и толпа полуобезумевших в своем ликовании людей. Им хватало одного взгляда на своего вождя, чтобы прийти в неистовое исступление. Можно было подумать, что им явился Мессия. Одному Богу ведомо, что будет, если нацисты получат больше мест в июле.

Запрет на деятельность СА и СС был недавно отменен – благодаря сделке между Гитлером и амбициозным армейским генералом Куртом фон Шлейхером, также рвавшимся к власти. И произошло это как раз вовремя, чтобы нацисты выступили на грядущих выборах как разрешенная законом партия.

Фрея подалась вперед, чтобы привлечь внимание Гюнтера.

– Наш постоялец – закоренелый нацист. Он помощник казначея в Берлине и близко знаком с Геббельсом. Так, во всяком случае, он говорит.

– Да что вы? – Гюнтер тотчас же засыпал ее градом вопросов, а затем добавил: – Мне хотелось бы узнать всю подноготную герра Геббельса. Он ведь тоже писатель, вы в курсе? И журналист.

– Я в курсе, – передернулась Фрея.

Вальтер Грубе подписался на «Атаку», берлинскую газету, основанную и редактируемую Геббельсом, и постоянно оставлял в гостиной свежие выпуски. Однажды Фрея по ошибке пролистала страницы этой газетенки – она кишела нацистской пропагандой и буквально сочилась ненавистью к евреям.

– Как вы думаете, ваш постоялец не откажется побеседовать со мной? – спросил Гюнтер.

– Возможно…

Но Фрее не хотелось просить Грубе. Если бы этот человек узнал, что она рассказала о нем кому-то, он мог подумать, будто все-таки производил на нее впечатление. От одной этой мысли ей сделалось тошно.

«Слишком поздно», – пожалела Фрея о том, что вообще упомянула о постояльце.

К счастью, от необходимости вдаваться в подробности ее избавило появление Виолетты. Танцовщица профланировала по бару в малиновой шелковой пижаме с белой орхидеей в петлице.

– И снова привет, – бросила она Фрее, словно не прошло и часа с тех пор, как они пересеклись в «Волшебном саду». – Рада встретить тебя здесь. Я заскочила ненадолго, дела не позволяют побыть подольше.

После неожиданного визита герра Фишера девушки старались держаться на расстоянии, так что танцовщица жаждала видеть Фрею не больше, чем та ее.

Виолетта обошла вокруг стола, расцеловала каждого в обе щеки и втиснулась рядом с Рупертом.

– И что ты думаешь о нашей маленькой костюмерше? – спросила она Вольфганга, вставляя сигарету в мундштук из слоновой кости. – Я была права, отправив ее к тебе?

Виолетта одарила Фрею натянутой улыбкой.

– Я не бандероль, – угрюмо прошипела Фрея, сознавая, что должна быть благодарной Виолетте за знакомство с Бергером, но не в силах признать это на словах.

– Еще как права. Ты настоящая оригиналка, – поднял бокал в честь танцовщицы Вольфганг.

Виолетта, отвернувшись, завела оживленный разговор на английском с Рупертом, допивавшим джин. Он пробыла в баре еще минут двадцать, флиртуя с Вольфгангом, поддразнивая Маус и пытая Гюнтера о Берхтесгадене. А потом снова осыпала их поцелуями и упорхнула куда-то.

– Пошла разбить еще несколько сердец, – прокомментировал Руперт, а Маус и Эльке обменялись многозначительными взглядами.

– Виолетта на миссии, только не возьму в толк какой, – проводил девушку взглядом Гюнтер. – В ее прелестной головке гораздо больше потаенных мыслей, чем вы думаете.

– Ей нравится обожание мужчин, и на, как правило, добивается своего, – заметила Маус. – Возможно, именно поэтому она хочет стать актрисой.

– Я так понимаю, что герр Фишер прослышал о благоприятной перспективе в Америке, но она в том не заинтересована, – сказал им Гюнтер. – Предпочла остаться в Германии.

– Ты полагаешь, Виолетта влюблена в него? – спросила Эльке, широко распахнув свои большие карие глаза, тогда как все остальные прыснули со смеху.

– Виолетта? Влюблена? – ухмыльнулся Руперт. – По-моему, она выжидает. Хочет посмотреть, придет ли к власти Гитлер и расчистит ей путь. Я знаком с ее родными в Англии. Они все законченные фашисты, и у них наверняка имеются связи.

Ревность Фреи к танцовщице (а она была вынуждена признать, что испытывала именно ее) переросла во что-то сродни неприязни. Да, она никогда не слышала, чтобы Виолетта поносила евреев или восхваляла Гитлера, но она, без сомнения, не преминула бы использовать нацистского вождя, представься ей такая возможность.

Маус толкнула Фрею в бок.

– Бьюсь об заклад, работать с Виолеттой – сущий кошмар. Давай, изобличи ее, можешь не скупиться на эпитеты.

Но Фрея только рассмеялась и потрясла головой. Эмоции, которые вызывала у нее танцовщица, были слишком сложными и сильными, чтобы делиться ими с людьми, которых она едва знала. Да, по правде говоря, и со всеми остальными. Гюнтер закурил и, прищурившись, посмотрел на нее сквозь облачко дыма – ожидая, что она скажет. Фрея встретилась с ним взглядом, но удержалась от комментариев.

Берлин, апрель 1932 г.

Адольф Гитлер снова полетел на самолете в очередное турне по стране – чтобы иметь возможность выступать в пивных погребках, ратушах и на стадионах по четыре-пять раз на день. Поездку организовал Геббельс. Перед каждым визитом Гитлера в тот или иной город там приземлялся самолет, полный журналистов, публиковавших на следующий день в своих газетах репортажи и фотографии народных толп, обожающих и рукоплещущих их славному вождю. Гитлер начинал свои речи тихо, почти с печалью в голосе говорил им, как несправедлив к ним весь остальной мир после войны, как немилосердно эксплуатируют свой народ нынешние власти вкупе с евреями. А потом доводил себя до исступления, заверяя собравшихся, что положит конец этому безобразию, если он придет к власти. Обещал – если они дадут ему шанс – защищать трудовой люд и вернуть родине былое величие. Он использовал короткие, запоминавшиеся фразы, которые скандировали вслед за ним люди и которые быстро становились у всех н слуху. Он был на стороне угнетенных и обиженных несправедливостями людей. Он был с ними – пылкий, пламенный, бесстрашный и честный, полная противоположность коррумпированной элите, годами жировавшей за их счет. Не удивительно, что простые люди его полюбили.

Послушать выступление Гитлера на арене берлинского Дворца спорта в Шёнеберге ринулись тысячи, и Фрее, чтобы добраться до дома, пришлось буквально пробивать себе путь в бурлящих людских потоках. Везде, куда бы она ни бросала взгляд, висели плакаты на фонарных столбах и рекламные щиты, призывавшие голосовать за Гитлера. И отряды проходивших мимо штурмовиков размахивали флагами со свастикой, ожидая, что она отсалютует в ответ. Такой же флаг теперь горделиво свисал с балкона их квартиры. При взгляде на него Фрее делалось дурно. И она была уверена, что мать тоже ужаснулась бы, увидев его. Вальтер Грубе расхаживал по их квартире с возродившейся уверенностью, ожидая, что его герой добьется должного признания. И его теперь все чаще можно было увидеть в коричневой рубашке, постукивающим своей дубинкой и играющим наручниками, подвешенными к ремню. Постоялец успел прикипеть к их служанке, и Фрея не раз заставала их вместе на кухне: Грубе забивал ей голову видениями обетованной земли, которая должна была стать их с приходом нацистов к власти. К облегчению Фреи, Хедвига смотрела ему в рот и готова была часами внимать его умствованию, и Грубе начал обращать на нее меньше внимания. Эрнст тоже пребывал в приподнятом настроении. Ведь герр Гитлер до войны тоже работал маляром. Он был человеком из народа.

А между тем штурмовики-коричневорубашечники и вооруженные отряды эсэсовцев рыскали по улицам, терроризируя евреев, коммунистов и всех, кто вызывал их недовольство одним своим существованием. Они устраивали перестрелки по всей стране. Их бесчинства достигли невиданных прежде размахов. В середине апреля нацисты в сопровождении полицейских прошли маршем в коммунистический квартал Гамбурга и открыли огонь: девятнадцать человек были убиты и свыше трехсот ранены. С приближением выборов общенациональная газета опубликовала «Срочный призыв к единению». Подписанный более чем тридцатью учеными, писателями и художниками, он был обращен к представителям Коммунистической и Социалистической партий, которые должны были объединить свои силы и изгнать нацистов из органов власти. Плакаты с этим воззванием были развешаны по всему Берлину, борясь за место на заполненных рекламных щитах.

– Ха! – злорадно воскликнул как-то за завтраком Грубе. – Видите, как встревожились эти дураки? Понимают, что их дни сочтены!

Фрею тоже терзала тревога. Каждое утро она просыпалась с чувством ужаса: дверь в более светлое будущее – уже столь соблазнительно близкое – грозила захлопнуться у нее перед носом. Фрея еще острее, чем раньше, ощущала утрату матери, испытывая безысходное одиночество в квартире, полной симпатизантов нацистам, и тоскуя по общению с Леоном – прежним Леоном. Теперь он тоже стал ей чужим – воспоминание об их последней, неловкой встрече отпечаталось в памяти девушки. И все же… мысль о том, что они навсегда потеряют связь друг с другом, была ей невыносима. Фрее очень хотелось верить в то, что однажды она снова обретет друга.

В отсутствии Леона и Ингрид она доверилась Вольфгангу Бергеру. Теперь он стал ей другом, с которым Фрея могла поговорить и о сочинительстве, и о политике.

– Как вы думаете, Гитлер действительно придет к власти? – спросила она его как-то.

Бергер вздохнул.

– Возможно. Но вот сумеет ли он ее удержать? Как только люди осознают его истинные намерения, они начнут голосовать против него.

– А какие у него намерения, кроме преследования евреев и коммунистов?

– Полагаю, развязать новую войну. – Лицо Бергера стало серьезным. – В этом смысл всех этих маршей, униформы и промывки мозгов в молодежных лагерях. Он учит парней драться и науськивает девушек рожать детей, которые, повзрослев, должны будут обслуживать рейх. Я рад, что больше не преподаю. Нынешние студенты со школы напичканы нацистской пропагандой, их разум отравлен. Есть преподаватели, с которыми они предпочитают не общаться, и книги, которые они не хотят открывать, потому что не желают думать глубже и быть оспоренными. – Бергер покачал головой. – И это именно тогда, когда они должны читать все подряд и самостоятельно решать, что им думать!

– Неужели люди не понимают, насколько опасен Гитлер? – воскликнула Фрея. – Должно же быть что-то, что мы можем сделать, чтобы их остановить!

Она стала ощущать себя в ловушке, настроение постоянно менялось: гнев чередовался с отчаянием. А когда, наконец, наступил день выборов – солнечное воскресенье в конце июля, – Фрея встала раньше всех, чтобы сходить на избирательный участок одной. Ей лишь недавно исполнилось двадцать, это были первые выборы, в которых она имела право голоса, и девушка не хотела, чтобы компания герра Грубе, отца и брата испортила такое знаменательное событие. Фрея всегда так гордилась своей страной – не за ее военную мощь, а за то, что она подарила миру таких титанов, как Бетховен, Вагнер, Альберт Эйнштейн, Бертольд Брехт и Томас Манн. Ее любимый Берлин казался самым замечательным городом на свете, невзирая на крайнюю нищету и безработицу и благодаря своим разнородным жителям – тем людям, что сочиняли музыку, писали картины, стихи и прозу, снимали фильмы, возводили архитектурные шедевры и делали еще много чего полезного. Вот совсем недавно Фрея ходила с Вольфгангом, Маус и Эльке на «Голубой свет», потрясающий фильм с Лени Рифеншталь в роли Юнты – девушки, жившей отшельницей в горной хижине и подозреваемой жителями соседней деревни в колдовстве. Фрейлейн Рифеншталь не только сыграла в этом фильме главную роль, но и сняла его с использованием новаторских технологий, заставивших зрителей затаить дыхание.

– Видишь? Женщины могут все! – сжав руку Фреи, сказала после просмотра Маус. – Нам просто нужно дать шанс.

И Фрея представила себе жизнь, которую она могла бы вести, будь она вольна следовать своим мечтам.

День выборов прошел мирно, несмотря на предсказывавшийся разгул насилия. Берлинцы терпеливо стояли в длинных очередях перед входом в избирательные участки. Проголосовав за социал-демократов, которых Фрея считала наименьшим из зол, она нашла тихий закуток в парке Тьергартен, прилегла на траву и подремала немного на солнышке. По дороге домой Фрея специально прошла мимо кафе, в которое раньше по выходным частенько захаживал Отто с Леоном и другими приятелями. Но так и не повстречала Леона. Послеобеденные часы она провела за сочинением очередного рассказа (запершись в своей комнате), а ближе к вечеру вышла из дома, чтобы присоединиться к Эльке и Маус в «Хаусе Фатерленд», огромном дворце удовольствий на южной оконечности Потсдамской площади.

«Последнее «ура» перед тем, как опустится занавес», – сказала Маус, и Фрее вдруг отчаянно захотелось затеряться в толпе, напиться и танцевать до упаду, не думая о том, что мог им принести грядущий день. Ей захотелось вцепиться в жизнь обеими руками и испить ее до дна – пока у нее еще была такая возможность. Когда она подходила к «Хаусу Фатерленд», темнота уже стала сгущаться; огни на громадном куполе дворца подмигивали ей поочередно – словно находились в движении. В ресторанах, барах и танцзалах на каждом из шести этажей здания могли находиться тысячи людей, и Маус четко проинструктировала Фрею, как найти ее с Эльке в салуне «Дикий Запад». Маус и Эльке были подругами, как узнала со временем Фрея. Они жили вместе в маленькой квартирке над книжным магазином в еврейском квартале города. Руперт, заядлый сплетник, проболтался Фрее о том, что Маус прежде была влюблена, но ее чувства не нашли взаимности. Все было так интересно и чудесно запутанно…

Оказавшись внутри дворца удовольствий, Фрея побежала вверх по пролетам красивой, впечатляющей лестницы. Поднявшись до четвертого этажа, она открыла распашную дверь в американский бар, где негритянский ансамбль наяривал джаз, а бармены обслуживали гостей в ковбойских шляпах. Это место для встречи предложила Маус. Они могли бы выпить вина под виноградными лозами в «Рейнской террасе», где каждый час разражалась импровизированная гроза с раскатами грома и вспышками молний. Но Маус заявила, что ее уже затошнило от Европы, и предпочла Старому Свету Новый.

Они с Эльке сидели за столиком около большого искусственного кактуса с бокалами бурбона в руках. На Маус было длинное платье из золотистого ламе, а Эльке пришла на встречу широких крепдешиновых брюках и бархатном смокинге на голое тело; распущенные волосы девушки ниспадали по спине каскадом волн.

– Фрея! Ну, наконец-то! – перекричала Маус пронзительную музыку. – Мы уж думали, что ты нас кинула.

Как и остальные знакомые Вольфганга, Маус с Эльке, похоже, держали Фрею за свой талисман. Они постоянно брали ее с собой во время выходов в город, интересовались ее мнением об их работах, спрашивали советов касаемо их жизни и проблем и прислушивались к тому, что она говорила. Даже Гюнтер, невероятно хорошо информированный обо всем на свете, и искушенный Руперт, познакомивший Фрею с Вирджинией Вульф и Литтоном Стрейчи и пытавший ее насчет Генриха Гейне.

«А почему нам тебя не любить? – сказала ей однажды Маус. – Ты юная и милая и думаешь, что мы все замечательные. Беспроигрышная комбинация».

И все же порой Фрея чувствовала себя лет на сто старше. Так было и в этот вечер. Опустившись на банкетку, она глотнула виски, бокал с которым подтолкнула к ней по столу Эльке, и ощутила, как тепло побежало внутри. Во дворец удовольствий Фрея пришла в оперной накидке Франца Шварца (которую он когда-то ей позаимствовал и тут же позабыл об этом), надетой поверх маминой шелковой ночной сорочки оттенка слоновой кости (которую Ингрид в свое время превратила в вечернее платье с открытой спиной). Что бы она сказала, увидев дочь сейчас? Фрея закурила сигарету, отбросила назад волосы и отвернулась от своего отражения в одном из многочисленных зеркал, украшавших помещение.

– Проголосовала? – сжав ее плечо, спросила Эльке.

Фрея кивнула.

– Только бы это сыграло роль.

Несмотря на свой мягкий характер, Эльке была коммунисткой, а Маус еврейкой. Так что спрашивать о том, за кого голосовали они, нужды не было.

– И хватит о политике на сегодня, – призвала Маус. – Завтрашний день скоро наступит.

К тому же они не могли услышать даже собственных мыслей. Спасовав перед бойкой музыкой, Фрея откинулась назад и стала наблюдать за парами, которые отплясывали на переполненной танцплощадке, энергично задирая ноги, вращая стопами, хлопая себя по бедрам и вскидывая руки в различных версиях чарльстона и блэк-боттома (танцев, давно вышедших из моды, но почему-то казавшихся сейчас на удивление уместными). Стоило Фрее прищурить глаза, и все танцующие представлялись ей механическими куклами: их лица искажало безудержное веселье, а конечности дергались так, словно из их тел исторгались внутренние демоны. Маус перехватила взгляд Фреи, улыбнулась и покачала головой. Но когда начался следующий танец, они с Эльке встали из-за стола, чтобы тоже оторваться на танцполе.

Фрея заказала новую порцию напитков и, в два счета опустошив свой бокал, расслабилась в алкогольном мороке. Оркестр взял паузу, и под софитом остался лишь один саксофонист. Он заиграл такую завораживающую, трогательную мелодию, что у Фреи слезы навернулись на глаза при виде Эльке, скользившей по комнате в объятиях Маус. Новые подруги стали ей очень дороги. Что ждало их всех в будущем?

А пока к их столику приблизился молодой человек в ослепительно белой рубашке. Вытянув руку, он пригласил Фрею на танец. Она взяла себя в руки и позволила ему увлечь себя в толпу, а потом прильнула щекой к накрахмаленному белоснежному хлопку на его груди и закрыла глаза, воображая, что это Леон.

Ночь прошла как в тумане. В какой-то момент к ним присоединился Руперт. Потом подошли Гюнтер с Вольфгангом. Фрея запомнила лишь отдельные сцены, застывшие во времени: Руперт открывает бутылку с шампанским, и ее пробка взмывает к потолку и отлетает рикошетом от люстры; Маус стоит на столе, как сверкающая золотая колонна; Вольфганг, понаблюдав за ними, поворачивается к ней и торжественно провозглашает: «Мы отплясываем на краю пропасти!» – а потом сползает на пол.

Он оказался прав. На следующий день похмелье Фреи отяготило известие по радио: нацисты получили 230 мест – меньше, чем требовалось, чтобы обеспечить им абсолютное большинство, но достаточно для того, чтобы их партия стала самой многочисленной в рейхстаге.

Жизнь продолжалась, как и должна была. Через несколько недель в небольшой галерее близ дома Маус открылась выставка ее фотографий: мимолетные мгновения повседневной жизни, запечатленных для потомков. Беззубая старушка, танцующая во внутреннем дворике перед заводным граммофоном. Шляпа на земле со скудной мелочью. Дети, вылавливающие монеты из-под сливной решетки. Девочки-подростки, угнездившиеся, как птички, на дымоходной трубе в саду на крыше и слушающие радио. Домохозяйка, ополаскивающая в мойке тарелки и закрывшая глаза, чтобы почувствовать на своем лице лучи солнца. Запряженная лошадьми повозка с молоком, с трудом волочащаяся по мощеной улице. Были там и несколько портретов в технике соляризации. А еще три наложенных изображения обнаженной Эльке, сведенные в одну ошеломляющую картину – главный экспонат выставки.

Фрея помогла Маус придумать названия и короткие истории для многих фотографий – несколько слов, пробуждавших эмоции или подсказывавших зрителю место запечатленного эпизода жизни. Фрею очень тронуло такое доверие к ней Маус. Процесс совместной работы пришелся ей по душе, а сердце переполнила гордость от того, что она смогла внести лепту в организацию выставки. Глядя на свои напечатанные тексты, в рамочках на стене, Фрея испытала приятный трепет.

– Видишь? Лучше Фреи ты бы никого не нашла для этой работы, – сказал Руперт Маус. – Она тонко чувствует подтекст.

Друзья, естественно, пришли на открытие выставки – поднять бокалы за успех фотографини. А потом продолжили его отмечать в квартире Маус и Эльке. Они делали ид, будто все хорошо, но праздничное веселье исподволь подтачивала затаенная грусть.

Вольфганг мрачнел с каждой новой опрокинутой стопкой.

– Как скоро коричневорубашечники разобьют тебе окна и закроют тою выставку? – спросил он. – Делаем ставки! Мое слово: за две недели.

– Не будь таким пессимистом, – пробурчал Гюнтер. – Гитлер еще не баллотируется.

Маус прикоснулась к руке Эльке. Улыбка исчезла с ее лица.

– Вольф прав. Мы с Элке подумываем о переезде в Париж. Это с тобой все в порядке, Гюнтер. Ты блондин, голубоглазый и встречаешься с девушкой. Всем известно, как Гитлер ненавидит гомосеков.

– Нет! – выпалила Фрея, не в силах сдержаться. – Вы не можете уехать! Сейчас, когда мы только сошлись.

Эльке улыбнулась.

– Поехали с нами. А почему нет? Ты могла бы делать костюмы для «Фоли-Бержер».

– Самый прекрасный город в мире уничтожен этими мужланами, – с горечью произнес Руперт. – Я не вернусь в унылую старую Англию. Для меня это смерти подобно. Пожалуй, на очереди у меня Америка. Или Марокко? Танжер по-своему привлекателен.

«Интересно, а Виолетта не собирается уехать? – промелькнуло в голове у Фреи. Что, если Леон уедет вместе с ней? Нет, маловероятно», – утешила себя Фрея. Леон не оставил бы мать одну в Берлине. Да и учебу ему надо было закончить. Сама Фрея тоже не могла покинуть родную страну.

– Должны же быть люди, которые останутся здесь и будут отстаивать правое дело, – сказала она. – Мы не можем позволить нацистам изгнать всех несогласных из страны.

– Вот это сила духа! Вот это настрой! Так держать! – призвал Вольфганг, опустошив свой бокал. – Мы должны держаться вместе и сопротивляться!

– Удачи вам в этом, – с усмешкой пожелал Гюнтер. – Полстраны без ума от Гитлера. Этим людям наплевать на горстку интеллектуалов, тревожащихся за свою свободу творчества.

Вольфганг вскочил на ноги.

– Тогда мы должны их заставить прислушаться к нам! Ведь дело не только в цензуре, хотя и это довольно плохо. Гитлер – зло. Вы читали «Майн кампф»? Он мечтает уничтожить всех, кто не разделяет его извращенные взгляды. И только Господь Бог знает, что будет, если у него появится возможность воплотить эти идеи в жизнь.

– Ой, не драматизируй все так, – скрестил ноги на кофейном столике Гюнтер. – Фон Шлейхер и старая элита могут создать у него иллюзию власти, но будут держать его марионеточные нити в своих руках. Уж будьте уверены в этом. Как только Гитлер поможет им избавиться от коммунистов, они тотчас же вышвырнут его вон. Поверьте мне, я знаю, как все это делается.

– Нет, не знаешь! – Глаза Вольфганга засверкали. – Уверовал, что последнее слово всегда за тобой? Так ведь это другое. Гитлер… он… он маньяк.

Но вечер уже клонился к ночи, а Бергер выпил слишком много, чтобы сформулировать четче свои мысли. И, насупившись, он снова опустился на стул.

Чтобы заполнить неловкую тишину, Фрея обратилась к Гюнтеру с вопросом:

– Вы слышали, что Гитлер завтра собирается проверить новых членов-нацистов рейхстага? В «Кайзерхофе» должно состояться собрание убежденных сторонников партии. Геббельс вроде бы тоже там будет.

«Кайзерхоф» был роскошным отелем в правительственном квартале, напротив Канцелярии. Именно в нем останавливался Гитлер в свои нечастые приезды в Берлин. Поговаривали, что обычно он занимал угловой люкс, окна которого смотрели прямо на офис канцлера, на чье место он метил.

– Откуда тебе это известно? – спросила Маус. – Ты в списке гостей?

Фрея рассмеялась.

– Мне сказал наш постоялец, герр Грубе. Он тоже собрался – засвидетельствовать почтение. Похоже, туда может пойти любой. Честно говоря, и я подумываю. Возможно, это мой единственный шанс увидеть Гитлера вживую.

Эльке передернулась.

– Кому охота?

Это был резонный вопрос. Но Фрея была любопытной: ей и правда захотелось понаблюдать за Гитлером в действии, убедиться в его умении владеть аудиторией и воздействовать на разум окружающих ее людей, а заодно и выяснить, насколько она сама была восприимчивой и внушаемой.

Вольфганг встрепенулся.

– Я пойду с вами. Давайте посмотрим на это исчадие ада вблизи.

– Я слышал что-то в этом роде, – сказал Гюнтер. – Я буду там. Но не говорите больше никому – не хотелось бы, чтобы мероприятие со свободным входом обернулось свалкой и давкой.

К счастью, речи о том, чтобы Фрею в «Кайзерхоф» повел Вальтер Грубе, не зашло. Он решил принять участие в митинге рядом с отелем, непосредственно перед собранием.

Правда, Фрея сказала ему о своем намерении пойти – в надежде увидеть герра Гитлера воочию.

– Приятно слышать, – заметил Грубе, явно удивленный. – Не значит ли это, что вы тоже станете приверженкой партии, фрейлейн?

– Как знать? – уклончиво ответила Фрея, предоставив ему гадать.

Гюнтер попросил ее делиться любой, даже обрывочной информацией, которую мог сболтнуть Грубе. И хотя Фрея по-прежнему не могла себя заставить быть дружелюбной с этим человеком, она все же стала держаться с ним чуть менее враждебно. Герр Грубе уже не вызывал у нее таких агрессивных эмоций теперь, когда у нее появились свой круг друзей и жизнь вне дома и работы.

– Мы тебя почти не видим, – не раз ворчал Отто. – Одному Богу ведомо, где ты пропадаешь. Сдается мне, что ты ведешь двойную жизнь.

Но брат и сам частенько отсутствовал дома по вечерам: Отто начал ухаживать за дочкой строителя, трудившегося над комплексом «Подкова». Лизель во всех отношениях была полной противоположностью Фреи: длинные светлые волосы, заплетенные в косы, скромные платья в цветочек, если не считать синей юбки, белой блузки и тяжелых полуботинок – униформы нацистского Союза немецких девушек, которую она надела перед отъездом в летний лагерь. Лизель было восемнадцать, и она заканчивала учебу в колледже делопроизводства. Внимая каждому слову Отто, девушка смотрела на него мечтательными синими глазами так, словно не могла до конца поверить в то, что он реальный. Скажи ей брат лечь на улице перед трамваем, и она бы без единого вопроса поспешила ему угодить.

Возведение знаменитого жилого комплекса подходило к концу, и Отто, несомненно, положил глаз на прекрасную квартиру, куда можно было бы заселиться вместе с Лизель (и маленькими Отто и Лизелями, которым предстояло народиться на свет). Фрея пыталась ладить с братом в память об Ингрид, но это становилось все трудней и трудней. Девушка не могла забыть то выражение на его лице, с которым он атаковал Леона на пляже, и ей претила та манера, с какой он на пару с Грубе рассуждал о положении в стране, стараясь заглушить криками любое противоположное мнение. Отто заклеймил бы ее новых друзей дегенератами: они с Вальтером частенько высмеивали теплых братьев (как иронично обзывали гомосексуалистов), хотя Фрея чувствовала, что сам Грубе, под стать Руперту, в большей мере восхищался мужским телом, чем женским. Она никогда не верила до конца в его якобы романтический интерес к своей особе. И не раз подмечала, какие похотливые взгляды бросал Грубе на Отто, когда думал, что за ним никто не наблюдал.

Герр Грубе точно не одобрил бы появления Вольфганга в холле отеля «Кайзерхоф» в тот день. Небритый, с налитыми кровью глазами и взлохмаченными волосами, Бергер пришел в не по сезону толстом, тяжелом пальто, накинутом на ту одежду, в которой был накануне (как будто он в ней и заснул). Фрея даже удивилась, что его пустили в отель.

– Вы хорошо себя чувствуете, Вольфи? – осторожно спросила она. – Не хотите привести себя в порядок в мужском туалете?

– Что? – посмотрел на нее затуманенным взглядом Бергер. – А, ну да, пожалуй. Не закажешь мне бренди?

Фрея нашла укромный столик на двоих у колонны в роскошном холле с высоченным потолком, заказала официанту напитки и огляделась по сторонам. Несколько нацистских чиновников в темных костюмах с нарукавными повязками со свастикой попивали пиво. В сторонке стояла группа зарубежных корреспондентов и фотографов. Они оживленно болтали о чем-то, не сводя при этом глаз с боковой двери – в надежде хоть мельком увидеть герра Гитлера. Чуть дальше Фрея заметила Гюнтера. Тот – верный своему принципу не смешивать работу с развлечениями – поприветствовал ее лишь коротким кивком. А потом она увидела Йозефа Геббельса, мгновенно узнаваемого по мертвенно-бледному, трупному лицу и выраженной хромоте. Геббельс вошел в фойе под руку со своей статуарной супругой. И они сразу завязали разговор с высоким мужчиной в коричневой эсэсовской форме, украшенной золотистой тесьмой и медалями, который до их прихода важно расхаживал по залу.

– Что за человек беседует с Геббельсом? – спросила Фрея у вернувшегося Вольфганга.

– Граф фон Хелльдорф, – коротко ответил тот. – Предводитель берлинских штурмовиков. Это он стоял за тем погромом, что случился на бульваре Курфюрстендамм в прошлом году.

Значит, Виолетта тогда не ошиблась. Фрея вспомнила мужчину в джипе, выкрикивавшего оскорбления в адрес евреев. А сейчас этот человек держался так учтиво и демонстрировал такие изысканные манеры! Невероятно… Вот он наклонился, чтобы расслышать какой-то комментарий Геббельса, и издал тихий, вежливый смешок.

– Пожалуй, это была не такая уж хорошая идея, – в тревоге пробормотала Фрея. – Может, уйдем отсюда? Кто знает, когда появится Гитлер. Может, он вообще не соизволит сюда пожаловать.

– Ты можешь уйти, а я останусь, – сказал Вольфганг. – Ты права: возможно, это наш единственный шанс увидеть врага близи.

По крайней мере, Бергер выглядел сейчас более презентабельно. Но пребывал писатель в странном настроении – рассеянный, нервный, он все время барабанил пальцами по бедру и озирался по сторонам. На лбу Вольфганга проступили капельки пота, но он отказывался снять пальто, лишь время от времени вытирал пот. Время тянулось, и журналисты, устав ждать, начали расходиться – по двое, по трое. А холл отеля заполонили нацисты и любопытные туристы. Вальтер Грубе появился вместе с группой одинаковых, коротко стриженных молодых людей, бросавших презрительные взгляды на быдло вокруг них.

Фрея спряталась за колонну – чтобы ей не пришлось здороваться с Грубе, а тот не увидел бы, что она пришла с Вольфгангом. Выглянув из-за колонны через несколько минут, девушка стала свидетельницей странных сцен, разыгравшихся в быстрой последовательности. Сначала в «Кайзерхоф» вошла пара, которую она меньше всего ожидала увидеть на этом мероприятии. На женщине было платье из зеленого шелка с завязкой на шее, демонстрировавшее ее красивую спину в самом выгодном свете. Мужчина – не столь примечательный, низкорослый и темноволосый – тоже был в вечернем костюме. Толпа разделилась, давая им пройти. И Фрея, не веря собственным глазам, увидела, как Максим Фишер подошел к Геббельсам, поприветствовал их и представил Виолетту. Он поцеловал ручку фрау Геббельс и вовлек ее в разговор, а герр Геббельс стал беседовать с Виолеттой, отведя ее чуть в сторону. Он был известным бабником, невзирая на свою косолапость и невысокий рост. Виолетта слушала его, наклонив голову, с сияющей улыбкой на лице.

Потрясенная Фрея толкнула в бок Вольфганга.

– Ты видел, кто пришел?

Виолетта должна была в этот момент танцевать на сцене «Волшебного сада», а не заигрывать с главным пропагандистом Гитлера.

Бергер не ответил, потому что боковая дверь открылась, и в зал хлынул поток высокопоставленных нацистов в форме с золотистой тесьмой и разноцветными регалиями. Они прошествовали внутрь, как павлины – нелепые (на взгляд Фреи) в своих коричневых спортивных брюках широкого кроя. А затем выстроились в шеренги. Телохранители Гитлера – эсэсовцы в черной форме – наблюдали за этим действом с другого конца зала. Фрея потеряла из виду Виолетту. Но и сама вздохнула с облегчением, когда их с Вольфгангом скрыла от глаз танцовщицы толпа. А потом по холлу отеля разнесся тихий рокот предвкушения. Еще секунда – и по проходу между шеренгами прошагал их вождь. Фрея вытянула шею, но лишь мельком увидела это землистое, воинственное лицо с усами щёточкой, так знакомое ей по плакатам и портрету, висевшему в ее доме в гостиной. Лес рук взмыл вверх, и крики «Хайль!» наполнили воздух.

Фрея не смогла себя заставить сделать то же самое. Но вроде бы никто на нее не смотрел. Девушка повернулась, чтобы заговорить с Вольфгангом, но слова замерли у нее на губах, когда она увидела писателя. Бергер тоже поднял руку, но он не салютовал. А держал пистолет, и ему удалось дрожащими пальцами взвести курок и нацелить его на Адольфа Гитлера.

Берлин, апрель 1932 г.

Фрея действовала инстинктивно. Не подумав, она шагнула вперед и встала прямо перед Вольфгангом, чтобы заслонить ему вид и – что более важно – прикрыть пистолет в его руке. Поистине чудом все глаза были обращены на Гитлера, и, похоже, никто не обратил внимания на странного человека в тяжелом пальто с поднятой, как и у других, рукой. Фрея с Бергером встретились взглядами. В глазах писателя уже отобразилось поражение. Он медленно опустил пистолет. Это же надо было такое удумать! Попытаться совершить покушение на лидера нацистской партии в зале, битком набитом эсэсовцами! Тем более шанс попасть в цель у Бергера был самый ничтожный. Гитлер находился в центре толпы, а Вольфи был даже пьянее обычного. Все могло кончиться убийством невинных наблюдателей, пусть и нацистов. А потом его самого пристрелили бы. И вместе с ним ее – Фрея не сомневалась.

Все эти мысли она, должно быть, неосознанно прокрутила в голове. И их подкрепила непоколебимая убежденность в том, что отнимать жизнь у другого человека, даже Гитлера, неправильно. Правда, позднее, годы спустя, когда Фрея уже жила другой жизнью, она, оглядываясь назад в тот день, не раз задавалась вопросом: а может, идея Бергера была верной? Ведь если бы каким-нибудь чудесным образом его план удался, мир был избавлен бы от чудовищного, невообразимого кошмара. Но в тот момент Фрея могла думать лишь об одном: как ей вывести друга из «Кайзерхофа» живым и незаподозренным в попытке покушения. Заслонив его своим телом, она подождала, пока Вольфи не убрал пистолет в карман пальто, и, низко опустив голову и избегая чужих взглядов, вывела его через вестибюль отеля на улицу. Бергер, не сопротивляясь, ковылял рядом с ней в явном оцепенении.

Оказавшись на свежем воздухе и на безопасном расстоянии от отеля, Фрея встряхнула его за плечи:

– О чем вы думали? Пообещайте мне, что вы больше никогда не попытаетесь совершить что-то похожее.

Вольфганг сунул руку в карман, и девушка вздрогнула. Но он всего лишь вытащил носовой платок – вытереть со лба пот. Лицо Бергера приобрело желтоватый оттенок.

– Ты верно сказала. Мы должны что-то делать.

– Но не это, – возразила Фрея. – Не убивать.

Вольфганг пожал плечами, отступил от нее и побрел, пошатываясь, по площади. Навстречу ему маршировал под бравую песню отряд гитлерюгенда. Но Бергер и не подумал посторониться, чтобы не столкнуться с ними. Сердце Фреи упало, но юнцы разделились и обогнули его, не сбившись ни с шага, ни с мелодии. Как будто Вольфганг не стоил даже быть битым – этот прекрасный, но психически глубоко надломленный человек, который научил ее верить в себя. Казалось, он взял курс на самоуничтожение, и Фрея не могла это вынести.

Она также испугалась за Леона – уверенная, что он даже понятия не имел о том, что задумала Виолетта. И вместо того чтобы вернуться домой, Фрея села на трамвай, доехала до Шёнеберга и подошла к угловой синей двери. Она не знала, жил ли за нею Леон или бывал тут от случая к случаю. Но где еще его можно было найти, Фрея тоже не знала. Никто не ответил на ее стук в дверь: дом был погружен в темноту. Прислонившись к стене, Фрея попыталась вспомнить домашний адрес семьи Коль. Они жили в квартире на втором этаже, недалеко от Технического университета, к западу от Тиргартена. Фрея знала название улицы, но так и не смогла вспомнить номер дома. Но ощущение безотлагательности понудило ее снова поспешить к трамвайной остановке, хотя после завтрака девушка ничего не ела и живот уже недовольно урчал.

Примерно через час, безуспешно позвонив в пяток квартир на Гутенберг-штрассе, Фрея наконец выдохнула с облегчением: очередная потревоженная ею женщина была знакома с фрау Коль и назвала ей точный адрес – чуть ниже по улице. Неожиданно входную дверь в здание ей открыл сам Леон, спустившийся вниз, что впустить гостью.

– Привет, подруга! Заходи, – посторонился он, явно удивленный ее приходом.

В последний раз они разговаривали во время той злополучной поездки на озеро Ванзее, почти год назад.

– Спасибо…

Но мужество уже стало ее покидать. Фрея не знала, как отреагирует парень на то, что она собиралась сказать. Побоявшись, что он выставит ее из квартиры, Фрея решила поговорить с ним во внутреннем дворике.

– Прости, что нагрянула как гром с ясного неба, – начала она, – но мне нужно рассказать тебе, что сегодня случилось.

Леон остановился под аркой.

– Звучит серьезно.

– Это касается фрейлейн Виолетты, – продолжила Фрея, и ее прижатые к бокам руки вспотели.

– Она в беде? —быстро спросил Леон. – Это она прислала тебя сюда?

Фрея помотала головой.

– Нет, вовсе нет. С ней все хорошо, насколько мне известно. Но есть кое-что, что тебе не мешает узнать.

Леон нахмурился.

– Ты говоришь так загадочно. Здесь неудобно вести беседу. Давай поднимемся в квартиру.

Они молча преодолели два лестничных пролета. Сердце Фреи стучало как бешеное. Ее нервозность усиливалась.

– Мать работает допоздна, – открывая дверь в квартиру, сказал Леон. – И ужин приходится готовить мне. Так что извини за хаос.

На кухне было жарко и душно, как в парной. В мойке громоздились кастрюли. Леон выдвинул из-за стола стул для гостьи и сел напротив. Умолчав о выходке Бергера. Фрея вкратце рассказала ему о том, чему стала свидетельницей в отеле.

– Я тебе не верю, – заявил Леон, когда она закончила. – Виолетта? С Йозефом Геббельсом в «Кайзерхофе»? Ты, должно быть, опозналась. Спутала ее с кем-то.

– Виолетту ни с кем не спутаешь, – возразила Фрея. – Я ясно видела ее и ее… агента, герра Фишера… – По лицу Леона проползла тень, но девушка продолжила: – Он представил ее Геббельсам, и они мило беседовали, пока не появился Гитлер. Потом я потеряла их из виду. Может, она и с ним говорила тоже.

На плите забурлил сотейник, и Леон встал, чтобы выключить газ.

– Для чего ты мне рассказываешь все это? – спросил он. – Какое отношение ко мне имеет фрейлейн Виолетта?

– Леон, я знаю, что у вас… – поколебавшись, Фрея договорила: – Знаю, что вы больше, чем просто друзья. Я видела вас как-то раз. – Парень покраснел и отвернулся. – Тебе не нужно притворяться, – продолжила Фрея. – Я сохранила это в тайне и не намерена ее раскрывать. Я только хотела предупредить тебя. Не стоит доверять Виолетте, Леон. Один мой приятель, англичанин, сказал мне, что в ее семье отпетые фашисты. Не откровенничай с ней ни о чем, что может навлечь на тебя неприятности. Не упоминай, к примеру, о том, что твой дед – еврей.

Еще больше нахмурившись, Леон скрестил руки на груди.

