Комплекс личностных особенностей, образующих нарциссизм, хорошо описан в литературе и известен даже неспециалистам (благодаря тому, что в настоящее время эта тема достаточно модна и отражена в большом количестве популярных изданий). Кратко перечислю основные из них.

1. Крайняя зависимость от успехов. Нарциссическая личность нуждается в постоянных доказательствах собственной состоятельности, которая оценивается через чисто внешние, социально ценные достижения. Например, ей очень важно выигрывать не только в конкурентной борьбе на работе, но и в простой игре в карты или шашки, зарабатывать (или иметь в виде пассивного дохода) значительные финансовые средства, занимать высокие посты, иметь головокружительную карьеру (в том числе, например, карьеру идеальной матери идеальных детей), быть весьма привлекательной внешне, иметь экстраординарную фигуру и дорогую одежду. Ей важно, чтобы ее успехи замечались и признавались окружающими. Эти успехи и достижения играют роль внешней опоры для самоуважения и переживания чувства собственной ценности, значимости, которое у такого человека крайне нестабильно. Подпитка в виде внешне признаваемых достижений нужна постоянно; радоваться очередной «взятой высоте» такой человек может очень непродолжительное время, по прошествии которого успех уже не кажется чем-то особенным и выдающимся.

«Ничего особенного, – говорит себе такой человек, – так любой дурак может, многие до меня достигали этого». Фигурально выражаясь, бочка, куда он складывает свидетельства своей состоятельности и даже исключительности, бездонна – в ней имеется дыра. Вчерашний успех быстро забывается, а ухудшившееся эмоциональное состояние требует все новой подпитки, все новых вливаний. Нарциссической личности нравится носить дорогую одежду и вращаться среди очень успешных людей – таким образом она пытается удержать переживание собственной ценности и значимости. Ради достижения успеха, ради карьеры, ради экстраординарной внешности такой человек готов приложить немыслимые усилия, он крайне целеустремлен в этом. Поэтому нередко (хотя и не всегда) именно эти люди добиваются социального и финансового успеха. Если же этого не происходит, виноватыми оказываются всегда другие – те, кто помешали, те, кто чего-то не дали, те, кто изначально будто бы имели преимущество. Нарциссическая личность может от души обижаться на них или даже их ненавидеть: с ее точки зрения, ее неуспешность – на чьей угодно совести, но не на ее собственной.

2. Нереалистичное, раздутое самомнение. Оно настолько бросается в глаза, что в массовом сознании существует стереотип о том, что такие люди очень сильно и даже чрезмерно себя любят. Однако это совсем не так, наоборот – настоящей, истинной любовью ни к себе, ни к кому-либо из окружающих здесь и не пахнет. Раздутое самомнение является не более чем защитой, очень рано найденной. Представьте себе, что человек очень маленького роста находится среди высоких людей. Он все время ощущает себя ниже других. И если ему захочется как-то выровнять эту ситуацию, стать одного роста с другими, ему придется или как-то увеличить свой рост (например, надеть обувь на высокой платформе), или попросить всех окружающих чуть присесть. Нарциссическая личность, превознося себя, пытается себе помочь справиться с глубинным чувством собственной несостоятельности и незначимости, которое в ней живет; она будто бы таким образом (совершенно бессознательно) надевает обувь на платформе или даже ходули. Еще одним способом себе помочь является «опускание» окружающих – обесценивание или принижение их достоинств (и человеческого достоинства в том числе), огульная и неконструктивная критика и т. п. Нереалистичное и раздутое самомнение, о котором здесь идет речь, проскальзывает в самодовольных суждениях вроде «Вы должны быть благодарны, что дышите со мной одним воздухом», «Эта работа не для меня, вы что, шутите? Она для быдла, для серости», «Деньги, которые вы предлагаете за эту работу, – оскорбление для меня», «Вы что, не понимаете, с кем говорите?», «Мои вещи по определению не могут быть некачественными или плохими, потому что это мои вещи», «Я исключительный человек и заслуживаю для себя самого лучшего», «Никогда не говори, обращаясь ко мне: “Ты, как и любой человек…”, это самое страшное оскорбление для меня», «Оставьте свое мнение себе, оно не может представлять для меня никакого интереса», «Здесь нет людей, достойных со мной общаться». Окружающих это может смешить или раздражать, однако находятся люди, которые подпадают под этот… магнетизмом это трудно назвать, скажу – под влияние нарциссической личности и начинают верить в ее исключительность. Им хочется следовать за ней и посвящать ей себя, и при этом они до конца не могут объяснить почему. Некоторых влечет мечта стать рядом с таким человеком тоже особенными, хотя бы просто потому, что станешь причастным к этому величию экстраординарной личности. Других влечет мечта растопить это ледяное сердце (а оно и вправду ощущается ледяным), подобно тому, как Герда спасла Кая, в сердце которого попал осколок зеркала Снежной Королевы. Ничего хорошего такой союз не сулит; однако мы обратимся к этой теме позже.

3. Высокомерие нарциссической личности тесно связано с непомерно раздутым самомнением и очень хорошо улавливается в невербальных ее проявлениях. Такой человек может прятать собственное «величие», если отчетливо видит, что это может навредить ему, или, как в случае так называемого дефицитарного нарциссизма, может быть склонным сомневаться в нем (скорее в этом случае он требует от себя величия, но недоволен реальным положением дел). Однако высокомерие никуда не скроешь, оно отчетливо сквозит в манере сидеть, в манере держать голову, в манере ходить, во взгляде, в интонациях, в движениях. Даже на свадебных фотографиях вы не увидите, чтобы этот человек нежно взирал на супругу (или супруга) или действительно тепло ее (его) обнимал, – он стоит будто обособленно, и на фото отчетливо видно одновременно и высокомерие, и переживание глубокого одиночества, сквозящие во взгляде.

4. Нарциссическая личность склонна ощущать себя всемогущей либо притязать на всемогущество. Ее увлекают идеи сверхчеловека, идеи безграничности человеческих возможностей (главное – только захотеть). Она не признает ни собственных ограничений, ни ограничений человеческой природы в принципе. Ей близки идеи о создании новых школ или направлений в науке или искусстве (или особых видов наук или искусств), революций в бизнесе или образовательной сфере; она фантазирует о том, что, стоит ей только захотеть, ее близкие и окружающие будут вести себя тем образом, который нужен и угоден именно ей. Заболев, она презирает собственную слабость и стремится сделать так, чтобы ее никто не увидел, – такой человек убежден, что стоит ему приложить волевые усилия, он не будет болеть, он не будет стареть, он будет в идеальной физической и эмоциональной форме и даже почти не умрет (задумываться о неизбежности смерти и старения такие люди не любят). Узнав, что кто-то болеет или не сдал важный экзамен, такой человек с презрением морщится: «Слабак!», «Уж я бы себе такого не позволил». И правда: если ему нужно, он будет изнурять себя голодовками или особыми диетами, ежедневными занятиями в тренажерном зале, косметическими процедурами и т. п., и даже если не станет этого делать, в глубине души он убежден, что, стоит ему захотеть, он сможет получить все, что захочет. Естественные жизненные события – старение, приходящие с возрастом болезни, невозможность сохранять идеальную фигуру и молодой облик всегда, несмотря ни на какие усилия, неизбежные поражения – наносят сокрушительный удар по этой вере, однако сдаваться такой человек не собирается. В терапевтической работе мне доводилось быть свидетельницей того, что человеку проще игнорировать факт смертельной болезни, избегать разговоров о ней и адекватных мер по получению медицинской помощи и продолжать жить в прежнем темпе, чем признать свое бессилие перед недугом – настолько ему хочется оставаться в «сильной» позиции и «не быть жалким и слабым».

5. Нарциссическая личность склонна использовать других людей в качестве инструментов для достижения собственных целей и желаний, ее восприятие окружающих глубоко функционально: они видятся обычно как цель (например, глядя на девушку исключительной красоты, такой человек хочет ее получить), как препятствие для достижения цели (например, если ей хочется стать главой отдела, а вы тоже на неплохом счету у начальства) или как средство для достижения цели (в быту важен комфорт, и супруг или супруга обязаны этот комфорт обеспечивать). Нарциссическая личность обнаруживает поразительную нечувствительность к переживаниям и потребностям других людей; иногда даже можно услышать от нее, что другие люди – какое-то подобие муравьев или тараканов. (Помню, как глубоко меня возмутило когда-то очень давно сравнение трудовых мигрантов с баранами – сравнение, в котором автор высказывания не увидел ничего странного). «Людишки», «человечек» – слова, которые также довольно характерны для такого человека. Эмпатия нарциссической личности обычно крайне слабо развита. Потребности других людей не замечаются либо игнорируются. С функциональностью восприятия окружающих тесно связана склонность к насилию по отношению к ним (если другой человек не ведет себя так, как от него ожидается), к манипулированию ими, к газлайтингу, то есть к атаке на восприятие партнером реальности и его чувства, которые будто бы неправильные и полагаться на них нельзя.

Не бывает нарциссической личности, которая не проявляла бы в той или иной форме систематической агрессии или насилия по отношению к собственным близким, к своей семье, к своему окружению. В современной массовой популярной литературе очень подробно освещен именно этот аспект проявлений нарциссической личности в отношениях, мне не хочется повторяться. Важным только кажется обозначить, что с самой собой и своими чувствами нарциссическая личность обходится таким же способом. Хорошо помню, как опешила много лет назад, в юности, услышав: «Да, таковы мои убеждения – я их сам выбрал, потому что мне с такими убеждениями проще жить». Мне казалось (да и кажется), что человек не может распоряжаться своими убеждениями так, будто эта одежда – в дождливую погоду пригодится одна, в жару – другая, в бассейн – третья, а в определенных ситуациях уместнее всего вообще ее снять.

6. Еще одним симптомом нарциссизма является претензия на особенное отношение к себе и повышенная требовательность к окружающим. Нарциссическая личность проявляет себя в контакте таким образом, что легко ставит других людей в положение подчиненных, оправдывающихся – в то время как сама она претендует на то, чтобы к ней относились как к человеку особого сорта, по определению имеющего исключительное право на то или иное поведение, преимущества и привилегии, на исключительное отношение к себе – и настаивает на этом отношении, и требует его, и чувствует себя оскорбленной, если такого отношения не получает – если ее ставят на одну доску с так называемыми обычными людьми.

Они транслируют свои ожидания настолько тонко, что часто у людей, которые соприкасаются с ними в тех или иных обстоятельствах, возникает желание как-то угодить этому человеку, потрафить ему, часто связанное с каким-то смутным страхом не соответствовать его ожиданиям. Это человек, ставящий себя как барин, как представитель особой породы людей, особого сословия, имеющего исключительные права. Интересно, что к такому отношению к себе порой они привыкают с детства – иные родители, имеющие, возможно, самые благие намерения, внушают им представления о том, что они самые лучшие – самые умные, красивые и вообще – особенные (представления, никак не связанные с реальностью: ребенок, который не имеет выраженных интересов и склонностей, никаких обязанностей, никакого реального опыта преодоления трудностей, такой ребенок в семье ставится на пьедестал кого-то, кто имеет по определению особенные преимущества или права в отношении остальных членов семьи).

Во взрослой жизни такие ожидания продолжают транслироваться выросшим ребенком в адрес окружающих; при этом в самой глубине души он крайне не уверен в себе, поскольку это представление о собственной исключительности не имеет под собой никаких реальных оснований, и нарциссическая личность о себе настоящей, реальной не имеет никакого представления. Такой человек – самый капризный и требовательный клиент парикмахера, врача, психотерапевта, сотрудника химчистки, службы доставки; работая где-нибудь на кафедре научной организации, он уверен в собственном праве на особые притязания по сравнению с другими сотрудниками. Мне доводилось быть знакомой с поэтом, который был уверен, что спонсировать публикацию его произведений – обязанность окружающих его людей, которые должны быть счастливы оттого, что им выпала удача знать его при жизни (в отличие от Пушкина или Лермонтова). Однажды он был крайне оскорблен и шокирован тем, что на юбилее, на который его пригласили, он не был посажен во главу стола (там самым наглым образом расположился виновник торжества). Вообще, идея собственной привилегированности часто связана с идеей о человеческой сортности: нарциссическая личность очень хорошо подмечает различия между людьми, в особенности обусловленные социальным статусом, уровнем дохода и образования, уровнем интеллекта и т. д., и склонна возводить идею различий во главу угла. Ей близка идея разделения людей на касты, уровни, сорта, слои (как видите, это «вертикальные» критерии разделения, предполагающие наличие так называемых высших и низших), близок вопрос: «Тварь я дрожащая или право имею?»; притязания нарциссической личности – притязания на принадлежность к особому, привилегированному, «высшему» сорту людей. Идеи фашизма по сути своей глубоко нарциссичны.