– Довольно, Фрея. Я не сомневаюсь, что ты пришла сюда из лучших побуждений, и спасибо тебе за заботу. Но тебе не стоит вмешиваться в мои дела. Ты не знаешь толком Виолетту.

– Может, и не знаю, – пробормотала Фрея. – Но и ты, возможно, ее не знаешь. – Воцарилось неловкое молчание, и ей пришлось подняться из-за стола. – Ладно, я свое мнение высказала. До свидания, Леон. Береги себя.

От запаха готовившегося мяса у Фреи потекли слюнки. Ей захотелось, чтобы парень настоял на том, чтобы она отужинала с ним и его матерью, которая была самой близкой подругой Ингрид и которую Фрея тоже любила. Но вместо этого Леон сказал:

– Ты тоже позаботься о себе, kleine (малышка) Фрея. Время сейчас непростое, опасное, и мы должны пережить его по возможности наилучшим образом. Ты найдешь сама выход?

После таких слов – но слишком поздно – Фрея горько пожалела о приходе к Леону. Она разрушила отношения с парнем, возможно, безвозвратно, а повлиять на него не удалось. Да еще эта уютная домашняя обстановка в квартире Колей, из-за которой Фрея почувствовала себя как никогда одинокой. На мгновение она прислонилась к стене на лестничной клетке и представила успокоительные мамины руки, обнимающие ее, и мамин голос, шепчущий: «Не отчаивайся, моя маленькая. И это пройдет».

Ингрид знала, какие чувства питала ее дочь к Леону. Однажды она увидела, каким взглядом провожала Фрея парня, вышедшего из их квартиры вместе с Отто. Погладив ее по щеке, мать пробормотала: «У тебя будут и другие мальчики, доченька». С каким гневом Фрея сбросила тогда руку матери – убежденная, что та не способна ее понять. А сейчас она бы все отдала за ее любящее прикосновение!

Фрее удалось не пересекаться с Виолеттой в «Волшебном саду» аж до пятничного вечера, когда ей пришлось в отсутствие фрау Бродски следить за сменой костюмов танцовщицами. Поскольку их окружали другие девушки, поговорить с глазу на глаз не удалось. Но Фрея не единожды почувствовала на себе враждебный взгляд Виолетты. А когда представление закончилось, танцовщица зашла в артистическую уборную и притворила за собой дверь.

– В наших рядах завелся шпион, – сказала она. – А что вы делали в «Кайзерхофе», фрейлейн Амзель?

– Меня привело туда любопытство, – ответила Фрея не менее холодным тоном. – Я была там с Вольфгангом. Нам просто захотелось посмотреть на Гитлера… На частную аудиенцию мы даже не рассчитывали.

– Думаешь, я рассчитывала? – спросила Виолетта.

– Откуда мне знать? – пожала плечами Фрея. – Но с какой еще стати ты бы стала так лебезить перед Геббельсами?

Виолетта фыркнула.

– И с кем еще ты поделилась этой сенсацией века?

– Ни с кем. Вольфганг тебя не видел, и я не стала разубеждать фрау Бродски в том, что никакой мигрени у тебя в тот вечер не было.

– Почему я должна тебе верить?

– Меня не волнует, веришь ты мне или нет, – с живостью парировала Фрея, ощутив, как быстро нарастал ее гнев. С какой стати именно ей учинили допрос? – Я довольно давно храню твои маленькие грязные секреты. Леон заслужил знать правду. Я чувствую себя виноватой: ты познакомилась с ним благодаря мне.

– Сдается мне, тебе хотелось бы, чтобы мы вообще не познакомились, – хмыкнула Виолетта. – Но Леон – взрослый человек, имеющий свое мнение. Ты не можешь привязать его к себе и удерживать вечно.

– Он мой друг и ничего больше, – вспыхнула Фрея.

– Но тебе бы хотелось стать для него чем-то большим, – заулыбалась Виолетта. – Забудь о нем, Фрея. Найди себе того, кто полюбит тебя, и будь счастлива.

– Заткнись! – вышла из себя Фрея. – Ты думаешь, я нуждаюсь в советах от…

Она запнулась, не отважившись договорить.

– От кого? – уточнила Виолетта ледяным тоном.

– От англичанки, – процедила Фрея, и Виолетта рассмеялась.

Теперь они стали настоящими врагами.

Прошли недели. Лето сменилось осенью. Адольф Гитлер так и не стал пока канцлером, хотя и возглавлял самую большую из всех партий в рейхстаге. Впрочем, его назначение было лишь делом времени. И это, похоже, поняли уже все. Гюнтер сообщил им о переговорах президента Гинденбурга с герром Гитлером. И Вольфганг оказался прав: окна галереи, в которой проходила выставка Маус, вскоре повыбивали, а над фотографиями вандалы начеркали антиеврейские лозунги. По «Волшебному саду» поползли слухи, будто бы его еще не закрыли лишь потому, что герр Гольдштейн платил нацистам за защиту.

Работа в клубе становилась все более опасной. На спектакли зачастили нацисты, мгновенно узнаваемые по нарукавным повязкам со свастикой и развязному поведению. Тогда как прежние посетители предпочитали выпить где-нибудь еще. Конферансье Вилли однажды избили за шутки про Геббельса так сильно, что он провел в больнице две недели, а потом, уволенный, вернулся на прежнее место работы, в отель «Адлон». Роль ведущего взял на себя герр Шварц, но он был слишком подавлен и сильно нервничал, чтобы исполнять ее с таким же огоньком. Двое исполнителей сатирических песен за пианино теперь так вуалировали свои шутки, что никто не мог понять их смысл, а рыжеволосая виолончелистка завела себе любовника из штурмовиков, который негативно относился к ее выступлениям на сцене, и в итоге она ушла из «Волшебного сада». Число танцовщиц сократилось до четырех: у Анжелики умер отец, оставивший ей достаточно денег на жизнь, а Софи с ее прекрасным голосом устроилась певичкой на лайнер, отплывший в Америку (с надеждой остаться там навсегда).

Фрау Бродски теперь появлялась на работе позднее: ей приходилось добираться до клуба обходными путями из-за штурмовиков, маршировавших по улицам, и эти пути с каждым днем становились все более окольными. У них с Фреей сложились комфортные рабочие отношения, устраивавшие обеих. Они обсуждали костюмы, клуб и девушек-танцовщиц, но о политике предпочитали не разговаривать. Да и о своей личной жизни не распространялись. Фрея часто думала о том, как ужаснулась бы Роза, увидев в ее гостиной портрет герра Гитлера, выпуск «Атаки» на кофейном столике и флаг со свастикой, свисавший с балкона.

И все же как-то раз когда они шили вместе в мастерской, фрау Бродски воткнула свою иглу в подушечку для булавок, сняла очки и провела по лицу руками.

– Знаешь, в этом месяце сорок пять лет, как я живу в Берлине, – сказала она. – Я провела в этом городе не всю жизнь, но ее большую часть.

Фрею ее откровение привело в замешательство.

– А где вы жили до этого? – осмелилась спросить она.

– Я приехала сюда с родителями из России, будучи еще маленькой девочкой, – ответила фрау Бродски. – В России мы жили в одном местечке в пределах черты оседлости. Тебе доводилось слышать такое понятие? – Фрея покачала головой. – Впрочем, с чего тебе об этом знать? – продолжила фрау Бродски. – Так называлась территория, отведенная евреям. За ее границами им жить не дозволялось. А желающие поехать куда-то еще должны были получить разрешение, и стоило это немалых денег. Я была единственным ребенком, но частью большой семьи. По соседству с нами жили все мои многочисленные родственники: дяди, тети, двоюродные браться и сестры. Времена были тяжелые, но мы были счастливы. В какой-то момент, правда, когда именно, не помню, я осознала, что Россия не ненавидела нас – всех, кто жил за этой пресловутой чертой оседлости. На царя было совершено покушение, и люди подумали на наших знакомых. Хотя они никакого отношения к этому не имели. А потом сын царя стал императором Александром III. Хотя жизнь при этом Александре стала хуже, чем была при его отце. – Фрау Бродски помотала головой и причмокнула языком.

– Вы поэтому переселились в Германию? – спросила Фрея.

– Мы хотели податься в Америку. Но к тому моменту, как мы прибыли в эту страну, мы потратили столько денег на взятки и подкупы, что они почти закончились. И мы остались здесь, – вяло улыбнулась Фрее фрау Бродски. – А теперь мы должны молиться на портрет Адольфа Гитлера и вывешивать из наших окон флаги со свастикой. Как говорится, человек предполагает, а Бог располагает.

Фрея поколебалась из опаски обидеть собеседницу, но все же спросила:

– А вы не считаете, что пришла пора снова подумать об отъезде в Америку?

Фрау Бродски устремила взгляд в даль.

– Я не могу уехать. Муж уже пожилой, и здоровье у него неважное – он не перенесет путешествие. Хотя сын с семьей обсуждали, не попытаться ли. Здесь нет будущего для моих внучек, – пожала плечами Роза. – Знать бы еще наверняка, что они будут там в безопасности…

Фрея вернулась к шитью с тяжелым сердцем.

«Почему жизни некоторых людей складываются так драматично?»

А вечером, в желании облегчить душу, она купила блокнот в кожаном переплете и на латунной застежке и начала скрупулезно записывать в него события последних недель. Она писала о топоте нацистских сапог по ночам, о молодом парне, лежавшем в больнице со сломанной челюстью, о своем ужасе перед лицом того насилия, что творилось на улицах, о любовных отношениях между штурмовиком и музыкантшей, о юной девочке, приехавшей в чужую страну с мечтой о безопасной, счастливой жизни. Фрея даже попыталась поставить себя на место Вальтера Грубе и написала о фанатичной любви к Адольфу Гитлеру. И представила себе Лизель, готовившуюся стать покорной женой и матерью в своем лагере для нацистских дев. Эти записи стали для Фреи способом осмысления все более неразумного, абсурдного мира, хроникой парадоксальных и противоестественных событий, происходивших вокруг нее, чтобы однажды в будущем он смогла снова заглянуть в прошлое и подтвердить хотя бы самой себе: да, именно так все и было. И если в реальной жизни случалось что-то, заслуживавшее внимания, она тоже записывала это в блокнот.

Некоторые заметки превращались в более длинные рассказы, которые Фрея печатала на машинке и складывала в желтую папку. А эту папку девушка прятала под нижним бельем в верхнем ящике комода. Один рассказ представлялся ей особенно перспективным – вымышленная история о Герде, танцовщице кабаре, которая завязывает интрижку с богачом, оказавшимся на поверку фашистом. Он вводит ее в высший свет, ходит с ней на приемы и званые обеды и знакомит с высокопоставленными нацистами, которых она со временем начинает ненавидеть. Герда рыжеволосая и голубоглазая, и никому даже в голову не приходит, что она еврейка. Но вместо того чтобы порвать с любовником, она решает воспользоваться той информацией, которой он с ней делится, и разработать план покушения на самого значимого нациста из всех – Адольфа Гитлера – во время его визита в престижный берлинский отель. Эта история захватила Фрею, и писать ей было в удовольствие. В образе Герды она совместила черты Виолетты, обеих Софи, Перл и себя (для пущей убедительности), а для фона использовала подробности из других своих записей. Фрея решила дать почитать этот рассказ Вольфгангу. Правда, рассказ был еще очень сырой, а его оттачивание потребовало бы гораздо больше времени, чем все, что она написала до этого. Но девушка надеялась, что Бергер не обидится.

А потом, одеваясь как-то утром, Фрея выдвинула ящик и увидела, что папка исчезла. Она лихорадочно перерыла все нижнее белье, а затем и содержимое всего комода. Слава богу, ее блокнот по-прежнему лежал под матрасом: внутренний голос подсказал Фрее спрятать его в еще более надежное место, отдельно от папки. А еще через миг Фрея вспомнила, что ящик с нижним бельем накануне был слегка приоткрыт, только тогда она не придала этому значения. Но кто мог покуситься на папку с рассказами? Ужасная мысль пришла ей в голову.

Накинув халат, Фрея бросилась на кухню и вытащила из старой печи зольник. Он был полон до краев. А когда запаниковавшая девушка откинула дрожащими руками крышку топливной камеры и заглянула внутрь, она увидела крошечный клочок желтого картона с краю тлевших угольков.

Фрея медленно закрыла крышку и обернулась. Прислонившийся к дверному косяку Отто молча наблюдал за ней.

– Это ты, – пробормотала Фрея, слишком потрясенная, чтобы испытывать гнев. – Но почему?

– А ты как думаешь? – парировал брат. – Чтобы уберечь тебя… и всех нас. Ты только представь, что было бы, найди эти страницы Вальтер. Попытка покушения на герра Гитлера! Как тебе такое вообще взбрело в голову? Я уже не говорю о том, что ты написала о Вальтере. Так неуважительно! Вальтер донес бы на тебя как пить дать.

– Вальтер не стал бы рыться в моих личных вещах, – сказала Фрея. – И ты не должен был. Я не высмеивала его. Я хотела понять, что он чувствует.

– Тебе этого никогда не понять, – надменно заявил Отто, – потому что твой умишко сосредоточен на трущобах и жалких существах, пытающихся там выжить. Если тебе охота тратить время на бумагомарание, тогда уж лучше сконцентрируйся на сильной, чистой Германии, которой наша страна снова станет с приходом к власти Адольф Гитлера.

– Ты подразумеваешь под сильной и чистой Германией страну, в которой люди не вольны говорить то, что думают? – возразила Фрея. – Страну, в которой слова, напечатанные на бумаге, настолько опасны, что подлежат сожжению? Поясни мне конкретно, чем мое писательство угрожает тебе?

– Твое писательство? – усмехнулся Отто. – Бредни развращенного, порочного ума! Отец всегда был слишком мягок с тобой, и вот результат. Но коли ты живешь под этой крышей, изволь вести себя подобающе.

Пытаться переубедить брата было бессмысленно. Не сказав больше ни слова, Фрея промчалась мимо него, ворвалась в свою спальню и наспех собрала чемодан. Затем написала записку отцу, положила ее на каминную доску и покинула квартиру – с чемоданом в одной руке и печатной машинкой в другой.

Лос-Анджелес, апрель 2024 г.

Мэдди не любила делиться номером своего телефона, но дед создал в WhatsApp[2] группу «Немецкий дневник» для них четверых (себя, внучки, Даниэла и Евы) и указал его там. Мэдди послала Еве сообщение с благодарностью за чудесное чаепитие, и Даниэл откликнулся на него эмодзи «машущая рука».

А через несколько дней Мэдди получила послание от него: Даниэл сделал копию рукописи и готов был возвратить ей оригинал. Он предложил встретиться за чашечкой кофе в выходные: ему якобы хотелось обсудить с ней кое-что. Сразу отвечать на предложение Мэдди не стала. А выждала несколько часов, пытаясь осознать свою реакцию на него. В «Кафе смерти» Даниэл вызвал у нее раздражение, и ей не понравилось, что он искал о ней сведения в сети. Но – справедливости ради – разве так поступали не все? Да и она тоже проверила Даниэла и нашла доклад, который он написал о нацистской пропаганде и германской киноиндустрии. Правда, доклад показался ей довольно сухим, и девушка заснула, осилив только несколько первых страниц. Но, должно быть, Даниэл был очень умным, раз устроился преподавать в Университет Южной Каролины. И прекрасно поладил с Беном. Пожалуй, стоило поверить ему на слово. Может, у него и правда возник вопрос, требовавший обсуждения с ней. И потом… Речь ведь зашла лишь о чашечке кафе, а Мэдди ничего не запланировала на выходные. И она ответила парню: увы, в субботу она целый день занята (полная ложь), но в воскресенье утром можно встретиться.

«Едва увидев Даниэла, ты сразу же поймешь, что о нем думаешь», – твердила себе Мэдди.

Но теория оказалась неверной. Как только он встал, чтобы поприветствовать ее в кофейне, внутри у девушки все затрепетало. Впрочем, прилив раздражения из-за того, что он выглядел таким довольным собой (или, точнее, держался так расслабленно и непринужденно), не заставил себя ждать. Мэдди выдавила в ответ улыбку, но уже стала прикидывать, когда ей будет позволительно убрать ее с лица.

–Вот, возвращаю вам рукопись, – вручил ей конверт Даниэл, после того как Мэдди заказала себе кофе. – Ева уже корпит над копией. Я тоже мельком просмотрел его, хотя мои познания в немецком не так глубоки, как бабулины.

– Но уж лучше моих, я вообще не знаю немецкого, – заметила Мэдди.

– Там есть дневниковые записи, но наряду с ними есть и короткие рассказы. А еще несколько отсылок к клубу-кабаре под названием «Волшебный сад».

– «Волшебный сад»? – повторила Мэдди. – Я нашла фотографию прабабушки и ее подруги на фоне вывески с таким названием.

– Мне оно показалось знакомым, и я провел небольшое исследование, – сказал Даниэл. – Оказалось, я действительно слышал его раньше. «Волшебным садом» назывался фильм, вышедший в сорок втором году. Действие происходит в Германии, хотя фильм был снят в Голливуде, по мотивам одноименного романа, изданного за несколько лет до съемок. Он о танцовщице кабаре, которая крутит роман с высокопоставленным нацистом и пытается совершить покушение на Гитлера в одном отеле в тридцать третьем году, за год до его назначения канцлером. Фильм замечательный – блестящие диалоги, красочные костюмы, потрясающие танцы.

– Вы смотрели его? – спросила Мэдди.

– Да. Я нашел копию в киноархиве Калифорнийского университета Лос-Анджелеса. Могу устроить его просмотр и для вас.

– Думаю, костюмы делала моя прабабушка, – сказала Мэдди. – Может быть, она упомянула об этом в своем дневнике?

Лицо Даниэла скривило сомнение.

– Дневниковые записи датируются тридцатыми годами. И некоторые из описанных в нем сцен пугающе схожи со сценами из фильма. Но я бы не торопился с выводами. Давайте дождемся перевода. Что, если ваша прабабка сыграла в том фильме гораздо более значимую роль? Эй, Мэдди, вы же журналистка! Разве вам не хочется докопаться до правды?

– Не знаю, – ответила Мэдди. – У меня такое впечатление, будто вы хотите, сложив два и два, получить в сумме пять.

Отпив глоток кофе, Даниэл вперил в нее взгляд поверх чашки – в ожидании разъяснений. Мэдди сделала глубокий вдох.

– Послушайте, я нашла несколько старых писем. И по ним складывается совершенно иная история о моей прабабушке. Я не буду вдаваться в подробности – это личное. Скажу так: я пообещала маме, что не буду ворошить прошлое.

– Очень интригующе, – сказал Даниэл. – Хотя я удивлен. Представьте, что Вудворд и Берстайн пообещали своим матерям не изобличать досточтимого президента Никсона.

Щеки Мэдди вспыхнули.

– Это совершенно другое!

– Я поддразниваю вас, – улыбнулся Даниэл.

– Знаю, – процедила Мэдди. – И это очень раздражает. – Девушка схватила конверт. – Спасибо за кофе и за то, что сделали ксерокопию. Мне пора идти.

Даниэл тоже встал из-за стола, подняв руки вверх.

– Простите, извините. Я просто хотел разрядить обстановку, только и всего. Давайте выпьем еще по кофе, съедим по пирожному или по кусочку торта. Пожалуйста, я чувствую себя ужасно.

Парень выглядел по-настоящему огорченным, и Мэдди смягчилась, уже и сама устыдившись своей вспыльчивости. В кого она превращалась? Даниэл задел ее за живое, но это не оправдывало ее грубость.

– Вы тоже простите меня, – сказала девушка, положив папку обратно на стол и присев. – Я немного взвинчена в последние дни.

– Похоже, я вас раздражал с момент знакомства, – заметил Даниэл. – Может быть, попробуем начать все сначала? Или хотя бы объясните мне, что я делаю не так.

Мэдди закрыла руками лицо.

– Вы все делаете так. Просто я сейчас чувствую себя не на своем месте, но это моя проблема.

– Замрите! – воскликнул Даниэл. – В этом месте делают потрясающие сэндвичи с жареной курицей. Я закажу нам парочку, и вы расскажете мне обо всем.

– …Я просто не понимаю, как люди могут так ужасно относиться к Бену, – закончила рассказ Мэдди, дожевывая последний кусочек сэндвича.

– Все из-за того, что они не воспринимают его полноценным человеком, – объясгид Даниэл. – Проблема в интернете: вы можете раствориться в этом печальном водовороте ненависти и излить свой яд, не думая о последствиях. Тролли никогда бы не высказали это в лицо Бену… Или вам в лицо.

– Я понимаю, что не должна обращать на них внимание, – сказала Мэдди. – Но мне уже стало казаться, будто я под неустанным прицелом злопыхателей. И как только я намереваюсь написать что-нибудь, я тут же представляю себе их реакцию. И невольно задаюсь вопросом: а стоит ли это моих усилий? Нет, я, конечно же, блокирую хейтеров и удаляю их послания, но они продолжают нападать на меня.

– Вы не должны позволить им одержать верх, – сказал Даниэл. – Я прочитал несколько ваших статей. И мне они понравились. Вы очень хорошо пишите.

– Спасибо! – Мэдди скомкала свою салфетку в шарик. – Не понимаю, почему вы так добры ко мне, хотя я такая зануда и нюня.

До Мэдди начало доходить, что у нее сложилось совершенно неверное впечатление о парне. Он умел слушать, дал ей выговориться не перебивая, чтобы высказать свое мнение. Почему она так поспешила со своим суждением о нем? Почему решила, что ему что-то нужно от нее? Почему отказывалась допустить, что он просто хороший парень? На свете все-таки осталась горстка хороших парней, и он ведь вполне мог быть одним из них.

Даниэл улыбнулся.

– Вы нравитесь мне такая, как есть – и зануда, и нюня. И мне очень нравится ваш дед.

– Он замечательный, правда? – оживилась, улыбнувшись в ответ, Мэдди. – Мы так счастливы, что он у нас есть. И ваша бабушка тоже потрясающая! – Девушка задумалась. – Послушайте… я не должна просить вас об этом. Но если есть хотя бы крошечный шанс, что вам удастся убедить ее не помогать дедуле с его семейной историей, я была бы вам очень признательна.

Даниэл приподнял брови.

– И конечно, вы не скажете мне, почему? Ладно, я могу попытаться, хотя и не питал бы особых надежд. Если Еве что взбредет в голову, остановить ее невозможно.

– Могу себе представить, – вздохнула Мэдди, протянув руку к папке и сумочке. – Все было здорово, Даниэл. Спасибо за то, что выслушали.

– Пожалуйста. Только я все же добавлю: должен быть какой-то способ покончить с этим хейтингом в интернете. Ведь можно выяснить, кто самые злостные ненавистники. Хотя, скорее сего, это боты, а не реальные люди. Вы упомянули, что у одного из них ник Паслён? Если заглянуть в профили этих хейтеров, можно узнать об их личностях немало, даже отследить их IP-адреса. У меня есть прятель-технарь, он эксперт в таких делах.

– А что потом? – спросила Мэдди.

Даниэл пожал плечами.

– Решать вам. В знании сила. И если Паслён окажется ботом, вы не будете воспринимать его нападки так болезненно.

Ответить Мэдди не позволил зазвонивший телефон.

– Привет, мама, – сказала она. – Я уже направляюсь домой.

Голос Шарон стал не в меру высоким из-за волнения.

– Бен не с тобой?

– Нет. Я не видела его со вчерашнего вечера. Что случилось?

Тревога матери передалась Мэдди.

– Он пропал. Захватил с собой кое-что из одежды и художественные принадлежности. И оставил мне записку. Ты можешь приехать поскорей? Я не знаю, что делать.

Мэдди нажала отбой.

– Все в порядке? – поинтересовался Даниэл.

– Не совсем, – призналась девушка. – Мне срочно нужно домой. Вы не могли бы меня подбросить? Я приехала сюда на автобусе.

– Конечно, я припарковался у самого входа.

За короткую поездку домой Мэдди все-таки успела объяснить спутнику, что случилось, хотя знала она немногое. Прибыв на место, они застали Шарон ходящей взад-вперед по кухне, с лицом белее полотна.

– Я вернулась с йоги и обнаружила дом пустым. А потом нашла эту записку на столе, – протянула дочери листок Шарон.

«Уехал на время. Не беспокойтесь! С любовью, Бен», – прочла Мэдди.

Почерк, несомненно, принадлежал брату.

– Может, вызвать полицию? – спросила мать. – Вдруг он поехал на вокзал или даже в аэропорт?

– Маловероятно, – успокоила ее Мэдди. – Бен ненавидит летать, и куда ему ехать на поезде? Давай сначала попробуем его разыскать. Не думаю, что он ушел далеко. Помнишь, он как-то отправился в маленькое путешествие?

– Вы не пробовали позвонить его друзьям? Может, они что-то слышали о нем? – спросил Даниэл. – Я могу помочь вам обзвонить их, чтобы ваш телефон оставался не занятым.

– Мама, это Даниэл, – поспешила представить парня Мэдди. – Это внук Евы. Дедулиной знакомой, помнишь?

– Ах, да, спасибо вам, Даниэл, – поблагодарила Шарон. – Это так любезно с вашей стороны. Скажите мне свой номер, и я пришлю вам телефоны его приятелей.

Руки Шарон тряслись, пока она прокручивала свои «Контакты».

– Мамочка, постарайся не паниковать! – призвала ее Мэдди. – В округе все знают Бена. Люди поищут его.

Шарон ничего не ответила. А когда Даниэл вышел в другую комнату со своим мобильником и коротким списком имен, посетовала:

– Это я виновата. Ты была права. Мне следовало отпустить его раньше.

– Ну, на это трудно решиться, – сказала Мэдди.

Шарон нахмурилась, сплела пальцы вместе.

– Наверное, я просто боялась остаться одной. Дед все время занят. И, конечно же, Бен хочет жить своей жизнью. До чего же эгоистичными мы можем быть…

Мэдди обняла мать.

– Это вовсе не эгоизм. Ты просто позабыла про себя. И не знаешь, чем себя занять, когда не надо ни о ком заботиться. Нужно попрактиковаться.

– Давай сначала отыщем Бена, – сжала ее руку Шарон. – Но все равно, спасибо, дорогая. Я рада, что ты здесь.

Никто из приятелей Бена не слышал о нем, и Даниэл предложил поездить по округе – вдруг они заметили бы его. С подачи Мэдди они посетили любимые места Бена – скейт-парк, торговый центр, кафе-мороженое. Но его следов нигде не обнаружили. Несмотря на оптимизм, который Мэдди выказала в разговоре с матерью, сейчас тревога стала нарастать с каждой минутой. Судя по тому, что брат оставил записку, он отправился не просто на прогулку. Куда он мог податься?

Теперь настал черед Даниэла ее успокаивать:

– Паниковать рано. Вы же сами сказали: это территория Бена, его здесь все знают, и каждый захочет ему помочь.

– Вы так думаете? – спросила Мэдди. – Мир вокруг суров.

– Да, – ответил Даниэл. – Но я все еще верю в доброту незнакомых людей. А вы нет?

– Может быть… – На секунду Мэдди задумалась: надел ли Бен свой радужный шарф? – Как бы там ни было, мы с вами знакомы, но вы действительно очень добры. Короткая встреча за чашкой кофе переросла в автомобильную поездку на целый день.

Даниэл рассмеялся.

– Не переживайте. Я сегодня свободен. Моя подружка на девичнике. Они у нее, похоже, случаются каждые выходные. А если не девичник, то предродительная вечеринка.

Мэдди ощутила, как к ее щекам прилила кровь. Она не поняла, почему покраснела. Она же не думала о нем как о… Нет, не думала! Но почему-то все равно покраснела. И ей осталось только надеятся, чтобы Даниэл этого не заметил.

– И не говорите! Такое впечатление, что все в наши дни паруются.

– А как насчет вас? – спросил Даниэл.

– У меня до сих пор не задавалось. Впрочем, никогда не говори никогда. Постойте! – Ее взгляд привлекла фигура в сером свитшоте и с рюкзаком, проходившая мимо. Но когда присмотрелась, поняла, что это девушка. – Нет, это не Бен.

Они поехали к водохранилищу.

– Судя по всему, ваш дед и моя бабушка отлично ладят, – сказал Даниэл, паркуя машину. – Они могли бы сойтись, и мы… стали бы одной семьей.

– Ого! Вы слишком торопите события, – хмыкнула Мэдди. – Но моя мама хочет познакомиться с Евой. По-моему, ей не терпится посмотреть на нее. А ваши родители живут где-то здесь?

Даниэл помотал головой:

– Отец в Нью-Йорке, а мама умерла, когда я был маленьким. Собственно говоря, меня вырастили Ева с дедом. Не знаю, что бы со мной было, если бы не они. Вот почему я не выношу тему смерти – я пока не готов остаться без Евы.

– Я тоже не мыслю жизни без деда. Вы верите в вечную жизнь?

– Скорее, нет, – улыбнулся Даниэл, и от уголков его глаз разошлись в стороны мелкие морщинки.

Он уже не раздражал Мэдди, как раньше. Возможно, то, что у него была девушка, позволило ей расслабиться. Теперь они могли узнать друг друга получше без всякого давления – если Даниэл готов был закрыть глаза на то, как Мэдди обращалась с ним поначалу. Они вышли из машины и направились к лугу у дальней оконечности озера, сканируя глазами семьи, компании друзей и пары, расположившиеся на траве.

– Это бесполезно, – проронила Мэдди. – Бен может быть где угодно.

Мысль о том, что брат бродил где-то один с рюкзаком за плечами и головой, полной грёз, была ей невыносима. А что, если они не найдут его до наступления ночи?

– А вы не думаете, что он мог пойти к дому Евы? – вдруг спросил Даниэл. – Он проявил большой интерес к моей детской комнате, и я сказал ему, что бабушка периодически дает пожить в ней студентам.

– Но она бы сообщила нам, разве нет?

– Я позвоню ей. – Парень достал свой мобильник. – На всякий случай.

Телефон Евы переключился на голосовую почту, и они решили заскочить к ней домой – версия Даниэла была ничем не хуже остальных.

– А потом я отправлюсь домой, – сказала Мэдди. – По правде говоря, я отнял у вас массу времени.

Предположение парня было не лишено логики, но Мэдди уже боялась дать волю надежде. Но, заехав на подъездную аллею Евы, они вскоре увидели Бена. Он сидел на крыльце. Рюкзак лежал рядом. Мэдди вылетела из машины, едва Даниэл затормозил, и сжала брата в объятиях.

– Что ты делаешь? – пробурчал он, силясь высвободиться. – Ты меня задушишь!

– Мы так переволновались! – воскликнула Мэдди.

– Почему? – озадачился Бен.

– Потому что не знали, где ты был.

Она осеклась: похоже, брат ощутил свою беспомощность, и усугублять его состояние упреками ей не хотелось.

– Но мы тебя нашли, – произнес Даниэл ободряюще. – Все хорошо, что хорошо кончается.

– Никого нет дома, – сказал им Бен, моргнув с тревогой за линзами очков.

– Все в порядке, – заверил его Даниэл. – Я покажу тебе, где бабушка прячем запасной ключ.

Бен поднял рюкзак и застыл в ожидании.

– Зачем ты взял его с собой? – спросила Мэдди.

– Я хотел пожить здесь несколько дней, – ответил брат. – Ева сказала, что можно.

Мэдди со вздохом покачала головой.

Даниэл отпер входную дверь и впустил их в дом.

– Мы обсудим это позже, когда Ева вернется, – сказал парень. – А сейчас – кто хочет кофе? По-моему, хватит переживаний на сегодняшний день.

Через час все были в сборе: Мэдди, Даниэл, Бен и Шарон. И Ева с дедом – они вместе обедали в городе и были немного удивлены, увидев такую компанию на кухне Евы. Но с радостью выпили с гостями кофе, сваренный Даниэлом.

– Приятно познакомиться с вами, Шарон, – сказала Ева.

– Взаимно, – ответила Шарон (судя по виду, искренне). – Спасибо за прием, оказанный Бену на днях. Он только и говорил, что о ваших работах. И теперь я понимаю почему. – Шарон сжала руку сына, и тот просиял. – Он уже поводил меня по вашему потрясающему саду.

Даниэл уговорил Шарон остаться на кофе, когда она приехала забрать Бена. И, гуляя среди чудовищ, она с сыном и дочерью откровенно поговорила о будущем. Почему-то этот разговор на нейтральной территории потек легче. Слушая рассказ Бена о том, каким счастливым он почувствовал себя в доме Евы и каким осмотрительным он был по дороге к нему, Шарон постепенно успокоилась.

– Я завтра позвоню твоему социальному работнику, – пообещала она сыну. – Ничего не делается сразу, но, по крайней мере, мы приступим к обсуждению вариантов.

– Ты можешь доверять мне, мама, – сказал Бен. – Я тебя не подведу.

– И я убеждена, что ты сможешь остаться у Евы на несколько дней, но сначала ты должен ее спросить, – добавила Мэдди. – Нельзя так просто взять и нарисоваться на пороге.

– Хорошо, – кивнул брат.

Они обнялись по-семейному – все втроем, и все втроем прослезились.

– Ева очень талантлива, – сказал за кофе дед. – Более того, она еще и блестящая сыщица. Мы изучили воинский путь отца и узнали, что он похоронен во Франции. Я теперь подумываю – а не поехать ли мне в Европу по осени, побывать на кладбище. Хочешь быть моей компаньонкой, Мадлен?

– Почему нет? – ответила девушка, попытавшись изобразить улыбку, но лишь показав зубы.

– Это было бы так трогательно – найти какие-то осязаемые доказательства реального существования отца и его значимости помимо фотографии, – сказал дед.

– Нам пора восвояси, – заявила Шарон, резко поднявшись. – Даниэл, я не знаю, как вас отблагодарить за помощь. А вы, Ева, должны непременно прийти к нам на ужин. Дед, тебя подвезти?

– Нет, я побуду здесь еще какое-то время, – ответил он, с любопытством поглядев на дочь. – У нас с Евой еще один сеанс за компьютером.

Дед проводил их до автомобиля. Но стоило Еве и Даниэлу помахать им на прощание и вернуться дом, спросил:

– В чем, собственно, дело?

– Что ты имеешь в виду? – уточнила Шарон, замерев с ключом от машины в руке.

– Я заметил, каким взглядом вы обменялись, когда я упомянул о могиле отца. – Дед скрестил руки. – Есть что-то, что мне нужно знать?

Мэдди покосилась на мать в ожидании ее ответа.

– Я не понимаю, о чем ты, – сказала Шарон секунды через две, отпирая машину и избегая встретиться с ним взглядом.

– Мадлен? – обратился дед к внучке, буравя ее пристальными, доверчивыми глазами.

– Да, – медленно произнесла Мэдди, не в силах солгать ему в лицо. – Дедуля, я думаю, тебе следует поехать домой вместе с нами. Нам надо тебе кое-что показать.

Лос-Анджелес, апрель 2024 г.

– Ну, конечно, ты правильно сделала, что показала мне эти письма, – сказал дед, передавая Мэдди чашку с чаем. По дороге до своего дома он был молчалив, но не настолько расстроен, как она опасалась. – Это не изменит моих чувств к матери, – заявил дед. – Она была лучшей матерью, какую я только мог себе пожелать. Ей было нелегко растить сына в одиночку, но она никогда не показывала мне, как ей трудно, никогда не давала мне повода почувствовать себя обузой. Наш дом был полон счастья и любви. И она обожала моего отца. Ну, или того мужчину, которого называла моим отцом. Я это точно знаю. Мать часто заводила со мной разговоры о нем, рассказывала о том, каким добрым, каким талантливым он был, о разных забавных случаях с ним.

Дед покосился на фотографию на каминной полке: красивый мужчина с высокими скулами, полными губами и серьезным выражением на лице смотрел прямо в камеру; из-под армейской фуражки выглядывали темные, коротко стриженные волосы. Он мог быть кинозвездой.

– Мать говорила, что у нас одинаковые глаза, – продолжил дед. – И пищу отец пережевывал точно так же, как я. Наверное, упоминанием таких подробностей она пыталась добиться, чтобы я ощущал связь с ним. Бог знает, как она оправдалась бы за меня перед отцом, вернись он с войны. А так… этот вопрос никогда не вставал.

– А ты не хочешь попытаться узнать, кто был твоим настоящим отцом? – спросила Мэдди.

Дед вздохнул.

– Я не представляю, как это возможно. Да и слишком поздно уже – все поколение матери вымерло.

– Ты мог бы сделать анализ ДНК.

– И не подумаю, – заявил без обиняков дед. – Это выглядело бы так, словно я шпионю за матерью, осуждаю ее. Мне и дневник-то ее читать не по душе. Ну, выясним мы, как звали моего реального родителя. И что? Все равно мы не узнаем всей истории. Должно быть, матери было очень одиноко во время войны, когда отца рядом не было.

– А у нее были друзья, которые тебе особенно запомнились? – поинтересовалась Мэдди.

Дед надул щеки.

– Так… захаживал к нам один парень, которого я называл дядей Фрэнком. Вроде бы друг по работе. Они явно были близки, но у меня никогда не возникало ощущения, что у них был роман. Дядя Фрэнк был не из тех, кто женится, если ты понимаешь, о чем я. Да и вообще: кто бы ни был мой настоящий отец, он не сыграл никакой роли в моей жизни по какой бы то ни было причине. Он лишь мой биологический родитель.

– Звучит знакомо, – криво усмехнулась Мэдди.

– Прости, дорогая, – погладил ее по руке дед. – Ты что-нибудь слышала о своем в последнее время?

– Нет. И мне все равно.

Правда, иногда, когда на сердце у нее бывало тяжело или еще один бокал вина оказывался лишним, Мэдди так и подмывало позвонить отцу и спросить: думал ли он – пускай изредка – о ней, интересовался ли, что она делала, помнил ли, когда у нее день рождения, хотя он больше этого не признавал. Мэдди не знала, оставался ли еще актуальным тот телефонный номер, что хранился у нее. И по-прежнему не понимала, как можно дать жизнь ребенку, а потом позабыть о его существовании. Если бы в ее жизни не было деда и пары-тройки друзей мужского пола, она бы точно решила, что все мужчины – подлецы и негодяи.

– Его потеря, – констатировал дед. – Зато у тебя хорошая мать, как была и у меня.

– Это правда.

И все равно Мэдди была рада скорому возвращению в Портленд, трех недель с Шарон было более чем достаточно.

– А знаешь, что меня действительно заинтриговало? – резко сменил тему дед. – Так картина, которую ты нашла в чемодане матери. У меня такое странное ощущение, будто мне этот дом знаком. Намедни мне даже приснилось, что я в нем. Ну не сумасшествие ли это? Я никогда не был в Англии.

– Можно мне еще раз взглянуть на нее? – спросила Мэдди.

Дед принес акварель из своей спальни. Вот она: усадьба Бичвуд-Грейндж. Мэдди узнала фамилию семейства, жившего в ней. Только сейчас не смогла ее вспомнить: что-то составное из двух слов и старомодное.

– Хочешь, я могу покопаться для тебя в интернете? – предложила она деду.

Но тот только рассмеялся.

– Не утруждайся. Я просто пересмотрел слишком много исторических драм, а тебе надо жить дальше. Полагаю, Бен поживет у тебя в Портленде?

Мэдди кивнула.

– Всего несколько дней. А потом приедет мама, чтобы забрать его обратно в Сан-Франциско. И они вместе отправятся в какое-нибудь путешествие.

– Отличная идея, – одобрил дед. – Шарон пойдет на пользу побыть немного одной.

А это было только начало. Социальная работница Лиза, прикрепленная к Бену, рассказала им об организации, оказывающей поддержку взрослым, которые страдали синдромом Дауна, но мечтали о независимой жизни. Брат мог арендовать комнату в доме для совместного проживания нескольких человек или семей, со специально обученным персоналом для помощи в таких делах, как закупки продуктов, стирка и готовка, а также в решении проблем, возникающих по ходу. И по возвращении из Портленда Бен собирался побывать в одном из подобных домов и понять, как ему такая идея.

«Ума не приложу, как я буду одна», – посетовала, прикусив губу, Шарон.

На это Лиза ей сказала, что Центру помощи и поддержки людей с синдром Дауна всегда требуются волонтеры. И в свое свободное время Шарон могла бы найти себе применение там. Например, проводить беседы с родителями, у чьих новорожденных была диагностирована подобная патология.

«Мама, ты справишься с этим прекрасно, – поддержала идею Мэдди. – И твой опыт пригодится, и ты сможешь им поделиться!»

Они все двигались дальше по жизни. Квартира деда теперь напоминала жилище спартанца, и, похоже, ему это нравилось.

– Наконец-то мне стало дышаться легко, – признался он, обведя взглядом почти пустую комнату. – Полный порядок, и я волен наслаждаться жизнью. Спасибо тебе за помощь, Мадлен. Мне было в радость провести с тобой время.

– Мне тоже, дедуля, – сказала Мэдди. – Несмотря на слово на букву «с».

– И тем не менее признай: я никогда не познакомился бы с Евой, если бы не пошел в «Кафе смерти». А ты бы не познакомилась с Даниэлом. Мы могли бы устроить двойную свадьбу.

– Дед, прекрати! – улыбаясь, запротестовала Мэдди. – Да будет тебе известно – у него есть девушка.

– У Евы есть сомнения на ее счет, – парировал дед. – По-моему, ты больше подходишь ему.

– К счастью, это зависит не от тебя. – Мэдди больше не краснела. Они уже перешли с Даниэлом на «ты», и она привыкла думать о нем как о друге. Даже несмотря на то, что время от времени между ними проскакивала искра притяжения – как крошечный электрический заряд, и ее воображение тут же рисовало ей иные отношения с парнем. Нет, разумом она понимала: шансов у нее не было. И нужно было довольствоваться тем, что Даниэл охотно проводил с ней время. На прошлой неделе они сходили в бар и посмотрели вместе на компьютере «Волшебный сад» в учебном центре Киноархива. Мэдди поразил контраст между чувственным, обольстительным миром кабаре и гнетом нацистов, удушавших все радости и свободу творчества. Топот марширующих сапог и боевая музыка заглушали веселый кордебалет и томные ноты певицы в свете софитов. Это был мир Фреи, до которого Мэдди было как до луны. Когда фильм закончился, она несколько минут сидела молча, не в состоянии выразить свои эмоции. «Мощно, да? – прервал ее молчание Даниэл. – Я собираюсь поискать оригинальный сценарий. Мне не кажется простым совпадением то, что твоя прабабушка написала те слова на обороте фотокарточки и описала похожие сцены в своем дневнике. Когда перевод будет готов, ты поймешь, что я имею в виду». «Наверное, – сказала Мэдди. – Дай мне знать, если обнаружишь что-нибудь интересное». У нее разожглось любопытство. Но девушка понимала, что угодит в кроличью нору интернета, если попытается что-либо выяснить о малоизвестном фильме из 1940-х. И ей надо было вернуться к зарабатыванию средств на жизнь. А Даниэл был экспертом. Как говорится, ему и карты в руки. Накануне он прислал сообщение о том, что у него есть какие-то новости для нее. И предложил встретиться. Но этим утром отменил встречу из-за какой-то срочной работы, а на следующий день Мэдди уезжала. Даниэл пообещал ей позвонить, но не сказал, когда ждать звонка.

– Я скоро приеду опять, – подхватив пальто и сумку, заверила девушка деда. – И не заставлю себя долго ждать, обещаю.

– Да, не затягивай, – обнял ее на прощание дед. – Ты сейчас выглядишь встократ лучше, чем по прибытии. Ты слишком много работаешь, дорогая. Повеселитесь вместе с Беном, и больше бывай на свежем воздухе.

Мэдди и сама чувствовала себя гораздо лучше благодаря взятому тайм-ауту: более расслабленной и готовой справляться с проблемами. Чтение вместо многочасового сидения в телефоне подействовало на нее успокоительно. В принципе, девушка была готова вернуться к работе, хотя написание статей о садовом дизайне и трендах в кухонной посуде казалось ей сейчас, после всего, что она узнала, не столь значимым. И на интернет-троллей ей стало наплевать. А раньше? Как же легко было выбить ее из колеи злопыхателям! Теперь Мэдди осознала: они не стоили тех нервов и эмоциональных сил, которые она тратила на них. И неожиданно испытала прилив сочувствия ко всем, кому некуда было бежать, когда все шло наперекосяк, и ко всем людям, которым не к кому было обратиться, когда они нуждались в заботе и присмотре. Мир мог быть суров. Очень суров.

– Ты же не думаешь всерьез о женитьбе? – спросила Мэдди деда. – Или мне пора выбирать шляпку?

– Я пошутил, – пошел на попятную дед. – Ева – очаровательная женщина. И хорошо, когда ест, кто-то, с кем приятно проводить время. Будем надеяться, у меня есть еще несколько лет впереди.

В этих словах Мэдди услышала гораздо более позитивное отношение к жизни, чем в планировании своего неизбежного погребения. И за это она могла только поблагодарить Еву. Теперь дед пребывал в приподнятом состоянии духа и она с легким сердцем могла уехать.

Идея вернуться в Портленд вместе с Беном была смелой. Брат не любил больших скоплений людей, и Мэдди не знала, как он среагирует на такое множество новых впечатлений. Чтобы облегчить им обоим жизнь, Мэдди забронировала двухместное купе в поезде. Правда, тут же засомневалась: а вдруг бы тесное и замкнутое пространство спровоцировало у него приступ клаустрофобии? К счастью, Мэдди нашла несколько видео с пошаговым описанием поездки в «Коуст Старлайт», и они с Беном просмотрели их. Так что он должен был быть готов. Они даже заблаговременно съездили на вокзал, осмотрели зал ожидания и разыскали нужную платформу. Бен проводил дни, оставшиеся до путешествия, собирая и распаковывая свой рюкзак. И Мэдди пришлось постараться, чтобы убедить его не брать с собой все брюки, кисти, карандаши и альбомы для рисования, какие у него были. Шарон кружила вокруг, без умолка щебеча и заламывая руки.

– Мама, все будет хорошо, – сказала ей Мэдди, молясь про себя, чтобы это оказалось правдой.

Как только на следующее утро Шарон обняла их на прощание на вокзале, девушка позволила себе немного расслабиться. Шею Бена обматывал радужный шарф, который ей дала в поезде Кэти, и его вид вселял в Мэдди уверенность. Ей не терпелось взглянуть на достопримечательности Портленда глазами брата. Бен притих и прижался к ней вплотную, пока они ждали прибытия поезда. Но купе с личным санузлом ему очень понравилось. Как и раскладная двуярусная кровать, которую чуть позже застелила для них проводница. А окончательно Бен пришел в себя в вагоне-ресторане. Он был настолько дружелюбен, что очаровал даже самых сварливых пассажиров, представляя себя и сестру.

– Бен, им не нужно знать историю нашей жизни, – прошипела Мэдди, когда брат рассказывал угрюмой парочке, сидевшей через проход, обо всем, что он хотел увидеть и сделать в Портленде.

Но женщина выдавила улыбку, сказала, что у него будет несколько насыщенных, незабываемых дней, а затем стала показывать брату фотографии викторианского особняка, в котором на неделе состоялось бракосочетание ее сына.

– Там есть бельведер и фонтан во внутреннем дворике, – сказала она. – И тебе надо обязательно осмотреть интерьер дома. Там повсюду витражи и искусно отреставрированный деревянный резной декор.

Она уже была готова углубиться в подробное описание меню свадебного приема. Но, к счастью, женщина, сидевшая напротив, наклонилась вперед и заявила, что ее дочь только что обручилась и попыталась найти среди фирм, обслуживающих свадьбы, ту, что уважала бы запросы людей с пищевыми аллергиями, но таковой не оказалось в природе. И обе женщины увлеклись обсуждением новой темы. Бен несколько раз моргнул и потерял интерес к общению с ними.

После ланча Мэдди с братом прошли в обзорный вагон, чтобы полюбоваться побережьем Тихого океана в районе Санта-Барбары и базы космических сил Ванденберг. На этот раз в роли гидов выступали двое волонтеров Национального парка. Они показали им стартовые площадки для запуска ракет и объяснили, почему этот район так подходит для испытания ракет. Бен слушал и смотрел завороженно, а Мэдди вскоре это наскучило, и она украдкой взглянула на телефон. Прием был прерывистым, но от Даниэла успело прийти сообщение, текст которого заставил ее сесть прямо и сосредоточиться.

«Мой приятель-технарь отследил IP-адрес Паслёна; его компьютер зарегистрирован в Орегон-сити. О чем-нибудь говорит?»

«Нет, на ум ничего не приходит, – напечатала Мэдди в ответ. – Но я еще пораскину мозгами. Спасибо! Прости, что не попрощалась, но я скоро приеду опять».

Она добавила к тексту «поцелуй», но тут же стерла его.

Орегон-сити… Менее получаса езды от Портленда и в пределах района распространения тиража ее газеты. Известие о том, что Паслён оказался реальным человеком, а не ботом, ненадолго встревожило Мэдди. Но ей быстро удалось успокоиться. Она твердо решила: «Буду игнорировать его (или ее) и писать то, что мне нравится». С такой мыслью девушка сфотографировала брата, выглядывавшего из огромного обзорного окна, и начала делать записи в телефоне об их поездке.

Лишь когда они с Беном готовились улечься спать, от Даниэла пришло новое сообщение: «P.S.: похоже, Паслён – если не гурман, то большой любитель поесть. В Instagram[3] есть аккаунт @goodthingstobake, связанный с тем же компьютером».

К разочарованию Мэдди, через несколько минут сигнал пропал, и она не смогла зайти в Instagram. Она долго ворочалась на тонком матрасе, прислушиваясь к ерзанью Бена на нижней полке, пока поезд мчался по извилистой железной дороге. Как вдруг девушку осенила одна мысль, заставившая ее резко сесть прямо. Ударившись головой о потолок купе, она вскрикнула от боли.

–Мэдди? Что ты делаешь? – окликнул ее снизу брат.

– Ничего! Не волнуйся, – ответила она, потирая голову.

Мэдди знала кое-кого в Орегон-сити! В прошлом году ресторанный критик, постоянно сотрудничавший с их газетой, заболел на несколько месяцев, и однажды пришла ее очередь заменить его. Мэдди со Стивом, ее бойфрендом на тот момент, отправилась в один рыбный ресторанчик, только что открывшийся в Орегоне. Увы, вечер не задался. Да, они со Стивом порой грызлись как кошка с собакой, но в тот раз дело было в другом: они долго ждали заказ, а когда им подали еду, она оказалась чуть теплой, клейкой массой. Официант беспардонно грубил. А в довершение ко всему Стив отравился и промучился всю ночь, а потом накатал жалобу на ресторан в окружной департамент здравоохранения.

А Мэдди, хоть и попыталась соблюсти принципы конструктивной критики в своем обзоре, но написала все как было. Незадолго до Рождества ресторан закрыли, и его владелица написала в газету гневное письмо, обвинив в своем провале негативную публикацию. Выходило, что под ником Паслён скрывалась женщина: тогда все объяснялось. Но как ее звали? Мэдди не смогла припомнить, но узнать это было несложно.

На следующее утро она проснулась рано – поспав всего часа два. Одевшись в темноте, чтобы не разбудить Бена, она прошла в обзорный вагон. Ночью ей удалось посмотреть @goodthingstobake в Instagram. Настройка закрепленного поста была идеальной: солнечный свет, льющийся в открытое окно, приятная музыка на заднем фоне, красивые эмалированные формочки для выпечки и улыбающаяся блондинка в полосатом фартуке. «Меня зовут Лили-Энн, и я обожаю печь сладкие лакомства в моей прекрасной кухне в стиле кантри, – сообщалось на ее домашней странице. – Присоединяйтесь к моей команде печенья!» Мэдди вспомнила подпись на письме Лили-Энн в газету. Бойкие, пышущие самодовольством надписи под разными постами гласили: «Швейцарская меренга – лучшая глазурь!» «Мама показала мне, как испечь идеальный шоколадный торт с орехами». «А вы знаете, что можно использовать свеклу для подслащивания торта «Красный бархат»? С ума сойти, правда?»

И все же комментарии под большинством постов свидетельствовали об обратном. «Для меня слишком много сахара», – написал кто-то. А другой добавил: «Ну и духовка у тебя! Я бы устыдился». Еще один комментатор поинтересовался: «Почему ты надеваешь резиновые перчатки? Это же самые злостные распространители микробов на свете». Лили-Энн яростно защищалась от каждого обвинения, и чем дальше, тем более свирепыми становились ее ответы: агрессивные выпады резко контрастировали с ее идиллическими фотками. На секунду и у Мэдди возникло искушение вступить в спор и раскритиковать Лили-Энн за использование в маффинах консервированной черники или за какие-нибудь еще тяжкие кулинарные преступления. Ее пальцы уже зависли над клавиатурой телефона, но, к счастью, Мэдди удалось вовремя одернуть себя. О чем она только думала?

Опустив телефон, девушка устремила взгляд в окно. Небо постепенно светлело, и поднимавшееся над горой Шаста солнце открывало новый день. Из вагона-ресторана доносился запах свежего кофе. И Мэдди, зевнув и потянувшись, вернулась в их крошечное купе – посмотреть, проснулся ли Бен и готов ли он к завтраку.

Поездку брата в Портленд можно было посчитать успешной. Мэдди вернулась к работе и не могла проводить с ним много времени днем, но это обернулось к лучшему: Бен получал огромное удовольствие, изучая улицы окрест ее дома, нашел полюбившийся ему парк и часами сиживал там на скамейке, наблюдая за прохожими. В один из своих обеденных перерывов Мэдди поводила его по редакции. Бен был зачарован кабинками, теснившимися бок о бок, постоянным гулом бурной активности и телеэкранами над головой, транслировавшими новостные репортажи весь день напролет. Мэдди познакомила брата со своим редактором, потом они перекусили в кафе по соседству. А когда она вернулась на работу уже одна, Ванееса спросила, не подумывала ли девушка написать о своем брате.

– Отрадно ведь, что вы так близки, – сказала она. – И он такой очаровашка. Могла бы выйти очень позитивная история.

– Я подумаю над вашим предложением, – ответила Мэдди, решив сначала взвесить все за и против.

Хотя она уже представляла себе статью о Бене, впервые вырвавшемся за пределы родного дома, старающемся справляться с трудностями самостоятельной жизни и ищущем свое место в мире. Родители детей с синдромом Дауна, несомненно, нашли бы ее увлекательной. Да и людям, никогда не сталкивавшимся с такой патологией, было бы, наверное, интересно узнать о ней больше. Но надо было выяснить у Шарон, как ей такая идея, и убедиться, что Бен огражден от любого негатива. К счастью, он был равнодушен к социальным сетям, иначе Мэдди не стала бы даже рассматривать эту затею.

В субботу они с братом запланировали посетить розарий (ведь Портленд слыл «Городом роз»). Но накануне вечером Мэдди увидела на @goodthingstobake новый пост. «Волнующая новость! – прощебетала Лили-Энн. – Всего на один день, с 10 утра до трех пополудни, я стану управляющей поп-ап-кафе в торговом центре «Хиллсайд». Добро пожаловать всем!»

– Бен, а ты не хочешь пройтись завтра по магазинам? – спросила брата Мэдди. – Ты мог бы выбрать сувенир домой.

Хотя она старалась выбросить Лили-Энн из головы, удержаться от вступления с ней в переписку в Instagram оказалось трудно. А теперь ею завладело желание встретиться с ней лицом к лицу. И высказать все, что у нее наболело. Зачем эта особа строила из себя такую добрую, сердечную, домашнюю кошечку и при этом отравляла интернет ненавистью?

«Посмотрим, будет ли она такой же храброй, когда я появлюсь перед ней, – раздухарилась Мэдди. – Как там говорилось в «Венецианском купце»? «Если нас уколоть – разве у нас не идет кровь?»

Она уже воображала, как продекламирует эти строки перед униженно вымаливающей прощение Лили-Энн.

На следующий день праведное негодование подняло Мэдди с постели рано поутру. Более того, ей пришлось совершить пробежку, чтобы выпустить лишний пар. Приняв после нее душ, девушка почувствовала себя так, словно смыла с волос весь яд Лили-Энн. Теперь Мэдди была сильной, взбодрившейся и готовой контролировать историю. Довольно быстро доехав до Орегон-сити, они с братом разыскали в торговом центре книжный отдел, в котором также продавались рисовальные принадлежности (к превеликому удовольствию Бена). А затем потратили полчаса на поиск кафе-одновневки: уж больно маленькой и неприметной оказалась вывеска. Дюжина цветных лент украшала то, что походило на недавно освобожденную витрину, а в задней части помещения стояло несколько столиков с несочетающимися с ними стульями. Пол был пыльным, и у задней стены пустовало несколько стендов. Нет, попытка оживить интерьер была предпринята – в виде клетчатой льняной скатерки на складном столе и парочки банок из-под джема с дикорастущими цветами. Но пирожные, печенье с шоколадной стружкой и квадратные кусочки морковного пирога под стеклянными полусферами соседствовали с мусорной урной, кофемашиной и стопкой кружек. В кафе не было ни души, если не считать саму Лили-Энн, которая стояла за стойкой в своем фирменном полосатом фартуке. В реальности девушка оказалась нездорово тощей. Ее лицо было сморщено от напряжения, а челюсти клацали. По тревоге в ее глазах и красноте, расползшейся по шее, Мэдди поняла: она ее узнала.

Из ее головы вмиг вылетели все колкости и язвительные комментарии, придуманные заранее. Они застыли, уставившись друг на друга. И неизвестно, сколько бы так простояли, если бы Бен не попросил:

– Мне горячий шоколад, пожалуйста.

Лили-Энн вздрогнула и пришла в себя.

– Да, конечно, дорогой, – пробормотала она, глядя куда угодно, только не на Бена. – Сейчас уже будет готов. А вы что будете, мэм?

– Кофе, – ответила Мэдди.

– Садитесь где хотите, я вам все принесу на стол, – сказала Лили-Энн.

– И шоколадный брауни, пожалуйста, – добавил Бен.

Мэдди нашла столик подальше от Лили-Энн, и они с Беном сели за него. Кафе заволокла пелена печали, густая как глазурь. Ленты понуро провисли, цветы в банках повесили головки, окропив пыльцой скатерть. Лили-Энн так разрекламировала свое поп-ап кафе, а никто пока не пришел. Что, если Мэдди с Беном суждено быть единственными посетителями за весь день?

– Вот, пожалуйста, – сказала Лили-Энн, приблизившись к ним с подносом. – А вам, молодой человек, зефирки в подарок!

Это было невыносимо. Кофе обожгло Мэдди язык, но ей захотелось выпить его как можно быстрей. Только вот Бен не торопился покончить со своим горячим шоколадом и брауни, не обращая внимания на гнетущую атмосферу. Вскоре у него над верхней губой появились шоколадные усы, но салфеток на столе не оказалось.

– Вытри рукавом, – прошептала Мэдди. – Ничего страшного.

Вернувшаяся на свое место Лили-Энн посмотрела в телефон, смахнула несуществующие со стойки крошки и воззрилась на людей, проходивших мимо двери ее кафе так, словно та могла притянуть их внутрь, как магнит.

Едва Бен закончил есть, Мэдди встала оплатить счет. Она поднесла свою карточку к считывающему устройству и положила в банку щедрые чаевые, избегая встретиться с Лили-Энн взглядом. Какой смысл был связываться с ней? Она стала бы огрызаться, а у Мэдди и так уже одержала верх. Лили-Энн никогда бы не захотела извиниться, но теперь она, по крайней мере, уяснила для себя, что изобличена Мэдди.

Бен тоже подошел к ним.

– Спасибо, – поблагодарил он, возвратив тарелку. – Брауни был очень вкусным.

– Ой, спасибо тебе, милый, – горячо поблагодарила Лили-Энн. – Я рада, что тебе понравился брауни. И какие у тебя хорошие манеры!

– Да, он хорошо воспитан, – процедила Мэдди, взяв брата за руку. – Бен делает этот мир лучше. Я им очень горжусь.

– Надо думать, – кивнула Лили-Энн, и ее рот скривился в ухмылку. – Хорошего вам дня!

– И вам тоже. Удачи с кафе, – пожелала Мэдди.

И всего на секунду, но она увидела, как злоба и подозрительность проявились на лице Лили-Энн из-под маски наигранной вежливости. Как она, Мэдди, могла позволить этой несчастной, разочарованной особе занять столько места у себя голове? Ванесса была права: цирк будет продолжаться, и эта жалкая, убогая Лили-Энн останется для нее в прошлом, просто найдет другую жертву для язвительных нападок – лишь бы выглядеть лучше в своих собственных глазах. Она не стоила ни минуту их времени.

Позднее, в тот же день, Мэдди написала Даниэлу эсэмэс: «Я нашла Паслёна! Интересная встреча. Расскажу подробней, когда увидимся». Последняя фраза вышла несколько самонадеянной, и Мэдди заменила ее на другую: «Когда-нибудь расскажу».

Даниэл не ответил ни в тот день, ни в следующий, ни через день. Обычно он очень быстро отвечал на послания Мэдди. И его молчание на этот раз смахивало на то, что он решил оборвать с ней контакты. И это расстроило девушку. Она стала получать удовольствие от общения с Даниэлом, и он вроде бы испытывал то же самое. Но не стоило зацикливаться на этом – ведь он был ей всего лишь другом. Хотя… у них было много общего, и Мэдди рассчитывала продолжить общение с ним в свой очередной приезд в Лос-Анджелес.

«Удивлена? – зашептал голос в ее голове. – После того, как ты с ним обращалась? Он увидел, какая ты на самом деле. И теперь не вини его за то, что он сошел с дистанции, пробежав всего милю».

К тому моменту, как приехала мать, чтобы увезти Бена обратно в Лос-Анджелес, Мэдди решила выкинуть парня из головы. Шарон была в отличной форме: бурлила энергией и в то же время выглядела гораздо более расслабленной, чем Мэдди привыкла ее видеть за многие годы.

– Если честно, я почувствовала себя другим человеком, – призналась мать после ланча, пока Бен упаковывал свои вещи, а они с Мэдди попивали кофе вдвоем. – Ты была права, дорогая: мне нужно было время, чтобы познать и понять себя заново. Спасибо, что наставила меня на истинный путь. Да и Бен прекрасно провел здесь время. Это видно.

– Все прошло хорошо, – сказала Мэдди. – Мне будет его не хватать.

При мысли о том, что она опять остается одна, Мэдди вдруг почувствовала себя обездоленной.

– Какие новости от Даниэла? – как бы невзначай спросила Шарон чуть позже.

Мэдди напряглась:

– Почему ты спрашиваешь у меня?

Мать пожала плечами.

– Да просто так. Мне показалось, вы поладили, и Даниэл – такой приятный юноша.

– Перестань видеть в любом парне, возникающем в моей жизни, потенциального жениха для меня, – огрызнулась Мэдди. – Даниэл – хороший человек, но у него есть девушка, и я ему не интересна.

– Ладно-ладно. – Шарон подняла руки вверх. – Прости. Просто я твоя мать, и мне невыносимо видеть тебя страдающей. Конечно, тебе еще трудно. После всего пережитого никто не укорит тебя за то, что ты избегаешь мужчин или подсознательно выбираешь парней, которые не сделают тебя счастливой, потому что думаешь, что не заслуживаешь счастья. – Мать неуверенно положила руку на плечо Мэдди. – Но ты должна снова научиться доверять. И не только другим людям, но и себе.

Мэдди почувствовала, что готова расплакаться.

– Ты действительно считаешь, что я делаю? – спросила она задрожавшим голосом.

– Да, – уверенно ответила Шарон. – Тебя предали самым жестоким образом, и этот противный, отвратительный Аарон заставил тебя поверить в свою никчемность. Послушай меня, девочка: ты умная, добрая, веселая. И можешь считать меня предвзятой, но ты еще и очень красива. Просто прекрати жалеть себя и откройся для отношений. Да, обжегшись на молоке, будешь дуть на воду. Но есть и другая поговорка: упав с лошади, не бойся вернуться в седло. Мне хочется, чтобы моя дочь стала прежней – той, которая не страшится задавать себе высокую планку, той, которая может собраться и повторить попытку, если не получилось с первого раза. Я знаю: она внутри тебя.

– Значит, твоя вера в меня сильнее моей.

Мэдди положила голову на плечо матери и позволила ей погладить себя по спине.

– А еще, – добавила Шарон, – одна птичка нашептала мне по секрету, что у Даниэла больше нет подружки.

– Мама! – вскинула глаза Мэдди. – Довольно!

– Да это я так, к слову, – пробормотала Шарон.

Как только мать с Беном отправились в свое эпическое путешествие обратно в Лос-Анджелес, Мэдди пошла на прогулку в Форест-Парк. Пока она шагала по лесистой тропе, ощущая спиной тепло солнца, слова Шарон вертелись в ее голое. Мэдди так старалась не думать о самом травматическом периоде в своей жизни (года два назад), почти пустившем ее под откос. А теперь она позволила себе вспомнить о произошедшем и задалась вопросом: возможно, она и правду прикрывалась этим неудачным опытом, чтобы оправдать свою пассивность, свою готовность довольствоваться малым, потому что так было проще? Ведь если откровенно, Мэдди вынуждена была признать, что ее статьи стали шаблонными, несмотря на сказанный ей Даниэлом комплимент. Да и, похоже, она обленилась. Мать была права: в последнее время Мэдди особо не напрягалась, не стремилась превзойти саму себя. Думала – довольно наштамповать требуемое количество слов и удержаться на работе. Какое наследие она могла оставить после себя с таким подходом к журналистике?

Остановившись, Мэдди посмотрела на полог листьев над головой. Перед глазами возникла пишущая машинка Фреи (теперь изъятая из забвения). В цифровом мире она не имела практической ценности. Но Мэдди ощутила себя настоящей писательницей, когда заправила в каретку лист бумаги и ударила по клавишам, хранящим дух ее прабабки. Раскладка клавиатуры была примерно такой же, к какой привыкла Мэдди. Только две буквы поменялись местами и имелись еще дополнительные клавиши для гласных с умляутом, которые она, печатая, просто игнорировала. Но клавиши под пальцами были невероятно гладкими, а винтажный шрифт такой приятный глазу, что нивелировал раздражение, которое вызывала западавшая клавиша с буквой «е».

Учась в колледже, Мэдди мечтала, чтобы ее слова находили отклик у людей, оказывали на них воздействие, побуждали размышлять и развлекали. Она даже начала писать роман. И хотя ее сюжет выдохнулся через несколько глав, процесс оказался невероятно захватывающим. А сейчас выходило, будто ее прабабушка Фрея была сочинительницей и она, Мэдди, унаследовала этот талант. Разве она не должна была извлечь из этого максимум пользы? Идея создать мир и заполнить его персонажами, порожденными ее воображением, вспыхнула в ее сознании фейерверком. Повернув в сторону дома, Мэдди бросилась бежать, позволив теням прошлого испариться под лучами солнца.

Берлин, декабрь 1932 г.

Пришла зима, и городские улицы засверкали инеем. Приближалось еще одно Рождество, но никто не ощущал праздника. Страна была охвачена страхом – таким же коварным и пронизывающим, как лютый холод. Партии в рейхстаге не могли договориться, и президент фон Гинденбург, старый и немощный, вынужден был постоянно применять статью 48 Веймарской конституции, позволявшей ему управлять посредством указов. Он назначил канцлером фон Шлейхера, но генерал не смог заручиться достаточной поддержкой, и правительство сталкивалось то с одним кризисом, то с другим.

– Фон Шлейхер захотел снова спутаться с Гитлером, – сказал Гюнтер. – Предложил сформировать правительство с нашим Адольфом в должности канцлера, тогда как он сам сохранил бы контроль над военными. Гитлер, естественно, сказал «Нет», типа он никогда и никому не позволит прибрать к рукам его любимых коричневорубашечников, и он прекрасно справляется со всем сам, так что большое спасибо.

Гюнтер отступил назад, чтобы пропустить девушку в шелковом кимоно к мойке, из которой та схватила один из грязных бокалов, ожидавших мытья, и наполнила его вином. Они сгрудились в крошечной кухоньке Маус и Эльке вместе с доброй половиной творческой богемы Берлина.

– И ты по-прежнему утверждаешь, что Гитлер – не более чем марионетка правящего класса? – сверкнув горящими глазами, спросила Виолетта.

– Трудно сказать, – признал Гюнтер, прикурив сигарету и держа ее над головой, чтобы не подпалить кого-нибудь ненароком. – Но без него им не разгромить коммунистов, это точно. Послушайте, он может стать канцлером, но если вы хотите знать мое мнение, он не сможет удержать власть дольше всех предыдущих.

– И что тогда произойдет? – спросила Фрея.

Гюнтер пожал плечами:

– Об этом можно только догадываться.

– Эльке, дорогая! – воскликнула Виолетта, увидев хозяйку квартиры в дверном проеме. – Иди к нам, подними нам настроение. Гюнтер разглагольствует о политике.

– Но мне тоже очень грустно, не до веселья, – сказала Эльке, заключив Фрею и Виолетту в пьяные объятия. – Как мы будем без вас, мои дорогие?

Эльке совсем неожиданно получила место в балетной школе Парижской оперы – там кого-то отчислили. И они с Маус собирались переехать туда к Рождеству. Маус была знакома с французским фотографом Анри Картье-Брессоном и надеялась найти работу в студии, чтобы не останавливаться на достигнутом.

– Ты добьешься такого успеха, что у тебя просто не останется времени на то, чтобы скучать по нам, – сказала Фрея, с трудом высвободившись из пьяных, но цепких рук.

Они с Виолеттой заключили со временем шаткое перемирие, но от такой близости ей было все еще не по себе. За несколько недель до этой встречи Маус поручили сделать несколько рекламных снимков в «Волшебном саду», и она попросила Фрею и Виолетту вдвоем попозировать ей. Фрея тогда вздрогнула, ощутив, как ее плечи небрежная обвила рука Виолетты.

– И мы обязательно приедем к вам, – добавила танцовщица. – К твоему сведению, там живет моя сестра. Так что тебе еще надоест видеть нас.

– Ты должна последовать за нами в Париж, – заявила присоединившаяся к ним Маус.

– Серьезно, Виолетта, ты же можешь жить где угодно. И ты, Фрея, ты теперь полностью независима. Что тебя здесь держит?

Уйдя наконец из дома, Фрея проспала несколько ночей на полу в квартире Маус и Эльке. И, набравшись смелости, спросила у фрау Бродски, нельзя ли ей пожить какое-то время в «Волшебном саду» (при согласии герра Гольдштейна, разумеется). Теперь, когда в клубе осталось всего четыре танцовщицы, места было предостаточно, чтобы вытащить рабочий стол из артистической уборной и превратить ее в спальню, положив на пол матрас и поставив походную плитку. Фрея готова была платить разумную арендную плату и присматривать за клубом по ночам.

«Тебе давно надо было обратиться, – ответила фрау Бродски. – Я не против».

Девушку удивила такая сговорчивость Розы. Но та все больше отстранялась от работы в клубе. Муж фрау Бродски был совсем плох, и ее, похоже, всецело поглотили свои заботы и тревоги, которыми она ни с кем не хотела делиться. Каждый день Роза наделяла Фрею новыми полномочиями, наблюдая за происходящим в клубе со стороны и давая советы, лишь когда ее просили.

Герру Гольдштейну понравилась идея Фреи, и он тотчас же согласился. Хотя слегка обеспокоился тем, что ей придется проводить ночи в клубе одной. На всякий случай он показал Фрее, как можно выскользнуть на улицу через выход, о существовании которого она даже не подозревала. Если бы коричневорубашечники учинили какое-нибудь бесчинство у главного входа в здание, она могла выбежать через задний. К мастерской примыкала крохотная комнатушка (скорее, большой чулан), где хранились костюмы и реквизиты. Узенькая дверка сбоку, обычно загороженная стопками коробок, открывалась на лестницу, ведущую на нижний этаж. По словам герра Гольдштейна, этот запасной путь отхода еще тридцать лет назад сделал бывший владелец здания, устроивший в подвале незаконную винокурню и частенько подвергавшийся рейдам полиции.

Как ни странно, Фрея не боялась оставаться одной в «Волшебном саду», когда все расходились. Это была ее вотчина, и каждый дюйм территории был ей знакомым и своим. Здесь ей дышалось свободно. Это было здорово – бродить по зданию, не опасаясь столкнуться с герром Грубе и не ощущая на себе безумного взгляда Адольфа Гитлера со стены. Фрея начала перепечатывать свои рассказы и, к большой радости, обнаружила, что знала их почти наизусть. А теперь – на воле – могла погрузиться в сочинительство еще глубже. Завершив, наконец, историю о танцовщице Герде и ее покушении на жизнь Гитлера, Фрея вкратце пересказала сюжет Вольфгангу и спросила, не хочет ли он ее прочитать. По молчаливому согласию они больше не вспоминали о случившемся в «Кайзерхофе». Фрея отказалась от попыток убедить Бергера больше не совершать такие поступки. Она не представляла, как он мог отреагировать на ее просьбу, но Вольфганг только улыбнулся и сказал: «Интересный посыл. Все идет в материал для работы».

Ей хотелось бы объединить их усилия и обсудить иные способы сопротивления фашистам, но Бергер был волком-одиночкой, слишком непредсказуемым для того, чтобы оказаться полезным союзником. Танцовщицы «Волшебного сада» были чересчур поглощены своей беспокойной, нестабильной жизнью, чтобы отяготить ее политикой. И довериться кому-либо из своих старых знакомых, с которыми она сейчас практически не виделась, Фрея тоже не могла: вдруг они симпатизировали нацистам? Неожиданно она поймала себя на том, что стала все сильней сближаться с Францем Шварцем. Он оставил попытки заделаться хорошим конферансье и теперь заправлял баром. Герр Гольдштейн поручил помощнику Вернеру собирать выручку за каждый вечер и приглядывать за тем, как шли дела в клубе. А сам появлялся в «Волшебном саду» все реже и реже. Поговаривали, что он пытался его продать.

– Франц, что ты будешь делать, если потеряешь работу здесь? – спросила как-то Фрея Шварца, когда запирала дверь.

Этот вопрос не давал ей заснуть по ночам.

– Я бы занялся кинобизнесом, – беззаботно ответил он, застегивая на пуговицы пальто. – У меня есть знакомый в студии Бабельсберга, а прошлой ночью я познакомился в «Эльдорадо» с одним американским сценаристом. Его зовут Грант, и выглядит он как ковбой. Можешь себе представить? Так вот он сказал, что в Голливуде полно работы. – Шварц поежился под порывом зябкого ветра, ворвавшегося в открытую парадную дверь. – Солнце и апельсины. Как по мне, звучит заманчиво. Я жду визу в американском посольстве.

– Ладно, только будь осторожен, – предостерегла его Фрея. – Не забывай про то, что случилось в прошлый раз.

Шварц то и дело прельщался взятками, сулившими ему златые горы, но почему-то дарители не выполняли свои обещания. Недавно он влюбился в девушку, уверявшую, что она владелица ресторана в Париже и ищет метрдотеля. Дела в ресторане, по-видимому, шли из рук вон плохо, потому что его мнимый владелец исчез посреди ночи вместе с кошельком и лучшим костюмом Шварца.

– Такая молодая и такая несносно рассудительная, – пробурчал Франц, обмотав шею шарфом и шагнув в ночь. – Неужели в твоей душе совсем нет места для романтики?

Фрея улыбнулась про себя и задвинула за ним тяжелый засов. Было что-то подкупающее в оптимизме Шварца, его нежелании расставаться с надеждой независимо от того, как много раз он разочаровывался. Он заставлял ее смеяться, хотя сам воспринимал себя очень серьезно. И Фрее стало бы его не хватать, если бы волею странного случая кинобизнес отлучил Шварца от клуба. Кирпичик за кирпичиком – фундамент ее мира разрушался.

В канун этого Рождества Фрея пошагала по снегу к родным с пакетом пряников Лебкухен, испеченных на кухне «Волшебного сада», и бутылкой шампанского, которую дал ей Гольдштейн. Эрнст отказался от приглашения на чай в ее комнате в клубе и настоял на том, чтобы она пришла к ним на ужин. Герр Грубе, к счастью, был в отъезде. Но ей предстояло встретиться с Отто, а Фрея совершенно не жаждала этого.

Странно было ощутить себя гостьей в квартире, еще недавно бывшей ее домом. Оказалось, что Хедвига уже успела поселиться в ее прежней комнате (наверное, для того, чтобы быть под рукой и прислуживать хозяевам с утра до ночи). И теперь комната Фреи была завалена ее одеждой и фарфоровыми безделушками. Да и вся квартира выглядела тесной и старомодной: везде, где только можно, лежали вязаные коврики, на окнах теперь висели тяжелые гардины, лососево-розовая скатерть с бахромой свисала со стола до самого пола, а на стене появилась сентиментальная картинка с двумя котятами в корзине. Елка стояла в углу – уже наряженная. А портрет Гитлера был украшен мишурой, так что Адольф зыркал на всех из-под нелепой бахромистой челки. Ну, не Эрнст же стоял за этими нововведениями? Отец был, как и прежде, в своих лучших твидовых брюках и жилете. Его лицо осталось бесстрастным, когда он буднично-небрежно поприветствовал дочь. Как будто бы она отсутствовала всего день, а не несколько недель.

– Вот что, значит, ты сейчас пьешь? – сказал он, увидев бутылку шампанского. – Красиво живешь!

Фрея вспыхнула.

– Конечно же, нет. Я принесла ее вам в подарок.

Из кухни вынырнула Хедвига с бокалами – как всегда, неопрятная и вульгарная.

– А вот и ты! – воскликнул Эрнст, странно оживившийся при виде прислуги. – Выпьешь с нами за компанию?

Ошеломленная Фрея уставилась на отца.

– Почему бы нет? – жеманно ответила Хедвига. – Я взяла на себя смелость принести еще один бокал. – Она выхватила шампанское из рук Фреи, притворилась (точнее, разыграла целый спектакль), будто попыталась, но не смогла открыть бутылку, и передала ее Эрнсту. – Для этой работы нужен мужчина, – заявила женщина и, одарив Фрею понимающей улыбкой, скрестила на груди свои здоровенные ручищи.

Фрея наблюдала эту сцену с нараставшим неверием: ее отец с напыщенным самолюбованием открыл бутылку. Хедвига, откровенно флиртуя, разлила шампанское по бокалам и подала их им с видом собственницы. Очевидно, перед ней разыгрывали спектакль. Они все трое так и стояли, ведя неловкий разговор, пока не явился Отто с раскрасневшимися на морозе щеками. Похоже, его не озадачило и не покоробило участие Хедвиги в семейном празднестве, и у Фреи даже сложилось впечатление, будто брат наслаждался ее неловкостью.

– Как живется в Шёненберге? – спросил он, в один глоток опустошив наполовину свой бокал и не слушая ответ Фреи. Он его не интересовал. Чего действительно хотел Отто – так это внушить сестре, как отлично теперь благодаря Хедвиге велось их домашнее хозяйство и каким процветающим станет дом после назначения герра Гитлера канцлером.

– Вальтеру Грубе предначертаны великие свершения, – высокопарно выразился он. – Я не удивлюсь, если наш постоялец окажется в рейхстаге.

Стол был накрыт на четверых, заметила Фрея. Но она уже была готова ко всему. Хедвига принесла из кухни блюдо с жареным карпом, вареной картошкой и морковью и уселась во главе стола (на место Ингрид!), чтобы разложить еду на тарелки и передать их по кругу. Эрнст сел напротив нее и стал есть как ни в чем не бывало. Как будто все происходящее было в порядке вещей. Хедвига умяла горку еды со своей тарелки, а потом вперила взгляд в некую точку на небольшом расстоянии от себя, положила руки на колени и выгнула губы в бесовской улыбке. А Отто продолжил рассуждать о том, что может значить для Германии грядущий год. Он уповал на все, чего страшилась Фрея, и девушка почувствовала себя подавленной – слишком подавленной, чтобы вступать с братом в спор.

Хедвига отказалась от ее помощи в мытье посуды, когда они покончили с главным блюдом, но позволила Эрнсту отнести оставшиеся недоеденными угощения в кухню.

– И как долго это продолжается? – тихо спросила у брата Фрея, когда они остались одни, а кухонная дверь закрылась.

– С тех пор, как ты съехала, – ответил Отто. – Хедвига увидела свой шанс и воспользовалась им. Излишне говорить, что она не часто спит в твоей старой комнате. – Фрея нахмурилась. – А чего ты ожидала? – фыркнул брат, подлив себе в бокал шнапса. – Думаю, они скоро поженятся. И в этом виновата ты. Так что не приходи ко мне в слезах, когда наше наследство уплывет.

Фрея отложила салфетку.

– Мне пора. У меня страшно разболелась голова. Ты извинишься за меня перед отцом? До свидания, Отто. Надеюсь, все встанет на свои места для тебя.

Она не смогла заставить себя обнять брата, и он не сделал ни единого движения в ее сторону. Этот визит произвел на Фрею удручающее впечатление. На обратном пути она сделала крюк мимо кладбища – посидела немного у могилы матери и поговорила с ней, как поступала в особых случаях, на дни рождения или в праздники. Фрея не упомянула о Хедвиге. Вместо этого она поделилась с Ингрид своими опасениями за Отто и попросила у нее прощения. Возможно, ее брат стал бы другим человеком, если бы продолжил водить дружбу с Леоном, а не позволил Гитлеру и Вальтеру Грубе заморочить себе голову. Но в сложившихся обстоятельствах Фрея не расстроилась бы, если бы судьба разделила ее с Отто навсегда. Сделать столь ужасное признание было трудно. Зато какое облегчение она испытала, разрешив себе отныне не любить брата.