7. Поглощенность собой – еще одна характеристика, которую важно упомянуть. Нарциссическая личность сосредоточена на себе, своем теле, своих состояниях, своих потребностях, и за этой сосредоточенностью ей трудно увидеть окружающих. Когда она видит страдающего человека, то может ощутить интерес к тому, какие болячки или язвы она видит на его теле; ей может быть интересно видеть, как умирает человек или животное. Однако в этом нет другого человека, другого живого существа – интересен сам вид язв, само страдание или умирание, но не человек, который переживает это; все, что видит нарциссическая личность, она соотносит исключительно с собой, в ней не ощущается обращенности к другим людям или интереса к ним. Помню, как когда-то, когда я училась в школе и вместе с одноклассниками присутствовала на последнем звонке, одна из девочек поприветствовала свою бабушку, которая пришла ее поздравить. Приветствие было громким, с объятиями и поцелуями, но еще тогда они показались мне до крайности фальшивыми – девочке явно было нужно создать определенное впечатление о себе, определенным образом выглядеть в глазах окружающих, и фальшивость надетой ею маски хорошей внучки, ее показная преувеличенная радость и блестящее платье поразительно диссонировали с согбенной фигурой бедно одетой старенькой женщины, которая с какой-то смиренной приниженностью обнимала девочку трясущимися руками. Даже на похоронах близкого такой человек озабочен тем, как он выглядит в глазах других, и беспокоится о том, достойно ли он выглядит, хорошо ли одет и т. п.

8. Рядом с нарциссом холодно. Холодно в эмоциональном смысле и даже в физическом нередко тоже. Мне кажется неслучайным образ, найденный Андерсеном для одной из самых известных своих сказок, – образ Снежной Королевы; она прекрасна, но в ней нет ни капли тепла. Искренняя человеческая теплота и способность сопереживать – самый главный дефицит нарциссически организованной личности; любовь – не вполне понятная для нее материя (я имею в виду на уровне собственного переживания), она бесконечно ищет любви, чтобы согреться, но в то же время не может согреть другого человека в силу того, что у нее самой внутри мертвенный холод. Этот холод легко различим во взгляде такого человека и дает возможность практически безошибочной диагностики еще до вступления в непосредственный контакт. Этот холод привлекает некоторых людей, подобно призыву огня для мотылька; кажется очень привлекательной идея растопить это ледяное сердце жаром своей любви и исцелить его. Увы, этим планам не суждено сбыться – это только в сказке Герда смогла растопить ледяное сердце Кая слезой своей любви, в жизни скорее Герде суждено закоченеть до полумертвого состояния рядом с Каем, исчерпав в постоянной самоотдаче все свои эмоциональные и физические ресурсы. Длительное партнерство с нарциссически организованным человеком способно нанести психическую травму.

Если же вернуться к метафоре холода, очень часто в контакте с таким человеком бывает ощущение, что к нему невозможно по-настоящему приблизиться в эмоциональном плане. Вроде бы все хорошо, ты подходишь и подходишь все ближе, однако рано или поздно словно натыкаешься на незримое препятствие; эта черта ощущается как та, за которой тебя словно отталкивают, не пропуская дальше.

9. Нарциссическая личность завистлива. Завистлива всегда, даже тогда, когда эта черта ею не признается или не замечается. Завистлива даже в отношении самых близких и дорогих людей – мужа или жены, возлюбленной или возлюбленного, сына или дочери – и склонна конкурировать с ними за успех. Зависть нарциссической личности – не белая, это не история про «по-хорошему завидовать», зависть ее черная, с желанием отобрать чужой успех или то, что дано другому человеку природой или судьбой, с желанием уничтожить то, что другой человек имеет, если это невозможно отнять. Сам факт того, что у другого человека имеется нечто ценное (например, исключительная красота), унижает нарциссическую личность и выставляет ее несостоятельной (она сама переживает это так). Поэтому она не может радоваться даже за собственного ребенка, которому выпадает какой-нибудь подарок судьбы; единственный способ справиться с завистью к собственному ребенку, который помогает ей расслабиться и успокоиться, – приписать успехи ребенка себе, собственной «породе» или собственным усилиям по взращиванию таланта («В меня пошел», «Мое воспитание», «Он сын своего отца – меня!»). С завистью в отношении партнера справиться труднее. В своей практике мне много раз доводилось быть свидетельницей того, как нарциссически организованная личность агрессивно конкурировала с собственной возлюбленной или возлюбленным в профессиональном отношении, в отношении заработка или прямо заявляла на терапии о том, что болезненно завидует ему или ей («Он так красив, что мне от этого все время плохо; я бы отобрала его красоту и взяла себе – зачем она ему нужна?», «Она может быть такой мягкой и приветливой, что, когда она о чем-то говорит, это похоже на то, что она дает собеседнику горячий аппетитный пирожок, и все просто млеют; как же я завидую ее пирожкам! Простить не могу ей их!).

10. Нарциссической личности недоступны переживания вины и благодарности. Даже совершив очевидно жестокий поступок в адрес другого человека, она не ощущает того, что нанесла ему ущерб, и не чувствует себя виноватой. Вместо вины она скорее может почувствовать стыд (в особенности тогда, когда у поступка есть свидетели или когда очевидно общественное осуждение того, что она сделала). Чем отличаются вина и стыд как чувства? Вина связана с осознанием того, что совершенный поступок противоречит социальным нормам или наносит ущерб (реальный или воображаемый) другому человеку. Это переживание того, что источником случившегося стало твое собственное поведение, твой конкретный поступок; вина может быть заглажена или компенсирована конкретными действиями, направленными на ликвидацию или снижение нанесенного ущерба (это называется репарацией вины). Например, если ты в сердцах накричал на дорогого тебе человека, вину можно репарировать, попросив прощения и работая над собой в дальнейшем таким образом, чтобы по возможности не допустить повторений произошедшего. Если ты напился допьяна и в этом состоянии переколотил стекла у соседей, то репарацией вины будет принесение извинений, компенсация причиненного ущерба (обеспечить установку новых стекол за собственный счет, а также предложить что-то как компенсацию причиненного эмоционального и морального ущерба). Вина – это всегда вина за поступок или поступки, которые можно исправить (хотя и не всегда очевидным образом, как в случае вины перед умершими или когда нанесенный ущерб невосполним).

В отличие от вины, связанной с осознанием «плохости» собственного поведения или отдельных поступков, чувство стыда связано с тотальным переживанием себя плохим, недостойным, неуместным, неподходящим. Про это чувство неслучайно говорят «гореть со стыда», в стыде человек хочет исчезнуть, уменьшиться до состояния точки, самоликвидироваться, превратившись в ноль. Несмотря на то что нарциссическая личность выглядит такой высокомерной и самоуверенной, малейшее напряжение в той или иной социальной ситуации способно вызвать у нее стыд. Она также очень стыдится собственных непосредственных реакций и переживаний, в особенности тех из них, которые, согласно социальным представлениям, не рассматриваются как признак силы, – я говорю сейчас о переживаниях страха, грусти, неуверенности, беспокойства. Нарциссической личности часто трудно отстаивать собственные границы. Другие люди, вступающие с ней в конфронтацию, могут вызывать у нее сильный страх – она стыдится выразить собственное неудовольствие, потому что, как ей кажется, это будет какой-то неадекватной реакцией (она до последнего может сомневаться в адекватности собственных чувств), и боится встретиться с реакцией на себя со стороны других людей.

Нарциссическая личность не склонна ни чувствовать вину (вопреки очевидному ущербу, который она причиняет), она бесконечно «перекидывает» ответственность за то, что случилось, на других людей. Если же это сделать не удается, она испытывает не вину, а стыд, а с чувством этим ей справиться очень трудно. Позже мы будем говорить о том, что делает она это с помощью обесценивания других людей, стыжения других людей и агрессии в их адрес – попросту потому, что понести стыд, выдержать его, переработать она оказывается не в состоянии.

Итак, мы сейчас осуществили краткий обзор личностных черт и проявлений, которые в совокупности образуют нарциссическую личностную структуру. Тут же возникает ряд вопросов, и один из первых – почему эти люди таковы? Что делает их такими? И является ли нарциссом человек, у которого отмечаются не все особенности из перечисленных, а только часть? Здесь мы подходим к следующему подразделу, который даст ответы на эти вопросы.

Читая эту книгу, в какой-то момент вы можете задаться вопросом: «Я узнаю себя в тех или иных описываемых характеристиках нарциссической личности, и в то же время каких-то других характеристик, о которых пишет автор, у меня нет. Нарцисс ли я?» Отдельные нарциссические черты вы можете усмотреть в каких-то своих знакомых, которые, обладая целым набором специфических характеристик, не являются ни холодными, ни избегающими близости (центральные критерии нарциссизма). Поэтому мне кажется важным разделить такие понятия, как «нарциссическая травма», «нарциссический радикал в личности», «нарциссический тип личности», «нарциссическая адаптация». Для того чтобы разобраться в этих понятиях, обратимся с исходному из них всех понятию нарциссической травмы. Именно она лежит в основе формирования личности по нарциссическому типу.

В литературе можно встретить самые разные определения данного понятия, однако я буду отталкиваться от понимания нарциссической травмы, изложенного в работах С. Джонсона[1] (лично мне оно наиболее близко).

Нарциссическая травма – это очень рано (в раннем детстве) полученный ребенком запрет на собственную индивидуальность, на то, чтобы он мог быть и проявляться таким, каков он есть, настоящим. Нарциссическая травма – это тотальное неприятие родителями индивидуальности ребенка, транслируемое на самых ранних этапах его развития и в последующих возрастах. То есть это не просто история о том, что родители не приветствуют какие-то черты характера сына или дочери, его вкусы и предпочтения, его увлечения и хобби, – это история о том, что ребенок, каков он есть, раздражает родителей, мешает им, причиняет неудобство тем, каков он. В каком-то отдаленном приближении понять, что это такое, поможет аналогия: родители хотели мальчика, а родилась девочка. Она тотально разочаровывает их с самого начала попросту тем, что она не мальчик (а ведь она ничего не может с этим сделать). Ее потом будут воспитывать как мальчика и прививать ей привычки и ухватки мальчика, и, возможно, преуспеют в этом. Драма нарциссической личности гораздо глубже – ее саму ни в каком виде не приветствуют родители, а для ребенка это означает, что и этот мир в целом. В этом мире тебе не рады, в этом мире тебя не хотят, в этом мире ты помеха, ты раздражаешь, ты утомляешь – в этом мире тебе нет места и нет рядом того, кто чувствовал бы происходящее так же, как и ты. И даже если ты когда-нибудь осмелишься выражать свои чувства вслух, получишь обвинение в неблагодарности.

Типичная семейная ситуация, характерная для развития нарциссической личности, предполагает, что один (или оба одновременно) из родителей не был в состоянии предоставить собственное внутреннее пространство для того, чтобы ребенок мог почувствовать себя увиденным, замеченным, ценным, важным просто по определению, безо всяких дополнительных условий. Нормальная ситуация развития ребенка до двух с половиной – трех лет предполагает предоставление такого пространства, в котором он может почувствовать себя центром вселенной, вокруг которого все вращается, – тем, на кого устремлены любящие глаза, тем, кому безраздельно принадлежит внимание родителя. Естественно, такой опыт не может быть постоянным и непрерывным: родители – живые люди с собственными потребностями, и мир и вправду не вращается вокруг ребенка, однако в нормальном варианте развития ребенок имеет достаточно такого опыта, когда родители вкладывают в контакт с ним много любви, много восхищения, много интереса по отношению к ребенку. Что происходит в рамках такого контакта? Родитель замечает проявления и чувства ребенка, называет их вслух, родитель эмпатически реагирует на чувства ребенка, родитель содействует реализации потребностей ребенка: «Ты есть. Ты здесь. Я люблю тебя – ты бесконечно дорог и ценен мне. Я вижу, что ты плачешь, у тебя не получается взобраться на лестницу, и ты злишься. Ты терпишь неудачи – но это ничего, так бывает; я с тобой и в неудаче. Я приду тебе на помощь, и мы взберемся вместе».

Ребенок с нарциссической травмой лишен такого опыта. Вместо «ты есть» он слышит родительское «я есть» и «ты мне нужен для реализации моих потребностей». Классической иллюстрацией является нарциссичный родитель, который в своем ребенке видит лишь собственное нарциссическое продолжение (в терапии говорят – расширение): «Мне нужен только идеальный ребенок, если ты не идеален, ты ничтожество, ты мне такой не нужен». Другая классическая вариация – эмоционально незрелый, несчастный, страдающий в браке (или от его отсутствия) родитель, который сам не может являться для ребенка полноценной опорой, но скорее ищет опору и реализацию собственных эмоциональных нужд в своем ребенке: «Погрусти вместе со мной и утешь меня», «Мы с тобой одинаковые, я не хочу, чтобы ты был такой, как твой второй родитель» – вот негласное послание такого отца или матери. «Мы вместе» – и при этом реальная индивидуальность ребенка игнорируется, ее в упор не видят, а если и замечают отдельные ее проявления, то проявления эти раздражают, и ребенок слышит: «Нельзя быть таким (злым, агрессивным, быстрым, громким, резким, грустным, задумывающимся и т. п.). Само по себе качество, раздражающее такого родителя, никуда при этом, естественно, не девается, но ему не находится места, ему систематически не хватает внимания – что это за «агрессивность», что за ней стоит, какие потребности она защищает. Ребенок, возможно, терпеть не может (в отличие от его матери) несчастных бездомных кошек, и этому «терпеть не могу» не достается никакого родительского внимания – оно попросту объявляется «плохим».