Берлин, декабрь 1932 г.

В серые пустые будни между Рождеством и Новым годом фрау Бродски вдруг пожаловала в «Волшебный сад», к немалому удивлению Фреи, не ожидавшей увидеть ее до открытия клуба после праздников. Волосы Розы были растрепаны, а глаза до странности пустыми, словно она не могла воспринять и осмыслить то, что было перед ними.

– С вами все в порядке? – обеспокоенно спросила Фрея. – Что-то произошло? Сядьте, я приготовлю вам кофе.

– Боюсь, на кофе нет времени. Я пришла попрощаться по-быстрому, – ответила фрау Бродски, присев перед одним из туалетных столиков и уставившись на свое отражение в зеркале. – Господи, ну, и видок!..

Схватив расческу, Роза рассеянно пригладила волосы.

– Куда вы уезжаете? – поинтересовалась Фрея. Паника заклокотала в ее груди.

– В Палестину. – Голос фрау Бродски был ровным, совершенно лишенным эмоций. – Мы отправляемся на следующей неделе. Документы на выезд уже пришли, и я распродала все наше имущество, кроме кое-каких драгоценностей и самой необходимой одежды.

– А как же ваш муж?

– Он умер, – просто ответила фрау Бродски, положив расческу на место. – Перед самой Ханукой. Попал на улице в переплет. Его избили коричневорубашечники – не сильно, но достаточно для того, чтобы его напугать. Он пришел домой, сел в свое кресло и… у него случился сердечный приступ. Я думала, что он спал, пока не попыталась разбудить его перед ланчем.

– Ох, Роза, я вам очень сочувствую. – Фрея взяла ладони женщины в свои руки. – Надо же было случиться такому несчастью!

Фрау Бродски улыбнулась.

– Спасибо, моя дорогая. Зато он сейчас в безопасности. Ему больше никто не причинит вред. И… муж умер спокойной смертью, невзирая на то, что пережил до этого: в своем любимом кресле, у камина с горящим огнем, с женой под рукой, готовившей картофельные латкесы – еврейские драники, которые ему так нравились… Всем бы нам так повезло…

– Как я тут буду без вас? – посетовала Фрея, не в силах больше удержать вопрос, вертевшийся на языке.

– Ты отлично справишься и без меня, – погладила ее по руке фрау Бродски. – Ты уже так или иначе тут за управляющую. Я сказала герру Гольдштейну, что лучшей костюмерши он не найдет во всем Берлине и что он должен повысить тебе зарплату. Уверена, он сделает все возможное, хотя на многое я бы не рассчитывала.

Клуб едва сводит концы с концами. Кто знает, как долго он сможет удерживать его на плаву. На твоем месте я бы поискала другие варианты. Может, нашлась бы какая-нибудь работа в варьете «Скала»?

– Но мой дом – «Волшебный сад»!

Фрея обвела взглядом артистическую уборную, уже не так забитую костюмами и театральными реквизитами, как два года назад, когда она впервые вошла в нее. «Волшебный сад» завладел ею, придал ее жизни строй, смысл и цель в самые темные времена, и Фрея не могла даже помыслить начать все с чистого листа где-то еще.

– Ты должна носить дом в своем сердце, куда бы ни поехала, где бы ни оказалась, – сказала фрау Бродски. – Этому меня научила жизнь. И это единственный совет, который я могу дать. Взяв лицо Фреи в ладони, Роза поцеловала ее в макушку. – Удачи тебе, моя дорогая. Ты умная, находчивая, и ты сильней, чем сама думаешь. Даст Бог, ты выживешь и выдюжишь.

Фрау Бродски покинула страну вовремя. В конце января рейхспрезидент фон Гинбенбург, покорившись неизбежному, назначил Адольфа Гитлера канцлером. В ту ночь улицы Берлина озарились рекой факелов: вооруженные отряды СА и СС торжественно промаршировали с песнями по правительственному району. Герр Гитлер махал рукой из окна канцелярии ликующим толпам, а фон Гинденбург – уже в свой черед – появился в отеле «Кайзерхоф». Фрея, не рискнув выйти на улицу, слушала репортаж о шествии по радиоприемнику, который купила себе к Рождеству. Диктор, голос которого она раньше не слышала, практически кричал, захлебываясь восторгом. И, будучи одна в своей комнате, девушка ощутила себя единственным здравомыслящим человеком в стране обезумевших психов. Она не представляла, что принесут последующие месяцы.

«Единственное, что остается, – решила Фрея, – это жить одним днем и не загадывать на будущее».

Когда чуть позже «Волшебный сад» опять открылся для посетителей, Фрее пришлось сообщить новость об отъезде фрау Бродски танцовщицам.

– Что ж, пожалуй, в Палестине она будет счастливей, – прокомментировала Жизель. – Среди своих…

Перл и Софи ничего не сказали, только обменялись взглядами, значение которых Фрея не поняла. В тот вечер в артистической уборной воцарилась сдержанная атмосфера, без обычных пререканий и язвительных реплик.

– Взбодритесь, – попыталась Фрея разрядить обстановку. – Хотя Гитлер и стал канцлером, но жизнь продолжается.

Девушки даже не улыбнулись.

– Фрея, ты не заглянешь в туалет? – спросила Виолетта, двинувшись к двери. – По-моему, унитаз опять засорился.

Фрея со вздохом направилась следом: ее первый день в новом статусе складывался не слишком удачно. Но, едва они обе вышли в коридор, Виолетта схватила ее за локоть, затащила в ванную комнату и плотно закрыла дверь.

– Ты что – совсем жизнью не дорожишь? – прошипела она, ткнув пальцами в грудь Фреи. – Следи за языком!

– О чем ты? – вырвала руку Фрея.

– Жизель сотрудничает с нацистами. Стоит тебе сказануть что-нибудь против нашего Адольфа, и она настучит на тебя в гестапо.

– Жизель? – уточнила Фрея. Добрая, дружелюбная Жизель, наперсница всех поголовно и… стукачка? – Я не могу в это поверить. С чего ты взяла?

– А с того, что у меня есть и глаза, и уши, – огрызнулась Виолетта. – Как ты думаешь, почему вторая Софи в такой спешке отплыла в Америку? Потому что Жизель донесла на нее. Будем надеяться, в этот раз пронесет. Но отныне тебе лучше не выступать против линии партии.

– Под стать тебе? – съязвила Фрея.

– Да, именно так, – фыркнула Виолетта и, не сказав больше ни слова, ушла.

Фрея был потрясена. «Волшебный сад» был ее прибежищем, но теперь даже здесь она не могла чувствовать себя в безопасности. Нацисты, которых она видела в публике вечерами, не проявляли интереса к юмору или сатире. Они желали песен на сцене, которым могли бы подпевать пьяными голосами, топая ногами в ритм музыке, и глазеть на хорошеньких девушек. Элегантные костюмы им были не по нраву: эти гости предпочитали молочниц и кошечек с длинными хвостами. Ну, по крайней мере, они приносили клубу хоть какой-то доход. Герр Гольдштейн нанял еще трех танцовщиц. Все он были неискушенными блондинками с голубыми глазами. Жизель взяла новеньких под свое крыло, а Перл, Виолетта и Софи еще больше замкнулись в себе. В артистической уборной теперь царили напряженность и настороженность.

В мире за пределами клуба ощущение порядка вроде бы восстановилось. Гитлер выступил с речью по радио, призвал к национальному единству в борьбе против коммунизма и пообещал положить конец безработице и нищете. Его речь была взвешенной, голос ровным и убедительным, как у мудрого и трезвого государственного деятеля. На улицах стало спокойней, если не считать нацистов, гремевших своими жестянками для пожертвований или маршировавших отрядами с громкими песнями. Город оделся в красно-черные флаги со свастикой, а граффити с коммунистическим серпом и молотом были замалеваны надписями, сочившимися ненавистью к евреям.

Как-то утром булочник, открывавший свой магазинчик, поприветствовал Фрею «Хайль Гитлер!» и салютом, явно ожидая от нее аналогичного ответа. Девушка быстро прошмыгнула мимо него с опущенной головой и купила хлеб в другой лавке.

Где-то через месяц после назначения Гитлера Фрея включила поутру радио и услышала. что здание Рейхстага почти выгорело за ночь в пожаре. Предполагаемый поджигатель – голландский коммунист Маринус ван дер Люббе – был арестован на месте. Охваченная дурными предчувствиями, Фрея днем поспешила на квартиру к Вольфгангу – услышать его мнение по этому поводу. Бергер едва приоткрыл входную дверь, увидел ее и быстро затолкал внутрь.

– Тебе не следовало останавливать меня в тот день в «Кайзерхофе», – сказал он, прикуривая новую сигарету от окурка старой. – Теперь мы в серьезной беде. Это начало конца.

– Что вы имеете в виду? – спросила Фрея, а внутри все сжалось.

– Я ходил сегодня туда – к Рейхстагу то есть, – заговорил быстро Вольфганг. Его слова срывались с губ,

пока он шагал взад-вперед. – Не для того, чтобы поглазеть, нет. Я рассчитывал встретить Гюнтера. Где ему еще было быть? Он находит всю эту историю подозрительной, хотя ему вряд ли позволят высказать свое мнение. Этого голландца, которого арестовали, можно только пожалеть. Как он смог поджечь Рейхстаг в одиночку так, чтобы этого никто не заметил, пока не стало слишком поздно? Гитлер заявляет, что это начало восстания коммунистов. И собирается использовать этот поджог как оправдание для расправы с ними. И он с ними расправится, помяни мое слово.

Вольфганг как в воду глядел. В тот же день был принят Указ о поджоге Рейхстага, или Указ о защите народа и государства. Свобода печати и свобода самовыражения были ограничены, право на свободу собраний отменено, и канцлер с президентом получили вольную на отмену любых решений рейхстага по своему усмотрению. Фон Гинденбург оказался под полным контролем Гитлера. Отныне канцлер мог делать все что ему заблагорассудится; он не отчитывался ни перед кем.

– Это же полный абсурд! – возмутилась в разговоре с Вольфгангом Фрея. – С какой стати меня надо защищать от идей? Как они могут мне навредить?

У нее пропали аппетит и сон, и совсем не писалось. Хотя Вольфи и сказал ей, что рассказ о Герде великолепен – лучшее, что выходило из-под ее пера. Ее записная книжка пульсировала под матрасом, как будто это была невзорвавшаяся бомба. Какой смысл был в попытках себя выражать, когда ее рассказы были обречены на попрание, а одно то, что она осмелилась их написать, грозило ей большими неприятностями? Казалось, каждый раз, стоило Фрее выйти на улицу, ей попадались на пути мужчины в длинных тренчах и хомбургах, колотившие в чью-то дверь или заталкивавшие кого-то в машину, срывавшуюся потом с места и уносившуюся прочь. Агенты тайной полиции были везде. Они даже проникали в ее голову, отравляя ее самые сокровенные мысли. «Мы следим за тобой, – нашептывали они. – Брось нам вызов, и ты будешь следующей».

– Это разгром, – поведал ей Вольфганг. – Все писатели уезжают кто может. Гюнтер сказал мне, что Брехт бежал. И твой любимый Дёблин. Йозеф Рот тоже. Столько людей уже похватали, что нацисты создают тюремные лагеря повсюду.

– А вы не боитесь? – спросила Фрея.

– Кому нужен выгоревший старик? – ответил Бергер. – У них для жарки есть рыбка покрупнее.

К несчастью, в этот раз Вольфганг оказался не прав. В один из солнечных весенних вечеров в «Волшебный сад» заехал Руперт.

– Вольфи арестован, – сообщил он Фрее. – Мы договорись встретиться в кабаке утром, но он не явился. Бармен не видел его пару дней. Я сразу понял: что-то случилось. Поехал к нему на квартиру, позвонил в дверь, и тут вышел сосед и сказал, что его вчера забрали гестаповцы. Мне не хочется наводить справки. А то как бы и меня не бросили в камеру. Может, ты смогла бы узнать, где он? Красивой девушке сделать это проще, чем иностранцу с сомнительными связями.

– Да, конечно, я попытаюсь, – пообещала Фрея, уже ища глазами пальто.

Танцовщицы должны были появиться в клубе лишь часа через два, и она могла посвятить это время своим делам.

– Тебе не обязательно идти прямо сейчас, – сказал Руперт, положив ей на руку свою. – Как твое сочинительство, милая Фрея? Вольфи считает тебя жутко талантливой. Я охотно бы почитал ту твою рукопись, о которой он упомянул намедни. Она сказал: это что-то необыкновенное.

– Спасибо, Руперт, – рассеянно молвила Фрея. – Очень мило с твоей стороны. Надо заскочить к нему и забрать рукопись.

До девушки только что дошло, что у нее имелась лишь одна копия.

– Конечно, заскочим. Как только ты найдешь нашего общего друга, – спокойно сказал Руперт, но ему уже явно не терпелось поскорее выяснить, что с Бергером. – Ты знаешь штаб-квартиру гестапо на Принц-Альбрехт-штрассе? Это громадное здание, не заметить его невозможно.

В этот момент в артистическую уборную заглянул Шварц.

– Слышу знакомый голос! – воскликнул он. – Руперт, каналья! Что ты здесь делаешь?

Оказалось, они были если не друзьями, то хорошими знакомыми. И Фрея, оставив их общаться, поспешила на Принц-Альбрехт-штрассе – полная недобрых предчувствий. Вдруг Вольфганг снова учудил? А вдруг кто-нибудь заметил, как он держал пистолет в отеле «Кайзерхоф», но по какой-то причине не умолчал об этом тогда и только сейчас сообщил полиции?

До полицейского участка Фрея добежала изрядно запыхавшейся. С трудом восстановив дыхание, она пробормотала свою просьбу сержанту, скучавшему в приемной. Тот направил ее на верхний этаж, предупредив о длинной очереди.

– Но у меня всего час, – отчаялась девушка, на что сержант лишь пожал плечами.

Комнату, в которой Фрее было велено подождать, заполнял шум разговоров и печатных машинок, чей дробный стук сливался в механическом хоре. Шум был оглушительным, и Фрее пришлось сильно повысить голос, чтобы быть услышанной, когда она повторила свой вопрос о Вольфганге Бергере. Все места были заняты, и девушка ждала, когда сотрудник найдет время на ответ ей, прислонившись к стене и прислушиваясь к сотням трагедий, озвучиваемых отчаявшимися голосами. Пожилая женщина искала сына, которого вытащили из постели посреди ночи две недели тому назад. Девчушка лет десяти-одиннадцати с младенцем на руках пыталась прояснить судьбу своих родителей, схваченных этим утром с разницей в несколько часов. Молодая женщина на позднем сроке беременности сидела в углу, схватившись за живот, и стонала. Информаторы, превосходившие числом правдоискателей, нетерпеливо переступали с ноги на ногу в желании исполнить свой долг и накляузничать на соседей, посмевших не вскинуть руку в ответ на приветствие «Хайль Гитлер», пошутить над четой Геббельсов, сорвать флаг со свастикой или… Наветы лились нескончаемым потоком. А клерки торжественно фиксировали на бумаге любое мелочное обвинение.

Фрея простояла, подпирая стену, сколько могла. Но ей уже стало очевидно, что она не узнает, куда забрали Вольфи, а от шума разболелась голова. После последней безнадежной попытки обратить на себя внимание чиновника девушка поспешила обратно в клуб – подготовиться к вечернему представлению. Ни Руперта, ни герра Шварца она в «Волшебном саду» не застала. По-видимому, они решили пропустить по стаканчику в каком-нибудь баре.

Когда появилась Виолетта, Фрея отвела ее в сторону, подальше от навостренных ушей Жизель, и прошептала:

– Ты слышала, что Вольфи арестовали? Я была в штаб-квартире гестапо, но там, похоже, не знают, куда его увезли.

– Всё они отлично знают, просто не захотели тебе говорить, – ответила танцовщица с бесстрастным лицом. – Я посмотрю, смогу ли что-нибудь узнать.

До чего же она раздражала – со своей убежденностью в превосходстве! И все же Фрея порадовалась, что ей было кому довериться – пусть даже той, кто могла оказаться замаскированной фашисткой, но при этом оставалась доброй знакомой Вольфганга и готова была позаботиться о нем (если Виолетта вообще была способна о ком-то заботиться, кроме самой себя).

Вскоре незримая удавка, наброшенная на Германию, начала стягиваться: по радио объявили, что книги нежелательных авторов подлежали запрету. Издавать произведения писателей-евреев, коммунистов, пацифистов, иностранных авторов, осуждавших происходившее в стране, и всех с нетрадиционной ориентацией отныне было нельзя. А рядовых немцев призвали (в приказном порядке) очистить от них свои книжные полки. Обнаружение таких книг в ходе рейдов, которыми заранее напугали население, грозило последствиями. Книги рекомендовалось сдать в отведенные пункты сбора и сжечь в ритуальных кострах в двухнедельный период. Костры запылали во всех городах. В их огне должна была выковаться новая германская культура: расово чистая, воинственная и высоконравственная.

Фрея прослушала это объявление с нараставшим неверием. И сразу выскочила на улицу – купить газеты и прочитать новостные репортажи, написанные черным по белому. Увы, ошибки не было. Все ее любимые современные авторы – Ирмгард Койн, Альфред Дёблин, Бертольд Брехт и Томас Манн – оказались под запретом. А поэт Генрих Гейне – любимый ее матерью мятежный романтик девятнадцатого века – был объявлен нежелательным автором. Преступным отныне считалось и чтение книг Эрнеста Хемингуэя, Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, Хелен Келлер, Герберта Уэллса, Дэвида Г. Лоуренса и десятков других великих писателей из-за рубежа. И этот шаг якобы был инициирован студентами университетов!

Слова Вольфганга отдались эхом в голове девушки, прислонившейся к стене:

«Есть книги, которые они не хотят открывать, потому что не желают думать глубже и быть оспоренными. И это именно тогда, когда они должны читать все подряд и вырабатывать собственное мнение!»

Теперь, когда Вольфганг был арестован, Фрее не с кем было поделиться своим страхом. Точнее, почти не с кем. Призвав всю свою решимость, девушка поспешила к Потсдамской площади, где села на трамвай, следовавший до дома Колей. Прошло несколько месяцев с их последнего, неприятного разговора с Леоном. И Фрея не представляла, как он мог встретить ее. Но ей очень хотелось увидеться с ним. На этот раз на звонок в парадную дверь на Гутенберг-штрассе откликнулась фрау Коль. Спустившись вниз, она впустила незваную гостью.

– Как я рада тебя видеть, моя дорогая! – сердечно обняв девушку, воскликнула женщина.

Фрея позволила себе задержаться в ее теплых объятиях чуть дольше. Но затем все-таки отстранилась и начала сбивчиво объяснять цель своего прихода.

– Не здесь. – Фрау Коль приложила палец к губам. – Поговорим на кухне.

За чашкой кофе в уютной квартире Колей все страхи Фреи за будущее выплеснулись наружу.

– Не знаю, к чему мы катимся в этой стране, – посетовала под конец она. – Даже хорошо, что мама не дожила до такого. Ее бы убила эта новость. Почему какие-то необразованные головорезы указывают, что мне можно, а чего нельзя читать? Я не собираюсь с этим мириться!

– Тот, кто сжигает книги, вскоре начнет сжигать людей, – сказала фрау Коль. Должно быть, Фрея выглядела ошеломленной, потому что она тут же добавила: – Это строчка из пьесы любимого автора твоей мамы, Генриха Гейне. Я пообещала Ингрид, что позабочусь о тебе. Но пока не слишком преуспела в этом. И говорю тебе только сейчас: выбирай друзей осмотрительно. Ты всегда можешь выпустить пар в разговоре со мной или Леоном, но не говори таких вещей больше никому, или ты окажешься в тюрьме быстрее, чем моргнешь глазом. И будет безопаснее для тебя затаиться и не высовываться, пока у власти нацисты.

– Но они останутся у власти навечно! – воскликнула Фрея. – Никому не дозволено выступать против них. И что, я должна помалкивать до конца жизни? Это невыносимо.

– Знаю, – со вздохом ответила фрау Коль. – Но что нам остается делать? Я потеряла работу, но для меня это не стало неожиданностью. Я подумываю об эмиграции, но Леон не желает уезжать из Германии.

– А он дома? – спросила Фрея, покосившись на дверь.

– Он усиленно занимается, – уклонилась от прямого ответа его мать. – Скоро экзамены. Но я уверена – он будет рад пообщаться с тобой в другой раз.

После второй чашки кофе Фрея собралась уходить. Но перед уходом спросила у фрау Коль разрешения воспользоваться туалетом. Выйдя из кухни, она заметила, что дверь напротив была приоткрыта, и в коридор вырывались голоса. Заинтригованная, Фрея подкралась поближе и прислушалась. Ей показалось, что она различила приглушенные голоса трех человек. Но что они говорили, Фрея разобрать не смогла. Она попыталась подойти еще ближе, но под ногой девушки скрипнула половица, и разговор разом прервался. Через несколько секунд тишины перед Фреей возник Леон. Лицо парня прояснилось при виде нее, но дверь за собой он притворил – пусть и не так быстро, чтобы скрыть от нее четыре или пять пар глаз, обернувшихся в тревоге. Фрея поймала на себе взгляд паренька с огненно-рыжими волосами, сидевшего на краешке кровати.

– Извини, Леон, – пробормотала она. – Твоя мама сказала мне, что ты очень занят. Мне просто захотелось поприветствовать тебя.

В коридор вышла фру Коль, и Фрее пришлось повторить извинение.

– Все в порядке, мама, – сказал Леон. – Я провожу Фрею.

Он взял ее под за локоть и вывел из квартиры.

– Это мои сокурсники, – коротко пояснил он Фрее.

Она приподняла брови.

– В самом деле?

Уже на улице Фрея остановила Леона в укрытии арки и тихо произнесла:

– Что бы вы ни планировали, я хочу и готова помочь. Я могу быть полезной. В «Волшебный сад» приходит много нацистов – я могла бы передавать вам любую ценную информацию, которую они способны выболтать спьяну. А еще я могла бы разузнать у Вальтера Грубе, что задумал Геббельс.

Гораздо больше смысла было в помощи Леону, а не тому же Гюнтеру. Ее приятелю информация о Геббельсе нужна была лишь для репортажей в газете, а такие публикации отныне были под запретом.

– Мы ничего не планируем, – ответил Леон.

– Ни на секунду в это не поверю, – фыркнула Фрея. – Послушай, я схожу с ума в одиночестве. Если вы не примете меня, я разработаю свой собственный план. И это будет стократ опаснее. Вам же нужна любая поддержка?

– Я не могу привлечь тебя к нашему делу на этом этапе, – наконец честно признался Леон. – Это чересчур рискованно, и мать убьет меня, если узнает. Но давай поддерживать общение. Я скучал по тебе, Фрея. Мы можем снова стать друзьями? Время слишком тяжелое, чтобы держать в душе обиды. И люди, думающие как мы, должны держаться вместе.

Фрея улыбнулась и обняла парня.

– Ну, конечно! Ты знаешь, где меня найти, и я еще приду к вам в гости, обещаю.

Хоть какой-то проблеск надежды на будущее!

С Леоном рядом она могла горы свернуть.

– Делай записи, – прошептал, отстранившись, парень. – Записывай все, что видишь и слышишь. Бог даст, когда-нибудь нацисты понесут ответственность за все, что вытворяют сейчас.

Берлин, май 1933 г.

На обратном пути в «Волшебный сад» Фрея сделала крюк, чтобы зайти в квартиру Вольфганга. Ей уже нужно было быть в клубе, но желание найти рассказ о Герде раньше полиции перевесило. Ее имя значилось на титульном листе, и гестапо не потребовалось бы много времени, чтобы выйти на нее. Войдя в здание и взбежав по ступенькам наверх, Фрея обнаружила, что квартира заперта. Но привратник знал ее по прошлым визитам и за скромное вознаграждение впустил внутрь.

– У герра Бергера осталось мое эссе, – затараторила Фрея. – О славных прусских войнах против Дании. Я должна представить его на рассмотрение…

Привратник всегда был дружелюбен с ней, но никогда не знаешь, что на уме у малознакомого человека. Да и его пост идеально подходил для подработки информатором.

Оказавшись в квартире, Фрея легко представила себе, что произошло в ней днем ранее: опрокинутые стулья, обшаренные полки и разбитая посуда поведали свою печальную историю.

– Бедняга Вольфи, – пробормотала девушка, и привратник сочувственно вздохнул.

– Увы, дело плохо, – пробурчал он, но что под этим подразумевалось, Фрея разгадывать не стала.

Аккуратно ступая по осколкам, она прошла в кабинет Бергера, подошла к большому письменному столу у окна и быстро просмотрела содержимое ящиков. Конверта с ее напечатанным рассказом в них не оказалось. Не нашла его Фрея ни в книжном шкафу, ни среди бумаг, разбросанных на полу, ни на прикроватной тумбочке Вольфи, ни в одном из его комодов. И в конце концов признала: если она не готова обыскать его квартиру тщательнее гестаповцев, придется отказаться от поисков. А если гестаповцы уже нашли ее рассказ, для нее все было кончено.

Осознавшей это Фреей овладел фатализм, замешанный на любопытстве: и что теперь? Девушка обвела взглядом перевернутый вверх дном кабинет: книги, которыми так дорожил Вольфганг, валялись на ковре с треснувшими корешками и вырванными страницами, как ненужный мусор. Перед глазами всплыла сцена: Бергер разворачивается в своем кресле, берет с полки томик, раскрывает его на замусоленной странице, зачитывает абзац своим хрипловатым голосом, и его лицо светится пониманием и признательностью.

«Моя библиотека – мое главное сокровище, – сказал он как-то Фрее. – И в радости, и в горе я обращаюсь к этим книгам за утешением, вдохновением и отрадой. Они никогда не подводят меня».

Фрея подобрала с пола «На западном фронте без перемен» – замечательный роман о молодом, наивном солдате, переживающем ужасы мировой войны. Эту книгу тоже запретили. Это была история унижения, практически призыв к пацифизму, а Германию отныне можно было трактовать лишь как сильную, победоносную державу.

Поглаживая страницы книги, Фрея повернулась к привратнику:

– У герра Бергера могут быть неприятности, если полиция снова нагрянет сюда и найдет эту книгу. Я сдам ее куда надо. И еще несколько книг.

Достав из-под кровати чемодан, девушка поспешно уложила в него драгоценные жемчужины из собрания Бергера (теперь все запрещенные, конечно). Эти мощные романы содержали подрывные идеи, оспаривали границы дозволенного и ставили перед читателями неудобные вопросы, подвигавшие их к размышлению. Нацисты не могли дозволить такое.

Фрея не поняла, поверил ей привратник или нет, но он не попытался ее остановить.

– Этим утром приходил еще кое-кто, – сказал он, пока она защелкивала замочки на чемодане. – Англичанин…. Он тоже взял пару книг.

Должно быть, Руперту пришла в голову та же идея, что и ей. А может… он просто захотел пополнить свою личную библиотеку, воспользовавшись тем, что Вольфганг не мог ему помешать. Отогнав столь недостойную мысль, Фрея вынесла чемодан из дома и наткнулась на отряд штурмовиков, маршировавших по улице. Прижавшись к стене, она выпустила чемодан из руки и вскинула ее в тщедушном приветствии «Хайль Гитлер!», но коричневорубашечники проигнорировали его. Может, даже не расслышали?

Страшно нервничая, Фрея прошла весь путь до «Волшебного сада» с низко опущенной головой. Конечно, Фрея не собиралась обрекать на уничтожение эти бесценные книги. Но где их можно было спрятать? С каждым шагом ее идея оформлялась все четче. И наконец выкристаллизовалась в план, от дерзости которого у девушки перехватило дыханием, но сердце наполнила дикая радость. Она и так была, скорей всего, обречена. Так почему бы не уйти красиво?

Добравшись до клуба, Фрея дотащила чемодан до артистической уборной, доволокла его до кладовки, примыкавшей к ее спальне, вытащила оттуда парочку коробок с веерами из страусовых перьев, венецианскими масками и юбками, плетенными из травы, запихала чемодан поглубже и поставила на место коробки, загородив ими чемодан. Тяжело пыхтя, девушка потерла натруженную ладонь и с облегчением выдохнула: Вольфганг одобрил бы ее поступок.

В тот вечер представление прошло вяло и уныло – как и обычно.

Виолетта теперь танцевала вполсилы и безо всякого энтузиазма, почти не пытаясь скрыть презрения к ревевшей публике. Софи исчезла, а запои Перл – теперь, когда фрау Бродски за ней не приглядывала, – вышли из-под контроля. Девушки «Волшебного сада» больше не были сплоченной труппой, безупречно взаимодействуя друг с другом. Как долго все это могло продолжаться? Герр Гольдштейн днями не заглядывал в клуб.

Той ночью Фрея практически не сомкнула глаз, прислушиваясь к каждому скрипу половиц над головой, к каждой проезжавшей мимо машине и каждому пьяному на улице. Ее голова была слишком занята разными мыслями, чтобы дать ей уснуть.

На следующее утро Фрея, несмотря на усталость, встала рано и побрела через парк Тиргартен к тому месту, которое когда-то звала домом. Была пятница. После завтрака Хедвига должна была уйти на рынок за мостом. Натянув шляпу как можно ниже, Фрея затаилась в портале антикварного магазина чуть дальше по улице, который никогда не открывался раньше одиннадцати. С корзиной на руке она не привлекала внимания. Без четверти восемь Фрея увидела отца: он пошел на работу в заляпанном краской комбинезоне, с вещмешком на плече. Было так странно наблюдать за Эрнстом с расстояния и сознавать, как мало он теперь значил для нее. У Фреи не возникло ни малейшего желания подбежать к отцу и поприветствовать его. Герр Грубе, вышедший на улицу ровно в восемь, промаршировал мимо в блестящем костюме с повязкой со свастикой, горделиво выпяченной на рукаве. А в половине девятого показалась Хедвига: в широкой, сосборенной юбке и шали на плечах она проплыла, как корабль на всех парусах. Если Эрнст становился все более тощим, то Хедвига все сильнее раздавалась вширь, словно высасывала из него соки. Наконец из подъезда вывез свой велосипед Отто. Сев в седло и крутанув педали, брат поехал по своим делам. Фрея выждала, когда его веселый посвист замолк, перешла дорогу и, скользнув в здание, достала из кармана ключи, возвратить которые она так и не удосужилась.

В квартире было темно и тихо, лишь узкие лучи солнечного света пробивались в щелки между плотными портьерами на всех окнах. Хедвига содержала квартиру в чистоте, но все равно она казалась какой-то безрадостной. В воздухе ощущался запах капусты и вареной рыбы. Фрея направилась прямиком в гостиную. Сердце екнуло: а вдруг она опоздала? Но нет, они были на месте: книги, которые так ценила мать, стояли нетронутыми в застекленном шкафу. Фрея быстро провела пальцами по корешкам, выбрала любимые тома Ингрид из запрещенного списка и начала убирать их в корзину. Среди них, конечно же, были стихи Генриха Гейне и Редъярда Киплинга и романы Германа Гессе, Олдоса Хаксли, Стефана Цвейга и Томаса Манна.

Вскоре в корзине осталось место лишь для парочки книг. Фрея задумалась: кому отдать предпочтение – переводам Пруста или Марка Твена? И вдруг услышала за спиной голос:

– Фрейлейн Амзель? Неужели это вы собственной персоной?

Резко развернувшись, Фрея увидела Вальтера Грубе, угрожающего нависшего над ней.

– Герр Грубе! – воскликнула она, схватившись за сердце рукой. – Господи, как вы меня напугали.

«Сколько времени он уже тут?» – пронеслось в голове.

– Вы меня тоже, – произнес тот своим обманчиво мягким, елейным тоном.

В порыве вдохновения девушка опустила корзину на пол, вскинула руку и выкрикнула:

– Хайль Гитлер!

Грубе отсалютовал в ответ – слегка сбитый с толку.

– И что это значит? Перемена в мировоззрении и настроении?

– Именно так! – пылко проговорила Фрея. – Я была такой дурой, герр Грубе. Но, увидев канцлера в тот день в «Кайзерхофе», я осознала, как вы были правы. Этот человек, которого все мы ждали: сильный, принципиальный и честный. Его речь стала для меня откровением.

– Но он не произносил речи в «Кайзерхофе», – вопросительно посмотрел на Фрею Грубе. – Он прошел по фойе в боковую комнату без единого слова.

– Я имела в виду речь, которую послушала потом по радио, – нашлась Фрея. – С которой он выступил после избрания! Она была такой мудрой и страстной. Он истинный герой нашего времени.

– Что ж, приятно это слышать от вас, фрейлейн Амзель, – сказал Грубе. Убедила ли она его? Фрея не поняла. – Я всегда надеялся на то, что такая умная девушка, как вы, встанет на правильный путь.

– У меня открылись глаза, – продолжила Фрея. – Сама не понимаю, почему я так долго не принимала правды, которую он старался до всех нас донести. Вот потому-то я здесь: хочу изъять эти непотребные книжонки из нашего собрания. Отец с братом – не любители читать. Видимо, они позабыли о них. Но я помню, что мама с детства учила нас соблюдать законы.

– Но почему вы пришли сейчас, когда дома никого нет? – спросил Грубе. – Почему не дождались вечера и не присоединились к нам за ужином?

Фрея потупила глаза.

– Если честно, меня раздражает связь отца с нашей прислугой. Мне больно смотреть на эту женщину, занявшую мамино место.

После короткой паузы Грубе изрек:

– Понимаю. Это, должно быть, тяжело.

– Спасибо вам. – Не глядя на него, Фрея подняла с пола корзину. – И… простите, что напугала вас, герр Грубе. Пойду сдам эти книги и вернусь на работу.

– Обождите минуту, я пойду с вами, – заявил Вальтер. – Я только возьму кошелек, который забыл в своей комнате. И помогу вам донести эту тяжелую корзину. Пункт приема запрещенных книг есть в библиотеке Технического университета. Мы можем встретить там вашего брата.

Что толку было возражать? Да и что бы она сказала? «Не хочу вас задерживать, справлюсь сама»? Фрея вынужденно уступила. И следующие полчаса она шагала рядом с герром Грубе, слушая его типичные разглагольствования о славном будущем Германии под эгидой их дорогого вождя, освободившейся наконец-то от коррупции и упадка Веймарской республики и злокозненного влияния евреев. Запрещенные авторы оскверняли чистоту их нации, и сожжение их книг должно было показать всему миру, что старый порядок безвозвратно ушел.

– И именно студенты выступили с этой вдохновляющей идеей, – сверкнул глазами Вальтер. – Наша молодежь! Это вселяет в меня надежду. У нас есть будущее. Герр Геббельс, естественно, одобряет акцию. Думаю, он выступит с речью, когда запылает первый костер. – Грубе перевесил корзину с одного плеча на другое. – Но не распространяйтесь об этом. Не стоит знать это всем.

– Конечно, – заверила Фрея. – Мне бы очень хотелось послушать его. Где будут сжигать книги? В Берлине, я имею в виду.

– На Опернплац, – ответил Грубе. – Это будет грандиозное событие. Вы еще будете рассказывать детям, что были там, – оскалил зубы в улыбке.

Девушка заставила себя улыбнуться в ответ, пока мозг осмысливал информацию. Публичная площадь Оперы примыкала к широкому бульвару Унтер-дер-Линден. Ее обрамляли величественные здания: Берлинская государственная опера, Старая библиотека, занятая теперь Университетом Фридриха Вильгельма, и его юридический факультет, на котором учился Леон.

«Интересно, он знает об этих планах?» – подумала Фрея.

Наконец они пришли в библиотеку при Техническом университете. В ней больше не царила учебная тишина. Ее сменила бурная деятельность. Перегородки были снесены, и студенты в коричневых рубашках с закатанными рукавами выныривали из хранилищ со стопками книг и бросали их в подготовленные тележки. Они с сомнением уставились на герра Грубе, шагавшего с женской корзиной в руках. Но, заслышав «Хайль Гитлер», расслабились и с радостью приняли подношение.

На глазах у Фреи книги, которые так почитала ее мать, чужие, безжалостные руки небрежно побросали в тележку и увезли, чтобы складировать где-то до великого очищения нации. Хорошо хоть ее никто не заставлял смотреть на их сожжение. Но и этого хватило, чтобы сердце девушки защемило.

– Хорошее дело сделали, – заявил герр Грубе, возвратив ей пустую корзину. – Я рад, что встретил вас сегодня, фрейлейн Амзель. На самом деле наши встречи могут стать более частыми в скором времени.

– Вы меня заинтриговали, – пробормотала Фрея, силясь сдержать тревогу. – Расскажите мне подробней.

– Я не могу вдаваться в детали, но ваше место работы представляло интерес для партии некоторое время, – продолжил Грубе. – Скажем так: наши планы должны осуществиться в ближайшем будущем.

– Я с нетерпением жду возможности узнать о них побольше, – сказала Фрея. – До свидания, герр Грубе. И благодарю вас за помощь.

Ноги девушки подкашивались, когда она уходила. Грубе не был дураком. Фрея подозревала, что он отлично понял, для чего она пришла домой за книгами, и его прощальные слова прозвучали зловеще. Вернувшись в «Волшебный сад», она тут же извлекла томик со стихами Гейне, который запихнула за пояс юбки, пока Грубе ходил за забытым кошельком, и добавила его к коллекции книг в чемодане Вольфганга.

Виолетта в этот вечер пребывала в странном настроении – нервная и рассеянная. Фрея все пыталась улучить момент и отвести ее в сторонку, но танцовщица словно всех избегала. Она не обходила столики, не пила шампанское ни с кем из публики и, исполнив свой номер, поспешила спуститься вниз. Но по окончании представления Фрее все-таки представился шанс: Виолетта замешкалась в уборной, а когда другие девушки ушли, схватила ее за руку и тихо спросила:

– Ты можешь вывести меня через черный выход?

– Какой черный выход? – мгновенно насторожившись, переспросила Фрея.

– Ну, через кладовку, – ответила Виолетта. – Я попробовала дверь, но она заперта. Не делай вид, будто не понимаешь, о чем я. Фрау Бродски показала мне его в последний раз, когда мне нужно было выскользнуть на улицу незаметно.

– А, ну да, – наигранно спохватилась Фрея. – Я и позабыла о нем.

– Значит, цокольный этаж теперь – твоя личная вотчина? – криво усмехнулась танцовщица. – Контролируешь все приходы и уходы?

– Вот еще! – фыркнула Фрея, сунув руку в карман за ключами. – Послушай, до тебя не доходили никакие слухи о клубе? Сегодня утром я столкнулась с Вальтером Грубе. Он сказал мне, что нацисты интересуются им. Не знаешь, о чем речь?

– Точно нет, но подозреваю, – ответила Виолетта. – Я наведу справки. Посмотрим, права ли я.

Фрея отперла дверь кладовки и включила свет. Ее взгляд невольно метнулся к стопке коробок, за которыми был спрятан чемодан Вольфганга. Неудачно спрятан, как выяснилось. Виолетта проследила за ее взглядом и сразу же заметила кожаный уголок.

– Что это?

– Ничего. Хочу сберечь кое-что для друга. Одежду и всякое такое. – Фрея заставила себя посмотреть Виолетте в глаза: – Это вещи Вольфи, на самом деле.

Танцовщица окинула ее оценивающим взглядом.

– Будь осторожна, крошка Фрея. К слову, я узнала о том, где он. Его отправили в концентрационный лагерь под Мюнхеном. Похоже, его сдал один из соседей. При обыске у него на полке нашли «Коммунистический манифест».

– И как долго его там продержат? – поинтерисовалась Фрея, когда они уже спускались вниз. – Я могу его навестить, как ты думаешь?

Виолетта рассмеялась.

– Без шансов. Но, возможно, его выпустят через какое-то время. Вольфи никогда не состоял в коммунистической партии, и, быть может, найдутся люди, которые поручатся за него.

– Откуда ты все это знаешь? – полюбопытствовала Фрея.

Виолетта пожала плечами.

– От высокопоставленных друзей.

Остановившись у задней двери, она выглянула в ночь и плотнее закуталась пальто, хотя на улице не было холодно, а потом резко развернулась к Фрее:

– Не желаешь выпить на сон грядущий?

– Почему бы нет? – ответила после секундного колебания Фрея. Она по-прежнему не доверяла Виолетте, а симпатии вообще давно не питала. Но окончательно испортить отношения с ней Фрее не хотелось. Тем более, что они были союзницами в некотором смысле (по крайней мере, она надеялась, что они ими были).

– Выйди первой, убедись, что путь чист, – просто попросила Виолетта. – Свистни, если заметишь кого-нибудь.

Фрея с опаской пересекла маленький двор, где стояли мусорные ящики, и вышла на улицу, тянувшуюся параллельно главному фасаду клуба. На ней вроде бы никого не было, если не считать бродячей собаки и мальчишки, который прошел мимо, держа руки в карманах. Дождавшись, когда он свернул за угол, Фрея помахала Виолетте. Та привела ее по переулкам к маленькому неприметному бару. Выбрав столик в дальнем углу, Виолетта заказала им черри-бренди.