В результате массированной нарциссической травмы ребенок не может проявить в этот мир собственную индивидуальность – он плохо чувствует собственные непосредственные, естественные реакции (потому что никто не уделяет им внимания), имеет отдаленное понятие о собственных чувствах и в особенности о потребностях, которые за этими чувствами стоят; он не умеет регулировать свои эмоции и утешать себя в нересурсных состояниях (потому что этим никто никогда с ним не занимался). Он имеет довольно смутное представление о себе самом настоящем – таком, каков он есть. Нарциссическая травма – это запрет ребенку быть самим собой, это отказ родителей рассмотреть и приветствовать индивидуальность сына или дочери, это настойчивое желание родителей использовать ребенка для удовлетворения собственных эмоциональных потребностей, то есть фактически отказ ему в его собственном пространстве, где он может ощутить себя центром любящего родительского внимания; вместо этого происходит инверсия ролей, и ребенок за счет собственных психических ресурсов должен обеспечивать такое пространство своему родителю (или родителям).

Нарциссическая травма, никак не смягченная и не компенсированная в результате отсутствия более здоровых, теплых, поддерживающих отношений с каким-нибудь иным лицом (другие родственники или друзья семьи), с высокой степенью вероятности приводит к развитию личности по нарциссическому типу. Вторым высоковероятным сценарием является развитие личности по эмоционально зависимому типу.

О нарциссизме как типе личностной структуры (складе личности) говорят в тех случаях, когда у человека не имеется иных способов реагирования и мировосприятия, переживания себя и переживания контакта с другими людьми, помимо тех, которые соотносятся именно с нарциссизмом. Собственно, именно они отражены в этой книге. Еще раз подчеркну, мне важно избегать любых видов стигматизации. Нарциссическая личность может очень ранить окружающих и вызывать у них много негативных чувств, однако мне кажется очень существенным то, что она первая страдает от того, какая она; нарциссизм – тяжелейшая беда самого человека, тяжелейшая беда и тяжелейшее страдание. Книга, которую вы держите в руках, появилась как попытка не обвинять и не стигматизировать нарциссическую личность, а понять ее. Однако я не призываю людей, которые являются партнерами или друзьями такого человека, бесконечно оправдывать его или проявлять терпимость к поведению, причиняющему окружающим людям страдания. Нарциссическая личность – личность, имеющая не больше прав, чем все остальные, вменяемая и дееспособная. Ее страдания не означают, что она не должна нести ответственности за свои поступки или находиться на каком-то особенном положении. Контакт с ней требует от партнера очень развитого умения заботиться о себе и собственных границах.

Интересно, что существует огромное количество людей, которые, обладая рядом признаков, характерных для классической нарциссической личности, нарциссами не являются и не совсем на них похожи. О чем здесь идет речь?

В жизни нередко встречаются люди, которые весьма честолюбивы, ориентированы на успех и достижения, которые не показывают собственной слабости и уязвимости никому (кроме самых-самых близких и проверенных людей) и стараются выглядеть сильными и контролирующими собственную жизнь, однако при этом они не являются ни холодными, ни избегающими близости. С учетом того, что перечисленные два критерия являются самыми существенными признаками нарциссизма, возникает вопрос – нарциссы они или это какой-то смешанный тип? В данном случае наиболее часто речь идет не о нарциссизме, а о нарциссической адаптации. Иначе говоря, у этого человека (как и у всех нас) есть какая-то внутренняя беда, с которой он справляется теми способами, которые обычно использует нарциссическая личность, однако беда эта по сути своей нарциссической не является. Это можно сравнить с тем, что средневековые рыцари ходили в доспехах, и тут доспехи надел совсем не рыцарь (а крестьянин или, к примеру, прекрасная дама). Но его принимают за рыцаря, потому что он выглядит как рыцарь и доспехи его громыхают точно так же. Как правило, к нарциссической адаптации прибегают эмоционально зависимые личности. Не буду здесь подробно описывать, что это такое, скажу лишь, что это люди, которым исключительно важна близость и которые дорожат близостью и контактом гораздо больше, чем собственным «Я» и собственными потребностями. Ради отношений они обычно готовы бесконечно подстраиваться под реальные или воображаемые ожидания партнера. Иногда после серии разочаровывающих отношений (в том числе и отношений с самыми близкими людьми) они принимают решение быть «сильными», чтобы никто их не мог так обидеть, как это уже случалось, и независимыми, чтобы ни один партнер не мог превратить их жизнь в хаос. Однако по сути своей они остаются эмоционально зависимыми и ждут и ищут любви, даже если сами себе в этом не признаются.

Нарциссическая адаптация также может быть вложена семьей, если кто-то из родителей является нарциссической личностью или если семья длительное время переживает серьезный стресс и достижение успеха хотя бы одним из детей становится сверхценностью для нее. Например, когда семья эмигрирует в другую страну и сталкивается с серьезными проблемами адаптации и выживания в изменившихся условиях; нередко старшее поколение такой семьи ожидает от детей достижения социального успеха, превосходящего его собственные достижения в изменившейся ситуации. Взрослеющий ребенок в такой семье будет стремиться к достижениям, успеху – социальному и финансовому, ему будут важны внешние свидетельства такого успеха (полученная должность, купленная недвижимость или машина), однако совершенно не обязательно, чтобы такой взрослеющий ребенок был нарциссической личностью, он может стремиться порадовать любимую мать. Многие взрослые дети алкоголиков (для которых сейчас существует даже аббревиатура – ВДА) вырабатывают нарциссические адаптации. Поэтому очень важно не судить по внешним признакам. К слову сказать, такие люди обычно очень расстраиваются и огорчаются, когда им кто-то говорит, что они нарциссы, ранятся, если читают книгу с описанием нарциссической симптоматики, в то время как истинная нарциссическая личность может очень радоваться, узнавая себя в таких описаниях, потому что наконец находит свидетельства того, что она не надумала своих страданий и что на свете есть хоть кто-то, кто интересуется такими, как она, и пытается понять. Многие собственные страдания и переживания становятся им гораздо понятнее, когда они читают такие книги, и это понимание драгоценно для них и приносит большое облегчение.

Существует также такое понятие, как «нарциссический радикал личности». Оно означает, что данный конкретный человек обладает всеми чертами и признаками нарциссической личности, обладает ее мироощущением, однако он может и переживать, и проявлять себя иным образом. Если попробовать объяснить это с помощью метафоры, здесь уместно сравнение сердцевины такой личности с букетом из двух или трех цветов, то есть находится место для разных само– и мироощущений, разных стилей реагирования. Так, достаточно нередко встречается истеронарциссический тип личности, представленный сочетанием истерического и нарциссического радикалов (честно говоря, в таких случаях всегда один радикал является ведущим, составляя ядро личности, а второй скорее менее выражен). Встречаются также люди, в чьей личности сочетаются нарциссические и тревожные радикалы, нарциссические и параноидные и т. п., при этом один обычно является ведущим. Однако вопрос о нарциссическом радикале – вопрос специальный, и интересует он, как правило, специалистов, которые задумываются о нем в контексте дифференциальной психотерапевтической диагностики и разработки терапевтических стратегий и тактик.

Кроме того, мне кажется важным сказать здесь о том, что, к счастью, не во всех случаях нарциссическая травма приводит к развитию нарциссической личностной структуры. Большое значение имеет то, насколько тотальной или массированной была травма, а также то, в каком возрасте развивающаяся личность была травмирована. Часто встречаются случаи, когда спасением для ребенка стали теплые, заботливые, любящие тети и дяди, бабушки и дедушки, с которыми он мог проводить довольно длительное время или поддерживать постоянный контакт; когда ребенок был травмирован одним из родителей, но второй смог выстроить с ним совсем иные отношения. Большое значение, как мне кажется, имеют также генетические особенности и генетическая предрасположенность. Иногда ребенка спасает то, что с самого раннего детства он мог много заниматься творчеством или иными занятиями, позволяющими ему свободно и спонтанно выражать себя и где его переживания могли бы быть хоть в какой-то степени символизированы, – например, в танце или пении, в художественном творчестве, в общении с живой природой и животными. Занятиями, которые приносили бы ему удовольствие сами по себе.

Подводя итог этому небольшому пассажу, скажу: нарциссизм как ключевая и сущностная характеристика личностной структуры не равен нарциссической травме, нарциссической адаптации, нарциссическому личностному радикалу. Далеко не каждый человек, проявляющий себя в переживаниях и поведении, ассоциируемых с нарциссизмом, является нарциссом. В соответствии с известной латинской поговоркой – Fallaces sunt rerum species («Внешность обманчива»).

Нарциссическая личность при всех не слишком приятных своих чертах – высокомерии, гордыне, манипулятивности и т. д. – нередко необъяснимо харизматична и притягательна для окружающих. Распространяемый ею ореол собственной исключительности, собственного величия, собственной непохожести на других впечатляет и интригует, холодность ее будоражит и вызывает надежду на то, что в этих отношениях удастся добиться того, что не удалось до этого ни одному человеку, – отогреть это ледяное сердце. Нарциссически организованные мужчины нередко пользуются большим успехом у женщин, нарциссически организованные женщины могут иметь славу роковых красавиц. Находится немало мужчин, готовых разбиться в лепешку и все отдать, лишь бы получить улыбку «этой исключительной женщины». Однако надеждам этим не суждено сбыться: романтические отношения с нарциссической личностью никому не сулят счастья. Первоначальная увлеченность, ощущение удивительного душевного созвучия, переживание полета и эйфория сменяются непонятными перепадами состояния и, увы, практически неизбежным охлаждением со стороны такого человека. Она больше не возводит того, с кем находится в отношениях, на пьедестал, она начинает упрекать его в… список очень разнообразен, но за каждым пунктом из возможных стоит одна и та же суть – это упрек в том, что реальный возлюбленный (или возлюбленная) самым возмутительным образом не соответствует тому идеализированному образу, который был создан нарциссической личностью в своем воображении на самом старте отношений. В ее проявлениях становится все больше газлайтинга и самых разных форм насилия в отношении партнера, обесценивания всего того, что было им сделано, и обесценивания в том числе и самой личности. Отношения начинает лихорадить; они становятся очень неровными, потому что партнер нарциссической личности, как правило, старается угодить ей, старается соответствовать предъявляемым ему непомерным ожиданиям. Нарциссическая личность иногда снова воспламеняется, и возвращается «рай», однако эмоциональная синусоида отношений вскоре снова падает вниз. Взаимные претензии нарастают…

Конечно, жизнь гораздо богаче, и сценарий этот не описывает всех вариантов развития отношений. Это просто достаточно типичный вариант. Нарциссическая личность при желании иметь близкие отношения и семью (такое бывает, и бывает чаще у женщин) может вступить в брак и даже находиться в нем долгие годы… однако партнера ее чаще всего нельзя назвать счастливым, а отношения – гармоничными. Никакой брак и никакой идеальный партнер не в состоянии изменить самой сути нарциссического страдания и порожденных им способов адаптации, стилей реагирования и защит. Для нарциссически организованного человека такой шанс предоставляет личная психотерапия, однако признать себя нуждающимся в посторонней помощи для него, к сожалению, очень часто означает расписаться в бессилии и бесконечно унизиться. Контакт с терапевтом такому человеку крайне непросто выдерживать.

Интересно, что сколько-нибудь длительные отношения у нарциссически организованного человека чаще всего складываются с людьми с определенным складом личности – с людьми, которые летят к ней, как мотыльки на огонь. В то же время с другими отношений, в особенности длительных, как-то не получается либо они очень быстро заканчиваются. Нарциссически организованная личность обычно магнетически притягивает одних и совершенно неспособна заинтересовать других. На нее реагируют одни и к ней остаются равнодушными другие. Кто же они – люди, испытывающие это кажущееся необъяснимым притяжение и, в свою очередь, вызывающие у нарциссически организованных мужчин и женщин столь сильные эмоции?

В мировой художественной литературе, более того, в мифах и преданиях самых разных народов мира есть повторяющийся сюжет, проливающий свет на этот вопрос. Это, например, история про Нарцисса и Эхо, это история про Кая и Герду. Это история про Рыцаря и Марию из немецкой сказки про каменное сердце. Это история про Звездного Мальчика и Мальчика-Карлика. Это история про Дориана Грея и актрису Сибил Вэйн. Это история про Старика и Старуху в «Сказке о рыбаке и рыбке». Это многие-многие другие истории.