– Все в порядке? – спросила Фрея. – Мне кажется, ты нервничаешь.

Виолетта отпила глоток бренди.

– Ничего такого, с чем я бы не смогла справиться. Просто в данный момент для меня лучше не привлекать к себе внимание. – Фрея заметила, что танцовщица одним глазом косилась на дверь. – Тем более, что я тут, похоже, надолго не задержусь.

– Мне жаль это слышать, – сказала Фрея.

Виолетта выгнула брови.

– В самом деле? Я думала, тебя эта новость обрадует.

– Вовсе нет, – возразила Фрея настолько убедительно, насколько смогла. – Если бы не ты, я никогда не познакомилась бы с Вольфи. А сейчас все его друзья уезжают, один за другим.

Виолетта кивнула:

– Теперь еще и Руперт отчаливает в Америку.

– Да? Странно, он даже не заикнулся об этом вчера. – Сомнение, бродившее на задворках сознания, набрало силу и стало навязчивым. – Ты случайно не знаешь, где он живет?

– Знаю, и не случайно, – ответила Виолетта. – Его комнаты в доме близ площади Савиньи. А почему ты спрашиваешь?

– Только потому, что он мог кое-что позаимствовать у меня, – объяснила Фрея. – Мне хотелось бы спросить его об этом до отъезда.

Виолетта рассмеялась.

– Руперт – как сорока-воровка. Крадет все, что блестит. На твоем месте я бы не стала с этим тянуть.

– В принципе, я готова пойти туда прямо сейчас, – сказала Фрея. Было уже поздно, но она знала, что Руперт бодрствовал до середины ночи и спал потом до полудня. – Скажи его точный адрес.

Виолетта допила бренди.

– Я покажу тебе дорогу. Это будет забавно?

Явно взбодрившаяся, она пошла быстрым шагом по улицам. Площадь Савиньи находилась в получасе ходьбы. От нее до дома Руперта они дошли за пять минут.

Виолетта кивнула на светившееся наверху окно:

– Похоже, он еще не спит.

Фрея приготовилась разбудить Руперта, но ей не хотелось будоражить весь дом.

– Может, кинуть в окно пару голышей? – спросила она.

Виолетта помотала головой, подошла к парадной двери, достала из кармана какой-то предмет, походивший на пилку для ногтей, и несколько минут ковыряла замок – пока дверь не открылась тихо и с впечатляющей легкостью. Повернувшись к Фрее, девушка приложила палец к губам. Они прокрались вверх по ступенькам и очутились на широкой лестничной площадке. Виолетта устремилась к двери слева, за которой слышались приглушенные звуки музыки. Приложив ухо к деревянной двери, танцовщица замерла на несколько секунд, а затем отступила на шаг и кивком предложила Фрею постучать.

Фрея заколотила в дверь. План Руперта теперь казался ей очевидным, и в тот момент она готова была поколотить не только дверь, но и его самого. При мысли о том, что Руперт мог быть настолько лживым и непорядочным даже с друзьями, ее охватил праведный гнев. Послышались шаги, и через несколько секунд перед ними предстал виновник ее гнева – в пестром шелковом халате, с понятной настороженностью во взгляде. На голове мужчины была сетка для волос, а кожа лица блестела – намазанная каким-то кремом.

– Добрый вечер, Руперт, – поприветствовала его Фрея, протискиваясь в узкую щель. – Тебе следовало предупредить меня об отъезде. Вот, пришла пожелать тебе счастливого пути.

– Я пока еще не уезжаю, – неохотно отступил назад Руперт, чтобы дать ей пройти. – Но… сейчас не самый удобный момент. Я собирался лечь спать. Привет, Виолетта.

– Ты же не думаешь, что можешь удрать без должных проводов, – последовала за Фреей в комнату танцовщица.

– Я пробуду в Берлине по крайней мере еще неделю, – заявил Руперт. – И обязательно устрою прощальную вечеринку. Вам не стоит беспокоиться насчет этого. И вы обе, конечно, приглашены.

Фрея оглядела гостиную с уютной меблировкой: диваном, двумя креслами, несколькими светильниками и мягкими драпировками-ковриками, скатерками с бахромой, бархатными подушечками и портьерами. Судя по всему, Руперт уже начал готовиться к отъезду. На полу громоздились стопки книг, письменный стол у окна был завален папками и бумагами. Фрея подошла к нему вплотную и, повернувшись спиной к остальным, быстро порылась в бумагах. (Виолетта в это время болтала с Рупертом об Америке.) Вот он! Глаза выхватили коричневый конверт с ее машинописным текстом, спрятанный под газетой.

– Для чего он тебе? – спросила Фрея, вытащив конверт и показав его Руперту.

– Я сберег его для тебя, – не колеблясь ни секунды, ответил он. – Нельзя было терять ни минуты времени. И как только ты отправилась на Принц-Альбрехт-штрассе, я пошел на квартиру Вольфи и нашел там твою рукопись раньше других. Судя по тому, что мне успел рассказать Вольфганг, гестапо не одобрило бы твой сюжет. Я просто хотел прочитать его сам… перед тем, как вернуть.

– Как мило с твоей стороны, – усмехнулась Фрея. – Но я заберу его прямо сейчас, если ты не возражаешь.

– Как хочешь, – холодно посмотрел на нее Руперт, спрятав руки в карманах халата. – Хотя, возможно, ты упускаешь свой шанс. Я могу показать твою рукопись своему агенту, если увижу в ней потенциал.

– Что ж, мне придется принять этот риск, – процедила Фрея, уже не заставляя себя быть вежливой.

Какой же дурой она была! Ей казалось, что Руперт относился к ней по-доброму, даже слегка покровительственно: расспрашивал об ее успехах на поприще сочинительства, советовал, каких авторов почитать, рассказывал об английской культуре. Фрея восхищалась им, считала, что они друзья. А он, похоже, не испытывал ни малейших угрызений совести из-за того, что украл ее рассказ. Скорее всего, он планировал выдать его за свой.

– Что ж, теперь можешь ложиться спать. – Виолетта взяла Фрею за руку. – Сладких снов тебе, Руперт. И не вздумай улизнуть, как вор в ночи.

– Как будто я смог бы, – пробормотал Руперт, провожая их до двери.

– Так-так, – заговорила Виолетта, как только они с Фреей опять оказались на улице. – Должно быть, твой рассказ чего-то стоит, раз Руперт хочет его умыкнуть. У него есть вкус, а вот с моральными принципами не задалось. Как, впрочем, и с талантом.

Возможно, реплика танцовщицы сочилась недоброжелательством, но сердце Фреи она умаслила бальзамом. Девушка прижала к груди конверт, как свое дорогое дитя. Отныне ей предстояло заботиться о себе самой, без чьей-либо помощи. Той ночью Фрея приподняла неприбитую половицу под кроватью и достала копилку со сбережениями. (В Германии уже никто не доверял банкам.) После отъезда фрау Бродски она вкалывала по много часов и смогла откладывать каждый месяц четвертую часть заработка. Пересчет денег вселял в нее уверенность. Доведись Фрее потерять работу завтра, этих накоплений хватило бы ей на несколько недель – достаточное время для того, чтобы найти работу и новое жилище где-то еще. Благодаря высокой оценке Рупертом ее текста и тому, что ей достало мужества противостоять ему, девушка почувствовала, что способна покорить весь мир. Она не собиралась сдаваться без борьбы, и неважно было, чего ей могло это стоить.

Берлин, май 1933 г.

Пока гестаповцы не добрались до Фреи из-за ее неповиновения бесчинству и жесткости нацистов, она могла продолжать свою тайную кампанию сопротивления – кампанию, которая придавала ее жизни смысл и цель. Несмотря на то, что, по большому счету, она мало что значила и практически ничего не могла изменить (и Фрея это признавала). Теперь девушка каждое утро, встав пораньше, облачалась в пальто с объемными карманами, перекидывала через плечо кожаный ранец и спасала столько книг, сколько ей удавалось. Еврей-книготорговец уже давно закрыл свою так полюбившуюся Фрее лавку. Ее окна были замазаны антисемитскими граффити. Ходили слухи, будто владелец подался в Англию, и ей оставалось только надеяться на их правдивость. В его отсутствие Фрея обходила другие частные книжные магазины и выискивала стопки запрещенных книг, собранных в кладовке или подсобном помещении для вывоза и утилизации. При любой возможности девушка оставляла деньги взамен взятых книг. Правда, однажды за ней бросилась вдогонку продавщица и, догнав, вложила банкноту ей в руку.

– Я не желаю быть застигнутой за продажей этих книг, – сердито прошипела она. – Только попробуйте прийти сюда еще раз, и я вызову полицию.

Публичные библиотеки тоже были благодатной территорией для тихой охоты, хотя в них Фрее приходилось быть особенно осторожной – сотрудники часто бродили по залам и отличались большей подозрительностью.

– Чем это вы занимаетесь? – учинил ей однажды форменный допрос назойливый юноша в очках, с покрытой оспинами кожей, возникший из ниоткуда, когда девушка присела на корточки возле ящика.

– Просто любопытно, – ответила Фрея, от неожиданности выронив томик с «Толкованием сновидений» Зигмунда Фрейда, который собиралась засунуть в рюкзак. – Как хорошо, что мы избавляемся от этого хлама. Скатертью дорога, грязный еврей! – сплюнула девушка на пол для пущей убедительности.

Юноша кивнул, явно удовлетворенный. Но Фрея чувствовала на себе его взгляд, пока выходила из библиотеки – шагая так быстро, как только могла, чтобы не припустить бегом. Вернувшись в «Волшебный сад», она спрятала очередную добычу в кладовку. Чемодан Вольфганга к тому времени уже был набит битком, так что ей пришлось переложить двадцать пар степовок и цилиндров из кофра в холщовый мешок, чтобы освободить место для своей приумножавшейся коллекции. Иногда Фрея вспоминала слова Грубе о том, что ее место работы заинтересовало нацистов. Но угроза была слишком туманной, а она не могла придумать иного тайника. Эти книги теперь были под ее защитой. И пока в безопасности.

«А что, если экземпляр последнего романа Ирмгард Койн, лежавший на дне кофра, остался единственным, а остальные не уцелели?» – поощряла свою отвагу девушка. И тешила себя надеждой на то, что однажды нацистов не станет, Вольфи и другие пленники вернутся домой. А пока этого не случилось, ей надо было что-то делать, вносить свой – пусть даже очень малый – вклад в отстаивание правды и цивилизованности. Фрея больше не могла закрывать глаза на ужасные вещи, происходившие по всей стране. Пока оголтелые ревнители чистой нации разбивали стекла в окнах и избивали на улицах людей, она наблюдала и записывала, как просил ее Леон. И в будущем уже не могла притвориться, будто бы ничего не знала, и возненавидеть себя за это.

И все же ее вскоре перестала удовлетворять эта тихая охота. Тайного спасения книг стало мало. Фрее захотелось, чтобы люди узнала о ее противостоянии мракобесию и вдохновились на свои, путь и маленькие, протесты. А еще ей хотелось, чтобы нацисты узнали, что, по меньшей мере, один человек не принимал того, что они творили, и был готов об этом заявить.

«Будь сильной… Найди себя… Обрети свой голос и воспользуйся им…» – звучал в ушах шепот матери.

В одну из бессонных ночей Фрее вспомнилась строка из Генриха Гейне, которую ей процитировала фрау Коль: «Тот, кто сжигает книги, вскоре начнет сжигать людей».

На следующее утро Фрея написала эти слова заглавными буквами на обычной почтовой открытке – из тех, что можно купить в любом уличном киоске. И, прихватив ее с собой, выскользнула из клуба. Фрея решила оставить открытку в таком месте, где ее легко можно было найти. В каком-нибудь районе подальше от Шёнеберга, где ее никто не знал.

Всегда предельно осмотрительная, не забывавшая удостовериться, что за ней никто не следил, когда она отваживалась на подобные вылазки, Фрея в тот раз была осторожна вдвойне. Дело было крайне рискованным. Возможно, она повела себя неразумно, поддавшись своей безумной затее. Но до сожжения книг оставалось всего два дня, и ей нужно было предпринять последнее усилие прежде, чем стало бы совсем поздно.

Пока Фрея сидела в трамвае, который вез ее в восточную часть города, ей пришла в голову отличная мысль – точнее, идеальное место. Она вышла на следующей остановке, прошла пешком оставшуюся часть пути по восточной оконечности Тиргартена и вышла на Опернплац. В центре площади уже высилась зловещая конструкция погребального костра – как виселица в ожидании публичной казни. Ноги сами подвели Фрею ближе. Доски строительных лесов и более короткие планки дерева перекрещивались в замысловатой конструкции высотою около десяти футов, авторством которой Отто наверняка бы гордился, разработай он ее сам. Сбоку к ней была приставлена лестница. Рядом стояли трое рабочих. Подбоченившись, они с восхищением оглядывали свой шедевр. А Фрее до сих пор не верилось в то, что ритуальная церемония состоится. Ей казалось немыслимым, что люди столпятся вокруг костра и будут молча (а то и с удовольствием!) наблюдать за гибелью в пламени гениальных творений.

– Зачем столько досок? – спросила девушка одного из рабочих.

– Книги плохо горят, – ответил он, вынув из-за уха окурок и прикурив его. – Надо сначала дать пламени разгореться, а потом уже бросать их в него. так это делается.

Фрея кивнула, покосилась на Старую библиотеку и здание юридического факультета рядом с площадью и подумала:

«А Леон видел, как возводили эту жуткую конструкцию? Будет ли он наблюдать из окна за сожжением книг?»

Как-то раз она общалась с ним в библиотеке. Это было года три назад. Фрею послал к другу Отто – предупредить об отмене запланированной ими встрече в городе. Но Фрея радовалась любому поводу увидеться с парнем. Леон тогда поводил ее по библиотеке, все показал, и будущее представилось ей таким светлым и многообещающим. Пользователи библиотеки должны были предъявлять свои зеленые студенческие пропуска, но Леон сказал охраннику, что Фрея забыла свой пропуску, и украдкой сунул тому парочку марок, чтобы он ее пропустил.

А в этот раз охранника у турникета на входе библиотеку даже не понадобилось подкупать. Когда Фрея приблизилась к нему со своей самой обаятельной улыбкой на лице и пробормотала извинение, он пропустил ее усталым кивком головы. Опустив голову, Фрея проследовала за группой студентов по мраморному коридору так, словно знала, куда идти. Хотя на самом деле она очень смутно помнила планировку здания. За приоткрытыми справа и слева дверями виднелись стеллажи от пола до потолка. Но ни одно из этих помещений не подходило для того, что она задумала: там было слишком много людей. И вскоре кто-то мог понять, что она не должна была находиться в здании. Ей надо было обойти всю библиотеку, чтобы сориентироваться и принять решение и при необходимости просто выйти на улицу тем же путем.

Среди студентов преобладали парни, лишь несколько девушек уверенно шагали в ногу с ними. Фрея поглядела на них с завистью:

«Интересно, они понимают, как им повезло?»

На некоторых молодых людях были коричневые рубашки с эмблемами в виде свастики. Они явно подражали штурмовикам, а может, были членами Национал-социалистического союза студентов.

«Таким вообще нечего делать в библиотеке», – подумала Фрея, нащупав пальцами открытку в кармане.

Двойные двери в конце коридора оказались открыты. За ними находился большой зал с рядами блестящих столов из махагона и двумя стульями при каждом. На столах стояли настольные лампы и чернильницы. Табличка на стене предупреждала: «Читальня. Соблюдайте, пожалуйста, тишину!»

Фрея прошла следом за пожилой женщиной – по-видимому, лекторшей. И, застыв на пороге, обвела взглядом зал. Половина столов были заняты студентами. Большинство читали или делали выписки из раскрытых перед ними книг. Двое студентов спали, положив головы на локти. И только царапанье ручек и странный кашель нарушали тишину. Сердце Фреи застучало так громко, что она испугалась, как бы кто-нибудь не услышал. Ноги затряслись и подкосились. Но было еще не слишком поздно: она могла присесть ненадолго и что-нибудь почитать, а затем вернуться в «Волшебный сад». Но как бы она себя чувствовала тогда?

Призвав всю свою решимость, девушка взяла книгу, оставленную кем-то на близстоящем столе, и понесла ее к пустому столу в центре зала. В руках у нее оказался увесистый том с подробным описанием прусского Уголовного кодекса 1851 года. Фрея села, потупила взгляд и стала переворачивать страницы – слишком часто, чем следовало при вдумчивом чтении. Мысли девушки занимала не книга. Фрея почему-то стала размышлять о том, как сложилась бы ее жизнь, родись она мальчиком с шансом на учебу в подобном заведении. Где-то через полчаса ее сердечный ритм восстановился и дыхание выровнялось. Посматривая украдкой по сторонам, Фрея вытащила из кармана открытку с провокационной надписью, наклонилась над столом, чтобы выключить лампу, и одним быстрым движением прислонила открытку к подставке. Затем – сама дивясь своим четким, согласованным действиям – закрыла книгу, взяла рюкзак и повернулась к выходу.

Тотчас рядом с ней возник русый парень в коричневой рубашке – готовый занять освободившееся место.

– Извините, – вежливо сказал он отпрянувшей полупарализованной страхом Фрее.

Заметив, как вспыхнули ее щеки, блондин посмотрел на нее с любопытством. А в следующий миг – то ли намеренно, то ли случайно (Фрея и сама не поняла) – книга выпала из ее рук и с шумом плюхнулась на пол. Парень цокнул языком и наклонился, чтобы поднять ее. Придя наконец, в себя, Фрея схватила открытку и сунула обратно в карман.

– Вам следует быть осторожней, – сурово произнес выпрямившийся блондин; разгладив страницы книги, он вернул ее Фрее: – Это очень ценное издание.

Пробормотав извинение, Фрея развернулась и заставила себя пройти спокойным шагом к выходу, где положила прусский кодекс на стол для возврата книг. Рядом никого не было, в дверях никто не стоял, и быстрый взгляд через плечо убедил девушку, что за ней никто не наблюдал и не последовал. Но этим не должно было закончиться. Вернуться в клуб, не выполнив своей миссии? Нет, ни за что! Фрея бросила открытку с крупными черными буквами на стол, вышла из читального зала и смешалась с потоком студентов, шедших по своим делам. А выскользнув из библиотеки на улицу, попыталась представить: как быстро обнаружат ее открытку и как поведет себя человек, ее нашедший? Отвернется ли он, сделав вид, будто ничего не заметил? Ведь даже прочтение такого подрывного утверждения грозило массой неприятностей.

В тот вечер Франц Шварц объявил о своем уходе из «Волшебного сада». По двум причинам: ему дали визу для эмиграции в США, и его приятельство с американским сценаристом все еще оставалось. Через несколько дней они собирались отбыть в Гамбург, а оттуда отплыть на корабле в Нью-Йорк и уже из Нью-Йорка выехать в Калифорнию.

– Твой друг Руперт едет с нами, – сообщил Шварц Фрее, – но ты, наверное, уже в курсе.

– Увы, нет, – ответила девушка. И об обещанной прощальной вечеринке Руперта она тоже ничего не слышала. – Что ж, я рада за тебя, Франц, но мне будет очень не хватать тебя.

– Дорогая Фрея, – обнял ее Шварц. – Почему бы тебе тоже не уехать? Сходи сегодня же в посольство, запусти процесс. Это займет месяц, но Грант охотно проспонсирует тебя.

– Я не уеду. Напиши мне, как устроишься. Хотя… кто знает, где я на тот момент буду.

В такое время ни в чем нельзя быть уверенным!

– Тогда тебе стоит подумать о другой работе, – сказал Франц. – Клуб дышит на ладан. Я даже не нашел в себе смелости сказать герру Гольдштейну об увольнении. Так что завтра вечером в баре будет заправлять Курт. А ты найди себе хотя бы другое место для ночевок. Оставаться здесь одной небезопасно.

Мысли Фреи тут же обратились к ее собранию книг, спрятанному в кладовке. Ее с утра – с тех пор, как она вернулась с Опернплац – потрясывало от ужаса и возбуждения, а сейчас страх мог одержать верх. Но девушка сделала глубокий вдох, выпрямила спину и сказала:

– Не волнуйся за меня, Франц. Со мной все будет в порядке.

Виолетта пришла позднее обычного. И, похоже, больше не собиралась выступать в клубе. Жизель, теперь контролировавшая танцовщиц (к немалому раздражению Перл), только пожала плечами и отдала сольный номер своей любимице из новеньких. Впрочем, она всегда считала танец Виолетты слишком сумбурным и переоцененным.

У Фреи ее уход вызвал смешанные чувства. С одной стороны, жизнь с англичанкой рядом была интересней. С другой, решение Виолетты оставить сцену было во благо Леону. Да и самой Фрее тоже. От этой девушки можно было всего ожидать. Вот взбрело бы ей в голову изучить содержимое загадочного чемодана Вольфганга в кладовке, и что тогда? В теории, Вольфи был ее другом, и вряд ли Виолетта захотела бы скомпрометировать его еще больше. Но шансом отомстить ей, Фрее, танцовщица могла запросто воспользоваться. Жизнь и так была опасной, чтобы еще больше усложнять ее.

Время истекало: дня через два костры с книгами должны были запылать по всей стране. И Фрея решила разбросать открытки за один раз. На следующее утро она вышла из клуба через заднюю дверь, пока Шёнеберг еще только пробуждался. Дойдя до Ноллендорфплац, Фрея села на трамвай, шедший на север. Моросил мелкий дождик. Если бы открытки намокли, текст на них стал бы нечитаемым. А если кто-нибудь и разобрал его, то счел бы делом рук сумасшедшего.

«Нацисты уничтожат открытки, как только найдут, – задумалась Фрея. – Дай Бог, чтобы раньше них их успели прочитать хотя бы два человека. Может, вся моя безумная затея бессмысленна?»

«Вовсе нет», – ответил ей голос матери.

Фрея поджигала фитиль, и даже одной искры, обжегшей одного человека, было достаточно.

Через полчаса девушка сошла с трамвая, надвинула на глаза шляпу и подняла воротник пальто. Ей осталось пройти милю до Технического университета, в котором учился Отто.

«А вдруг я натолкнусь на брата?»

Мысль о том, как он мог отреагировать на то, что она делала, заставила Фрею улыбнуться. Хотя сердце заколотилось как бешеное.

Архитектура университетского здания была столь же впечатляющей, как и всех остальных вокруг площади – с круговой подъездной дорогой перед главным входом. Фрея бывала в нем всего раза два – на публичной лекции и церемонии вручения наград – и почти не помнила его план. День только зачинался, и людей внутри было немного. Наугад открыв какую-то боковую дверь из основного коридора, девушка оказалась в пустой лекционной аудитории с восходящими ярусами сидений. Закрыв за собой дверь, Фрея подошла к кафедре и положила на нее – прямо посередине – одну из открыток. А затем поднялась по ступенькам в конец аудитории и вышла через заднюю дверь в небольшой петляющий коридорчик, который привел по лестничным пролетам к боковому выходу. Ступив за порог здания в сырой, тихий день, Фрея облегченно выдохнула.

Все оказалось так легко и просто! Минутное дело!

Забегая мыслями вперед, Фрея пошагала к парку Тиргартен. Она решила для себя: «Буду распространять открытки по всему городу даже после сожжения книг». Она могла написать на них не только строки Гейне, но и свои послания и вдохновить других людей на подобные протестные акции. Фрея не сомневалась: многие думали так же, как она, только не знали, как преобразовать свои мысли и чувства в действия. Она должна была указать им путь! Тогда, даже если бы схватили, протестное движение продолжилось бы. При мысли о том, что ее могли поймать, Фрея резко остановилась и на несколько секунд вцепилась пальцами в подвернувшийся поручень. У девушки перехватило дыхание. Ее ведь тоже могли отправить в один из концентрационных лагерей, растущих в стране как грибы. А там ее могли подвергнуть пыткам и даже убить. Нацисты не терпели никакой оппозиционной деятельности, независимо от ее формы и масштаба. И все же… она зашла чересчур далеко, чтобы теперь отступить. Ее маленькие открытки-бомбы стоили риска.

Дождинки скорбно капали с деревьев Тиргартена, под ботинками квакали лужи, не желавшие высыхать на парковых дорожках. Свой маршрут Фрея спланировала еще накануне вечером: пересечь парк напрямки, миновать колонну Победы, увенчанную бронзовой крылатой статуей, взирающей на город, выйти через Бранденбургские ворота и дойти по Унтер-ден-Линден до Опернплац. Симметричная раскладка открыток пришлась ей по нраву. Фрея даже подумала: а не подняться ли на смотровую площадку у навершия колонны, чтобы оставить открытку и там? Но ей пришлось бы отстоять очередь за билетом, а на площадке, скорее всего, теснились бы люди. И вместо этого девушка покружила у подножия и, как только осталась одна, наклонилась и прислонила открытку к одной из гранитных колонн. Звук бегущих ног и детский плач заставили ее быстро вскочить. Но, к счастью, мать, кинувшаяся вдогонку за убежавшим карапузом, слишком разволновалась, чтобы обратить на нее хоть какое-то внимание.

Фрея продолжила путь по парку. Она часто оглядывалась, проверяя, нет ли хвоста. Дыхание участилось еще сильней, когда она прошла под аркой Бранденбургских ворот, уворачиваясь от глаз неизбежных зевак, а потом мимо отеля «Адлон» с зеленой крышей, швейцарами в униформе и вереницей стоящих лимузинов со включенным двигателем, напомнивших ей блестящих черных акул. Фрея оказалась теперь в самом сердце официального Берлина – до сгоревшего Рейхстага было всего полмили. В холодном свете дня ее прежний план – положить открытку где-нибудь у ворот – показался чересчур рискованным. Но от затеи подыскать местечко рядом с будущим костром Фрея не отказалась. Сама площадь, казалось, призывала ее к этому, не в силах смириться со своей участью – быть оскверненной актом неслыханного вандализма: уничтожением в языках пламени всех ценностей, которыми жила Фрея, и всех ее надежд на будущее.

Деревянная конструкция грозно нависала над центром площади. Приставная лестница исчезла. Рабочих заменил один охранник, лениво расхаживавший по периметру с винтовкой на плече. Остановившись под арочным входом оперного театра, Фрея оценила ситуацию. Охранник делал свой круг секунд за тридцать. Подбросить открытку и убежать, не привлекая его внимания, за это время было нереально. Фрея решила пересечь Опернплац и понаблюдать с более близкого расстояния, со стороны юридического факультета. Прохожих было мало, и они держались внешней оконечности площади. Дойдя до ее середины, девушка почувствовала себя такой же уязвимой, как если бы была обнажена. Со всех сторон глазели ряды окон, и Фрее пришлось напомнить себе:

«Никто не обратит на тебя внимания, и даже если кто-то заметит твою одинокую фигурку, то лица под шляпой точно не разглядит».

А в тот момент, когда она проходила мимо лесов кострища, возможность представилась сама собой. От библиотеки оторвалась еще одна вооруженная фигура, и охранник двинулся ей навстречу. Пока они салютовали друг другу и орали «Хайль Гитлер!», Фрея резко свернула к конструкции, а рука схватила открытку в кармане. Девушка уже готова была насадить ее на расщепленную доску, торчавшую на уровне ее талии, как вдруг чей-то голос за спиной закричал:

– Эй, ты! Стой!

Она мельком увидела фигуру в коричневой рубашке и черных брюках и тут же бросилась наутек. Паника сотрясала дрожью все тело. А неизвестный погнался за ней и с каждой секундой становился все ближе. По топоту ботинок и дыханию преследователя, Фрея поняла: ему осталось протянуть руку. Сейчас он схватит ее! Усталость стреножила ее ноги, в боку закололо. До юридического факультета оставалось всего ничего, но шанса добежать до здания у нее больше не было. Так не лучше ли было остановиться и принять бой?

«Может, я еще успею прожевать и проглотить открытки?» – пронеслось в голове.

Фрея уже собралась запихать одну в рот, когда услышала – совсем рядом – звуки драки: скользящие и спотыкающиеся шаги, глухие удары и стоны боли. Не успела Фрея обернуться и посмотреть, что там происходит, как кто-то прижал ее руки и почти приподнял ее тело над землей и полуповолок-полупонес к зданию. Невидимая рука приоткрыла дверь, и Фрею затолкали внутрь. Дверь тут же захлопнулась, и засовы со скрипом вернулись на место.

Берлин, май 1933 г.

Фрея сжала кулаки, но девушка, застывшая перед ней, похоже, не намерена была драться. Она лишь смерила ее холодным взглядом. У незнакомки были темные волосы по плечи. Одета она была в брюки цвета хаки, закатанные до щиколоток, и рубашка в серую клетку. Схватив Фрею за руку, девушка потащила ее по коридору, бормоча:

– Не привлекай к себе внимание, если можешь.

За ними последовал человек, затолкавший Фрею в здание факультета: молодой человек, показавшийся ей знакомым. Парень тяжело дышал. А когда снял с головы кепку, чтобы вытереть со лба пот, Фрея увидела копну рыжих волос.

– А как же… – Не договорив, она оглянулась на дверь, за которой на площади кого-то явно избивали по ее милости.

Девушка помотала головой.

– Йозеф сам о себе позаботится. Будем надеяться.

Фрея была не в том положении, чтобы спорить. Все втроем они быстро прошли по коридору в более широкий проход, где сновали группы людей. Опустив глаза, Фрея прислушалась: не поднимет ли кто тревогу? Но услышала лишь яростный стук собственного сердца. Она понятия не имела, куда ее привели и почему ее решили спасти (если произошло именно это), но единственным вариантом для нее сейчас было делать то, что ей говорили.

Они быстро прошагали до конца главного коридора, затем почти пробежали несколько пролетов ступеней. Причем темноволосая спутница Фреи все время с тревогой заглядывала в лестничный пролет. Затем они зашли в дверь справа и снова пошагали по коридорам, переходам и межэтажным ступеням, периодически возвращаясь назад по собственным следам, пока наконец не оказались почти под крышей здания, на лестничной площадке с дверью по центру. Чем дальше они продвигались, тем меньше людей встречали по дороге. А теперь остались совершенно одни. Оглядевшись по сторонам для надежности, незнакомка подошла к двери и отперла ее ключом, вынутым из кармана.

Притолока была такой низкой, что Фрее пришлось пригнуться, чтобы войти. Она очутилась на длинном узком чердаке под стрехами. Массивные балки сцеплялись прямо у нее над головой. На чердаке было холодно и грязно. И глазам Фреи потребовалось время, чтобы привыкнуть к теням. Назвать светом то, что проникало сквозь оконца в стенах (на уровне колен) и щелки в черепице, было нельзя. Пол был дощатый, но кое-где торчали балки перекрытий, через которые приходилось переступать. Фрея молча следовала за провожатой мимо ящиков, картотечных шкафов и частей мебели, пока они не достигли угла здания. Следующая секция чердака была меньше захламлена мусором, хотя наклонный потолок был еще ниже, и им пришлось контролировать каждый шаг. У одного оконца Фрея заметила два кресла. А когда они приблизились, с одного из них кто-то встал.

Это был Леон!

– Ты сделала это! Слава Богу! – воскликнул парень, обняв ее на секунду.

– Не слишком легкой ценой, – пробормотала девушка в брюках хаки. – Нам уже известно, что случилось с Йозефом?

Леон повернулся к ней.

– Его побили, но отпустили. Ты же знаешь Йозефа. Он наплетет им историю о том, что превратно истолковал ситуацию и хотел защитить девицу, угодившую в беду. Главное, что никто не заметил, куда вы пошли, и не стал вас преследовать.

– А что охранники? – спросил рыжеволосый парень.

И Фрея вдруг вспомнила, где его видела: он сидел на кровати Леона в то утро, когда она прибежала к Колям.

– Они были слишком далеко, – ответил Леон, – и сосредоточились на Йозефе. К тому моменту, как они поняли, что произошло, вы уже скрылись.

Девушка приподняла брови.

– Что ж, это чудо, которого мы не заслужили. – Она повернулась к Фрее. – Что ты там делала, скажи на милость? И какого черта ты побежала?

Три пары глаз сфокусировались на ней в ожидании. Фрея медленно достала из кармана открытки и протянула их ребятам. Рыжеволосый присвистнул, а девушка раздраженно прищелкнула языком.

– Ладно тебе, Магда, – сказал Леон. – Мы на одной стороне.

– Да, но она подвергает нас всех риску, – сверкнула та глазами. – И теперь коричневорубашечники удвоят охрану на площади. Спасибо за медвежью услугу.

Фрея огляделась. Чердак был обустроен для длительного пребывания: она заметила матрас со спальным мешком, подушку, несколько тарелок и кружек, походную печку и канистру с водой рядом с ящиком, полном продуктов. Возле кресел лежал бинокль.

– Что вы планируете? – спросила Фрея.

Леон поколебался.

– Я не могу тебе это сказать, – произнес он (другого ответа от него Фрея и не ждала). – Но ты больше не должна сюда приходить. Понимаешь? Это очень важно.

– Подождите минуту, – встряла Магда, прищурив свои черные глаза. – Эгон видел тебя и вчера. Ты что, оставила одну из открыток в библиотеке? Гестаповцы рыскали по всему зданию.

– Да, оставила, – вздернула подбородок Фрея. – Извините, что могла спутать вам карты, но Леон не посвятил меня в ваши планы. Откуда мне было знать? – Ей надоел допрос этой агрессивной девицы, которой посчастливилось проводить столько времени наедине с Леоном – ее Леоном, пожелавшим и дальше держать ее в неведении.

И все же ее открытки показались теперь Фрее наивными и глупыми, а идея подбросить одну из них к будущему костру безумной.

– Конечно не могла, – примирительно сказал Леон. – Ты вела себя очень храбро, Фрея. А теперь побудь здесь немного, пожалуйста. Мы только удостоверимся, что путь чист, и я выведу тебя отсюда.

Он разговаривал с ней, как с ребенком. И это было еще хуже враждебности Магды. Фрея прикусила язык и, старательно игнорируя девушку, присела на корточки у окна и поглядела на площадь. Теперь уже двое охранников толклись у деревянной конструкции, которая всего через сутки должна была озарить ночное небо тысячами сжигаемых книг. Нацисты собрались предать ее мир огню, а она ничего не могла сделать…

Виолетта так и не появилась перед вечерним представлением, что еще больше выбило Фрею из колеи. Она боялась за Леона и горько сожалела о том, что сделала его жизнь только опасней. Он обнял ее перед тем, как расстались тем утром, попросил быть более осторожной, и Фрею вдруг охватил жуткий, непреодолимый страх – что им больше никогда не суждено увидеться. Перед тем как лечь спать, она отперла кладовку и просидела там какое-то время на полу, просматривая книги в поиске утешения. Их авторы были ей как друзья, и Фрея не могла отказаться от них. Американская писательница Хелен Келлер написала открытое письмо-обращение к студентам-нацистам, опубликованное в «Нью-Йорк Таймс» и перепечатанное в вечерних выпусках немецких газет. Письмо начиналось со слов: «История ничему вас не научила, если вы думаете, будто можете убить идеи». И эта фраза могла стать идеальным посланием на открытках, решись Фрея и дальше распространять их. Но шок из-за того, что она была в шаге от провала, подействовал на девушку как ледяной душ. Ей стоило дважды подумать, прежде чем пускаться в очередную авантюру.

Фрея поначалу не планировала присутствовать на сожжении книг. Так что выполнить просьбу – а точнее, повеление – Леона держаться подальше от Опернплац было легко. Накануне вечером Вернер, помощник герра Гольдштейна, объявил о закрытии «Волшебного сада» – ввиду празднеств.

Празднеств??? У Фреи настроение было совсем не праздничное. После беспокойной ночи она провела тихое утро за штопкой одежды и стиркой белья. А после обеда попыталась отвлечь себя от тягостных раздумий, подшивая новую юбку в сборку (нацистам нравилась традиционная одежда). Внезапно она услышала, как открылась парадная дверь. Затем до ее ушей донеслись звуки шагов и голоса этажом выше. Девушка насторожилась: уборщица ушла часа два назад, так что она была в клубе одна. Вооружившись ножницами, Фрея побежала наверх. И застала там Максима Фишера и Вальтера Грубе у барной стойки.

– Герр Фишер, позвольте вам представить фрейлейн Амзель, – сказал Грубе после обмена нацистскими приветствиями. – Это та молодая дама, о которой я вам говорил. Она живет в клубе.

– Мы знаем друг друга в лицо, – ровным тоном произнес Фишер, – хотя официально нас еще не знакомили. – Внутри у Фреи все сжалось, но она пожала его холодную руку. – Полагаю, вам будет приятно узнать, что «Волшебный сад» откроется через несколько дней под новым руководством, – сообщил Фишер. – Меня в скором времени назначат директором, а герр Грубе незамедлительно начнет контролировать бухгалтерию и уже завтра произведет инвентаризацию. Вы должны будете ответить на все вопросы, которые у него могут возникнуть.

– Конечно, – пробормотала Фрея, и Грубе, блеснув глазами, одарил ее одной из своих жутких улыбочек.

– Герр Грубе поручился за вас, – продолжил Фишер. – Так что я уверен, что вы сработаетесь. Вы можете остаться в занятом вами помещении, по крайней мере, пока. На этом все. До свидания, фрейлейн Амзель. Не сомневаюсь, что мы скоро увидимся вновь.

Фрея была разжалована. На подкасившихся ногах она спустилась вниз и села за работу, силясь разобрать приглушенный разговор наверху. Вот она и состоялась – та арианизация, о которой упоминал Вальтер Грубе. Как хорошо, что фрау Бродски не увидела этого, а Францу Шварцу предстояло уехать. Но что могло случиться с герром Гольдштейном? На мгновение Фрея пожалела, чтобы в клубе не оказалось Виолетты. Ей надо было поделиться новостями. Хотя Виолетта, должно быть, все знала. Уж не этот ли переворот в управлении клубом побудил ее залечь на дно? Или ее отношения с Максимом Фишером закончились? Как много было вопросов у Фреи, грозивших навсегда остаться без ответа. А потом вдруг в памяти всплыла фраза Фишера: «Герр Грубе уже завтра произведет инвентаризацию». И кровь застыла у нее в жилах.

В этот момент входная дверь захлопнулась, и девушка подпрыгнула. А следом ощутила облегчение: «Ушли!» Но не успела Фрея метнуться к кладовке, как услышала на лестнице чьи-то шаги. А через несколько секунд в артистической уборной появился герр Грубе.

– Помните, что я сказал вам, фрейлейн Амзель? – спросил он, подойдя к ней и отодвинув для себя стул. – «Волшебным садом» плохо управляли месяцами, если не годами. Но теперь у нас появился шанс все исправить. – Грубе сел, потер руки, как будто собрался сразу приступить к работе. – Я рад, что смог убедить герра Фишера в том, что вы надежная, заслуживающая доверия работница.

– Благодарю вас, герр Грубе, – сказала Фрея, разведя в стороны коленки под столом, чтобы не соприкасаться с его коленями – уж больно близко сидел ее собеседник.

– Пожалуйста, зовите меня Вальтером, – улыбнулся Грубе. – Мы все-таки немного знаем друг друга, а теперь и работать будем вместе. Вы должны быть моими глазами и ушами в этом заведении. Держать меня в курсе морального духа в нашем войске, так сказать. Договорились?

– Конечно… в полную меру своих сил… – пролепетала Фрея.

Быть шпионкой Грубе? Хуже этого не было ничего. Нет, было! Перспектива работать на Максима Фишера и его нового, явно нациствующего управляющего привела Фрею в ужас.

Грубе огляделся по сторонам, провел руками по блестящим штанинам. Половину артистической уборной занимали рабочий стол Фреи и швейная машина, а все стены теперь полностью скрывали костюмы, висевшие на крючках.

– Вот где, значит, рождается волшебство, – сказал Грубе. – Здесь немного неопрятно, позволю себе заметить.

– После ухода фрау Бродски нагрузка на меня удвоилась, – сказала Фрея. Ее негодование стало нарастать. – То мы вдвоем заведовали костюмерной, а сейчас я одна отвечаю за все.

– Дисциплина и порядок – вот что вам нужно.

Грубе встал и начал обходить комнату, расставляя туфли по парам, смахивая в горшочки булавки и шпильки и заменяя крышки на банках. Чего он добивался?

– Прошу прощения, герр Грубе, – заговорила Фрея (так и не нашедшая в себе сил называть его Вальтером), – но мне нужно дошить это платье сегодня. мы можем обсудить все это завтра? Если, конечно, у вас нет неотложных вопросов…

В глазах Грубе промелькнул гнев.

– Я хотел бы осмотреть вашу комнату! – гавкнул он. – Мне надо оценить ее состояние и пригодность для иных нужд.

У Фреи похолодело в груди. Она встала, убрала ножницы в карман на фартуке.

– Пожалуйста. Она тут рядом.

Они прошли через артистическую уборную к задней двери. Фрея отперла ее и посторонилась. Грубе зашел в комнату и, сцепив руки за спиной, окинул ее придирчивым взглядом. Временное пристанище Фреи являло собой жалкую клетушку. Странно, но девушка почему-то устыдилась этого. Хорошо хоть ее кровать была аккуратно застелена, одежда сложена в сундуке, а печатная машинка зачехлена. Записная книжка, как всегда, пряталась под матрасом, а печатный текст рассказа в верхнем ящике. На прикроватной тумбочке лежал томик «Графа Монте-Кристо» (довольно невинное чтивона тот момент). А ее любимые книги были спрятаны в кофре за дверью кладовки.

– Куда она ведет? – спросил Грубе, приблизившись к ней и подергав за ручку.

– В кладовку, там хранятся реквизиты и все такое, – ответила Фрея.

– Ладно, оставим ее осмотр до завтра, – сказал Грубе, похоже, не собиравшийся выходить. Сев на кровать, он погладил матрас рядом с собой. – Присядьте сюда, Фрея. Вы всегда такая сдержанная. Почему бы нам не узнать друг друга получше?

Фрея в отвращении отпрянула, сжала крепче ножницы. Она должна была почувствовать, к чему он вел! И тогда ничто на свете не заставило бы ее войти в эту комнату.

– Нет! – выпалила девушка. – Простите, я не могу.

– Не можете? – повторил за ней Грубе, убрав с лица фальшивую улыбку. – Очень жаль. Я крайне разочарован и обижен. И это ваша благодарность за то, что я хлопотал за вас?

Внезапно он навис над девушкой, схватил ее запястье и вывернул его так, что ножницы упали на пол. Фрея вскрикнула, потому что он толкнул ее на кровать; она брыкнулась и попыталась ударить его свободной рукой. Бесполезная попытка: Грубе был слишком силен и полон решимости. Через секунду его лицо оказалось в дюйме от лица Фреи.

– Ты считаешь себя лучше всех остальных! – проревел Грубе. – Ошибаешься! Ты обычная костюмерша. Тебя даже красавицей не назовешь!

Капли его слюны упали на ее щеку. Изо рта Грубе чем-то воняло, Фрея вонзила пальцы в его глаза. Он, зарычав, отпрянул. И она предприняла отчаянную попытку вывернуться из-под его грузного тела. Ей удалось вскочить на ноги, но Грубе схватил ее за волосы, запрокинул голову и ударил по лицу так, что в ушах зазвенело.

– Шлюшка! – процедил Грубе, сжав одной рукой ее шею, а другой рванув ремень. – Я преподам тебе урок, который ты никогда не забудешь, фрейлейн Высокомерие и Заносчивость.

Фрея дернулась в его цепких пальцах, закричала и вдруг… их давление на шею девушки ослабло. И Грубе, взвившись вверх, кинул взгляд за открытую дверь. Фрея не разглядела, что заставило его вскочить с нее, но услышала шаги ног, бегущих к ним, и крик мужчины:

– Прекратите! Я вооружен! Я вызову полицию!

Швырнув Фрею на пол, Грубе поднялся с кровати. Тяжело пыхтя, поправил одежду и вышел из комнаты, оттолкнув того, кто явился ее спасти.

Спасителем оказался Франц Шварц.

– Господи! Фрея! – воскликнул он, помогая ей встать. – Ты в порядке? Кто этот человек? Он тебя?..

Несколько секнунд Фрея не могла вымолить ни слова. Помотав головой, она помассировала шею и наконец прохрипела:

– Нет, но хотел это сделать. Спасибо тебе, Франц.

Шварц крепко обнял ее и погладил по спине, бормоча слова утешения. Немного успокоившись, Фрея спросила:

– Что ты здесь делаешь? Я думала, ты уже уехал.

– Пришел попрощаться, – ответил Франц. – Мы уезжаем завтра. Фрея, ты знаешь человека, напавшего на тебя? Он может вернуться? Ты не должна оставаться здесь ни минуты.

– Ты прав, – сказала девушка.

Только вот куда ей было податься?

«Подумаю об этом позже», – решила она.

– Я не вызвал полицию, хотя, наверное, следовало, – продолжил Шварц. – Хочешь, позвоню прямо сейчас?

Фрея потрясла головой:

– Что это даст? Грубе – нацист, он может поступать как ему заблагорассудится.

У Франца действительно был при себе пистолет, каким бы невероятным это ни казалось. Он отдал его Фрее со словами:

– Тогда он должен быть у тебя. Я не могу вывезти оружие из страны, так что ты сделаешь мне одолжение.

Он показал девушке, как держать пистолет обеими руками и прицеливаться, как работает предохранитель и как заряжать и разряжать оружие.

– Я даже представить себе не могу, что когда-либо воспользуюсь им, – сказала Фрея. – Но все равно спасибо.

– Береги себя, моя хорошая, – обнял ее Франц. – И приезжай в Калифорнию как только сможешь. А сегодня заночуй у подруги. Мы с Грантом будем у Руперта, поскольку завтра отбываем все вместе. А то я пригласил бы тебя к нам.

– Со мной все будет в порядке, – пообещала Фрея с наигранной уверенностью в голосе, которой на самом деле не ощущала.

Они с Францем поднялись наверх, убедились, что Грубе ушел. Шварц налил обоим бренди, который они выпили стоя, и удалился, оставив Фрею одну.

Вонзив ногти в ладони, она на минуту закрыла глаза: у нее будет потом время подумать о том, как повел себя с ней Грубе. А сейчас ей нужно было решить более насущную проблему. И стоило ей предаться панике, все было бы кончено.

Берлин, май 1933 г.

– Леон, пожалуйста. Это не займет много времени. Всего час или около того. Я больше никого не могу попросить об этом.

Парень нахмурился:

– Перевезти багаж? А Вернер не может тебе помочь?

– Клуб сегодня закрыт, и я нуждаюсь в человеке, которому доверяю. Если кто-нибудь найдет этот кофр, мне не избежать серьезных неприятностей.

– И куда ты хочешь его отвезти?

Фрея прикусила губу.

– Это главная проблема. Мне нужно найти какое-то еще потаенное место. Или… мы могли бы просто выкинуть его где-нибудь.

У Фреи сдали нервы. Вальтер Грубе с удовольствием наказал бы ее за свое унижение, и за сокрытие запрещенной литературы она могла оказаться за решеткой на многие годы.

– Я не буду спрашиваться тебя, что внутри, – сказал Леон. – Если ты пообещаешь мне, что это не труп.

Фрея улыбнулась и покачала головой.

– Ничего такого. Прости, я вижу, ты торопишься, но я в отчаянии.

Ей потребовалось время, чтобы собрать в кулак все свое мужество и отважиться выйти из клуба – с пистолетом Шварца в кобуре на поясе. Нажать на спусковой крючок казалось Фрее немыслимым, но приличный вес пистолета чуть-чуть, но успокаивал ее. Девушка прибежала на квартиру Колей, почти не рассчитывая застать в ней Леона. Не окажись парня дома, фрау Коль могла сказать ей, где сын. Фрея могла бы поискать его в здании юрфака, но шансы отыскать ту комнату на чердаке были невелики, да еще и Леон велел ей держаться от того места подальше. К счастью, Фрея застала его дома. Парень собирал вещи, готовясь уехать из города. Он не сказал ей куда, а Фрея поняла, что лучше не спрашивать. Леон был явно чем-то озабочен, да и фрау Коль не скрывала тревоги. Фрея ощутила вину за свое вторжение в неурочный час. И будь у нее хоть какая-то альтернатива, она не обратилась бы со своей просьбой к Леону. Он был ее последней надеждой. Как бы она справилась без него?

– Я подожду, пока ты соберешься, во внутреннем дворике, – сказала девушка. – Спасибо, Леон. Я не могу выразить словами, как благодарна тебе.

Через четверть часа он появился: с мрачным лицом и с вещевым мешком на плече. Полпути до Шёнеберга они проехали на трамвае. Остальную часть прошли пешком. На Леоне была кепка. И шел он, низко опустив голову, избегая чужих взглядов. Фрея брала с него пример. За всю дорогу они не перекинулись ни словом.

При приближении к заднему входу в клуб сердце Фреи заколотилось, горло сдавило. А вдруг Вальтер Грубе вернулся? У него имелись ключи, и при желании он мог зайти внутрь в любое время. Франц был прав: ей не следовало оставаться на ночлег в «Волшебном саду» еще на одну ночь. Фрея нашла на предстоящую ночь дешевую гостиницу и уже начала искать комнату на будущее. Ей надо было только решить вопрос с книгами, и тогда разум девушки прояснился бы и она смогла бы разработать план.

– Я зайду первой, – сказала Фрея Леону, отперев заднюю дверь.

Заперла она ее сразу же, как только они вошли внутрь.

Держа руку на стволе пистолета, Фрея быстро осмотрела первый этаж. Судя по всему, в клубе никого не было; светильники не горели, и пыльный, спертый воздух не наполняли звуки музыки и смеха. Господи! Да она будет скучать по «Волшебному саду», осознала Фрея. Открыв неприметную дверь, она повела Леона по черной лестнице вниз к кладовке.

– Подожди здесь, – прошептала она парню и на цыпочках направилась к своей спальне.

Смятые одеяла напомнили ей о происшедшем и на миг перенесли в прошлое: вот она, беззащитная, лежит на кровати, а навалившийся Грубе лапает ее тело. Фрея даже ощутила его удушающий груз и вспышку яростного гнева, от которой она еще миг – и ослепла бы. Сделав несколько глубоких вдохов-выдохов, девушка прошла в артистическую уборную. В ней тоже никого не было.

«Леон с тобой, и у тебя есть пистолет, – напомнила себе Фрея. – Ничего плохого не случится».

– Все чисто, – сказала она, вернувшись к кладовке.

Леон вытащил чемодан в центр комнаты и открыл крышку.

– Ох, Фрея, – выдохнул он, увидев содержимое. – Ты ничего не делаешь наполовину, да?

– И еще вот это, – сказала она, отодвинув парочку коробок и вытащив кофр. – В нем то же самое. Мне одной их не поднять по лестнице наверх. Но если ты мне поможешь, мы сможем выволочь их через заднюю дверь на улицу и погрузить на тележку носильщика. А там уж я как-нибудь справлюсь одна.

– Зачем ты собрала все эти книги? – спросил Леон. – Что ты планировала сделать с ними?

Фрея пожала плечами. Она уже и сама не знала.

– Мне хотелось их спасти. Мне показалось важным не сдаваться, и я только об этом могла думать. Я ни о чем не жалею, Леон. Ты как-то сказал: каждый из нас должен найти свой путь. И это мой путь. Все лучше, чем ничего, верно?

Парень улыбнулся, но так грустно, что Фрея с трудом смогла это вынести.

– Я знаю, куда мы можем их отвезти. У меня есть ключи от пустой квартиры, недалеко отсюда. Там они будут в безопасности. По крайней мере, некоторое время. Если на нас никто не нападет из засады по дороге.

Фрея сразу поняла, какую квартиру имел в виду Леон – ту самую, за синей дверью, на углу торговой улочки.

– Спасибо тебе, это отличная идея, – сказала она. – Я подвезу тележку к выходу.

Фрея распахнула дверь кладовки и ахнула. Перед ней стоял нацист в коричневой форме, с фуражкой цвета хаки, низко надвинутой на лоб. Фрея окаменела от ужаса, а нацист рассмеялся. Это был Вальтер Грубе. Обхватив рукой ее талию, он развернул Фрею на сто восемьдесят градусов, вытолкнул обратно в комнату и закрыл за собой дверь кладовки. Леон сжал кулаки, но борьба была неравной. В три шага Грубе подскочил к нему, вытащил дубинку и ударил парня по животу, а затем нанес два жестоких удара по челюсти. В полубессознательном состоянии Леон повалился на пол. Кулак Грубе блеснул кастетом, а глаза кровожадно сверкнули. Нацист пнул распростертое тело парня.

– Не трогайте его! – вскричала Фрея, бросившись вперед.

Грубе нанес ей два быстрых удара – по каждой щеке. А затем заломил ей руку за спину и прошипел в ухо:

– У нас осталось незавершенное дело, не так ли, фрейлейн?

Достав из кармана наручники, он застегнул один браслет на запястье Леона, протащил его тело по полу, волоча за собой также и Фрею, и приковал другим кольцом к трубе, тянувшейся от пола до потолка. Леон застонал, скорчился, прижав колени к груди, и выплюнул изо рта окровавленный зуб.

А Грубе подошел к кофру, открыл своей дубинкой крышку и заглянул внутрь.

– Ха, я так и знал! Вам, фрейлейн, даже на секунду не удалось одурачить меня. Полагаю, эти книги не должны были погибнуть в костре нынче ночью. Что ж, я сам заберу их отсюда. А вас, фрейлейн, сдам в полицию. Но чуть позже. Сначала я намерен развлечься.

Грубе неспешно расстегнул ремень, развязал свой галстук цвета хаки, снял куртку и положил ее на стопку коробок. Под курткой оказались лишь тонкая майка и мускулы, выпиравшие на его бледных руках. Нацист встал между Фреей и дверью. И он был быстр и гибок, как ягуар. У нее не было шансов прорваться к выходу мимо него.

– Вам будет приятно услышать, что нас никто не побеспокоит, – продолжил Грубе. – Я запер изнутри все двери на засовы. Так что мы здесь совершенно одни. Пройдемте в вашу спальню, фрейлейн? Или вы думаете, что вашему другу понравится наблюдать за нами здесь?

Леон издал рык. Схватившись за трубу, он подтянулся, выпрямился и… тщетно попытался броситься к Грубе. Тот снова рассмеялся. И улыбка все еще играла на его лице, когда Фрея подняла пистолет (сжав его обеими руками, как учил Франц) и спустила курок. Вспышка света. Треск, прозвучавший оглушительно в замкнутом пространстве… Пистолет дернулся в ее сцепленных пальцах, и по толчку в плече Фрея оценила силу отдачи. Она даже не поняла, попала ли в Грубе. Хотя как она могла промахнуться? Стреляла же практически в упор. Грубе поглядел на нее с неверием, его улыбка поблекла. А когда он приложил руку к плечу, Фрея увидела кровь, просочившуюся между его пальцами. Грубе еще несколько секунд смотрел на них с оцепенелым изумлением, а потом ожил: зарычав, он бросился к девушке.

Фрея отступила назад, нацелила пистолет ему в грудь и выстрелила снова. А потом еще раз – для верности. Грубе, пошатываясь, сделал несколько нетвердых шагов и рухнул на пол. Его тело упало, как срубленное дерево, и замерло. Голова запрокинулась. А по комнате еще разносилось эхо трех оглушительных выстрелов, как рябь на поверхности пруда. Леон смотрел на Фрею широко распахнутыми глазами. Дрожащими руками она поставила пистолет на предохранитель и убрала в кобуру на поясе.

«Я убила человека», – сказала себе девушка.

Но осмыслить это оказалось невозможно. Что напугало Фрею больше всего, так это одномоментное ощущение власти и возбуждения, захлестнувшего ее при падении Грубе. Чем она была лучше нациста? Фрея подошла к его телу, присела рядом на корточки. Пустое лицо ее бывшего постояльца не выражало ничего, глаза были недвижными и невидящими. Стараясь не глядеть на багровое месиво на его торсе, Фрея осторожно проверила его карманы в поиске ключа от наручников.

– Поищи в куртке, – посоветовал Леон тихим, бесцветным голосом.

В кармане куртки Фрея обнаружила еще один комплект наручников, аккуратно сложенный носовой платок, письмо в конверте, надписанном от руки (который ей не захотелось вскрывать) и связку ключей. Обыскав внутренний нагрудной карман, девушка нашла несколько маленьких ключей на кольце, членский билет нацистской партии и фотографию светловолосого мальчика лет десяти, сидевшего на пороге дома между родителями. Но ей не хотелось разглядывать снимок – она не могла думать о Грубе как о чьем-то сыне.

Взяв ключи и склонившись над Леоном, Фрея попыталась – все еще трясущимися пальцами – вставить один из них в крошечный замочек на наручниках. Замок поддался, и Леон потер запястье.

– Ты как, нормально? – спросила Фрея.

Рассеченная губа парня распухла, на ране на подбородке запеклась кровь.

Кивнув, Леон посмотрел на нее со странным выражением на лице, понять которое Фрее не удалось. Но не успел он заговорить, как они услышали звон бьющегося стекла наверху. За ним послышался скрип отодвигаемого засова. Рука Фреи потянулась к пистолету, но зависла над кобурой: она устрашилась того, что могла сделать. Шаги зазвучали на лестнице. Спрятать окровавленный труп было негде. Ей недостало бы времени даже на то, чтобы набросить на него одеяло. И Фрея застыла в напряженном ожидании – словно во сне: кто появится в проеме распахнутой двери?

– Боже правый! – воскликнула Виолетта, оглядев сцену. Она тоже держала в руке пистолет, а на твидовый костюм был накинут дождевик. – Что здесь, черт возьми, произошло? И кто это?

– Вальтер Грубе, – ответила Фрея. – Он собирался арестовать нас, и я его убила.

– В сложившихся обстоятельствах это, пожалуй, даже к лучшему. – Убрав пистолет в карман дождевика, Виолетта опустила взгляд на тело Грубе. – Неплохо для первой попытки: наповал, хоть и не очень изящно. – Она повернулась к Леону. – Я пришла сказать тебе, что игра закончена. Коричневорубашечники нашли тот маленький сюрприз, что ты оставил в деревянной конструкции. И, конечно же, обыскали чердак. Прошлой ночью Эгон заметил за собой хвост. Чуть позже его схватили. И, похоже, он сломался – есть ордер на твой арест. Грубе стал бы героем дня, приведи он тебя.

Лицо Леона стало мертвенно-бледным.

– Что с Магдой? – прохрипел он. – И с Йозефом?

– Думаю, они в бегах, – ответила Виолетта. – И ты тоже должен бежать, хотя одному Богу ведомо, как далеко ты сумеешь уйти.

– Откуда ты узнала, что я здесь? – спросил парень.

– Твоя мать сказала, – пояснила Виолетта. – Ее пришлось немножко поуговаривать, но в конце концов она поняла, что я на вашей стороне.

– А так ли? – вмешалась Фрея. – Как мы можем быть в этом уверены?

Танцовщица рассмеялась.

– Придется поверить мне на слово… Если не считать того, что я не собираюсь отвести вас в ближайший полицейский участок. – Девушка нахмурилась. – Но мы теряем время. Если мы не избавимся от твоего дружка здесь и быстро, ты присоединишься к Леону в списке самых разыскиваемых преступников.

В жизни Фреи было несколько трудных и опасных приключений, но это оказалось самым сюрреалистичным. Они с Виолеттой шли, взявшись за руки, а за ними следовал коричневорубашечник, кативший тележку, нагруженную багажом. Никто из них не обронил ни слова. Дождь лил не переставая, у Фреи даже промелькнул вопрос в голове: а не затушит ли он костер? Это было бы здорово: ритуальную церемонию пришлось бы перенести, и Геббельс не выступил бы с речью об очищении германской культуры. Фрея вспомнила, как Вальтер Грубе хвалился своей осведомленностью, и внутри у нее все сжалось. Она ненавидела этого человека. Ненавидела всеми фибрами души. Но, лишив его жизни, Фрея навсегда изменила свою.

В сложившейся ситуации Виолетта взяла командование на себя. И Фрею это устроило. Да и Леона, похоже, тоже. Они были любителями, – осознала Фрея, наблюдая за тем, как англичанка решала, что надо делать. Виолетта оказалась профессионалкой. Вот ведь незадача! А Фрея всегда думала о ней только как о танцовщице кабаре. После того, как они сняли с Грубе брюки, часы, фуражку и сапоги, эта танцовщица велела ей с Леоном вытащить из кофра все книги.

– Что нам делать с ними? – спросила Фрея со стопкой томиков в руках.

– Это наименьшая из наших забот, – вскинув глаза, ответила присевшая у кофра Виолетта. – Предлагаю оставить их в кабинете Гольдштейна. Он уже в Швейцарии, так что ему все равно.

Фрея так и поступила, присовокупив к томам из кофра книги из чемодана Вольфи. Повторные подъемы по лестнице заставили ее понервничать, но девушка каждый раз напоминала себе: парадная дверь клуба была заперта на засов изнутри, а Виолетта справилась бы с любым, кто попытался бы проникнуть внутрь через заднюю. Когда Фрея вернулась из последней вылазки, Леон держал Грубе за руки, а Виолетта за ноги. Голова нациста гротескно свешивалась набок. Фрея отвернулась. Ребята с трудом уложили тело в кофр, содрогаясь при каждом глухом стуке трупа.

– Он деревенеет, – пробормотала Виолетта. – Леон, пригни его голову вниз. Господи, он уже мертв – ты не навредишь ему.

Уместить труп в кофре оказалось нелегко, но в конце концов им удалось закрыть крышку и распрямиться.

– Лучше подождать до темноты, – сказала Виолетта. – Всего-то пару часов. Зато, если повезет, все будут глазеть на сожжение книг, и на нас никто не обратит внимания. Фрея, что ты собираешься делать? Останешься здесь или уйдешь с нами?

– Не знаю, – ответила девушка, все еще в потрясении. – Наверное, уйду с вами.

– Тогда собери хоть какие-то вещи, – посоветовала Виолетта. – Тебя никто не станет искать. Пока, во всяком случае. Я могу дать тебе денег на билет на поезд, но и только. Мне вообще не следовало здесь находиться.

– Я думал, ты должна была уже вернуться в Англию, – сказал Леон.

– Да, должна была, – кивнула Виолетта. – Но мне положен отпуск на несколько дней. И я предполагала, что тебе потребуется помощь. Я уеду домой завтра с группой посольских. На мое место приедет кто-то другой. Ротации сотрудников посольства проводятся регулярно.

Леон с Виолеттой слишком долго не сводили глаз друг с друга, и Фрея, извинившись, пошла собирать вещи: вдруг им надо было остаться наедине? Девушку терзал вопрос: куда податься? Выбор должен был пасть на большой город, где появившаяся ниоткуда девушка ни у кого не вызвала бы любопытства. В Мюнхене жил троюродный брат Фреи. Может, он приютил бы ее на первое время?

«Или лучше поехать в Гамбург и оформить там визу для выезда в Америку, как предложил Франц? Неужели мне придется провести в бегах всю оставшуюся жизнь? – раздумывала девушка, кидая нижнее белье в чемодан Вольфи. – И что будет с Леоном? Где ему спрятаться от гестапо?»

Внезапно ей отчаянно захотелось убежать с ним вдвоем как можно дальше от Германии. Дрожащими руками Фрея подняла половицу, достала из своей копилки пачку банкнот, сунула ее в холщовый мешочек и привязала его на груди.

Когда она вернулась в кладовку со своим багажом, Виолетта замывала кровь на полу мыльной водой из ведра, а Леон надевал форму Грубе. Куртка оказалась ему велика, а на брюках багровели несколько пятнышек крови. Парень тщетно попытался затереть их влажной тканевой салфеткой, но в темноте их вряд ли заметили бы.

– Спасибо тебе, – сказала Фрея танцовщице. – И прости меня за то, что я считала тебя фашисткой.

– Ну, это объяснимо, – ответила Виолетта, выжимая половую тряпку в розовевшее пеной ведро. – Рада, что хоть убедила тебя.

После того, как пол и стены были тщательно отмыты, Фрея вылила ведро в туалет и помогла Леону с Виолеттой поднять кофр с телом Грубе наверх и погрузить его на тележку. И внезапно они снова окунулись во внешний мир.

Они зашагали по ночному городу, пышущему возбуждением. На улицах, невзирая на погоду, было людно; грузовики, набитые штурмовиками, громыхали по брусчатке; пары и целые семьи в своих лучших воскресных нарядах спешили на восток, и на их лицах явственно читалось предвкушение. Бригады коричневорубашечников и полицейские отряды патрулировали улицы, ища любой предлог, чтобы арестовать кого-либо из прохожих. Или, на худой конец, позабавиться, избивая непонравившегося им человека. Ставни на окнах всех магазинов были закрыты, но, казалось, ни у кого не было настроения мародерствовать. Где-то в отдалении послышался топот ног и сотни мужских голосов зазвучали в унисон.

«Красивое, захватывающее пение, – подумала Фрея, – пока ты не разбираешь слов этих нацистских песен».

Возгласы «Смерть евреям» доносились отовсюду, и на каждой улице реяли флаги гитлеровцев.

Троица пересекли канал и продолжили путь к Тиргартену. Возможно, кто-то из прохожих и задался на миг вопросом, почему эсэсовец в форме выступал в роли носильщика, но никто не озаботился настолько, чтобы бросить на него еще один взгляд. Несколько раз Леону пришлось остановиться и вытащить тележку из выбоины. А один раз он окликнул девушек, и они, обернувшись, увидели, как кофр медленно упал на мостовую. У Фреи перехватило дыхание, сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Мотоциклисту пришлось вильнуть, чтобы не наехать на кофр, а полицейский в кожаных сапогах крикнул Леону:

– Смотрите под ноги!

Но он, должно быть, пребывал в приподнятом настроении, потому что помог парню поставить тележку и водрузить на нее свалившийся кофр.

– Боже, до чего тяжелый, – пропыхтел он и, сняв фуражку, вытер со лба пот. – Что у вас там?

– Мой зимний гардероб, – сказала Виолетта. – У меня много обуви, к которой этому болвану следует относиться более бережно.

И полицейский улыбнулся, быстро опустив в карман пять марок, которые она ему дала за беспокойство.

Им нужно было пройти парк, сказала Виолетта, а затем вдоль реки: найти какое-нибудь уединенное место или укрытие. Они с Фреей встали бы в дозор, а Леон скинул бы труп в воду и оттолкнул его как можно дальше от берега. На словах все казалось легко.

Когда они пошли по берегу бурлящей Шпрее, вспучившейся после дождей, Фрея сообразила, что они двигались в сторону ее бывшего дома. И вспомнила, как сидела у реки в тот вечер, почти три года назад – когда пошла за отцом, чтобы позвать его к умиравшей Ингрид.

«Все-таки хорошо, что мама не дожила до этого мракобесия и не увидела, как изменилась страна, а ушла спокойной, и ее страдания закончились», – подумала Фрея.

Будь Ингрид жива, она даже не допустила бы мысли об отъезде из Германии. Но теперь ее в этой стране ничего не держало. Ничего, кроме Леона. А его она уже потеряла.

Виолетта сжала ее руку и кивнула – вперед. Они приближались к мосту, окутанному темнотой. Танцовщица посторонилась, чтобы пропустить парочку, шедшую им навстречу, и подождать отставшего Леона.

– Подходящее место, – тихо сказала она парню, как только парочка удалилась от них на безопасное расстояние. – Фрея пусть останется здесь, а я покараулю с той стороны. Мы поднимем шум, если кто-то нарисуется. Забрось труп как можно дальше – если получится, до середины реки.

Встав в центре парка, Фрея оглянулась на дорожку, по которой они пришли. Мозг продолжал искать возможный путь бегства, и тут ею овладела одна идея. Чем больше Фрея размышляла над ней, тем более отличной она ей казалась. Дыхание опять сбилось, сердце заколотилось. Только бы Леон избавился от трупа! Тогда этот кошмар хоть на шаг, но приблизился бы к концу. Через несколько секунд она услышала кряхтение, а затем всплеск и, обернувшись, увидела латунный уголок гроба Грубе, блеснувший в вихревом течении перед тем, как скрыться в черной воде. Не успела Фрея хорошенько подумать, как ее рука взмыла вверх и швырнула вслед ему пистолет.

Ребята сошлись под мостом.

– Отличная работа, – сказала Виолетта. – А теперь я предлагаю нам разделиться. Кому-нибудь из вас нужны деньги?

Леон помотал головой.

– Мне хватит.

– Подожди! – схватила Виолетту за руку Фрея. – У меня есть план, который должен сработать. Для Леона.

– Забудь, – скривила губы танцовщица. – У нас нет времени слоняться без дела.

– Нам нужно пойти на квартиру Руперта, – сказала Фрея. – Ты же в курсе, что они уезжают завтра в Калифорнию? Руперт с Францем и его бойфрендом Грантом? Так вот: Леон мог бы уехать вместо него. Я хочу сказать, что они с Рупертом довольно похожи, особенно когда Леон в очках. Он мог бы уехать по паспорту Руперта с уже проставленной визой, а потом, когда он будет уже за пределами страны, Руперт мог бы заявить о краже паспорта и подать повторно заявление на получение выездных документов. Руперт – англичанин, у него не возникнет проблем.

– А с какой стати ваш Руперт согласится на это? – спросил Леон. – Мы с ним даже не знакомы.

– А с той, что у меня есть то, что ему очень нужно, – ответила Фрея. – И он пойдет на все, чтобы это заполучить.

Виолетта покосилась на нее, а потом рассмеялась:

– В этом что-то есть. Думаю, стоит попробовать.

– А как же Фрея? – посмотрел на нее Леон.

– Что ты подразумеваешь под «Как же Фрея»? – спросила Виолетта.

– Возьми ее с собой в Англию, – ответил парень. – Ты же понимаешь: ей небезопасно оставаться здесь. После того, что случилось. Рано или поздно они обязательно свяжут ее с исчезновением Грубе.

– Но у меня нет ни визы, ни выездных бумаг, – пробормотала Фрея.

Спутники проигнорировали ее.

– Нет, – решительно сказала Виолетта. – У меня и так достаточно проблем. Я не могу вернуться с беглянкой, да еще и без документов.

– Нет, можешь, – не отступил Леон. – Скажешь, что она была твоим информатором и ее жизнь в опасности. Что, в общем-то, почти правда. Пожалуйста, Виолетта… Я никогда не просил тебя ни о чем. Ты сделаешь это для меня?

Виолетта долго смотрела на парня, но выражения ее лица Фрея не различила: его скрывала тень.

– О боже ж ты мой, – пробормотала она наконец. – Что ж, ладно.

Портленд, штат Орегон, август 2024 г.

Мэдди старалась не думать о Даниэле и его статусе отношений в ближайшие недели. То, что он не пытался связаться с ней, могло объясняться как разрывом с подружкой, так и чем-то совершенно другим. Гадать было бессмысленно. Да и к чему? Он был ей только другом: тем, с кем она была знакома не так уж долго (даже если ей порой казалось иначе). Как только ее мысли начинали вертеться вокруг парня, Мэдди решительно разгоняла их. А потом, в самом разгаре лета, в групповом чате «Немецкий дневник» появилась новость о том, что Ева закончила перевод и теперь какая-то подруга печатала его.

А вскоре после этого Даниэл прислал Мэдди личное сообщение:

«Извини за тишину в эфире. Я видел рукописный текст перевода, и меня кинуло от него в дрожь. Нам нужно поговорить. Можешь позвонить мне в свободную минутку?»

Мэдди просидела сложа руки часа два. При одной мысли, что она увидит его имя на экране телефона, сердце девушки екало. Она решила дождаться следующего дня. Но это оказалось невозможным; у нее не получалось ни на чем сосредоточиться. Все мысли были только о предстоявшем разговоре с Даниэлом. Он ответил на ее звонок сразу.

– Ну, давай выкладывай, – сказала Мэдди. – Что тебя так поразило в прабабушкином дневнике?

– А то, что, похоже, весь фильм «Волшебный сад» основан на ее записях. А возможно, и книга тоже. Хотя я не могу ее найти. – В голосе Даниэла в трубке сквозило сопереживание. – Очень много схожего: сюжеты перекликаются, некоторые реплики диалогов воспроизводятся дословно. Имена персонажей, фоновые детали – все совпадает. Только имя Фреи Амзель не фигурирует нигде в титрах. Исходя из той информации, которую мне удалось нарыть, фильм был снят по мотивам новеллы, написанной англичанином Рупертом Харрингтоном. Она была опубликована в Штатах в тридцать девятом году, но с пятидесятых больше не переиздавалась. Сценарий к фильму тоже якобы написал Харрингтон.

– Руперт Харрингтон, – повторила Мэдди. – А почему его рассказ был напечатан в Америке, если он англичанин?

– Потому что он в тридцать третьем году перебрался в Калифорнию и остался там жить, – ответил Даниэл. – Догадайся, где он жил до переезда в Штаты?

– В Берлине? – предположила Мэдди, и парень чуть не завопил от восторга.

– Точно! Готов побиться об заклад на сотню баксов, что они с Фреей были знакомы. Нам нужно разобраться в этом основательно, Мэдди. Я знаю, твоя мать не хочет копаться в прошлом, но, возможно, речь идет о чудовищной несправедливости.

– Но как мы сможем это доказать?

– Я не уверен, что сможем. Но попытаться стоит, разве не так? Мне хотелось бы узнать побольше о Руперте Харрингтоне и его круге общения. Я уже нашел кое-что о его агенте Фрэнке Шварце – немце, который приехал в Голливуд в то же время, что и Харрингтон. «Волшебный сад» принес успех им обоим, особенно после выхода фильма. Шварц продолжил представлять громкие имена на калифорнийской литературной сцене, а вот Руперт Харрингтон больше не написал ни строчки. Ну, или ничего из того, что он написал, не было опубликовано.

– Интересно, – протянула Мэдди, хотя ей подумалось, что эти параллели притянуты за уши. – Спасибо за потраченное время и хлопоты.

– Пожалуйста. Должен признаться, я увлекся. Ты не собираешься приехать в Лос-Анджелес – повидаться с родными? Было бы неплохо обсудить все это при личной встрече.

– Я планирую приехать через пару недель, – сказала Мэдди. – Бен съезжает, чтобы пожить отдельно, и маме потребуется моральная поддержка. – Помолчав секунды три, Мэдди спросила: – А как у тебя дела? От тебя не было никаких известий довольно долго.

– Да, извини, – ответил Даниэл – вроде бы смущенный (хотя это могло Мэдди и почудиться). – По-всякому. Расскажу подробнее, когда увидимся.

Телефонный разговор еще больше выбил Мэдди из колеи. Ее очень заинтриговало то, что сообщил ей Даниэл. Но еще сильнее на девушку подействовал его голос – он поднял ей настроение, чего она совсем не ожидала. Только теперь Мэдди поняла, как соскучилась по Даниэлу. И это было действительно странно, учитывая то, что они толком и не знали друг друга. Чтобы отвлечься, Мэдди предпочла сконцентрироваться на информации, которую ей сообщил Даниэл, а не на том, как повлиял на нее его голос. Она сохранила в телефоне снимок молодой Фреи и ее подруги Виолетты в «Волшебном саду».

«Какие тайны скрывает это замкнутое, настороженное лицо?» – подумала она сейчас, рассматривая фото.

Дед припомнил, что Фрея частенько печатала что-то по вечерам – гораздо позже, чем уехала из Германии. Что сталось с ее поздними сочинениями? Неужели этот Руперт Харрингтон украл и их? Или он не крал у нее ничего? А потом в голову Мэдди прокралась тревожная мысль: а что, если Руперт и Фрея были любовниками? И именно Харрингтон – отец деда? Мэдди погуглила сведения о нем, но во всех биографических статьях упоминались слухи о гомосексуальности Руперта. И судя по всему, у него была сложная личная жизнь. Ей встретились намеки на его ménage à trois с Фрэнком Шварцем и его тогдашним другом, сценаристом Грантом Уильямсом, при том, что отношения Руперта с женщинами, как говорили, были исключительно платоническими. На самом деле многие считали Руперта Харрингтона женоненавистником в реальной жизни, несмотря на тонко проработанные женские характеры в «Волшебном саду». Найти в сети что-либо конкретное о Фрее Амзель Мэдди не удалось. Как только девушке казалось, что она нащупала какую-то зацепку, цепочка прерывалась. Прабабка ускользала от нее, как рассеявшийся мираж. Мэдди прокрутила в голове все, что они уже выяснили с Даниэлом. Эта Виолетта, подруга Фреи, должна была много для нее значить. Иначе Фрея не стала бы хранить их совместное фото. Виолетта – не немецкое имя. Скорее, британское… И тут Мэдди вспомнила картину с усадебным домом – Бичвуд-Грейнджем, имением семейства Фрамли-Чамберс – которую на нашла в чемодане прабабушки и которая произвела такое сильное впечатление на деда. А что, если Виолетта была из рода Фрамли-Чамберсов? Может, она была в семье белой вороной? Такую вероятность нельзя было сбрасывать со счетов. И хотя было уже поздно, Мэдди открыла ноутбук и принялась за работу.

Лишь через несколько часов она выключила компьютер, а сон потом долго не шел.

– Сначала расскажи мне о своей встрече с Паслёном, – сказал Даниэл, подав Мэдди кружку с пивом и устроившись поудобней. – Ты действительно столкнулась с ним лицом к лицу?

– Не с ним, а с ней. И это уже не актуальные новости. Приберегу их на потом. – Лили-Энн больше не волновала Мэдди. – Гораздо важнее то, что я нашла Виолетту. Помнишь, ту подругу Фреи из «Волшебного сада»?

Они сидели на увитой виноградом террасе ее любимого бара в Лос-Анджелесе. Пятничный вечер позднего лета выдался очень теплым. И было странно обсуждать в такой вечер события давно минувших дней, да еще в Европе.

– Ну, давай рассказывай, не испытывай мое терпение, – призвал Даниэл, отправив в рот орешек арахиса.

– Это Виолетта Фрамли-Чамберс, – начала рассказ Мэдди. – Она родилась в девятьсот одиннадцатом году, умерла в сорок шестом. Младшая дочь сэра Энтони Фрамли-Чамберса. Он был большим другом Освальда Мосли, основателя Британского союза фашистов, и имел связи в Германии: его сестра вышла замуж за немца и переехала жить в Мюнхен. Виолетта выросла в Бичвуд-Грейндже, родовом имении семейства в Оксфордшире. Ее воспитывали и обучали французские и немецкие гувернантки. Она бегло говорила на обоих языках и – запомни это! – провела два года в Берлине, где работала натурщицей и танцовщицей кабаре.

– В «Волшебном саду», полагаю. – Скрестив руки на груди, Даниэл откинулся на спинку стула.

– Верно. Помнишь, я показывала тебе ее фотографию с Фреей? – Мэдди отпила пиво. – Слушай дальше. Она уехала из Германии еще до войны и несколько лет прожила во Франции перед тем, как вернуться в Англию. Когда разразилась война и немцы оккупировали Францию, Виолетту десантировали в страну как члена УСО —Управления специальных операций, или Британской разведывательно-диверсионной службы, созданной Черчиллем для тайного противодействия нацистам. Слышал о таком? – Даниэл кивнул, и Мэдди продолжила: – Конечно, в то время никто об этом не знал, даже члены ее семьи. Только тридцать лет назад, когда были рассекречены соответствующие документы, стало известно, что Виолетта была агентом, она передавала с помощью радиопередатчика шифровки в Лондон. Она работала под кодовым именем Перл и, судя по всему, была одним из самых дерзких и отважных агентов УСО. Гестаповцы из кожи вон лезли, пытаясь ее вычислить и схватить, но так и не смогли.

– Но умерла она вскоре после окончания войны? – заметил Даниэл.

Мэдди кивнула:

– Я точно не знаю как. Печально, правда? Виолетта не была замужем и не имела детей. Так что не оставила по себе почти ничего.

– Да, – согласился Даниэл. – Только я не понимаю, как история Виолетты поможет нам узнать, украл ли Руперт Харрингтон киносценарий у Фреи?

– Может, и не поможет. Но это единственный человек из знавших Фрею, о котором мне хоть что-то удалось найти. И который мог бы рассказать нам о ней.

– Только умерла она еще в сорок шестом году, – заметил Даниэл. – Вот ведь незадача.

– Знаю, – вздохнула Мэдди. – Однако не могу избавиться от ощущения, что Виолетта и дом, в котором она выросла, сыграли большую роль в жизни Фреи. Ведь и дед ощутил какую-то связь с Бичвуд-Грейнджем, когда увидел акварель извлеченную из чемодана прабабушки. Почему она ее хранила? – Мэдди покачала головой. – Я становлюсь одержимой Фреей и Виолеттой. Мне кажется, они прожили интересные, загадочные жизни.

– Подожди, ты еще не прочитала дневник Фреи. – Даниэл пригладил волосы рукой. – Нам и об этом нужно поговорить. А пока… Тебе не интересно, что я накопал о Руперте Харрингтоне и Фрэнке Шварце?

Мэдди чуть не поперхнулась.

– Еще как интересно! Рассказывай!