Во всех них прослеживается одна и та же смысловая линия. Есть некто Идеально Прекрасный, горделивый, претендующий на высокий статус или обладающий им, разборчивый до капризности, самоуверенный и преисполненный сознания собственной исключительности, одним словом, особенный. И есть другой персонаж, обычно противоположного пола (чаще женского), который обладает скромностью, покладистостью, развитой жертвенностью и склонностью ставить свои интересы ниже интересов других значимых людей. Нередко он доверчив и добр и плохо умеет защищать свои границы. Этот персонаж стремится быть в отношениях с первым, проявляет инициативу и старается понравиться ему, но оказывается осмеян и отвергнут; сердце его разбито. И либо он погибает (Эхо, Сибил Вэйн), либо прикладывает огромные усилия для того, чтобы растопить холодное сердце Идеально Прекрасного персонажа. Семь сапог железных истопчет, семь хлебов каменных изгрызет, семь посохов чугунных истолчет, преодолеет немыслимые препятствия. Кай становится прежним, живым и теплым, когда лед в его сердце тает от слезы Герды.

Реальность, правда, оказывается совсем не такой, как в сказке, а весьма жестокой.

Описанная здесь история очень типична. Мне не хочется перечислять здесь грехи Марка (несомненно, их много). Мне хочется обратить внимание на то, что попала в отношения с ним именно Даша. Почему так произошло?

Я сейчас опущу обстоятельства, связанные с ее ситуацией в браке. Также проигнорирую имеющее значение наблюдение, что уверенность в себе, демонстрация независимости и активная жизненная позиция вообще делают мужчину привлекательным в глазах многих женщин. Мне хочется сфокусироваться на особенностях личности Дарьи.

Наверное, вы обратили внимание на то, что было уже упомянуто в тексте. Дарья с самого раннего детства не знала, что такое чувствовать себя в безопасности. Ее отец пил и бил и мать, и детей. Приходя домой, она никогда не знала, что ее встретит – то ли отец трезв и относительно вменяем, то ли дома пьяные компании и чужие женщины, то ли отец снова бьет мать. Ее мир с самого детства был непредсказуем, и внимание девочки всегда было приковано к тому, что происходило вовне – к отцу, к матери, к отношениям родителей. Она всегда очень боялась, что отец в пьяном угаре убьет мать (окровавленный безголовый труп матери был частым мотивом ее кошмаров). У нее никогда не было надежного взрослого и надежных отношений, в которых она могла бы по-настоящему расслабиться. Очень рано она научилась игнорировать собственные чувства и потребности и заниматься тем, чтобы оказывать матери все виды поддержки, на которые она была способна. Она пыталась стать самой «хорошей» в надежде, что тогда отец бросит пить и атмосфера в семье нормализуется. Рано или поздно она научилась игнорировать себя, отодвигать свои потребности и чувства и вести себя в соответствии с потребностями других людей, прежде всего – матери. Когда она выслушивала мать, поддерживала, заботилась о ней, брала на себя взрослую нагрузку по дому, тогда мать благодарила и «обращалась к ней лицом». Если же она не предпринимала попыток обслуживать ее интересы, то ощущала себя обузой и дополнительной нагрузкой для собственной матери, кем-то лишним и бесполезным. Психологические сложности Дарьи, с которыми она столкнулась во взрослом возрасте, были прямым последствием ее детского опыта. Неумение распознавать собственные чувства, потребности и интересы и связанное с этим недоверие к ним, неумение опереться на них при принятии решений. Постоянное ощущение собственной незащищенности и уязвимости. Детская потребность найти опору и защиту в другом человеке и страх быть брошенной. И самое главное: выбор между «быть собой естественной» и «быть в отношениях» осуществлялся ею в пользу отношений – какова она естественная, Дарья не знала и не могла найти в себе опоры. Она искала опору в отношениях и все свои ожидания и чаяния связывала с ними (вспомните, как, например, она порвала связи со своими друзьями просто для того, чтобы Марк был доволен). Когда Марк оскорблял ее или манипулировал ею, она пыталась найти способ его успокоить вместо того, чтобы опереться на естественно возникающий в этой ситуации гнев, ведь нелепость того, что он говорил ей, и манипулятивность выдвигаемых им аргументов очевидна. Марк был крайне агрессивен с Дарьей, и, вместо того чтобы заботиться о себе в создавшейся ситуации, она пыталась умиротворить его или пытаться ему что-то объяснить.

Перечисленный здесь комплекс личностных особенностей образует эмоционально зависимый тип личностной структуры. Именно эмоционально зависимые люди ощущают бессознательную тягу к нарциссически организованной личности; удивительно, но эмоционально доступные, стабильные партнеры могут казаться им скучными и пресными, не вызывающими никакого влечения, никакого интереса. Нарциссически организованные люди кажутся им магнетически привлекательными; это человек, ставящий себя выше других, он особенный, и, вступив в отношения с ним, ты тоже становишься особенной (или особенным). Жестокости его поведения и высокомерию не придается значения; в самой глубине души его эмоционально зависимая личность видит (или ей кажется, что видит) страдающего ребенка, которого хочется спасти, принеся себя в жертву (ведь себя не жалко).

Когда нарциссически организованный человек ведет себя со своим партнером как с человеком второго сорта, тот не обижается – ведь он до такой степени уверен в собственной второсортности, что не видит в создавшейся ситуации ничего, достойного внимания. Эмоционально зависимая личность готова стать кем угодно, лишь бы соответствовать ожиданиям партнера, лишь бы не потерять с ним контакт. Она может изменить цвет волос, вес, физическую форму, пищевые привычки, режим сна, манеру одеваться, может вычеркнуть из жизни друзей и родных, отправить собственного ребенка жить к бабушке, переехать в другую страну и т. п. – страшно подумать, до каких пределов простирается эта готовность изменить и усовершенствовать себя, сделать себя максимально удобной, лишь бы соответствовать предъявляемым ожиданиям партнера. Стресс, неизбежно сопровождающий такие отношения, не распознается как нечто, представляющее угрозу психическому равновесию, потому что с самого детства близкий контакт был связан для эмоционально зависимой личности с серьезным стрессом, она попросту не распознает это как что-то неподходящее.

Эмоционально зависимая личность ищет в таких отношениях счастье, однако все больше и больше теряет себя; финалом является крайнее эмоциональное и физическое истощение либо разрыв отношений (как в приведенном здесь случае). У меня очень много сочувствия к эмоционально зависимым людям, и я не считаю их глупыми или жалкими; больно смотреть на то, как они пытаются выстраивать отношения с нарциссически организованными партнерами, но, как правило, именно такие люди воспринимаются ими как наиболее привлекательные; часто можно проследить череду отношений, в которые вступает конкретный человек, и все его партнеры оказываются людьми холодными, дистанцирующимися, высокомерными и абьюзивными. Так обычно продолжается до тех пор, пока благодаря тем или иным обстоятельствам он не обращается к самому себе и вместо поисков идеальной любви не начнет заниматься собственными чувствами, интересами и потребностями, налаживанием своей собственной жизни.

Что же так привлекает нарциссически организованную личность в эмоционально зависимом партнере? Такой человек предоставляет идеальную (слово пришло спонтанно, но я усмехаюсь ему, оно попахивает идеализацией) возможность для выстраивания отношений слияния, отношений близости без границ, столь желанную для нарциссически организованной личности (ведь Внутренний Ребенок ее сам проявляется как крайне эмоционально зависимый, но на его потребности в близости ополчаются другие аспекты его личности; в самой глубине души нарциссической личности живет страстная потребность в слиянии). Реальная индивидуальность партнера поэтому ею не распознается; вместо нее нарциссическая личность видит идеализированный образ; внутренней же территорией партнера нарциссическая личность распоряжается как своей собственной (подробнее об этом написано в подразделе «Идеализация и слияние»). Кроме того, эмоционально зависимая личность взирает на нарциссическую широко распахнутыми, восхищенными глазами, явно идеализируя ее, и нарциссически организованный человек переживает то, что было в таком дефиците в его детстве, – ощущение себя центром мира для другого человека, внимание, принятие, интерес которого несомненны, человека, который готов отказаться от собственного психологического пространства для него. Это потребности очень маленького ребенка, использующего психический ресурс родителей для того, чтобы ощутить собственное «Я», собственную индивидуальность. Ребенок этот пока еще не может относиться к родителям иначе, чем функционально, и нарциссическая личность, будучи взрослой, также функционально использует партнера, так много предоставляющего ей. Если партнер этот болен или переживает собственные сложности, нарцисс раздражается из-за того, что рискует не получить причитающейся ему порции внимания и восхищения.

Здесь я, конечно, привожу рациональные объяснения. В реальности, конечно же, никто так не размышляет, видя перед собой человека, вызывающего интерес. Влюбленность и нарциссической, и эмоционально зависимой личности носит глубоко бессознательную природу, она настигает независимо ни от какой рациональной аргументации и вопреки ей. Даже хорошо зная «маршрут» и прекрасно понимая, что перед тобой – нарциссическая или эмоционально зависимая личность, человек ощущает притяжение непреодолимой силы, перед которым превращается в ничто любая логика.

Нарциссическая травма является начальной, отправной точкой в формировании нарциссического характера. В этом смысле можно говорить о том, что нарциссическая личность формируется в результате серьезной травматизации, относящейся к раннему периоду развития личности – первым трем годам жизни, и травматизация эта носит характер не какой-то разовой истории непонимания, отвержения или насилия; речь идет о хроническом повторяющемся паттерне отношений в диаде «Родитель – ребенок», не дающем личности возможности получить некий опыт, важный для ее гармоничного развития.

Психотерапевтическая практика показывает, что нередко взрослая нарциссическая личность описывает свое детство как в целом благополучное, лишенное ярких потрясений. Довольно часто можно услышать следующее: «Меня не били, за все детство даже пальцем не притронулись в смысле физических наказаний», «Ничего экстраординарного не происходило», «Меня много хвалили», «Я был светом в окошке для своих родителей», «Для меня многое было сделано». Разумеется, встречаются и исключения из этого правила, однако в целом можно сказать, что ассоциативный ряд, связанный с детством, не содержит ничего, связанного с очевидно травматичным опытом. Скорее такой человек будет описывать психологу или психотерапевту тогдашний внешний социальный контекст, и в его рассказе привлекут внимание темы неравенства, униженности и ограниченности в возможностях у одних и превосходство и социальные преимущества других (например, бедственное тогдашнее материальное положение родительской семьи на фоне более благополучной родни, очевидная бедность семьи ребенка и контраст с материально обеспеченными одноклассниками и т. п., либо, наоборот, очень рано осознаваемое ребенком социальное и материальное преимущество его семьи по сравнению с семьями сверстников). Однако понятие нарциссической травмы относится вовсе не к теме социального, материального или иного неравенства. Нарциссическая травма – «тихая» травма, никто не кричит и не захлебывается кровью, она, если можно так сказать, внешне куда менее эффектна по сравнению с драматическими переживаниями и болью физически истязаемого ребенка. Однако нарциссическая травма наносит формирующейся личности ничуть не меньший ущерб, чем физическое и моральное насилие.

Суть нарциссической травмы заключается в тотальном непринятии родителем (родителями) индивидуальности – единственной в своем роде, уникальной индивидуальности их сына или дочери.

Чтобы пояснить, что я имею в виду, хочется обратиться к примерам.

С моим первым котом у меня была исключительная эмоциональная связь. Не только я была исключительно привязана к нему, но и он ко мне. Преданный, как собака, повсюду он следовал за мной по пятам; во всех неурядицах, во всех конфликтах и жизненных передрягах он был со мной. Очень тихий, сдержанный в проявлениях, он был исключительно сонастроен со мной. Теперь уже я понимаю, что по своему складу он был, если можно так выразиться, шизоидным – у него была очень низкая потребность в других контактах, он уставал от громкого шума, света и запахов, он всегда был «на своей волне», и другие люди его плохо понимали (а он их, как мне кажется). Большим горем стала для меня его смерть. Я долго и тяжело ее переживала. Однако прошло время, и я почувствовала, что хочу взять другого домашнего питомца. Тут же появилась подходящая возможность, и вот уже по моему дому носился… трудно подобрать подходящее слово для описания того, что представлял из себя этот котенок, больше похожий (и внешне, и по характеру) на чертенка.

Подвижный, как мартышка, он скакал по полу, по столам, стульям, диванам, кухонной плите, унитазу, стенам и, кажется, даже по потолку со страшной скоростью – так, что его не удавалось как следует рассмотреть, это скорее была черная туманность. С изумлением я обнаружила, что носится он то на четырех лапах, то на двух (задних), что никак не сказывалось на скорости его передвижения; издавая вопли, он прыгал и прыгал без устали, и я быстро поняла, что, скача по комнатам, он, похоже, не отличает людей от тумбочек. Даже зрительный контакт, который удавалось с ним установить, был очень кратковременным (после этого он норовил без всякого предупреждения прыгнуть мне на голову, так что контакт этот не был попыткой установить эмоциональную связь, скорее, он высматривал «посадочную площадку»). Очень быстро я ощутила, что он невыносим для меня. Невыносим именно потому, что, очевидно, по характеру он не только не напоминал прежнюю мою любовь, но и не имел с ней вообще ничего общего.