– Не так уж и много, если честно, – признался парень. – Но для начала сойдет. Ты, должно быть, уже знаешь, что Руперт Харрингтон умер довольно молодым, в пятидесятые годы. Врезался на машине в дерево, будучи мертвецки пьяным. Фрэнк Шварц был не только его агентом, но и литературным душеприказчиком. Решал вопросы авторского права и всякое такое. После его смерти, через несколько лет, архив Харрингтона отошел его племяннику – парню из Сан-Франциско по имени Уолдо Брукс. К твоему сведению, сестра Шварца последовала за ним в Штаты. Она была переводчицей и влюбилась в американского солдата – из тех, что были дислоцированы в Берлине после войны. Прожив в Германии пару лет, они переселились в Сан-Франциско, где и родился Уолдо. Хорошая новость в том, что он до сих пор проживает там и готов со мной встретиться. Точнее, с нами. Я подумал, что тебе тоже захочется поехать.

– Хотелось бы, – сказала Мэдди, у которой голова пошла кругом от такого обилия информации. – Но я здесь только до воскресенья.

– В любом случае, Уолдо будет занят недели две. Ты просто назови мне парочку дат, которые устроили бы тебя. И я постараюсь все устроить.

– Давай я возьму тебе еще пива, – предложила Мэдди, взглянув на часы: «Это надо было сделать еще раньше». – Спасибо за то, что столько узнал для меня. Я правда ценю это, Даниэл.

Парень выглядел уставшим, а его голос звучал без присущей ему эмоциональности. Мэдди захотелось его приобнять или просто дать ему понять: она знала, что он испытывал. Когда девушка вернулась к столику от барной стойки, Даниэл угрюмо смотрел вдаль.

– И все же, как обстоят дела у тебя? – спросила Мэдди.

Даниэл хлебнул пива и поморщился.

– Если честно, не айс. Мы расстались с Кристиной. Ну, ты знаешь, моей девушкой. Точнее, бывшей девушкой.

– Очень жаль, – сказала Мэдди, но ее сердце учащенно забилось.

Она даже порадовалась тому, что мать предупредила ее заранее, и ей не пришлось строить из себя дурочку, краснея или что-то бормоча невпопад.

– Да, – вздохнул Даниэл. – Оказалось, дело было не в девичниках. Она закрутила роман с одним парнем с работы, а я, как водится, узнал об этом последним.

– Сочувствую, – кивнула Мэдди. – Но как же ты узнал?

– Одна из подружек Кристины сжалилась надо мной, в конечном счете. Это было так унизительно. Как я мог быть настолько слепым, чтобы не видеть, что происходило у меня под носом?

Они посидели немного молча – поглощенные своими мыслями. А потом Мэдди собралась с духом и выпалила:

– Если я расскажу тебе историю собственного разрыва, тебе, возможно, станет легче.

– Тебе не обязательно это делать, – сказал Даниэл.

– Нет, я расскажу.

Мэдди еще ни с кем не делилась мучительными подробностями своего расставания, хотя мать в конце концов выведала их. Но прошло уже несколько лет, и девушка могла честно заверить Даниэла, что жизнь продолжается, и ты каждое утро вынужден просыпаться и заставлять себя вставать и ходить весь день с высоко поднятой головой, даже если тебе хочется одного: свернуться от стыда в крошечный клубочек и зарыться с головой под одеяло.

– Мы собирались пожениться, – начала она исповедь. – Уже год как были обручены. А потом однажды утром я открыла адресованный мне конверт, доставленный курьером в редакцию газеты, где я работала. – На секунду закрыв глаза, Мэдди вновь пережила момент, когда ее мир внезапно рухнул. – Внутри лежали фотографии, на которых моих жених, Аарон, был снят в обществе другой девушки. Он целовались, ужинали, пили вино, гуляли, взявшись за руки, лежали вместе на лужайке… – Даниэл не проронил ни слова, только молча смотрел на нее. – А еще там были копии текстовых сообщений, – продолжила Мэдди. – Он назначил ей свидание, когда мы с мамой поехали выбирать мне свадебное платье. И они смеялись над тем, какая я была дура, что верила ему.

– О господи!.. – медленно проговорил Даниэл. – Это ужасно. И тебе вручили этот пакет на работе?

Мэдд кивнула.

– В офисе с открытой планировкой.

– Но кто послал их тебе? – спросил Даниэл. – С чего вдруг такая жестокость?

– Как выяснилось, та, другая девушка была замужем. Муж заподозрил, что она ему изменяла, и нанял частного детектива. И, получив от него доказательства ее неверности, он переслал их мне. Думаю, решил таким образом отомстить Аарону. А я оказалась побочной жертвой.

– Если бы встретил того парня… – помотал головой Даниэл. – Вот же урод!

Мэдди улыбнулась.

– Не знаю. Может быть, он оказал мне услугу. Представь, что было бы, выйди я замуж за такого козла, как Аарон?

Но на глаза девушки навернулись слезы, которые она безуспешно попыталась сморгнуть.

А затем Даниэл удивил ее. Он перегнулся через стол, обхватил ее лицо обеими руками и поцеловал в губы. Мэдди почувствовала, как ее щеки залила краска.

«Как повести себя, когда он меня отпустит?» – пронеслось в голове.

Она понятия не имела, как среагировать.

– Прости, – пробормотал, снова сев, Даниэл – сам ошеломленный своим спонтанным поступком. – Не знаю, что на меня нашло. Это вышло так глупо!

– Вовсе нет. Это было… приятно, – пролепетала Мэдди.

Но придумать, что еще сказать, ей не удалось. Да и вряд ли она смогла бы продолжить разговор так, словно ничего не случилось. Или смогла бы? Черт, она же не застряла в подростковом возрасте! Должна была уже научиться владеть собой.

Взволнованная, с еще горевшими щеками, Мэдди снова взглянула на часы.

– Извини, Даниэл, но мне пора. Бен переселяется завтра, и сегодня вечером мы устраиваем семейный ужин. Еще раз большое тебе спасибо за все. Я сообщу тебе эсэмэской, когда смогу вырваться в Сан-Франциско.

«Может, поцеловать его на прощание?»

Нет, это было бы странным. А если бы Мэдди обняла парня, он мог подумать, что она порывалась его поцеловать. Даниэл сидел, а Мэдди стояла, что только удваивало неловкость. И в итоге девушка ограничилась нерешительным взмахом руки – как если бы томно тонула в море.

– Хорошо, – поднял руку в ответ парень, не посмотрев на нее. – Будем на связи.

«Признайся себе: ты влюбляешься в него», – мысленно призвала себя Мэдди на заднем сиденье такси.

Возможно, она тоже нравлюсь Даниэлу. Ну, или он хотя бы не питал к ней ненависти. Иначе зачем бы он стал тратить столько времени на изучение истории ее семьи?

«Его просто интересует все, что связано с Голливудом. А ты все испортила, потому что недотепа!» – укорил ее противный внутренний голос.

Но ведь оставался шанс на поездку с ним в Сан-Франциско…

– Где ты была? – спросила Шарон, как только Мэдди переступила порог. – Ужин почти готов.

– Мамочка, прости, – пробормотала девушка, подняв обе руки вверх. – Я встречалась в баре с одним человеком и потеряла счет времени.

– С Даниэлом? – уточнил дед, понимающе улыбнувшись внучке. – Ева сказала мне о вашей встрече. Как все прошло? – Повернувшись к Шарон, дед добавил: – Ты помнишь, что он порвал со совей прежней девушкой. Она обманывала его. Ева назвала ее еще той штучкой.

– Дедушка! Это была дружеская встреча, а не свидание. – Сняв куртку, Мэдди повесила ее на перила, ни на миг не усомнившись в том, что снова покраснела как свекла. – Раздуваешь из мухи слона!

– Ладно, помоги лучше Бену накрыть на стол, – сказала Шарон. – А еще… Ты можешь сделать свою коронную заправку для салата?

Мэдди прошла столовую. Бен тут же вскинул глаза.

– Что, донимают тебя?

– Ну что ты, нет. – Девушка обняла брата. – А ты как? Предвкушаешь?

Бен кивнул.

– Это здорово! У меня теперь есть своя спальня и комната, где мы сможем зависать вместе.

Брат рассказал ей о ребятах, с которыми ему предстояло жить в общем доме: Джош увлекался видеоиграми и обещал им показать, как играть в «Майнкрафт», Итан работал в гастрономе и любил готовить, Стив был старше всех и говорил очень мало, но немногословным он был со всеми, и это не значило, что он обижался или злился на тебя – просто он таким был. А еще в том доме жили кошка Мармеладка и женщина по имени Мария, которая за главную.

А потом Бен отложил столовые приборы, посмотрел неуверенно на сестру и спросил:

– Как ты думаешь, я потяну самостоятельную жизнь?

– А почему нет? – улыбнулась Мэдди. – Поначалу, конечно, будет слегка непривычно. Но ребята, похоже, толковые, и Мария опять же при вас.

Бен улыбнулся.

– Как хорошо, что будет с кем поговорить о чем мне хочется.

«Он давно страдает от одиночества», – осознала Мэдди, а вслух сказала:

– Мне не терпится увидеть твою комнату завтра. Мы постараемся сделать ее уютной. Бен просиял и снова обнял сестру. – И помни: ты всегда можешь вызвать Лизу, если у тебя возникнут сложности. Да и мама неподалеку. Уверена, все будет отлично.

– Какие вы у меня молодцы, – сказала Шарон, пронося мимо миску с салатом. – Мои прекрасные дети! Я так горжусь вами обоими!

Она держалась хорошо и сохранила позитивный настрой на протяжении всего ужина. Их меню в тот вечер состояло из любимых блюд Бена.

Сначала они съели мясной рулет с кукурузными маффинами и салатом из томатов и авокадо, затем тыквенный рулет с глазурью из сливочного сыра, хотя до Дня благодарения было еще далеко, и Шарон использовала для его приготовления консервированное тыквенное пюре.

Глядя на улыбающиеся лица за столом, Мэдди подумала:

«Все кажутся счастливее, чем в мой предыдущий приезд».

Бен начинал самостоятельную жизнь, Шарон записалась на двухдневные ознакомительные курсы, чтобы стать волонтером при местном обществе поддержки людей с синдромом Дауна. А дед уже ввел в обычай еженедельные прогулки с Евой. И еще он стал членом ее книжного клуба и больше не упоминал о своих похоронах. Правда, Шарон поведала Мэдди на кухне (воздев глаза к небу), что они с Евой уже купили себе гробы, но пока использовали их как книжные шкафы.

– И что ты теперь думаешь о дневнике моей матери? – спросил дед, когда Бен ушел к себе спать, а они попивали кофе. – Разве это не самое увлекательное чтиво?

– Я еще не читала его, – призналась Мэдди. – Дай срок! Ты только вчера прислал его мне по электронке.

– И я тоже, – сказала Шарон. – Слишком занята была с Беном. Но завтра обязательно просмотрю. Обещаю.

– Ева считает, что мы должны заказать профессиональный перевод, – продолжил дед. – Ей самой якобы не хватает опыта, чтобы точно передать смысл, стиль и прочие нюансы текста. Хотя, на мой взгляд, она справилась на отлично. – Он помотал головой. – Какую же жизнь прожила мать… Ева попробует разузнать подробнее о годах, прожитых ею в Германии: где она жила в Берлине и всякое такое. Эх, почему мать не рассказывала мне об этом!

– Ты не должен заставлять человека делиться тем, чем ему не хочется, – сказала Шарон. – Нужно уважать их право на тайну частной жизни.

– Так-то оно так, но этот дневник… – вздохнул дед. – Он поднимает больше вопросов, чем дает ответов. И мне очень хочется узнать побольше о том периоде ее жизни. Почитай перевод, Мэдди. У тебя тоже возникнет такое желание.

Шарон обратила на дочь взгляд, ясно говоривший:

«Видишь, к чему привела твоя затея?»

Им еще нужно было убрать со стола и вымыть посуду.

– Ладно, моя девочка, надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – сказала Шарон, когда они с Мэдди понесли на кухню стопку тарелок. – Одному Богу известно, к чему все это приведет.

– Может быть, к правде? – ответила Мэдди. – Разве она ничего не значит?

Но мать лишь слегка выгнула брови.

В ту ночь Мэдди опять долго бодрствовала. Несмотря на то, что им предстояло рано встать и отвезти Бена в его новое жилище, Мэдди не смогла побороть искушение просмотреть перевод дневника Фреи, сделанный Евой. К тому же ей надо было отвлечься от бесконечного прокручивания в голове недавней встречи с Даниэлом. Не раздувала ли она из мухи слона? Или между ними действительно произошло что-то важное? И к чему это могло привести?

«Интересно, – подумала девушка, – дедуля так же терзается раздумьями о Еве и можно ли достичь такого возраста, когда ответы на вопросы приходят легко, сами собой, или ты просто перестаешь задавать их себе?»

Уже первая страница дневника Фреи вывела Мэдди из мечтательной задумчивости и подвигла сесть на кровати. Ясный, недвусмысленный текст подействовал на читательницу, как холодный душ, мгновенно погрузив ее в суровую атмосферу Берлина.

«Вчера фрау Апфельбаум выпала во внутренний двор из своего окна на четвертом этаже, едва не придавив старика, игравшего там на гармошке. Я пишу «выпала», потому что не знаю точно: выбросилась ли она сама или ее столкнули. Она стала легкой добычей с тех пор, как ее сына убили на первомайской демонстрации в позапрошлом году. И сегодня в ее квартиру заселился майор СС с женой и двумя детьми. С виду вполне приличная семья, и, возможно, их соседство положительно скажется на нашей безопасности. И все же я скучаю по фрау Апфельбаум, повинной только в том, что она была еврейкой и вырастила сына-коммуниста».

На страницах дневника раскрывался мир, уже знакомый Мэдди по фильму, просмотренному с Даниэлом. И теперь она поняла, о чем говорил парень: почти все описанное Фреей было воспроизведено в фильме. И в книге, скорей всего, тоже. Реальные факты чередовались с короткими рассказами, повествовавшими о стране на грани коллективного помешательства, в которое ее ввергли дорвавшиеся до власти нацисты.

Отчаяние Фреи было осязаемым, ее последняя запись печальнее всех:

«Сегодня на рассвете я в последний раз прошлась по любимому городу. И все время ощущала присутствие рядом мамы, а на Опернплац она подала мне знак: явила книгу, которую нужно было спасти. Я больше никогда сюда не вернусь, никогда не украшу ее надгробие цветущими веточками липы. Прости меня, мамочка, за то, что оставляю тебя. И за ту ужасную вещь, что я сделала».

Мэдди поняла, что имела в виду ее прабабушка.

Берлин, май 1933 г.

– Ты можешь забрать мой рассказ, – сказала Фрея, подавая конверт. – Можешь показать его своему агенту и даже сказать, что это ты его написал. Конечно, тебе сначала придется перевести его на английский язык самому или заказать перевод. Но, думаю, тебе не составит труда это сделать.

Бледный и напряженный в своей нацистской форме, Руперт затянулся сигаретой. И прищурился на нее сквозь табачный дым.

– А взамен ты хочешь, чтобы я позволил этому ему, – указал он на Леона, – выехать из страны по моему паспорту и с моими билетами на корабль и поезд.

Фрея кивнула.

– Как только корабль отчалит, ты сможешь сообщить о краже паспорта и подать заявление на получение нового, вместе с визой для Америки.

– На это уйдут недели, если не месяцы, – проворчал Руперт.

– Я могу задействовать свои связи в паспортном отделе, – вмешалась Виолетта. – И мы, естественно, возместим тебе расходы на билеты.

– Я верну тебе деньги, – тихо произнес Леон, и Виолетта пожала плечами.

– Ты сделаешь благое дело, – сказала Руперту Фрея.

В ответ услышала смех.

– Я никогда не велся на подобные уловки… И не желаю знать, что натворил этот парень, раз ему потребовалось так срочно бежать, – пробормотал Руперт.

Но он затушил свою сигарету, взял из рук Фреи конверт, вытащил машинописный текст и пробежал глазами первые страницы.

– Ты сочинишь потом и собственные рассказы, – сказала ему Фрея. – А этот послужит тебе визитной карточкой, открывающей нужные двери.

– Его еще нужно доработать, – не соглашался Руперт. – И потом – откуда мне знать, не передумаешь ли ты, если я добьюсь с ним успеха?

– Я готова написать расписку об отказе от всех прав на него, – ответила Фрея. – Если хочешь, сделаю это прямо сейчас.

– О чем они толкуют? – шепотом спросил по-английски у Шварца его американский друг Грант. У него были поразительно белые зубы и очень яркие голубые глаза – и то, и другое выглядело ненастоящим.

– Я расскажу тебе позже, – прошептал в ответ Франц.

– На самом деле, я уже прочитал твой рассказ ранее и мог бы что-нибудь сделать с ним, – высокомерно заявил Руперт. – Ладно, Фрея. Возможно, наступил момент и мне сыграть роль рыцаря в сияющих доспехах. Пиши расписку и считай – договорились.

Выдвинув из-за стола стул, он достал из кармана блейзера ручку, а из ящика лист бумаги. Фрея села за стол и написала текст, который, по ее мнению, должен был удовлетворить англичанина. Хотя эта бумага не имела юридической силы, а все фразы расписки вылетели из головы девушки, как только она отложила ручку. Руперт передал листок Францу и Гранту, чтобы они расписались на нем как свидетели, а затем убрал в карман куртки.

У Фреи закружилась голова, когда она встала из-за стола и пожала Руперту руку, избегая его хитрого, алчного взгляда. Ей следовало быть благодарной англичанину за спасение Леона, но она отдала ему за это частицу души и презирала его за приятие такой жертвы. Фрея посмотрела на Франца, и они обменялись вялыми, печальными улыбками.

– Мы позаботимся о твоем друге, – похлопал по спине Леона Шварц. – И приготовим все к твоему приезду, Руперт.

– Все это очень трогательно, – встряла Виолетта, не сводя глаз с обеденного стола, – но вы хотите, чтобы эта еда пропала?

Блюдо со свиными рульками, венчавшими горку квашеной капусты, было почти нетронутым.

– Садись, конечно, угощайся, – пригласил Руперт, потирая руки. – Мы хотели поностальгировать на прощание, но айсбайн моей хозяйки оказался не шибко аппетитным. Зато у нас есть несколько бутылок вина, которые надо опорожнить до утра.

Руперт достал из серванта тарелки и бокалы для незваных гостей. Все сели за стол. Рука Фреи задрожала, когда она решилась пригубить вино.

– Тебе необходимо поесть, – донесся до нее с другого конца стола голос требовательный Виолетты. – Нас ждет долгий путь, и тебе нужны силы.

Но Фрея не могла ни жевать, ни глотать, у нее сдавило горло. Перед глазами продолжал мелькать кадр с изуродованным телом Вальтера Грубе, а в голове вертелся вопрос: «А что, если кофр с ним не затонул, а уплыл вниз по течению и река исторгнет его завтра на берег?»

Вскинув глаза, девушка поймала на себе взгляд Леона. Выражение его лица было загадочным. Он тоже почти не ел. И, по-видимому, думал, что вся эта ситуация возникла по ее вине. Если бы она не удумала подложить свою открытку у погребального костра, охрану бы не усилили, а Эгона не вычислили и не арестовали бы. «Но мы оба живы, – сказала себе Фрея, – и, даст Бог, скоро покинем Германию». Ей отчаянно хотелось уехать, даже несмотря на то, что Виолетту явно не радовала перспектива возиться с ней, а она сама не имела ни малейшего представления о том, куда они направятся и что ее ждет там, по прибытии. Фрея снова стала маленькой девочкой, ждавшей, когда ей подскажут, что делать.

Наконец Виолетта сложила вилку с ножом вместе, вытерла рот салфеткой и, отбросив ее в сторону, заявила:

– Полагаю, пришло время нам расстаться. Франц, ты можешь дать Леону какую-нибудь одежду в дорогу? По-моему, у вас один размер. У тебя, Руперт, наверное, найдутся запасные очки? И крем для волос? С зачесанными назад волосами Леон будет больше походить на тебя.

– Да, мэм, – вскинул руку в ироничном салюте Руперт.

Виолетта поднялась из-за стола с видом человека, готовящегося взвалить на себя тяжелый груз.

– Пора прощаться, Фрея. Нам надо уходить.

Фрея покорно встала и… тут же схватилась за спинку стула, потому что ее ноги вдруг ослабли и подкосились.

– Прощай, Леон, – протянула Виолетта руку парню.

Ее подбородок едва заметно дернулся, а глаза распахнулись до предела.

Она всеми силами пыталась не расплакаться, поняла Фрея в потрясении, глядя на их рукопожатие. А потом Леон повернулся к ней и раскрыл руки для объятия.

– Спасибо тебе, – прошептал он ей на ухо.

– Прости, – почти беззвучно сказала ему девушка. – Прости за все.

Но Леон лишь мотнул головой.

Виолетта поцеловала в обе щеки Руперта и Франца, пожала руку Гранту, растерянно пробормотавшему:

– Приятно было познакомиться с вами.

Фрея последовала ее примеру.

– Ну, все. Мы пошли, – сказала Виолетта с видимым облегчением. – Удачи всем.

И они вновь оказались на улице. Фрея взяла за руку спутницу, хотя той явно не хотелось лишнего обременения.

– Это обязательно брать ее с собой? – спросила Виолетта, подняв футляр с пишущей машинкой Фреи, которую вызвалась нести. – Я сказала взять лишь самые необходимые вещи.

– Это необходимая вещь, – возразила Фрея. – Я, скорее, выброшу чемодан.

Виолетта покачала головой.

Фрею ошеломил людской поток, увлекший их за собой. А еще странное оранжевое зарево в ночном небе (будто заря уже занималась) и пульсирующий гул вдали.

– Нам придется сесть на трамвай! – рявкнула Виолетта, как будто это еще больше разозлило ее. – Слишком далеко, чтобы пройти весь путь пешком.

– А куда мы направляемся? – спросила Фрея.

– В Британское посольство, – последовал ответ. – В ту же сторону, что и все. Хоть не придется плыть против течения.

«В ту же сторону» значило в деловой центр города, к Бранденбургским воротам и площади Оперы, где нацисты должны были сжечь неугодные книги, а Геббельс выступить с речью, которую его почитателю Вальтеру Грубе уже не суждено был услышать. Дождь все еще моросил. Фрея подняла к небу лицо и ощутила на нем капельки, потекшие, как слезки, по щекам. Она еще крепче сжала кисть Виолетты одной рукой и ручку чемодана другой.

Сев в трамвай, девушки пробились сквозь заслон пассажиров к заднему окну. Знакомая картинка из детства исчезла в темноте: южная оконечность Тиргартена и ворота зоопарка в азиатском стиле, охранявшиеся с обеих сторон двумя массивными каменными слонами, на которых они с Отто как-то раз взобрались. На них накричал полицейский, но отец потом просто потрепал детей по волосам и купил им в кафе пончики.

«Возможно, Отто когда-нибудь приведет к слонам своих детей и расскажет им эту историю», – подумала Фрея.

– Сейчас выходим, – сообщила Виолетта, когда трамвай подкатил к Потсдамской площади.

Фрея никогда раньше не видела на ней столько народа. Толпы людей выстроились на тротуаре у впечатляющего отеля «Паласт». Флаги со свастикой колыхались в мороси дождя, а нараставший шум стал почти оглушительным: топот сапог смешался с боем барабанов и нестройным хором голосов, с песнями и приветственными возгласами. Подтолкнув локтем Фрею в бок, Виолетта мотнула головой назад, и та охнула, увидев приближавшихся штурмовиков: все несли в руках горящие факелы, освещавшие их суровые, неумолимые лица. Нацисты узнали, что она сделала, и пришли за ней! Инстинктивно Фрея бросилась было бежать.

– Стой! – прошипела Виолетта, схватив ее за локоть. – Мы почти пришли.

Крепко сжав руку Фреи, она быстро повела ее по Лейпцигер-штрассе. Потом они свернули в проулок, практически взбежали по ступенькам впечатляющего парадного входа с колоннами и распахнули двустворчатую дверь. Виолетта предъявила какой-то пропуск служащему посольства, шагнувшему им навстречу. Фрея протянула ему свой паспорт. Проверив оба документа, мужчина пустил их внутрь.

Виолетта выдохнула.

– Так, теперь я пойду, переговорю кое с кем, а ты подождешь. Поняла? – с этими словами девушка устремилась к большой двойной лестнице, возносившейся к обшитому панелями куполу, который и в соборе смотрелся бы уместно.

Поднявшись по левому пролету ступеней, они свернули в коридор слева. Дойдя почти до самого конца, Виолетта открыла какую-то дверь и втолкнула Фрею в небольшую пустую комнату с невероятно высоким потолком. В ее задней части находился письменный стол из махагона, лицом к нему в два ряда были расставлены стулья. А по обеим стенам напротив друг друга стояли диваны с обивкой из конского волоса. Усадив на один из них Фрею, Виолетта поставила у ее ног пишущую машинку и постояла с минуту, восстанавливая дыхание.

– Дай мне свой паспорт, – протянула она руку. – Я вернусь как только смогу. Ты не волнуйся. Эту дверь я запру, но исключительно для твоей безопасности.

Фрея кивнула, хоть и задалась вопросом: с чего бы вдруг ей опасаться за свою безопасность в посольстве? «Что будет, то будет». – Фрее стало вдруг все равно. Она закрыла глаза и, поддавшись жутчайшей усталости, забралась с ногами на толстые, непросаживающиеся подушки, положила на одну из них голову и заснула.

Виолетта появилась через несколько часов – со своим чемоданом и парочкой пледов, один из которых бросила Фрее.

– Переночуем здесь, а утром уедем в Англию, – сказала она, вернув Фрее паспорт. – Тебе придется поработать домашней прислугой – поначалу хотя бы. У моих родителей есть загородный дом, и им всегда требуются работники.

– Спасибо тебе, Виолетта, – поблагодарила Фрея. – Ты очень добра.

– Вовсе нет. Ты будешь отрабатывать свое содержание, – ответила англичанка, развязав шнурки и сбросив ботинки. – Но у тебя будет крыша над головой, пока ты не встанешь на ноги, и возможность выучить язык.

Свернув куртку и подложив ее себе под голову вместо подушки, Виолетта легла на диван и закрыла глаза.

А Фрея уже не сомкнула глаз. В один день ее жизнь изменилась кардинально и необратимо. Через несколько часов ей предстояло покинуть любимый город, чтобы больше никогда не вернуться назад. А когда квадрат неба за окном высоко в стене стал потихоньку светлеть, она села, подхватила свою куртку и ботинки и на цыпочках прошла к двери. В холле внизу царила тишина. Только охранник посапывал в кресле у главного входа. Прокравшись вниз, Фрея пошагала в заднюю часть здания в поиске более неприметного выхода. Наконец она нашла боковой выход на улицу через кухню и выскользнула в предрассветную дымку. Повсюду, даже в сточных канавах, были видны следы ночного разгула: осколки стекол, баннер со свастикой, втоптанный в грязную лужу, обугленные головешки. На обочине дороги распластался пьяный. Неподалеку пробирались домой мимо мусорных отходов еще несколько человек, и никто из них не обратил на Фрею внимания.

Она двинулась на север, к Бранденбургским воротам и Унтер-ден-Линден, сворачивавшую вправо – к Опернплац. Фрее надо было это увидеть: дымящиеся руины всего, что ей было дорого. Под ногами хлюпал илистый сажевый шлам, в воздухе пахло гарью. Никто больше не сторожил кострище, и Фрея смогла подойти прямо к нему и потыкать мыском туфли в почерневшие балки. Подняв голову, Фрея обвела глазами чердачные оконца юрфака.

«Интересно, заносчивой Магде удалось спастись? Жив ли еще Эгон?»

Она уже собралась уходить, как вдруг ее взгляд привлекло мимолетное движение: в сумеречном свете хлопали – под стать крыльям большого белого мотылька – страницы книги. Опустившись на колени, Фрея просунула руку сквозь решетку из обгорелого дерева и ухватила томик, каким-то чудом избежавший огня. Обожженный, но целый. Опознав сборник стихов Гейне, Фрея улыбнулась, поцеловала почерневшую обложку и убрала книгу в карман. Ингрид наблюдала за дочерью даже сейчас и желала ей поскорее оправиться.

– Я справлюсь! – приободрилась девушка.

Через несколько часов они с Виолеттой отбыли на железнодорожный вокзал. Сотрудников посольства повезли три одинаковых черных лимузина. В первом ехал со своей женой, личным секретарем, камердинером и телохранителем покинувший свой пост посол, сэр Хорас. Во втором Виолетта, Фрея и две секретарши, также возвращавшиеся в Лондон. А третий автомобиль, со слов Виолетты, был набит охранниками. Все они сели на поезд, направлявшийся в Нидерланды. Только на вокзале Фридрихштрассе, у реки Шпрее, группа разделилась. Сэр Хорас со своими приближенными поехал первым классом, секретарши вторым, а Виолетта с Фреей третьим. Фрея отдала спутнице деньги за билеты, оставшись практически без сбережений. Ни сэр Хорас, ни его жена никак не отметили ее присутствие. Секретарши тоже игнорировали девушку. Да ей и не нужно было их внимание. Откинувшись на спинку сиденья, Фрея закрыла глаза и долго не решалась их открыть – из страха выглянуть окно и увидеть в речной воде кофр, проплывающий мимо. Лишь когда поезд со скрипом, визгом и огромной струей пара отъехал от станции, она позволила плечам слегка расслабиться.

Потребовалось несколько часов, чтобы пересечь полого-волнистую местность Северной Германии. По дороге поезд сделал несколько остановок на станциях, где можно было купить черный хлеб, колбаски и кофе с молоком у женщин, задиравших свои подносы к окнам купе. Около полудня они прибыли к границе, где опять проверили их выездные бумаги. Когда Фрея предъявила свой новый паспорт в первый раз, на вокзале Фридрихштрассе, ее сердце ушло в пятки. Но проводник едва взглянул на него, прежде чем прокомпостировать ее билет и отдать документы ей в руки.

– Не смотри на них так испуганно, – пробормотала ей в этот раз Виолетта, когда в вагон зашли двое пограничников.

И, протянув им паспорт, Фрея заставила себя улыбнуться. Ей показалось, что пограничник изучал его вечность. Он даже несколько раз вскинул на нее глаза. Но наконец закрыл паспорт и вернул ей документ с вежливым кивком. А потом пограничники сошли, и поезд продолжил свой путь уже по ровному, заболоченному голландскому побережью к Хук-ван-Холланду и ночному кораблю, который должен был доставить их по Северному морю в Англию.

Большую часть пути Виолетта хранила молчание. В твидовом костюме и плаще, с шелковым платком на голове, она выглядела совсем по-другому. Радовалась ли она возвращению домой из Германии или горевала из-за разлуки с Леоном? Фрея так и не смогла понять.

Заняв свою каюту на корабле, девушки разделились. Виолетта решила вытянуть ноги на палубе и понаблюдать за тем, как судно выходило из гавани, а Фрея переоделась ко сну. Ей не хотелось быть у всех на виду. У нее было только одно желание: запереть дверь и спрятаться от чужих глаз в темноте. Когда заработали двигатели и корабль закачался на волнах, она не ощутила ничего, кроме облегчения. Виолетта вернулась в каюту где-то через час. Присев на краешек кровати Фреи, она вытянула ноги и уставилась на свою практичную обувку.

– Я заняла нижнюю койку, – сказала Фрея. – Ты не против?

– Я завожу с тобой этот разговор в первый и последний раз, – откликнулась Виолетта, – но мне нужно сказать тебе кое-что до прибытия в Англию. – Фрея кивнула. – Во-первых, и это самое важное, я полагаюсь на тебя в том, что ты ни словом ни обмолвишься о моей внеурочной деятельности никому из домашних, – продолжила Виолетта. – И вне дома тоже, естественно. Если ты проболтаешься, могут пострадать многие люди. Это понятно? – Фрея снова кивнула. – Для всех я вела в Берлине разгульную жизнь, а теперь решила возвратиться в Блайти[4] просто потому, что никогда и нигде не задерживаюсь надолго. – Виолетта развязала платок и тряхнула волосами, на миг снова став собой прежней. Сложив платок аккуратным треугольником, девушка убрала его в карман плаща. – Во-вторых… Что касается тебя. На первых порах тебе, скорее всего, все будет казаться чужим. Советую выучить английский как можно быстрее. Ты наверняка встретишь много людей, воевавших в мировой. Не жди от них доброжелательности. С твоим опытом экономка, скорее всего, пожелает взять тебя горничной, но тебе лучше устроиться на кухне. Женщины вроде моей мамаши невыносимы. Особенно в обхождении с прислугой. И чем меньше ты будешь иметь с ними дело, тем лучше.

–Хорошо, – медленно произнесла Фрея.

Реалии жизни в услужении начали напрягать ее.

– Тебе придется поступиться своим самолюбием и гордостью, зато ты будешь в полной безопасности, – погладила коленку под одеялом Виолетта. – И прекрати раздумывать над тем, что случилось вчера. Я понимаю, это потрясение, но ты поступила правильно.

– Я убила его, – прошептала Фрея.

– Это просто борьба за выживание, – быстро среагировала Виолетта. – Ты против него, и ты, слава богу, победила. Он собирался сдать тебя полиции. И Леона тоже. А там все закончилось бы для вас обоих плачевно. – Девушка провела пальцем по горлу. – Так что перестань себя изводить. Ну, а если нахлынет, можешь прийти и поговорить со мной. Но заклинаю тебя ради всех святых: не говори об этом больше никому.

– Можно мне задать тебе один вопрос? – спросила Фрея.

– Задать-то можно, только не факт, что отвечу.

– Что Леон подложил в леса для кострища?

Виолетта улыбнулась.

– Мощную взрывчатку. Она должна была бабахнуть при разжигании костра. Но нацисты – не дураки. Они следили и за ним, и за остальными. Ждали, когда ребята проколются. Будем надеяться, что Леон благополучно доплывет до Америки. В принципе, ты спасла ему жизнь, если это тебя как-то утешит.

– Это все было бессмысленно. У нас не было шанса, ни у кого из нас, – пробормотала Фрея.

– Но ты попыталась, – резко оборвала ее Виолетта. – Ты поняла, что Гитлер – безумец, а это уже кое-что. Сэр Хорас тоже это понимает. Но кто знает, прислушается ли к нему правительство? И увидит ли опасность его сменщик? Боюсь, что для Германии уже все слишком поздно. Впереди нас ждут интересные времена.

Сан-Франциско, октябрь 2024 г.

«Извини, Даниэл, – написала в эсэмэске Мэдди, – мой рейс задержался, и теперь я прилечу не раньше половины второго. Мы можем с тобой встретиться у его дома?»

Они собирались пообедать до разговора с Уолдо Бруксом в его квартире в Ноб-Хилле, но теперь на обед времени не осталось.

«Напротив его дома есть закусочная, – ответил Даниэл, прикрепив ссылку с подробной информацией. – Увидимся там, когда доберешься. Не переживай, если совсем припозднишься. Ты можешь присоединиться к нам позже».

Откинувшись на спинку сиденья, Мэдди закрыла глаза. Сказывалась минувшая бессонная ночь: голова у девушки кружилась. Сделав несколько вдохов-выдохов, она сказала себе: «Не торопи события. Действуй постепенно». После ее предыдущего приезда домой они с Даниэлом переписывались регулярно, и Мэдди удалось найти правильную тональность общения – деловую при необходимости, дружескую, но ни при каких раскладах не флиртующую. Она не могла не думать о парне. А теперь, в преддверии встречи, и вовсе разволновалась. Ей надо было выбросить все лишние мысли из головы и сосредоточиться на первоочередной задаче: поиске связи между Фреей Амзель, загадочным Рупертом Харрингтоном и его агентом, Фрэнком Шварцем.

Даниэл сказал ей, что Уолдо Брукс распорядился имением своего почившего дяди с толком. И у него имелась большая коллекция рукописей, фотографий и писем, с которыми они могли ознакомиться.

«Мне показалось, что он был со мной насторожен, – написал Даниэл. – Будто бы не хочет, чтобы кто-то еще получил доступ к вещам его дяди. Если бы он не прочитал и не одобрил мою последнюю рецензию, он, скорее всего, отказал бы нам в беседе».

Пробежав по залу прилета, Мэдди взяла такси, и автомобиль помчал ее к мосту Золотые Ворота, затем по городу и, наконец, по головокружительному склону одного из холмов Сан-Франциско к закусочной, в которой ждал ее Даниэл. Мэдди сняла на Эйрбиэнби квартиру для ночевки неподалеку и на следующий день планировала осмотреть город и, возможно, сделать наброски для статьи.

«Интересно, – опять вернулась она мыслями к Даниэлу, – а он планирует задержаться в Сан-Франциско? Может, мы поужинали бы вместе?»

Но нет, не сейчас! Она и без того пребывала в смятении.

– Ты успела! – поднялся из-за стола Даниэл, чтобы поприветствовать девушку, на всех парах влетевшую в закусочную. – Я взял тебе капучино навынос и воду. И еще маффин. Но ты можешь оставить его на потом.

До чего же ей было приятно увидеть его снова!

– Спасибо, – поблагодарила Мэдди, запивая кусок маффина кофе. – Ты мой спаситель.

– А сейчас нам лучше пойти – Даниэл взял ее за руку. – По-моему, мистер Брукс подвинут на пунктуальности. Он раньше работал дизайнером интерьеров, так что его квартира должна производить впечатление.

Уолдо Брукс и сам выглядел очень стильно. Он встретил их в темном блейзере, надетом поверх рубашки-апаш в шейном платке с узором пейсли, брюках-чинос странного покроя и отполированных до блеска мокасинах с кисточками. На вид мужчине было за шестьдесят.

«Но он хорошо сохранился», – отметила Мэдди. Ей даже захотелось выведать его режим ухода за кожей.

– Проходите, – сказал он, с сомнением покосившись на стакан с кофе, прихваченный Мэдди с собой из закусочной.

– Мне отнести его на кухню? – спросила девушка, поспешив убрать в сумку воду и маффин.

– Позвольте мне сделать это за вас, – сказал Уолдо. – А ванная комната вот здесь… – Он приоткрыл одну из дверей в коридоре. – Если желаете освежиться.

Мэдди подставила руки под струю воды, поглядела на свое отражение в зеркале и беззвучно застонала: волосы растрепались, в зубах застряли маковые зернышки. Ванная Уолдо была безупречной. Белая орхидея в горшке на черной мраморной столешнице подсвечивалась лампой узко направленного света, все поверхности сверкали чистотой. Гель для мытья рук пах старой кожей с библиотечным душком.

– У вас роскошная квартира, – сказала Мэдди мистеру Бруксу, присоединившись к ним с Даниэлом в гостиной-столовой открытой планировки. – Боже, а какой вид! Как у вас все это получается?

За огромными окнами и опоясывающим балконом виднелся залив, по которому в тот момент величественно проплывал паром.

– Это особый разговор, – ответил Уолдо, поправив платок. – Но давайте пройдем в кабинет и приступим к делу. Мне не хочется отнимать ваше драгоценное время.

То есть уделять вам слишком много своего драгоценного времени – таков на самом деле был подтекст.

Кабинет оказался весьма просторной комнатой. Три стены были сплошь – от пола до потолка – заставлены книжными полками, а четвертая отделана панелями из темных пород дерева. Уолдо Брукс сел за большой письменный стол в центре, а Мэдди с Даниэлом заняли два стула напротив. Мэдди почувствовала себя соискательницей работы, которую ей не светило получить по итогам собеседования. А вот Даниэл держался как обычно – расслабленно и непринужденно. Он объяснил их интерес к судьбе европейцев, эмигрировавших в Голливуд в 30-е и 40-е годы прошлого века, их семейной историей, а также книгой и снятому по ее мотивам фильму «Волшебный сад».

– Как вы справедливо указали в своем электронном письме, мистер Льюин, – заговорил Брукс, протянув руку к стопке бумаг на коробке для хранения документов и передав Даниэлу одну из папок, – у меня имеется оригинальный машинописный текст. Вы можете взглянуть. Книга была издана в тридцать девятом году, перед самым началом войны в Европе, и имела успех. Нацисты представлены там отъявленными злодеями, – улыбнулся Брукс. – А после выхода фильма в сорок третьем продажи и вовсе взлетели.

Мэдди заглянула через плечо Даниэла. «Волшебный сад» от Руперта Харрингтона», – прочитала она на первой, тонкой и пожелтевшей странице. Слова были набраны шрифтом, совершенно не похожим на шрифт пишущей машинки ее прабабки. Все буквы отпечатались идеально, за исключением разве «т», которая, похоже, залипала.

– А вы можете нам рассказать о вашем дяде, Фрэнке Шварце? – спросила Мэдди мистера Брукса. – Вы хорошо его знали?

Лицо Уолдо Брукса просияло улыбкой.

– О, да, мы были очень близки. Дядя был чудесным человеком с прекрасным чувством юмора. Он, конечно, жестко торговался при заключении сдедок, но вообще был искренним и добросердечным. Его обожали все авторы. Вот он…

Брукс перевернул лицевой стороной к Мэдди фотографию в рамке.

На ней был запечатлен мужчина лет пятидесяти с лишком, с седыми волнистыми волосами, зачесанными со лба назад, и смеющимися глазами.