Различалась индивидуальность одного и второго. И с этой новой индивидуальностью мне не хотелось иметь дела, она мне делала только больно, напоминая о том, кого я утратила.

В этой ситуации я внутренне встала между выбором. Можно было попытаться рассмотреть, понять, принять, дать себе шанс полюбить новую индивидуальность. А можно было бы бесконечно раздражаться и сокрушаться, каждый раз видя, что она «не та», отторгать ее. В этом случае тот, кто появился в моем доме, постоянно ощущал бы (а я верю, что не только люди, но и животные могут это улавливать), что он «не тот», а тот, кто он есть, таким он здесь не нужен, мешает, раздражает хозяйку, делает ей больно самим фактом существования собственной индивидуальности.

История с котами, конечно, иллюстрация сомнительная, но тем не менее. Сутью нарциссической травмы является неспособность и неготовность родителя увидеть и распознать формирующуюся индивидуальность ребенка, поддержать ее, порадоваться ей. Сутью ее является транслируемый ребенку посыл: «Тот, кто ты есть, не интересен и не нравишься мне, напрягаешь, раздражаешь, делаешь больно». И речь тут не идет о каких-то конкретных проявлениях или поступках, которые можно было бы исправить; это нежелание иметь дело с индивидуальностью ребенка, нежелание тотальное. Нарциссическая личность, исследуя в психотерапевтической работе собственное детство, часто описывает свои отношения с родителями в выражениях «меня не видели» или «меня отменили» и ощущает эти выражения как очень точно отражающие то, что происходило.

Ребенок, приходящий в этот мир, конечно же, нуждается в удовлетворении собственных биологических потребностей. Хорошее питание, сон, удовлетворение материальных нужд очень важны. Однако не менее важным является поддержание родителями глубоко индивидуальных проявлений сына или дочери. Например, ребенок очень активен, экспансивен и настойчив в исследовании окружающего его мира; возможно, этим он сильно отличается от собственной матери. Будет ли она в состоянии принять то, что он именно такой, порадоваться этому, поддержать и направить его активность? Или ребенок будет оставаться для нее неудобным, и явным или косвенным путем она будет давать ему понять, что с ним что-то не так?

Классическими, наиболее часто встречающимися вариантами взаимоотношений «Родитель – ребенок», формирующими нарциссическую патологию, являются следующие.

1. Эмоционально недифференцированные отношения с родителем, испытывающим хронический эмоциональный дефицит или дискомфорт. Один из родителей – чаще мать, хотя и не всегда – имеет очень высокую потребность в принятии и эмоциональной близости, в близости такого качества, где стираются границы между партнерами. Как правило, данная потребность не может быть удовлетворена им в супружеских взаимоотношениях во многом потому, что ни один партнер не в состоянии сколько-нибудь длительное время вынести такую близость (становится душно и тесно), отчасти потому, что нередко партнером такого человека становится именно нарцисс, который очень мало способен удовлетворить эту потребность (как мы уже говорили, эмоционально зависимая личность тяготеет к контакту с нарциссической).

Наиболее типичным примером может служить вечно подавленная и несчастная мать, не удовлетворенная отношениями с отцом, эмоционально зависящая от него, возможно, страдающая от его измен, хронически тоскующая по близости и любви, которой ей не хватает. Такая мать будет искать в собственном ребенке удовлетворения своих эмоциональных потребностей, она будет стремиться развивать с сыном или дочерью особую эмоциональную близость, очень тесную эмоциональную связь. На ребенка в этом случае ложится специфическая нагрузка: он должен выполнять для своей матери функции того, кто обеспечивает ее душевный комфорт и эмоциональную стабильность. Это было бы еще полбеды. Но в своем извечном эмоциональном голоде такая мать оказывается неспособной иметь дело с реальной индивидуальностью сына или дочери; она не в состоянии их выдержать. Ей очень тяжело будет видеть различия между ней и собственным ребенком, тяжело и трудно выносить тот факт, что то, что нравится ей, может вызывать совсем другие чувства у него, не говоря уже о том, чтобы отнестись к этим отличающимся от ее собственных чувствам и потребностям как к имеющим право быть. Приведу пример.

Предчувствую, что этот пример вызовет много возражений. Что же, получается, нужно поощрять в детях злобу и жадность, чтоб они не выросли нарциссами? Не учить делиться тем, что имеешь, с окружающими? А как же формирование нравственности, морали?

Попробую прокомментировать эти вопросы.

Самое важное, на что я хотела обратить внимание, приводя этот пример, – на нарушение диалогических структур в контакте матери и ребенка. Когда двое находятся в контакте, в диалоге друг с другом, по-хорошему должно бы быть место для точек зрения и связанных с ними чувств и потребностей каждого из них. Ирина имеет свою точку зрения, свои чувства, свое отношение к происходящему, ее маленькая дочь – свои. Ирина обходится с этой ситуацией так, что для выражения чувств и потребностей Лены не находится места: даже не поинтересовавшись ими, Ирина настаивает на своем. Альтернативными вариантами ее реакции могли бы быть попытки обратить внимание на то, что чувствует и чего хочет ее ребенок, и отнестись к ее потребностям с уважением, то есть не обесценивать. Например, лично мне кажется очень понятным нежелание допускать других детей (которых ты сама к тому же и не приглашала к себе домой) до всех твоих игрушек, ведь есть риск, что какие-то из них будут сломаны или испорчены; кажется понятной неготовность расставаться с дорогой тебе вещью просто потому, что она понравилась кому-то из гостей. Мама Лены рассказывает ей, что у детей, живущих в бедности, свои неотложные потребности, но при этом сама неявно транслирует дочери: «Потребности этих детей имеют значение для меня, а твои – нет». Это и есть игнорирование точки зрения и потребностей партнера по диалогу, неуважение к ним. Проявлением уважения было бы выслушать то, что говорит твой ребенок, и поискать подходящее решение, например, оставить какие-то из игрушек для того, чтобы гости могли играть, а те, что особенно дороги, убрать на время прихода гостей. То отношение к чувствам и потребностям ребенка, которое проиллюстрировано в данном примере, закладывает во внутренней структуре формирующейся личности ребенка два процесса, которые затем пустят прочные корни и основательно будут «портить жизнь»: внутренний газлайтинг, нападающий на доверие к собственным чувствам и потребностям («что-то не так с тем, что тебе неприятно это и вот это, твои чувства неправильны») и торможение естественных реакций защиты собственных границ (нарциссической личности очень часто, несмотря на ее кажущуюся самоуверенность и высокомерие, трудно выразить вслух свое «мне не нравится, когда ты делаешь вот это и вот это», то есть ровно в той ситуации, когда это происходит, и по существу, а не в абстрактной форме «ты не подходишь мне»). И с тем, и с другим ей приходится работать в психотерапии. Пример, приведенный выше, иллюстрирует насилие по отношению к чувствам и потребностям ребенка, но вы видите, что это насилие «тихое», если можно так выразиться, оно не настолько «эффектно» внешне, как если бы ребенка, например, избивали.

Знаменателен и тот факт (наверное, вы обратили на него внимание), что мама Лены славится среди знакомых как «святая». Быть щедрой, милосердной и самоотверженной кажется гораздо более социально приемлемым, одобряемым и ценным, чем быть агрессивной, неприветливой и жадной, правда ведь? Ирина находится «на светлой стороне», но так ли все здесь благостно, как может показаться на первый взгляд? Подобная самоотверженность очень часто далеко не так бескорыстна, как может показаться на первый взгляд; она может являться способом заслужить одобрение окружающих ценой полного отказа от ряда собственных чувств, отказа от исследования и осознания собственных потребностей, лежащих за демонстрируемой «агрессивной благотворительностью». Хорошо помню, как в какой-то период своей жизни я довольно много соприкасалась (в качестве независимого свидетеля) с сообществом «благотворителей», безвозмездно отдававших нуждающимся вещи, мебель и посуду. Честно говоря, такого уровня высокомерия, унижающего отношения и скрытой и явной агрессии в адрес «одаряемых» я мало где видела.

Маме Лены важно быть «хорошей» и принимаемой. Муж равнодушен к ней. Ирина обижается и злится на него, ей одиноко, ей хочется, чтобы ее любили, однако справиться с этими чувствами очень тяжело; даже одного соприкосновения с ними достаточно для того, чтобы испортить себе ночной сон на ближайшие несколько суток. Ирина отгораживается от них, игнорирует их, затыкая собственные эмоциональные дыры благотворительностью в надежде получить ощущение собственной ценности от окружающих. Как видим, Ирине приходится отказываться от контакта со значительной частью собственных переживаний (в особенности связанных с агрессией). Примерно то же самое она делает и с собственной дочерью Леной.

Это очень важная мысль, и я буду подробнее разворачивать ее ниже – родители и вообще значимые лица в окружении нарциссической личности довольно часто имеют своеобразный личностный склад. Здесь ограничусь тем, что обозначу его как структурную эмоциональную зависимость, а также скажу, что эмоциональная зависимость родителя является серьезным провокатором развития личности ребенка по нарциссическому типу.

2. Второй паттерн взаимоотношений «Родитель – ребенок», формирующий развитие личности по нарциссическому типу, обозначается как использование ребенка родителем в качестве собственного нарциссического расширения. Давайте разберемся, что это такое.

В данном случае у одного из родителей наблюдаются в характере выраженные нарциссические черты (может быть, и у обоих, но такой вариант родительской пары очень редок – два нарцисса не уживаются вместе, примерно как два тигра в одной клетке). Нарциссизм предполагает наличие «короны», то есть горделивого и довольно высокомерного представления о собственном величии и исключительности (или хотя бы претензии на них). Фантазии родителя о собственной грандиозности и особом положении обычно легко распространяются им и на ребенка, поскольку в силу свойственных такой личности сложностей с осознанием собственных границ она ощущает психологическое пространство сына или дочери как собственную территорию.

В этом случае ребенок получает от родителя послание: «Ты часть меня» и «Ты должен быть таким-то и таким-то, иначе это позор и стыд».

Понятие «нарциссическое расширение» описывает ситуацию, когда родитель ощущает себя монархом в собственном королевстве, и личная психологическая территория ребенка является частью этого королевства, и, следовательно, распоряжается на ней монарх. Родитель чувствует себя (или надеется почувствовать) за счет успехов ребенка более успешным, совершенным, идеальным. Например, от ребенка может ожидаться, что он, конечно, продолжит и разовьет дело своего отца (к примеру, его бизнес) или реализует мечту его матери (если мама всегда мечтала быть балериной, но этого не случилось, и она ожидает, что балериной – и не просто артисткой кордебалета, а прима-балериной – станет ее дочь), при этом реальные мечты, желания и потребности ребенка не просто не имеют никакой ценности для родителя, но и попросту игнорируются, их никто не замечает, ими никто не интересуется. От ребенка может также ожидаться соответствие некоему «кодексу поведения» просто потому, что он сын своего родителя, при этом не имеют значения сам ребенок и его актуальные чувства. Приведу несколько иллюстраций.

Другой пример.

Оба примера, приведенных здесь, я надеюсь, позволяют увидеть, что родитель имеет собственную систему представлений и ожиданий относительно того, что должно и что не должно, и она распространяется на ребенка безо всякого учета его реальных потребностей и чувств и даже без внимания к ним.

Результатом подобного отношения является хроническое нарушение диалогических структур в контакте «Родитель – ребенок»: все пространство контакта занято чувствами и ожиданиями родителя, его «Я», в то же время для чувств и потребностей ребенка, для его «Я» не остается никакого места. Более того: если ребенок осмелится разместить в этом контакте собственные чувства, весьма естественно (просто потому, что он живой) возникающие, то будет наказан (обратите внимание, как реагирует отец Жени на его вопрос о том, обязательно ли ему быть Ивановым: сам вопрос расценивается как предательство). В случае Вари не очень понятно, что она могла бы сделать, чтобы вернуть расположение отчима. Честно говоря, фантазии, которые возникают на этот счет, касаются какого-то ритуального наказания, призванного искупить позор и переработать постыдное, с точки зрения отчима, поведение. Вообще, обозначение столь невинного детского поступка, как подлости и предательства, весьма характерно для нарциссической личности, которая склонна усматривать моральные преступления в том поведении своих друзей и близких, которое выходит за рамки предъявляемых ею требований.

Как видим, два варианта искажения детско-родительских отношений, предрасполагающих ребенка к развитию по нарциссическому типу, довольно сильно разнятся между собой, однако имеют также важные черты сходства: это нарушение способности замечать чувства и потребности ребенка, уважать их, реагировать на них таким образом, чтобы они были по возможности удовлетворены. Еще одной их общей чертой является ориентированность родителя на внешние признаки социального успеха, на социальное одобрение. На этом обстоятельстве хочется остановиться отдельно, оно очень важно.

Как уже несколько раз упоминалось выше, «корнем зла» в истории с развитием личности по нарциссическому типу является хроническое игнорирование ее индивидуальности. Внимательный анализ детского опыта таких людей показывает, что по крайней мере для одного из ее родителей огромное значение имели социальный контекст и тема успешности и достижений ребенка и семьи в целом. Поэтому такой родитель (или оба родителя), находясь в контакте с сыном или дочерью, фигурально выражаясь, смотрит не на него (нее), а как будто сквозь, больше реагируя не на содержание внутренней жизни ребенка, а на внешний контекст его социальной успешности. Один молодой человек, с которым я работала, говорил: «Моей матери было все равно на меня, от меня только ожидалось, что во взрослом возрасте я буду зарабатывать деньги килограммами». Та же самая линия прослеживается в реакции отца, который, вечером встречаясь с дочерью-школьницей, интересуется ее текущей успеваемостью и школьными успехами, но игнорирует ее настроение, чувства и переживания. Тема социального успеха может быть значима для одного из родителей или быть общей темой, значимой для всей семьи. Например, в случае, если семья находится в эмиграции и имеет низкий социальный статус, от ребенка может ожидаться достижение социального успеха, позволяющего ему «выбиться в люди» и повышающего статус семьи в целом. В других случаях семья может находиться на нижних ступенях социальной лестницы и быть не в состоянии предпринять что-либо, что могло бы этот статус повысить. Ребенок в раннем опыте в этом случае сталкивается со значительным опытом переживания униженности и бессилия по поводу собственных социальных возможностей. Тема достижений в этом случае может стать для него сверхценной; рано возникающее детское решение формулируется как «Я вытащу себя из этого, хотя бы за волосы, но вытащу». Приведу несколько иллюстраций.

Другой пример.

И еще один пример.

Итак, подведем итоги. Нарциссическая травма заключается в систематическом игнорировании родителями или опекунами индивидуальности ребенка – его восприятия реальности, его желаний и чувств, его особенностей, его персональных черт. Если говорить обобщая – его души, до которой им нет дела.

Ребенку же нужна, как воздух, любовь, нужно это внимание к нему, каждая его черточка хочет этого внимания, жаждет быть увиденной и распознанной, хочет быть узнанной и принятой. Упорное систематическое игнорирование индивидуальности ребенка приводит к тому, что он становится тем, кем его готовы и хотят видеть, «хороня» свое настоящее «Я» с его аутентичными реакциями. Потребность ребенка в любви настолько сильна, что он развивает фальшивую индивидуальность, поддельное «Я» – именно такое «Я», которое хотят видеть родители. Настоящее же, истинное, естественное «Я» оказывается застыженным и помещается куда-то на задворки внутренней жизни (в самом лучшем случае – довольно часто можно увидеть гораздо более драматичный вариант, при котором аутентичное, подлинное, настоящее «Я» вообще перестает ощущаться).

Очень важно здесь отметить, что подлинное «Я» нарциссически организованной личности с его естественными реакциями связано со значительным переживанием стыда. Если мы обратимся к приведенным выше, в самом начале главы, примерам, то, вырастая, и Варя, и Женя, и Лена будут очень стыдиться своих естественных реакций. Варя будет переживать по поводу собственной «слабости», когда ее поведение не будет соответствовать некоему условному «кодексу чести и благородства» (весьма жестокому). Например, она днями и ночами будет трудиться над проектом, чтобы завершить работу раньше срока, и сляжет с нервным расстройством, когда его сдаст (вместо того чтобы вовремя поставить руководство в известность относительно неадекватного объема собственной нагрузки и потребовать пересмотра собственной занятости). Своему психотерапевту Варвара будет говорить, что не могла позволить себе слабости признаться руководству в том, что «не вывозит». Евгений ударит свою молодую супругу за то, что она (по непониманию), отглаживая его деловой костюм, начнет критиковать ткань, из которой он пошит (Евгений будет кричать: «Как ты смеешь оскорблять меня! Ведь я этот костюм заработал собственным трудом! Это мой костюм, он не может быть плохим! Ты хочешь сказать, что это я ничтожество?») Елена будет годами страдать от постоянной, непонятной ей беспричинной апатии и тоски, упадка сил и ощущения бессмысленности собственного существования; окружающие будут считать ее холодной, высокомерной и очень скучной. До самой смерти матери она будет презирать ее.

Что из себя представляет фальшивое «Я» нарциссической личности? Оно отражает ожидания значимых близких людей – тех самых, которым не была нужна аутентичная (естественная) индивидуальность их ребенка. Тех самых, что хотели, чтобы ребенок зарабатывал деньги килограммами или тоннами, чтобы ребенок достиг пика социального успеха, чтобы ребенок стал второй матерью Терезой или кем-то подобным, чтобы ребенок своей карьерой и своими достижениями поднял социальный статус семьи, из которой он вышел. Фальшивое «Я» нарциссической личности отражает представления о собственном материальном или социальном успехе, о собственном величии в глазах окружающих и общества в целом – или хотя бы стремление к этому успеху и величию.

Хочется сказать несколько слов о том, как именно формируется фальшивое «Я» и какие сопутствующие процессы причастны к тому, что оно становится собственно нарциссическим – то есть таким холодным, ориентированным на власть и контроль.

Как я уже отмечала выше, ребенок очень рано начинает ощущать, что для его «Я» в пространстве контакта просто нет места; это ощущение естественным образом сопровождается переживаниями боли, гнева и протеста. Невозможно ощутить себя центром солнечной системы, вокруг которого вращается все и на которого направлено восхищенное внимание родителей; вместо этого внимание ребенка должно быть все время направлено на обслуживание эмоциональных нужд родителя – одного или обоих одновременно.

Чтобы проиллюстрировать всю драматичность этой ситуации, приведу аналогию. Домашние орхидеи – хорошо известные и довольно популярные комнатные растения. При выращивании орхидеи из семян крошечные «детки» растения помещаются в особый питательный раствор в стерильных условиях: для хорошего развития будущим орхидеям необходимы тепло, хорошее освещение и высокий уровень влажности. Те, кто знаком с этим способом размножения орхидей, хорошо знают, как долго приходится нянчиться с нарождающимися растениями: многие цветоводы не находят в себе сил потом расстаться со своими питомцами – так много времени и внимания в них оказывается вложено. Несколько месяцев – от шести до девяти – они развиваются в условиях питательного раствора, затем их высаживают в специально подготовленный мох, опрыскивают, размещают в теплице с особым режимом освещения. Примерно полтора года они требуют усиленного внимания и того, чтобы, грубо говоря, мир вращался вокруг них, чтобы они смогли окрепнуть и развиться в здоровое растение (кстати, взрослые орхидеи, вопреки распространенному мнению, – очень жизнеспособные, почти неубиваемые растения, поразительным образом способные восстанавливаться из критического состояния). Для того чтобы так цепляться за жизнь впоследствии, они должны пройти благополучно период, когда они крайне зависимы от хорошего ухода и уязвимы.

Если сравнивать зарождающуюся индивидуальность с прорастающим и развивающимся семенем, то в ранний период своего развития нарциссическая личность оказывается в условиях, когда она сама становится питательной средой для обеспечения хорошего самочувствия другого организма (материнского или отцовского). Когда она сама должна быть «питательным раствором». Это тяжелейшая травма: только-только проявляющееся «Я» не может «набрать соков» для того, чтобы здоровым образом сформироваться. В результате «Я» нарциссической личности формируется очень чахлым, слабым, практически не ощущаемым самой личностью – а ведь именно «Я» является опорой и основным стержнем, вокруг которого организована психическая реальность.

Жить, однако, конечно же, хочется, и организм использует все доступные ему возможности для максимальной адаптации. В той ситуации развития, в которой оказывается будущая нарциссическая личность, наиболее доступным ресурсом для выживания становится то, что травмирует, – слабость родительской фигуры, которая сама требует внимания. Поскольку у нее имеются выраженные эмоциональные нужды (она ждет от собственного ребенка их удовлетворения), она может манипулировать поведением родителя, играя на его слабостях, для того чтобы получить то, что ему нужно самому, или хотя бы суррогат того, что ему нужно: внимание и любовь.

Если мать находится в хронически уязвимом эмоциональном состоянии, угнетена и безжизненна, ребенок может уловить, что, когда он проявляется определенным образом, она оживает (хотя бы немного), эмоционально проявляется в контакте, становится по отношению к ребенку теплее (или хотя бы внимательнее). Внимательно наблюдая за реакциями матери, ребенок начинает улавливать тот вектор собственных проявлений, которые вызывают у нее наиболее выраженные реакции, и учится управлять поведением родителя таким образом, чтобы получать от него внимание и положительные эмоциональные проявления. Ребенок учится понимать, каким ему надо быть, чтобы получать внимание и любовь.

Когда я сейчас пишу эти строки, слезы наворачиваются на глаза. Ребенок делает все возможное, чтобы получить то, что ему нужно, как воздух. В случае развития личности по нарциссическому типу он фактически отказывается от собственной естественности, от собственной аутентичности, от собственного природного «Я» в пользу того «Я», которое желанно родителем, в пользу того «Я» (пускай и ненастоящего, фальшивого), которое родитель готов принимать и любить. Если мать оживляется, когда видит ребенка тихим, малоагрессивным, обнимающим ее, он будет проявляться как тихий, ласкаться к ней и не проявлять агрессии (со временем он частично или полностью потеряет доступ к собственной природной «громкой» экспрессивности и агрессии, из-за чего будет страдать от хронической подавленности и недостатка витальности). Если отцу нравится, когда сын проявляется как бодрый, активный, агрессивный, малочувствительный, он будет проявляться именно так и со временем потеряет доступ к собственной сенситивности и природному темпу, который далеко не такой быстрый, как у фальшиво проявляемого. Путем такого рода адаптации ребенок подавляет доступ к собственным непосредственным реакциям и отказывается от них.

Читатель может спросить: но разве не этот же самый механизм лежит в основе любых характерологических аномалий? Да, это действительно так. Однако в случае с формированием личности по нарциссическому типу обращает на себя внимание, во-первых, тотальность подавления индивидуальности и, во-вторых, то, что со временем личность почти полностью теряет доступ к собственной аутентичности и вместе с ней – к витальности (к ощущению наполненности жизненной энергией), к переживанию непосредственного удовольствия, к ощущению себя живым; внутреннее пространство в результате переживается как пустое, скучное и безжизненное. Конечно, это шокирующая метафора, однако она кажется мне очень подходящей – Внутренний Ребенок нарциссической личности оказывается заживо уложен в гроб и похоронен; убить его до конца невозможно, поэтому время от времени из-под земли, оттуда, где он лежит, доносятся глухие стуки и стоны – Внутренний Ребенок дает о себе знать переживаниями непонятной самому человеку внутренней тоски, боли, тяжелого внутреннего страдания.

Мне важно сейчас вернуться на шаг назад, к тому моменту, где, как мы уже говорили, ребенок старается уловить логику поведения родителя и подстроиться под нее. Для того чтобы проявляться в контакте с учетом этой самой логики, ребенку требуется сделать над собой определенное волевое усилие – оно нужно для того, чтобы подавить собственные, естественным образом возникающие чувства. Приведу пример. Мать, находящаяся в хроническом эмоциональном дефиците и неудовлетворенности, может испытывать особое пристрастие к больным уличным собакам, жалеть их и кормить. Когда ребенок видит этих собак, естественный импульс его может быть развернут в сторону агрессии или отвращения к ним. Однако ни то ни другое не представляется уместным. Любые проявления такого рода со стороны ребенка в лучшем случае игнорируются, в худшем – оказываются застыженными или наказываются. Ребенку нужно сделать над собой волевое усилие, чтобы а) затормозить естественную свою реакцию агрессии или отвращения; б) подавить в себе стыд и/или агрессию, связанные с непониманием его чувств, и в) проявляться по отношению к собакам таким образом, чтобы это понравилось матери или отцу. Как видите, здесь требуется много волевых усилий! Очень рано ребенок научается проделывать всю эту внутреннюю работу, и очень рано он видит позитивный исход этих усилий: мать уверена, что они с ребенком прекрасно провели вместе время, лаская и кормя несчастных бездомных животных, и она радуется этому контакту и с собаками, и с ребенком – по крайней мере, хотя бы маленькую порцию внимания и одобрения матери он таким образом получает. Ребенок очень рано начинает ценить манипулирование и контроль, ведь лично в его случае они стали самыми эффективными адаптивными стратегиями. Именно так объясняется тот факт, что нарциссическая личность ценит власть, силу, контроль и ненавидит слабость и пассивность. Если бы она сама с самых ранних лет своей жизни не научилась брать контроль над другими в свои руки, не научилась манипулировать, она попросту не выжила бы.