– Да, он выглядит очень милым, – сказала Мэдди, употребив слово, которое ей обычно не советовали употреблять, но которое сейчас показалось ей очень уместным.

– А он таким и был, – согласился Брукс. – Я любил дядю Фрэнка. Он был образцовым примером для подражания – холостой, без семьи, но такой сердечный. И жизнь прожил очень интересную, творческую. Я до сих пор скучаю по нему.

«Дядя Фрэнк». Эти слова навели Мэдди на одну мысль. Но не успела она ее оценить, как в голову пришла новая.

– Маловероятно, что существовала немецкая версия текста, да? – спросила она. – Хотя ваш дядя и Руперт Харрингтон приехали из Берлнна, не так ли?

– А откуда вам это известно? – ответил на вопрос вопросом мистер Буркс, откинувшись на спинку кресла. – На самом деле немецкая версия существует. Она у меня есть. Вот, пожалуйста.

Он протянул Мэдди большой конверт.

«Волшебный сад», автор – Руперт Харрингтон», – утверждал на титульном листе тот же шрифт, что и у английской версии, и сердце девушки снова сжалось. А при просмотре рукописи ее словно током пробило.

– Это странно, – продолжил Брукс, – ведь Руперт Харрингтон не владел двумя языками и ни строчки не написал на немецком. Да и на английском он больше ничего подобного не написал. Меня выучить немецкий подвиг дядя Фрэнк. Я и сейчас могу на нем общаться, хотя немного и подзабыл язык. Скажу вам больше. Это тоже странно: немецкая версия «Волшебного сада» более сильная. В ней есть поэтичность, которой явно недостает английскому переводу.

– И я знаю почему, – тихим голосом проговорила Мэдди. – Потому что ее написала моя прабабушка.

– Простите? – вскинул брови Брукс, и Мэдди ощутила на себе взгляд Даниэла.

Она откашлялась.

– У меня дома есть пишущая машинка, принадлежавшая моей прабабушке. Фрее Амзель. И немецкий текст рассказа напечатан точно таким же шрифтом. За исключением титульного листа, который, по-видимому, был добавлен позднее. Ошибки быть не может: буква «е» скачет, а верхняя черточка «б» пропечатана очень слабо. – Она показала Бруксу страницу из середины стопки.

– Значит, мы были правы! – воскликнул Даниэл. – Руперт Харрингтон украл рассказ.

– Это серьезное обвинение, – нахмурился Брукс. – Вы должны заручиться вескими доказательствами, если пожелаете дать ему ход.

– Мистер Брукс… – начал Даниэл.

– Пожалуйста, зовите меня Уолдо, – перебил его тот.

«До чего неподходящее имя!» – промелькнуло в голове у Мэдди.

– Уолдо, а у вас случайно не сохранилась переписка дяди с Фреей Амзель? – спросил Даниэл.

– Не думаю. Мне это имя незнакомо. Однако давайте проверим. – Брукс развернулся в кресле, нажал на одну из деревянных панелей в стене, и та открылась, явив им картотечный шкаф. – Так, сейчас посмотрю. Амзель, Амзель…

Встав из-за стола на ноги, Уолдо вытащил из верхнего ящика толстую папку и стал пролистывать ее.

И вдруг Мэдди услышала слова деда: «Захаживал к нам один парень, которого я называл дядей Фрэнком. Вроде бы друг по работе…»

– Уолдо, можно мне сфотографировать вашего дядю и переслать снимок дедушке? – спросила она.

– Конечно, – не вскинув глаз, ответил Брукс.

«Один вопрос: ты не узнаешь этого человека?» – набила эсэмэску Мэдди, прикрепив фото.

– Нет, похоже, никаких писем нет, – помотал головой Брукс, долистав до конца папки.

– А может, поискать по ее девичьей фамилии? – предположил Даниэл. – Фрея Коль, так ведь ее звали, да, Мэдди?

Брукс заменил папку и принялся листать ее содержимое, бормоча:

– Коль, Коль, Коль…

Потом взял еще одну папку, быстро проглядел ее и со стуком положил на стол.

– Здесь, может, что-то и отыщется.

Мэдди чуть не выхватила из рук Брукса бумаги, которые он читал. Но сдержала свое нетерпение и замерла в ожидании. Наконец Уолдо поднял на нее глаза и с улыбкой сказал:

– Да, похоже, они были знакомы. Посудите сами…

Он протянул ей открытую папку.

Перед глазами Мэдди тут же ожила Фрея Коль. Деловые письма были напечатаны тем же характерным шрифтом, что и рассказ. А вот личные письма были написаны от руки. У Фреи был четкий, закольцованный почерк, она щедро сдабривала свои послания восклицательными знаками и иногда оставляла на полях крошечные рисунки. Фрея благодарила Фрэнка за походы в театр, ужины и коктейльные вечеринки или приглашала его на пикник в честь дня рождения Бобби, барбекю на пляже или ужины в День благодарения. Причем все ее письма были на английском, как и ответные послания Фрэнка. Лишь одна записка была написана на немецком. Мэдди подала ее Уолдо.

– Разберете, о чем там речь? Если нет, Даниэл владеет немецким.

– Разберу, – ответил Брукс. – Я уже обмолвился вам: дядя настоял на том, чтобы я выучил этот язык. – Он прочитал текст и приподнял брови. – Вот вам и доказательства. Фрея Амзель отказывается от своих прав на рукопись «Волшебного сада» и передает их Руперту Харрингтону. Боюсь, рассчитывать на судебное возмещение вам не стоит. Но вы правы: рассказ, без сомнения, написала ваша прабабушка. – Устремив взгляд вдаль, Брукс добавил: – За разговорами с дядей Фрэнком у меня сложилось впечатление, что Руперт Харрингтон – не очень хороший человек.

– И больше ни один ее рассказ не был опубликован, – пробормотала Мэдди.

Тон напечатанных писем Фреи и Фрэнка были менее личным. Они касались коротких рассказов Фреи, один из которых она переработала в полноценный роман. Фрэнк заверял ее, что и сюжет, и текст превосходны. И сетовал на то, что не мог найти издателя, который бы опубликовал его. А потом написал ей прямо:

«Боюсь, прошел слушок, что ты коммунистка. И, похоже, к этому причастен наш общий друг. Мы с тобой понимаем, насколько нелепо это обвинение, но книготорговля сейчас под прицелом, как, впрочем, и библиотеки, с их полок требуют изъять сомнительные сочинения. Вот ведь ирония, да? Учитывая, через что мы прошли. А может, «жестокое разочарование» – более подходящее выражение? Как бы там ни было, мы должны смириться с тем, что сейчас не лучшее время для публикации твоих сочинений. Но твой день придет. Я в этом уверен. Не отчаивайся».

«Я все понимаю, – ответила Фрея на тот письмо. – И, пожалуй, это даже к лучшему. Я все равно хотела опубликовать их анонимно. Возможно, безопаснее издать их после моей смерти».

– А о каких рассказах они ведут речь? – обратился Даниэл к Бруксу. – Ваш дядя случайно не сохранил копий?

– Я уже пытаюсь их отыскать, – отозвался Уолдо со стремянки, позволявшей ему дотянуться до верхних полок. – Он вернул большинство неизданных рукописей авторам, но эта, быть может, была ему дорога. Сейчас поглядим.

В этот момент на телефон Мэдди пришло сообщение-ответ от деда:

«Это дядя Фрэнк! Я хорошо его помню. Возможно, его фотография даже есть в одном из альбомов матери. Где ты раздобыла этот снимок? Как узнала?!»

«Объясню позже», – написала ответную эсэмэску Мэдди и выключила телефон.

Уолдо спустил вниз несколько коробок и водрузил их на стол.

– Это раздел «Разное», – бодро провозгласил он. – Если рукопись сохранилась, она может быть только тут.

Мэдди предложила свою помощь, и он позволил ей разобрать содержимое одной из коробок. Хотя копание чужого человека в бумагах Фрэнка явно заставило его понервничать. Как бы там ни было, но именно Уолдо извлек из второй коробки папку, пролистал несколько страниц и воскликнул:

– Ага! Нам-таки повезло!

– Дайте взглянуть, – потребовала Мэдди, обойдя его стол.

– Текст напечатан тем же шрифтом, верно? – вскинул на нее глаза Брукс.

И он не ошибся.

Машинописный текст был узнаваем: история за историей рассказывалась характерным, изящным слогом Фреи. И все они были написаны на английском языке. На титульном листе значилось название: «Тайные шептания». А вместо имени сочинителя стояло: «Неизвестный автор». На обороте Мэдди прочитала отрывок из стихотворения, о котором никогда даже не слышала, – «Карты Вероны» Генри Рида, написанного в 1942 году о городе в огне войны, о ненадежности памяти и «тайных шептаниях музыки из недр прожитых лет».

Мэдди прижала папку к груди. Она уже столько всего узнала. Может, эти рассказы окажутся недостающими фрагментами пазла?

– Вы позволите нам сделать ксерокопию этой рукописи? – спросил Даниэл Брукса.

– Вы можете забрать оригинал, – ответил тот. – Он принадлежит семье Мэдди, и мой дядя захотел бы, чтобы я вернул его законным наследниками. – Время их аудиенции, похоже, истекло, потому что мистер Брукс встал, чтобы выпроводить гостей из своего кабинета. – Что ж, бесперспективное начало нашей встречи обернулось волнительным опытом. Давайте поддерживать связь.

– Даниэл, не знаю, как тебя благодарить, – сказала Мэдди, когда они вышли на улицу. – Без тебя я никогда бы не нашла эти рассказы. А теперь у меня такое ощущение, будто Фрея совсем рядом. Я узнала о ней такое! И не терпится поделиться с тобой.

– Звучит интригующе, – улыбнулся парень и положил руку ей на плечо. – Но сначала давай перекусим. Ты, должно быть, проголодалась.

Они вернулись в закусочную, сели за столик у окна.

– Я так рад, что ты согласилась приехать, – сказал Даниэл, вперив взгляд в меню, написанное мелом на доске над прилавком. – После того, как я набросился на тебя в последний раз. Я уже думал, что ты больше не захочешь встретиться со мной.

Теплый свет счастья озарил все тело Мэдди. Может, она еще не всё испортила! Девушка махнула рукой:

– Не накручивай! И вовсе ты не набросился. Это было мило.

– Но мне следовало спросить у тебя разрешения. – Даниэл все еще избегал ее взгляда. – Ну, ты понимаешь… границы и всякое такое.

– И что в этом веселого? Получается, что импульсивным порывам уже нет места? – Мэдди, перегнувшись через стол, обхватила его лицо руками и тоже поцеловала. Чуть дольше, чем следовало, но губы Даниэла были такими мягкими и нежными, что этот поцелуй растопил ее изнутри.

– Ну, вот, теперь мы квиты, – села на место Мэдди. – Видишь, это просто поцелуй.

– Да, это было весело, – рассмеялся Даниэл. – Ты подаешь мне идеи.

– Ох, мне столько всего надо тебе рассказать, – продолжила Мэдди. – Но я могу поговорить с тобой доверительно? Ты сможешь сохранить этот разговор в тайне от Евы хотя бы на время? Я не хочу поставить тебя в затруднительное положение, но мне действительно нужен совет – совет от человека, которому я доверяю.

– Конечно, – заверил девушку Даниэл. – Давай закажем еду, и я буду весь внимание.

Мэдди пожала плечами.

– Я буду то же, что и ты. Мне все равно. Моя голова так забита, что я боюсь, как бы она не взорвалась. Но сначала о главном.

Девушка достала из рюкзака большой тонкий альбом и показала его Даниэлу.

– «Бичвуд-Грейндж: история поместья», – прочитал он.

– Эта та книга, о которой я говорила. Ну, помнишь, я нашла ее в сети? – Мэдди пролистала страницы. – Взгляни! На фотографию справа. На ней вся прислуга, что была в имении в тридцать третьем году. И Фрея тоже – в заднем ряду.

Мэдди передала ему альбом через стол.

– Думаешь, это она? – засомневался Даниэл, внимательно изучая снимок. – Трудно сказать наверняка.

– А вот и нет! – воскликнула Мэдди. Найдя в телефоне снимок Виолетты и Фреи, она показала его Даниэлу для сравнения. – Видишь? Я ни на секунду не усомнилась, что это Фрея. И была права. Теперь я это точно знаю – потому что связалась с семейством Фрамли-Чамберсов в Бичвуд-Грейндже.

– Серьезно?

Мэдди кивнула:

– Сначала я послала им обычное письмо, а теперь мы переписываемся по электронной почте. Правда, теперь они зовутся Ковингтон-Чамберсами, и у них есть еще одно имя с титулом, что еще больше сбивает с толку, но, тем не менее, это они… Я всегда считала, что Виолетта, подруга Фреи, ключевая фигура для разгадки тайны. Так и вышло. Вчера я пообщалась по скайпу с Фелисити Ковингтон-Чамберс, и она рассказала мне все. Ты не поверишь!

– Так расскажи и посмотри, – откинулся на спинку стула Даниэл.

И Мэдди начала рассказ с самого начала. Она говорила без умолку до тех пор, пока официантка не убрала с их столика посуду и не намекнула взглядом, что им пора уходить. Тогда они заказали кофе навынос, нашли на улице скамейку, и Мэдди там продолжила рассказ. Она все еще говорила, когда Даниэл предложил найти какой-нибудь бар и что-нибудь выпить. Иногда он задавал ей какой-нибудь вопрос, но в основном слушал, не отрывая глаз от ее лица.

– Вот это да! – пробормотал Дэниэл, когда словесный поток Мэдди иссяк. – Вот это история!..

– Да, – кивнула девушка, отхлебнув вина. – Но как об этом рассказать дедуле? Вдруг он так расстроится, что у него случится сердечный приступ?

Даниэл поразмышлял с минуту.

– Не думаю. Это все слишком серьезно, Мэдди. Теперь, все выяснив, ты просто не сможешь держать это в себе. Твоей матери это тоже касается.

Мэдди застонала.

– Мама хочет, чтобы прошлое осталось в прошлом.

– А мне кажется, она только обрадуется, если ты откроешь правду. Когда отойдет от шока… – Даниэл положил ладонь на руку Мэдди. – Несправедливо, что мы знаем все это, а твой дед нет. Ты должна ему все рассказать. Не возвращайся в Портленд. Поехали сегодня вечером вместе в Лос-Анджелес. Ты можешь вылететь оттуда домой уже завтра. – Парень достал свой мобильник. – Давай посмотрим, есть ли еще билеты. Если нет, можем попробовать по «Листу ожидания».

– Это будет стоить целого состояния, – пробормотала Мэдди, хотя ее сердце уже пустилось вскачь.

– Я разделю с тобой расходы, – сказал Даниэл. – Мы вместе заварили эту кашу, вместе и расхлебывать.

А потом волшебным образом все устроилось. Деньги за аренду квартиры на ночь пропали, но Мэдди успела аннулировать обратный билет в Портленд и купить билет в Лос-Анджелес на тот же рейс, которым должен был вылететь Даниэл. Правда, она не позволила ему внести за нее даже часть платы. Он и так сделал для нее предостаточно. В самолете они сначала сидели в нескольких рядах друг от друга, но Даниэл купил крошечную бутылку шампанского и передал Мэдди, а ее сосед предложил поменяться местами с Даниэлом. В итоге они оказались рядом.

– Имей в виду, – сказал парень, чокаясь с ней своей бутылочкой. – Я могу забыться и опять поцеловать тебя.

– Не порть сюрприз, – улыбнулась Мэдди.

И потом они, конечно же, поцеловались. Кто был инициатором, сказать сложно. Но поцелуй был прекрасным – пусть и чересчур публичным. К счастью, полет был недолгим.

– Твоя мама знает, что ты здесь? – поинтересовался Даниэл, когда они пересекли зал прилета.

Он взял ее за руку, и это показалось Мэдди совершенно естественным.

– Еще нет, – ответила она. – Я сказала ей, что появлюсь утром.

– Хорошо, – улыбнулся парень. – Тогда едем на такси ко мне.

Им удалось держать себя в руках в салоне такси – из уважения к водителю. Но вот наконец Даниэл набрал код входной двери – где-то в Глендейле. И они, заскочив в лифт, дали себе волю. Поцелуй был горячим, жадным. Мэдди еще никогда в своей жизни не ощущала такого блаженства.

– В моей квартире не такой порядок, как у Брукса, – предупредил Даниэл, отпирая дверь.

Но в ней была кровать, а все остальное в тот момент не имело значения.

Лос-Анджелес, октябрь 2024 г.

На следующее утро Мэдди попросила Даниэла высадить ее в квартале от дома. Она знала: если бы мать увидела их вместе, посыпались бы вопросы. Но вопросов избежать не удалось.

– Что стряслось? – потребовала объяснений Шарон, едва Мэдди переступила порог. —Тебя уволили с работы? Ты заболела? Или беременна? Ты выглядишь еще более усталой, чем обычно.

– Ничего из того, что ты надумала, – ответила Мэдди, сняв куртку и повесив ее на спинку стула. – Мне просто захотелось поговорить с вами обоими.

– Дай бедной девочке присесть с дороги, – похлопал по дивану рядом с собой дед, и Мэдди с благодарностью его обняла.

– Как ты? – спросила она. – Как Ева? Вы все еще обсуждаете тему смерти?

– Я налью кофе, пока он выкладывает тебе новости, – сказала Шарон. – Ты голодная? Могу предложить еще свежие рогалики.

– Да, голодная как волк, – ответила Мэдди. – Не томи меня, дедуля.

– Мы отвлеклись от организации похорон. Ева проследила историю моей матери.

– Да? – почувствовала укол тревоги Мэдди. – Поделись со мной.

– Еве удалось кое-что выяснить о семействе Амзелей в Берлине, – сказал дед. – Помнишь, ты нашла в старом чемодане адрес? Так вот. В двадцать пятом году в Германии провели всеобщую перепись населения, и они все там есть: мать Фреи – ее звали Ингрид, ее отец Эрнст и ее старший брат Отто. Фрея с Отто тогда еще ходили в школу, мать была портнихой, а отец маляром. В общем, людьми из рабочего класса.

– Это очень интересно. – Мэдди, постаралась не выдать волнения голосом.

– Обожди, это еще не все, – продолжил дед. – В начале мая тридцать третьего года состоялась новая перепись, и к тому моменту состав семьи изменился. Ингрид Амзель уже не проживала по этому адресу. Как и Фрея. А вот отец с братом так и остались в том доме, вместе со служанкой по имени Хедвига Мюллер и постояльцем по имени Вальтер Грубе. Сейчас Ева пытается найти свидетельство о смерти Ингрид Амзель. Я помню: мама говорила мне, что ее мать умерла довольно молодой. Просто удивительно, сколько всего можно найти в наши дни в интернете!

Шарон вернулась с подносом и засуетилась, подавая им кофе, рогалики с копченым лососем и сливочным сыром, тарелки и бумажные салфетки.

– Вот из-за этого я и приехала, – сказала Мэдди, когда стол был накрыт. – Сядь, мама. Черный перец никому не нужен, а это важно.

– Да, конечно, – угнездилась на краешке стула Шарон. – Говори.

– Это длинная история. Так что приготовьтесь. Поначалу ее тяжело принять. Мне тоже было нелегко. – Мэдди сделала глубокий вдох и обхватила себя за плечи. – Это история твоей матери, дед. Нам известно, что в тридцать восьмом году Фрея Амзель приехала в Америку. Но она переселилась сюда не из Германии. В тридцать третьем году Фрея уехала в Англию со своей подругой, Виолеттой Фрамли-Чамберс, и устроилась там кухаркой в ее родовом поместье, Бичвуд-Грейндже, в Оксфордшире.

Услышав резкий вдох, Мэдди вскинула глаза на деда. Тот смотрел на нее неотрывно. Чашка с кофе застыла в воздухе на полпути ко рту.

– Фрея пробыла там пять лет, – продолжила Мэдди. – Выучила английский, скопила денег. А потом, в тридцать восьмом году Гитлер аннексировал Австрию. Поняв, что война неизбежна и немцы могли вторгнуться в Британию, Фрея уехала в Калифорнию, чтобы воссоединиться с любовью своей жизни, Леоном Колем. Или Леонардом Колем, как он известен сейчас. Он эмигрировал в Штаты в тридцать третьем году и к тому времени уже получил гражданство.

– Так мы почти все это знаем, – перебила дочь Шарон, подбирая крошки с ковра.

– Как я уже сказала, война в Европе разразилась в тридцать девятом году, – продолжила Мэдди. – А в конце сорок первого, после атаки на Перл-Харбур, на помощь союзникам пришли Соединенные Штаты.

Шарон вздохнула:

– Спасибо за урок истории.

Мэдди проигнорировала колкую реплику матери.

– В сорок втором году Леонард Коль стал работать на американских военных против нацистов во Франции. Будучи носителем немецкого языка от рождения, он был ценным сотрудником и сумел внедриться в высшие дипломатические круги. Находясь во Франции, он снова встретился с Виолеттой Фрамли-Чамберс, проживавшей там как участница Сопротивления. Они были любовниками в Берлине и, должно быть, возобновили свои отношения, несмотря на то, что Леон уже был женат на Фрее.

Мэдди одарила деда печальной улыбкой, но тот лишь покачал головой:

– В военное время страсти накаляются до предела. Это неизбежно. Люди живут одним моментом, когда не знают, что им принесет новый день.

– Как ты все это узнала? – спросила мать, в которой наконец проснулось любопытство.

– Я связалась с семейством Фрамли-Чамберсов, – ответила Мэдди. – Пару дней назад я пообщалась по скайпу с Фелисити Чамберс. Прекрасная женщина, мне очень понравилась. А ее муж Генри – сын Найджела, который доводился Виолетте племянником.

Шарон помотала головой.

– Я потеряла нить…

– Неважно, – нетерпеливо одернул ее дед. – Продолжай, Мадлен.

– Как вам известно, Леон трагически погиб во Франции летом сорок третьего. Его сдал двойной американский агент, работавший еще и на нацистов. Леона заманили в отдаленное, уединенное место и убили выстрелом в голову. Вскоре после этого Виолетту отправили назад в Англию… – Мэдди замолчала, но все же договорила: – Потому что она была беременной.

В комнате воцарилась полная тишина. Никто не шелохнулся. Мэдди даже уловила тиканье дедушкиных часов в коридоре.

– Виолетта родила мальчика, – прервала молчание девушка, зажав в кулаке шарик из бумажной салфетки, – дома, в Бичвуд-Грейндже, пятнадцатого ноября сорок третьего года. Она назвала его Робертом.

– Боже милостивый! – воскликнула мать, вскочив на ноги. – Ты серьезно?

– Шарон, сядь и послушай, – велел ей дед таким голосом, какого Мэдди еще не доводилось слышать.

– Но история на этом не закончилась, – продолжила она. – Виолетта уцелела в войне и возвратилась во Францию как только смогла, оставив Роберта на попечение няни в Бичвуд-Грейндже. Тогда у них часто менялись слуги, как я понимаю. – Мэдди не осмелилась взглянуть на деда. – К несчастью, Виолетта серьезно заболела в сорок шестом. Когда стало ясно, что жить ей осталось недолго – прости, дедуля, – она написала Фрее с просьбой вернуться в Бичвуд-Грейндж, в последний раз. Трансатлантические перелеты были еще нерегулярными, и Виолетта послала Фрее деньги на билет. И вот Фрея вернулась в Англию. Увидев Роберта, она сразу поняла, что случилось. Виолетте не пришлось объясняться. Мальчик был очень похож на отца.

Мэдди глотнула воды – во рту у нее пересохло.

– Мы подошли к самой удивительной части истории: Виолетта попросила Фрею усыновить ребенка Леона и воспитать его как своего. Он понимала, что ее сына в Англии ждала несчастливая жизнь – без деда и бабушки и с отцом-немцем по происхождению. Со слов Фелисити, на любовь и заботу ее родных Виолетте рассчитывать не приходилось. Они бы сдали Роберта в приют для сирот. Оба брата Виолетты погибли в войну, а у ее сестры, Аннабель Ковингтон, уже был собственный сын, Найджел. Поскольку Роберт был незаконнорожденным, вопрос о наследовании им имения или титула не стоял. И причин для того, чтобы оставить его в семье, у родных Виолетты не было. Он не принес бы им ничего, кроме стыда. Мэдди взяла руку деда и сжала ее. – Фрея уехала домой в Калифорнию, забрав с собой Роберта, – закончила она.

Добавить было нечего. Даже Шарон хранила сочувственное молчание.

Минуты через две дед поднялся.

– Вы извините меня? Мне нужно побыть одному.

Ни на кого не взглянув, он вышел из комнаты.

Мэдди с матерью посидели какое-то время молча.

– Боже мой!.. – пробормотала наконец Шарон, покачав головой. – Боже мой! Значит, настоящей матерью нашего дедушки была эта самая Виолетта из рода Чамберсов, выросшая в старинном английском поместье? Тогда она моя бабушка. Ты в этом полностью уверена?

Мэдди кивнула.

– Фелисити прислала мне по электронной почте копии дедушкиного свидетельства о рождении и документов об усыновлении. Это всё правда, мама. Я могу доказать.

По лицу Шарон медленно расползлась улыбка.

– Что ж, подождем, когда об этом узнает мой книжный клуб.

– Господи, мама, да ты, оказывается, снобистка! – воскликнула Мэдди.

Пройдя на задний двор, она нашла там деда. Он сидел на скамейке, уставившись в пустоту.

– Дедуля, ты как? Нормально? – Девушка присела рядом с ним и снова сжала его руку.

Роберт кивнул, хотя в его глазах блеснули слезы. Мэдди поспешила сделать вид, будто этого не заметила. И отвернулась, когда дед достал из кармана носовой платок и высморкался.

– Какая женщина! – качая головой, вздохнул он.

– Да, – кувнула Мэдди, хотя и не была уверена, кого он имел в виду.

Дед повернулся к ней. Его глаза сияли.

– Ты можешь представить, каким мужеством нужно было обладать, чтобы перелететь через океан в Европу в сорок шестом году, вернуться с чужим ребенком и вырастить его как своего собственного? Ребенка, который постоянно ей напоминал о неверности мужа? И не то что не попрекнуть его этим, а любить его всем сердцем и обеспечить ему самую прекрасную жизнь, которую он только мог себе вообразить…

– Не надо, дедушка… Голос Мэдди сорвался.

– Какая женщина! – повторил Роберт. – Господи, я счастлив, что у меня была такая мать. Как подумаю, что все могло быть совсем по-другому… Пусть она и не родила меня, но Бог был милостив ко мне, позволив называть ее матерью.

Он положил руку на плечи внучки и притянул ее к себе.

– Спасибо тебе, дорогая. Ты сделала для меня больше, чем полагаешь.

Лос-Анджелес, ноябрь 2024 г.

Это был лучший День благодарения из всех, что помнила Мэдди. К ним на ужин пришли Даниэл с Евой. Бен тоже присоединился, да не один, а со своими соседями по новому дому – Джошем и Итаном. Стив был приглашен, но предпочел остаться дома (к лучшему). Итан помог Шарон на кухне: сделал картофельное пюре и приготовил клюквенный соус, пока Бен с Джошем играли в гостиной в видеоигры. Шарон превзошла саму себя в попытке украсить дом, а праздничный стол ломился от тыкв, фарфоровых индеек, свечей и засушенных листьев – места для тарелок и столовых приборов почти не осталось. В этом году она разнообразила праздничный декор ярко-зелеными свечами в форме спаржевых побегов, посеребренными подсвечниками и кольцами для салфеток. Известие об английской бабушке, похоже, вскружило ей голову. Шарон чуть ли не каждый день переписывалась с Фелисити и уже вынашивала планы съездить со всеми ними по весне (включая Еву) в Бичвуд-Грейндж.

«Отец должен увидеть, где он родился, – заявила как-то Шарон. – Как ты думаешь, они до сих пор держат в доме прислугу?»

«Они называют теперь слуг персоналом, – ответила Мэдди. – И я бы не стала тебя обнадеживать, мама. Фелисити – вполне себе приземленная женщина. Это не обитательница аббатства Даунтон».

Зато известие об ее английских корнях заняло все мысли Шарон настолько, что она не стала учинять Мэдди допрос насчет ее отношений с Даниэлом. Но Ева быстро смекнула, что между ними происходило, и сказала об этом деду. И Мэдди пришлось посвятить во все мать, не дожидаясь, когда это сделают другие.

«Я рада за тебя, – обняла ее Шарон. – Он такой милый, приятный юноша. Не то что твои бывшие. Наконец-то ты выбрала достойного человека».

Бен тоже был всем доволен. Самостоятельная жизнь пошла ему на пользу так, как они и не мечтали. Поначалу Бен немного скучал по отчему дому, но Шарон навещала его несколько раз в неделю, и со временем он совершенно освоился.

«Мы все только выиграли от этого, – призналась Шарон дочери. – Раньше мы душили друг друга, а теперь у нас как будто бы открылось второе дыхание».

Она теперь постоянно занималась волонтерской работой в Обществе поддержки людей с синдромом Дауна и полюбила ее.

«Я действительно приношу пользу, – сказала она. – Эх, если бы я знала и обратилась к ним за помощью, когда Бен только родился, а не блуждала бы в потемках… Мэдди, работать там – мое призвание».

Так что в этом году им было за что благодарить Бога. И праздник удался. Индейка не пересохла, новый рецепт хлебной начинки не подвел, тыквенный рулет получился отменным на вкус. Бен съел аж три порции. А когда они покончили с едой, дед постучал ножом по бокалу и встал. Новый смокинг из бордового бархата и желтый галстук-бабочка придавали ему цветущий вид.

– Что ж, раз уж мы тут все собрались, – заговорил он смущенно, – я хочу поблагодарить вас, мои родные и друзья, за то, что вы у меня есть. И такие, какие вы есть! Этот год был одним из самых замечательных в моей жизни, и одному Богу ведомо, сколько лет мне еще даровано. Как вы знаете, я провел некоторое время за подготовкой к своему уходу… – Дед осекся и посмотрел на Даниэла. – Извини, парень, я не намерен зацикливаться на слове на букву «с». – Потом откашлялся и добавил: – Я теперь сосредоточен на будущем и на том, чтобы извлечь максимум из каждого бесценного дня жизни.

Роберт повернулся к Еве, сидевшей рядом с ним, и его взгляд смягчился. Сердце Мэдди затрепеталло, а Даниэл сжал под столом ее руку. Они почувствовали, что последует за предисловием деда.

– Сегодня утром я попросил эту прекрасную женщину выйти за меня замуж, – продолжил Роберт. – И я рад, что она согласилась. Мое предложение может показаться поспешным, но в нашем возрасте не стоит тянуть с этим.

Ева тоже встала, и они поцеловались, и все присутствующие за столом захлопали и одобрительно засвистели. А Даниэл начал открывать две бутылки шампанского, появившиеся ниоткуда.

– Ты знал об этом? – спросила его Мэдди.

– Бабушка сказала мне еще утром, – усмехнувшись, ответил он. – Она была сильно возбуждена, но взяла с меня слово, что я не испорчу сюрприз. Судя по всему, твой дед решил свозить ее в Европу, как жену, а не как любовницу. Наверное, думает, что так было бы неблагопристойно. После поездки в Бичвуд-Грейндж они планируют посетить могилу его отца во Франции.

Они все еще долго сидели за общим столом, обсуждая брачные церемонии, свадебные путешествия и английские поместья.

А потом Мэдди пошла на кухню, чтобы сварить кофе, и дед последовал за ней.

– Давай выйдем ненадолго на улицу, Мадлен, – с таинственным видом предложил он. – Я хотел бы показать тебе кое-что.

Они вышли во двор и сели на скамейку.

– Такая чудесная новость, дедуля! – сказала Мэдди. – Я очень рада за вас обоих. Ева – замечательная женщина.

– А как насчет двойной свадебки? – спросил Роберт.

Мэдди рассмеялась и помотала головой.

– Мы с Даниэлом никуда не торопимся. И если честно, я вообще не уверена, что хочу замуж. После того, что уже пережила.

«Ну, разве что решим завести детей», – накануне сказал ей Даниэл.

Так что утверждать, что они никуда не спешили, можно было с большой натяжкой. Мэдди сходила с ума по Даниэлу, и, судя по всему, ее чувство было взаимным.

Дед достал из кармана конверт.

– Вот что я хотел тебе показать. Его прислала мне Фелисити – нераспечатанным. Это письмо, которое написала мне мать – моя английская мать, не Фрея – незадолго до своей смерти. Если бы не ты, внучка, я никогда не прочитал бы его. Я уже показал его Шарон, но тебе тоже следует его прочесть. Света хватит?

На улице быстро темнело. Мэдди включила фонарик мобильника и развернула листок, состаренный временем.

«Мой дорогой Бобби,

мне следовало написать тебе это послание еще несколько месяцев назад и передать его Фрее – чтобы она сохранила и показала его тебе, когда ты повзрослеешь. Но я не сообразила тогда. Я могла бы послать это письмо Фрее в Америку, но, если честно, я не уверена, что она передаст его тебе. Невзирая на все, через что мы прошли, я не уверена, что мы всецело доверяем друг другу, даже сейчас. Разве не странно? В итоге я попросила своих родных вручить тебе это письмо, если ты начнешь меня искать.

Мне просто хочется, чтобы ты знал: отдать тебя было для меня самым тяжелым решением в жизни. И пошла я на это лишь потому, что на свете нет другого человека, который мог бы позаботиться о тебе так же, как Фрея Амзель… Прости, Фрея Коль. Она способна любить безмерно и самоотверженно. И расскажет тебе, Бобби, о твоем отце, Леоне, которого мы обе обожали. Я не смогла выйти за него замуж по многим причинам, связанным с войной. И была рада, что его женой стала Фрея, а не какая-то совершенно незнакомая мне женщина. Думаю, у них все сложилось, и сожалею о том, что наша с Леоном любовь вспыхнула во Франции с новой силой. Сожалею ли? Ведь ее плодом – самым прекрасным чудом! – стал ты, дорогой, родной мой Бобби, моя надежда на будущее. Я верю, что ты и Фрею сделаешь счастливой.

Я не люблю говорить о своих чувствах, но нужда заставит. Так вот. Я люблю тебя всем своим сердцем, всей душой, мой дорогой малыш Роберт. Я прежде даже не думала, что способна на такую пылкую и бескорыстную любовь. Я ни разу не позволила няньке тебя искупать, и первые шесть месяцев я по ночам вынимала тебя из твоей кроватки в детской комнате, клала в свою и засыпала рядом с тобой. Это было такое блаженство! Я не боюсь умирать, но все внутри бунтует против неизбежности. И только по одной причине – потому что я не увижу, как ты вырастешь, как повзрослеешь, как найдешь себе хорошую девушку и вы поженитесь, а потом у вас появятся свои дети. Это чертовски жестоко (прости за выражение), но врачи сказали, что мое время на исходе. И, к сожалению, похоже, они правы.

Я оставила Фрее немного денег по завещанию, чтобы она потратила их на твое образование. И я уверена: она найдет им хорошее применение. Она очень добросовестная, да ты уже и сам, должно быть, это знаешь. Кстати: если она когда-нибудь вдруг начнет болтать о том, что заставило ее так поспешно уехать из Берлина, не обращай на это внимание. Просто скажи ей: «Встряхнись!» Все это уже в прошлом, она должна смотреть вперед.

Я уже устала, да и сказать мне больше нечего. Надеюсь, Бобби, ты однажды прочитаешь это письмо и приедешь в Бичвуд – посмотреть на место, где ты родился и прожил три года. Не сожалей о том, что дом наследует Найджел – там на чердаке одна гниль, да плесень, и крыша худая. Лучше вырасти и жить без такого хомута на шее.

Удачи тебе, мой дорогой мальчик! Постарайся стать счастливым.

Тоя любящая мама,

Виолетта Фрамли-Чамберс».

Мэдди не знала, смеяться ей или плакать.

– По-моему, обе твои матери – потрясающие женщины, – сказала она, убрав письмо обратно в конверт и вернув его деду. – Не удивительно, что у тебя все сложилось благополучно.

– Ты права, – кивнул Роберт. – Насчет потрясающих матерей. Виолетта, похоже, была большой оригиналкой. И с характером… Эх, если бы я мог узнать ее ближе.

– Ты уже узнал ее, – сказала Мэдди. – И она знала тебя как никого другого.

Они посидели немного в молчании, а потом дед спросил:

– Как думаешь, что она имела в виду под тем, что заставило Фрею так поспешно уехать из Берлина? Мать ни словом не обмолвилась со мной об этом.

– Похоже, мы этого никогда не узнаем, – ответила Мэдди.

Хотя… одна идея ей пришла в голову. Мэдди столько раз перечитала «Шептания», что почти выучила эти истории наизусть. Один из самых сильных рассказов был о юной девушке, убившей, попытавшегося ее изнасиловать человека – нациста-штурмовика. Героиня заколола его кухонным ножом и спрятала его тело в упаковочный ящик, предназначенный для перевозки в трюме грузового судна. А Ева уже успела выяснить, что случилось с остальными членами семейства Амзелей. Их служанка, Хедвига Мюллер, в 1934 году вышла замуж за Эрнста Амзеля. А вот их постояльца Вальтера Грубе постигла ужасная участь. Ее прояснила короткая статейка в газете: в 1936 году его тело было обнаружено в кофре, выброшенном на берег реки Шпрее. Опознали нациста по его стоматологической карте.

– Теперь это не имеет никакого значения. – Протянув руку деду, Мэдди помогла ему подняться. – Мы должны смотреть вперед, как завещала Виолетта, а на горизонте так много прекрасного. Даниэл хочет узнать у тебя: как ты смотришь на то, чтобы опубликовать рассказы Фреи? Он дружен с редактором одного из ведущих издательств. И тот изъявил желание посмотреть их, если ты не против.

– Ну, конечно же, я не против, – сказал дед. – Чем больше людей прочитают их, тем лучше. Ты разочарована тем, что не связана с ней кровным родством? Я про писательский дар, порой передающийся по наследству.

Мэдди помотала головой.

– Мы и так унаследовали от нее очень много. Подумай сам, чему она тебя научила: самозабвенно любить, быть стойким и неколебимым, не страшиться и не избегать трудностей, а достойно принимать жизненные вызовы и справляться с ними наилучшим образом. Ты усвоил ее уроки и научил тому же маму, а она нас с Беном. Я на время сбилась, но теперь снова на верном пути.

– А как продвигается книга? – поинтересовался дед.

– У меня родилась новая идея, – ответила Мэдди, – больше связанная с домом. Я расскажу тебе подробней, но чуть позже. Когда разработаю ее.

Мэдди писала роман о женщине, решившей отомстить интернетному троллю. Но работа продвигалась медленно, да и персонажи не особо нравились ей. «Это все так тривиально и мелко, – посетовала она как-то Даниэлу. – В сравнении с тем, что пережили Фрея с Виолеттой».

«Тогда почему бы тебе не написать о них?» – предложил Даниэл.

«Думаешь, у меня получится? – засомневалась в своих силах Мэдди. – Может, кто-то другой расскажет эту историю лучше меня?»

«А, по-моему, нет. Лучше тебя никто не справится, – поцеловал ее в лоб любимый. – Доверься своему воображению, и твои прабабушки останутся довольны».

И Мэдди начала писать книгу о молодой женщине, усыновившей чужого ребенка в стране, еще мало знакомой ей, и через любовь к мальчику и заботу о нем сумевшей оправиться от травмы своего прошлого. Это было трудно – не просто описывать на бумаге реальную историю, изменив лишь имена действующих лиц, но и сочинять практически из ничего. И Мэдди не раз сомневалась в том, что у нее это получится. Как и в том, стоило ли продолжать. Но когда девушка перечитывала написанное, оно казалось ей более оригинальной и интересной работой, чем все, что вышло из-под ее пера раньше. И ей не раз казалось, будто Фрея, склонившись над ее плечом, подбадривала ее: «Вперед!»

Вернувшись в дом, дед с внучкой застали Шарон поджидавшей их на пороге.

– Ты прочитала письмо? – спросила она, и Мэдди кивнула. – Знаете, меня сначала взволновала новость о родственниках в Англии, живущих в огромном усадебном доме, – продолжила мать. – Но на самом деле, дед, я счастлива, что Фрея привезла тебя в Америку. Я ничего не поменяла бы в своей жизни. Благодаря тому, что случилось тогда, я теперь здесь. И это лучшее место на всей планете.

– То же самое могу сказать и я, – заулыбалась Мэдди. – Значит, мы все счастливы?

Дед обнял дочь и внучку.

– Конечно. Я бы сказал: мы выиграли в лотерею.

Банка, в которую кладут деньги за каждое ругательство.

Принадлежит компании МЕТА, деятельность которой запрещена в РФ.

Принадлежит компании МЕТА, деятельность которой запрещена в РФ.

Блайти (англ.) – жаргонное слово, означающее Британию.