Одновременно с развитием способности к управлению ситуацией, контролю, к манипулированию развивающаяся личность постепенно все больше теряет доступ к собственным естественным переживаниям и проявлениям, к собственной спонтанности, к собственным непосредственным реакциям. Удовольствие, которое можно получить в связи с непосредственным ощущением текущего момента, вытесняется удовольствием от осознания собственной власти, собственной возможности манипулировать и управлять другими. Доступным остается также удовольствие от переживания собственного превосходства над другими, собственных достижений. Более всего же нарушена связь с собственными переживаниями там, где речь идет о так называемых «слабостях» – переживании нуждаемости в других людях, в контакте с ними, в их тепле, переживании страха и уязвимости, переживании потребности в эмоциональной связи.

Со временем ребенок приучается контактировать со значимыми близкими и миром в целом фальшивой, адаптивной собственной частью, а расстояние между этим «Я» и естественным, аутентичным внутренним процессом все больше увеличивается и в конце концов превращается в пропасть. Ребенок теряет связь с собственной аутентичностью, с непосредственными организмическими (в том числе и телесными!) ощущениями и все более начинает ассоциировать себя с фальшивой, фасадной надстройкой, которая изначально была нужна для того, чтобы получать внимание и любовь со стороны значимых близких людей. Все то, что является в нем естественным и что одновременно с этим вызывало отторжение, отчуждение у значимых близких (прежде всего отца и матери), начинает теперь отчуждаться и отторгаться им самим. Возникает очень характерные и очень специфические переживания «Я»: «Я – это тот, кто ценит силу и контроль», «Я – это тот, кто ненавидит слабость», «Я – это тот, кто очень хочет быть успешным (и, возможно, является успешным), «Я – это тот, кто не хочет зависеть от других людей и кто ценит границы и автономию», «Я – это тот, кто легко может обойтись без других людей и без отношений» (потому что близость – это потенциальное насилие). Фактически все то, что перечислено выше после местоимения «Я», описывает фальшивую адаптивную надстройку, а не естественное, природное «Я» нарциссической личности. К природному, естественному полю собственных переживаний она будет иметь все более сложный доступ. Это и есть именно то, что я называю погребением Внутреннего Ребенка. В особенности же загоняются в «подполье» так называемые «слабые» чувства, связанные с переживанием собственной уязвимости: желание контакта, переживание беспомощности, горя, собственной неспособности справляться и нуждаемости в эмоциональной поддержке.

И последнее, что хочется отметить в связи с описываемым здесь. Отчуждение ребенком собственного природного, естественного «Я» (которое всегда опирается на ощущение собственного тела и процессов, происходящих в нем) приводит к очевидному и явному снижению витальности, то есть снижению контакта с собственными телесными ощущениями и чувственно воспринимаемыми потребностями. Этим и объясняется безжизненность нарциссической личности, то, что ей очень трудно улавливать непосредственно собственные телесные и эмоциональные сигналы. Такому человеку бывает трудно понять, голоден он в данный момент или скорее утомлен, уловить, чего ему хочется в данный конкретный момент времени, почувствовать удовольствие от ходьбы босиком по траве, запаха земляники (или вообще какого-нибудь запаха), бывает трудно даже отчетливо ощутить вкус какого-либо блюда, не то чтобы понять, нравится оно ему или нет. Сниженная способность к непосредственному переживанию – одна из причин того, почему нарциссически организованная личность может иметь тяготение к тому или иному шок-контенту и экстремальным практикам: это может быть для нее способом почувствовать хоть что-нибудь, будь то боль, страх или возбуждение.

Фальшивое нарциссическое «Я» призвано решить две важнейшие для формирующейся личности задачи: получение любви значимых лиц и одновременно получение контроля над контактом таким образом, чтобы не чувствовать себя слабой, беспомощной жертвой использования со стороны более сильного лица (в детстве это – родитель). Нарциссически организованная личность поэтому ценит исключительно власть, успех и возможности контролировать окружение и манипулировать им. Расплатой за ее адаптацию к тем условиям, в которых она формировалась, являются значительная потеря контакта с самим собой и собственными естественными реакциями и связанная с этим безжизненность.

Итак, драма нарциссически организованной личности состоит именно в том, что настоящее, природное «Я» похоронено, заживо уложено в гроб; поскольку убить его бесповоротно, к счастью, невозможно, оно всю жизнь подает о себе знаки в виде хронических болезненных переживаний подавленности, непонятной тоски, ощущения внутренней пустоты. Природное «Я» вытеснено «Я» фальшивым – напыщенным, высокомерным, претендующим на совершенство, ориентированным на взятые извне социальные представления об идеальном успехе и саморазвитии. К сожалению, это дутое, фальшивое «Я» всеми доступными ему способами утверждает и защищает себя – возможно, именно потому, что оно фальшиво, искусственно и потому уязвимо.

Точной (хотя и очень зловещей) метафорой нарциссического процесса, с моей точки зрения, является метафора раковой опухоли. В основе онкологического заболевания, как известно, лежит сбой в механизме функционирования здоровой клетки, в норме запрограммированной на смерть после энного количества делений. В результате нарушения механизма «запрограммированной смерти» клетка отказывается умирать и начинает делиться, бесконечное количество раз воспроизводя самое себя (в виде патологических клеток), пролиферируя в здоровые ткани по всему телу, убивая и вытесняя их. Здоровые ткани ставятся, таким образом, под угрозу выживания со стороны патологической. Лечение онкологического заболевания состоит в подавлении активности измененных клеток или их оперативном удалении. Психотерапия нарциссического расстройства заключается в возрождении похороненного природного «Я», с тем чтобы главенство «Я» фальшивого было упразднено. Это долгий и болезненный путь, требующий серьезных душевных усилий.

Еще одна важная мысль, которую мне хотелось бы обозначить здесь, касается того, что для человека, чья личностная структура сформировалась под влиянием нарциссической травмы, очень характерна высокая чувствительность к «вертикальной» семантической оси в восприятии и интерпретации как внутренних (внутриличностных), так и внешних событий. «Величие и ничтожество», «избранные и быдло», «патриции и плебеи», «прекрасный – отвратительный», «идеальный – и не имеющий права существовать, до такой степени нелепый и неидеальный» – категории, которыми она весьма часто оперирует, осмысливая тот или иной процесс. Картина нередко производит впечатление черно-белой и весьма категоричной. Например, своевременная сдача отчетности на работе в том виде, который кажется подходящим, приравнивается к совершенному поступку или демонстрации «сияющей идеальности», несвоевременная сдача отчетности, в придачу и в каком-нибудь виде, далеком от ожидаемого, – к постыдному провалу и унижению, которое невозможно не то, что пережить, но даже допустить. Было бы еще полбеды, если б таким образом оценивались только события, которые происходят вовне. Однако в подобном духе происходит и самооценивание: самовосприятие нарциссически организованной личности хрупко, и если она не оценивает себя как близкую к совершенству, то рискует провалиться в жесточайшее самообесценивание. С чем связана склонность нарциссически организованной личности воспринимать и интерпретировать события именно таким способом?

Ответ кроется в отсылке к тому возрастному периоду, к которому относится нарциссическая травма. Примеры, которые приведены выше, касаются детей, которые уже вышли из раннего возраста; однако наиболее сильное воздействие стиль родительского отношения к ребенку, описанный выше, оказывает на него влияние в возрасте до двух с половиной – трех лет, в период, когда ребенок, впервые отделяясь (хотя и не полностью) от матери, пробует собственные физические возможности в исследовании окружающего мира. Когда ребенок учится самостоятельно ходить, а потом и бегать. Когда ребенок впервые самостоятельно преодолевает те или иные физические (и не только) препятствия. Когда он самостоятельно забирается на диван, дотягивается до кошки, дремлющей на окне, когда сам одевается, когда пытается самостоятельно есть. Это – первый опыт личных достижений ребенка, и, конечно же, у него не все хорошо получается, но для него имеет большое значение, что все это он делает сам. Это – первый опыт переживания успехов и неудач собственного «Я», отделившегося от «Я» матери и отца. Ребенку исключительно важно быть в этом опыте увиденным и поддержанным, важны глаза матери или отца, обращенные на него, их поддержка («Какой ты у меня молодец!», «Замечательно!»), в том числе и тогда, когда не все получается. Это первый опыт переживания проявлений собственной индивидуальности, и ребенку исключительно важна реакция значимых близких на эти проявления его «Я». Именно для раннего возраста характерна такая категоричность в восприятии происходящего (вспомните детское: «Мама меня не любит, она сестре два раза сказала, что она молодец, а мне ни разу!»), такая эмоциональная насыщенность суждений и нечувствительность к полутонам. Именно такой стиль восприятия и суждений относительно эмоционально насыщенных тем (а такой ключевой темой для нарциссически организованной личности является тема ценности и достижений) остается характерным для таких людей и во взрослом возрасте. Вообще же, оперирование категориями типа «идеальный и ничтожный» настолько характерно для нарциссической личности, что заставляет с уверенностью сделать соответствующие предположения даже в невинном светском разговоре.

Итак, важным условием, предрасполагающим к формированию нарциссического склада личности, является наличие значительного опыта нарциссической травмы. Вторым таким условием являются, по всей видимости, индивидуально-личностные характеристики ребенка, которые либо генетически обусловлены, либо формируются очень рано. К числу таких особенностей относятся, как мне кажется, высокая чувствительность ребенка к эмоционально значимым сигналам (в том числе к невербальным проявлениям со стороны других людей), а также относительно низкая ориентированность на контакт.

Подытоживая эту главу, сформулирую основную заложенную в ней мысль. Нарциссическая травма заключается в игнорировании индивидуальности, природной аутентичности ребенка, а также в эксплуатации его внутреннего пространства с целью удовлетворения эмоциональных потребностей близких ему людей. Нарциссизм – жизнь фальшивым «Я», которому отдается предпочтение над «Я» аутентичным. Удачная терапия – возрождение, а затем и выражение истинного «Я».

Внутреннее психологическое пространство нарциссически организованной личности специфично, не похоже ни на какое другое, оно глубоко индивидуально и при этом поразительно узнаваемо. В этом подразделе я постараюсь описать его – таким, каким оно открывается самой личности, когда она заглядывает в свой внутренний мир; таким, каким она описывает его терапевту; таким, каким оно ощущается самим терапевтом (по крайней мере, на начальных фазах терапии до того, как в нем появляются заметные изменения).

Внутреннее психологическое пространство нарциссической личности переживается ею как пустое, безжизненное, авитальное, искусственное или скучное. Очень часто она обнаруживает довольно высокий уровень внешней активности. Например, она может преодолевать серьезные препятствия на пути к достижению тех или иных социально значимых целей, связанных с получением признания, развитием карьеры, финансовым успехом. Нередко ее интересуют довольно активные виды проведения досуга, например, ее может интересовать экскурсионный отдых или вылазки в горы, экстремальный туризм. Такой человек, даже просто приходя к себе домой после трудового дня, старается заполнить время какой-то активностью – отправиться в гости или на какое-либо мероприятие, тусовку или вечеринку. Если же тусовки не интересуют, ему может нравиться чтение или просмотр фильмов. Самое трудное для такого человека – никуда не идти, не включать сериал, не читать развивающую литературу, не пытаться найти какую-то внешнюю активность, которая отвлечет его от того, что происходит у него внутри. Все это – потому, что ему не хочется сталкиваться с тем, что происходит в его внутреннем пространстве, с теми чувствами, которые неминуемо появятся, если он возьмет паузу и прислушается к себе. С собой такому человеку очень скучно, он не может уловить в себе каких-то отчетливых переживаний, какого-то отчетливого внутреннего движения. Если он видит какую-то стильную вещь, продающуюся на маркетплейсах, то может сразу уловить в себе оживление, ему тут же захочется посмотреть, продается ли она где-то еще и по какой цене, когда ожидается доставка, подделка это или оригинальная фирма и т. п. Обычно эта активность запускается именно внешними стимулами и развивается в связи с ними. Однако если этих внешних стимулов нет, внутренняя жизнь замирает и исчезает. Именно о хроническом переживании скуки сообщает такой клиент своему терапевту, причем, как мне кажется, даже слово «скука» тут не очень подходит – тут скорее речь идет о какой-то внутренней неживости, о каком-то пластмассовом ощущении внутреннего пространства. Оно обычно является довольно привычным, и такой человек очень жаден до всего, что может вызвать в нем переживание некоего внутреннего живого движения, однако, как правило, у него есть чувство, что он не управляет этим процессом. Самое большее – он знает о том, что иногда можно вызвать у себя ощущение оживления и жизни, прибегая к определенным средствам, которые однажды были найдены. Например, он знает за собой по опыту, что внутреннее пространство его оживает в контакте с совершенными произведениями искусства – прекрасной музыкой, той или иной картиной и т. п. (однако нет никакой гарантии, что это всегда «сработает» – иногда такой эффект не наступает). Для другого человека оживание наступает, когда он наблюдает мучения другого живого существа. В этот момент что-то внутри него самого оживляется, отзывается на то, свидетелем чего является. Из-за этого некоторые нарциссические личности являются поклонниками видеотрансляций в духе тру-крайм или создателями или активными потребителями шок-контента (как в форме видео, так и фото), отражающего мучения животных, в том числе в режиме реального времени. (По недоразумению я когда-то была подписана на рассылки одного из моих знакомых, пока не поняла, что каждый раз, открывая новостную ленту, получаю болевой шок: на то, что он размещал на своей странице, смотреть было невозможно без ощущения острой физической и эмоциональной боли (контент был посвящен, между прочим, борьбе с использованием пушных животных для производства меха; как видите, вполне социально значимая и одобряемая идея). Меня не покидало чувство, что тут какая-то подмена: не то чтобы этот человек был движим именно этой идеей, он, скорее, использовал ее как прикрытие для того, чтобы проделать нечто свое. Этот же человек в других соцсетях активно представлял тему смерти – с соответствующими фотографиями). В таком поведении считывается и садизм, и завороженность темой страдания и боли – сочетание, довольно характерное для нарциссической личности. Однако вернемся к теме, от которой несколько отклонились.

Я писала о том, что нарциссическая личность может уловить, что то или иное занятие или действие приносит ей на некоторое время ощущение себя живой, однако даже в этом случае она не может контролировать перемены в собственном состоянии. (Сейчас вспомнился молодой мужчина, с которым я работала как терапевт. Я заметила на определенном этапе нашей работы, что, разговаривая со мной, он проделывает над собой какие-то манипуляции – морщит лоб, напрягает челюсти, как-то странно дышит. Мне было очень непонятно, что происходит, это почему-то очень было похоже на что-то, связанное с самоудовлетворением. Несколько позже я поняла, почему он так делал. Он заметил, что, когда в диалоге со мной ему удается заплакать, а лучше разрыдаться, происходит резкий сброс напряжения, и ему становится легче. Оказывается, он пытался искусственно привести себя в состояние, из которого он мог бы разрыдаться; к его большому неудовольствию, ему это не удавалось). Пример, который вспомнился мне сейчас, очень кстати – в скуке и безжизненности внутреннего пространства нарциссической личности много напряжения, оно не является расслабленным. Более того – сквозь его безжизненность порой просачиваются глухие сигналы смутного, непонятного ей самой внутреннего страдания, боли, источника которой такой человек не понимает и может (безуспешно) пытаться заглушать ее теми или иными средствами. Алкоголь, наркотики, сексуальные приключения (включая нестандартные), покупки, экстремальные увлечения помогают совсем ненадолго. Нередко такие сигналы начинают поступать после завершения каких-то важных проектов, долгосрочных дел, связанных с серьезными вложениями сил и времени, достижения значимой цели – становится больно и плохо, и причина этого «больно» или «плохо» самим человеком не усматривается.

Еще одна важная характеристика внутреннего пространства нарциссической личности – его пустота; феноменологически самим человеком оно ощущается как пустое, причем качество этой пустоты он обычно описать не в состоянии. Довольно характерными образами, которые иногда с трудом подбирает такой клиент, являются образы безжизненной пустоты космоса или мертвой пустоты пустыни, в которой нет ничего живого (клиент может видеть себя одиноким камнем или давно мертвым деревом в такой пустыне). И описания, и подбираемые слова, и образный ряд эмпатически непонятны и рождают довольно наивные вопросы (на заре своей терапевтической карьеры я однажды спросила клиента: «Неужели даже сусликов в этой пустыне нет? Не может же быть, чтоб ни одного не бегало!»).

Если попробовать понять источник такого своеобразного переживания внутреннего пространства – авитального, пустого, скучного, холодного – с учетом того, что мы знаем о нарциссической травме и ее последствиях, а также того, что та или иная «внутренняя погода» личности всегда является производной от внутриличностной коммуникации (коммуникации различных «частей» или аспектов личности, коммуникации субъектов внутреннего пространства), многое встает на свои места.

Если отталкиваться от того, что сознание человека имеет глубоко диалогическую природу, а внутреннее пространство личности, феноменологически открывающееся и ей самой, и терапевту, образовано специфическими паттернами коммуникации субъектов внутреннего диалога, непосредственно в ходе терапевтической беседы (если направлять основное внимание на то, как реагирует на этот диалог внутриличностное пространство) можно уловить как качество самих субъектов внутренней коммуникации, так и специфические отношения, в которых они находятся. Опыт терапевтической работы с нарциссически организованными личностями позволяет говорить о наличии как минимум трех субъектов их внутриличностного пространства – Внутреннем Менеджере (одна из ипостасей которого – Внутренний Критик), Внутреннем Ребенке и Фальшивом «Я» (Фальшивой Маске). Попробую описать, каковы они и каковы отношения между ними.

Внутренний Ребенок – субъект внутреннего пространства, который присутствует у любого человека независимо от его паспортного возраста и склада характера. Он является воплощением непосредственности, аутентичности, естественных природных реакций данного конкретного человека, он тот, кем этот человек является изначально по сути своей. В течение жизни можно научить себя сдержанности, взрослому и ответственному поведению и реагированию, однако Внутренний Ребенок остается самим собой по сути. Человек может жить в очень высоком темпе – спешить, быстро принимать решения, быстро соображать и т. п., однако если от природы для него естественен более медленный и спокойный личный темп, то эта постоянная спешка создает большую нагрузку для его нервной системы, поскольку не соответствует природному темпу. Я много раз была свидетельницей того, как само по себе приближение повседневной активности к природному, естественному темпу конкретного человека приносила выраженный терапевтический эффект; вообще, чем более соответствует стиль жизни, который человек ведет, его естественным ритмам, темпу, склонностям, тем меньший хронический стресс он испытывает и тем более психологически гармонично себя чувствует.

Внутренний Ребенок является источником витальности, жизненных сил и творческой активности личности. Однако для того, чтобы человек мог ощутить собственную витальность, собственные жизненные силы и собственные творческие порывы, ему важно быть в хорошем контакте с собственным Внутренним Ребенком и принимать его.

Вопреки бытующему мнению, наличие Внутреннего Ребенка и внимание к нему со стороны самого человека отнюдь не делают его инфантильным и безответственным. В гармоничном варианте развития у всех нас имеются и другие аспекты личности, обеспечивающие взрослое, ответственное поведение, регулирующие импульсивные реакции и обеспечивающие зрелую заботу о себе и других людях. Еще один миф состоит в том, что в ходе личного развития или индивидуальной психотерапии нужно «доращивать» Внутреннего Ребенка до взрослого (или относительно более взрослого) состояния; что такой, каков он есть в естественном своем виде, он не должен быть, что это ненормально. Однако это совсем не так. В ходе терапии человек учится лучше понимать и чувствовать Внутреннего Ребенка, сочувствовать ему и зрелым образом заботиться о нем; таким образом рядом с Внутренним Ребенком оказывается зрелый взрослый, который о нем заботится, в то время как на старте терапии и понимание себя и своих настоящих потребностей, и качество заботы о них оставляет желать лучшего.

Внутренний ребенок помнит опыт раннего детства и реагирует на те или иные события исходя из этого опыта, в том числе и опыта ранних травм. Записывается этот опыт внутри нас во многом и очень часто совсем не в словесной форме; след его заметен в том, как реагирует Внутренний Ребенок и телесно, и эмоционально. Например, если ранний опыт близких отношений (с матерью или отцом) был болезненным, то, когда человек взрослеет, его Внутренний Ребенок боится близости – уже не только в отношениях с родными, но и в дружеских и романтических отношениях. Во многих случаях терапевтической работы понимание потребностей Внутреннего Ребенка, установление связи с ним, развитие сострадательного и принимающего отношения к нему является одной из самых важных «силовых линий».

Если обратиться к тому, каков Внутренний Ребенок нарциссической личности, то картина рисуется весьма удручающая.

Из всех вариаций человеческих характеров, из всех вариаций личностных типажей Внутренний Ребенок нарциссической личности находится в наиболее плачевном состоянии – он либо изолирован от всей внутренней психической жизни почти полностью (очень удачной мне кажется метафора, которую использовал один из моих клиентов: он со слезами говорил о том, что его Внутренний Ребенок помещен в одиночный сырой подземный карцер без света), либо является козлом отпущения во внутреннем пространстве личности. Это – игнорируемый, отвергаемый, унижаемый и обесцениваемый персонаж, жертва внутреннего инфантицида. Он запрятан глубоко и надежно, чтобы его не видели другие люди (ведь нарциссическая личность очень стыдится собственных аутентичных проявлений) и чтобы он «не отсвечивал» и внутри. Это пария внутреннего пространства нарциссической личности.

Внутренний Ребенок нарциссической личности обращает на себя внимание своей безжизненностью, «бескровностью», сниженной витальностью. Даже самой личностью он ощущается скорее как тень, нежели чем наполненное жизнью существо; нередко он больше похож на призрака или нечто почти бесплотное. Часто в своих описаниях Внутреннего Ребенка такой человек говорит, что ребенку этому «хочется лечь и умереть», «хочется отвернуться и смотреть в стену»; ребенок этот измучен и просит: «Можно, пожалуйста, давайте все это закончим, прекратим». Невозможно остаться равнодушным к этим словам; когда в терапевтической работе удается добраться до этого слоя переживания человеком самого себя, появляется глубокое сострадание к нарциссической личности даже у того терапевта, которому до этого не удавалось найти у себя и долю эмпатии к такому человеку.

Однако далеко не каждая нарциссическая личность способна увидеть, разглядеть в собственном внутреннем пространстве этого измученного, бескровного ребенка. Более того, сама идея наличия такого «персонажа» в собственном внутреннем пространстве очень часто вызывает у нее брезгливое отвращение: ребенок ассоциируется с кем-то слюнявым, незрелым и жалким. Это отношение к Внутреннему Ребенку со стороны другого субъекта внутреннего пространства, назвать его можно по-разному. Нередко эта часть называется психотерапевтами Внутренним Критиком, однако лично мне это название кажется неподходящим в силу того, что «партия» этого субъекта внутренней коммуникации вовсе не ограничивается критикой. Хотя критикует он действительно, и критика эта очень жестокая. Однако вернемся к Внутреннему Ребенку.

В силу того что дети вообще и Внутренний Ребенок в частности не вызывают у нарциссической личности особого восторга, часто и наименование, которое находит такой клиент для этой своей внутренней части, бывает не «ребенок», а нечто другое. Например, мне доводилось встречаться с наименованиями «Мое ядро», «Мое маленькое “Я”», «Мое эмоциональное “Я”», «Моя внутренняя серединка», «Душа», «Мой внутренний слабак» и даже «Внутренний гунявок». Видите? Ребенок ассоциируется либо с чем-то сутевым («ядро» или «душа»), либо с кем-то маленьким, бессильным и презираемым (в первом случае, очевидно, удается избежать агрессивного отношения к этой внутренней части за счет того, что она выносится за пределы ассоциативного ряда, связанного с чем-либо детским).

Чем объясняется безжизненность, сниженная витальность и даже «бесплотность» Внутреннего Ребенка?

Для того чтобы индивидуальность, пришедшая в этот мир, могла проявиться в Ребенке и наполнить его витальностью и творческой силой, очень важно, чтобы в ранние периоды развития эта индивидуальность была увидена, распознана и приветствована значимыми близкими – через реагирование на нее. Любящие глаза отца и матери смотрят на ребенка и стремятся увидеть его самого, его неповторимые особенности; речь тут идет не о неразборчивом восхищении и восхвалении, а о том, чтобы заметить именно его и отреагировать именно на него (а не на собственные потребности и проекции). Индивидуальность Ребенка в описываемом варианте развития не смогла получить в достаточной мере этого опыта (либо не получила совсем). Однако без него индивидуальность (душа) не может проявиться в этом мире, «проклюнуться» в этот мир, она остается одинокой, глубоко страдающей и не увиденной никем (часто на всю жизнь). Поэтому Внутренний Ребенок нарциссической личности настолько бескровен (к счастью, существуют способы помочь этому). И переживание пустоты, безжизненности и скуки внутреннего пространства связано с самоощущением Внутреннего Ребенка, который хронически лишен контакта с жизнью и с другими субъектами внутреннего пространства.

Чем ярче выражен в личности нарциссический процесс, тем (по моему опыту) более затруднен ее контакт с собственной детской частью; в особенно тяжелых случаях человек и вовсе заявляет, что никакой детской части у него нет. Происхождения же хронически настигающих его переживаний глубокой тоски, пустоты и непереносимого внутреннего страдания он не понимает.

Затрудненность контакта с детской частью не является следствием, прежде всего, развитого жестокого критического отношения к себе (хотя и это тоже имеет значение). Эта самая детская часть имеет столь значительный опыт переживания агрессии, игнорирования и газлайтинга: в первую очередь – в интерперсональных отношениях и уже во вторую очередь – в отношениях интрапсихических, что, фигурально выражаясь, уже давно загнана «в подполье», заточена в сырой внутренний карцер либо заживо похоронена. Этого ребенка с его потребностями и переживаниями не видели, а там, где видели, не хотели давать места; с самого раннего времени собственной жизни его использовали для обслуживания чужого психического пространства и чужих внутренних потребностей. Вырастая, нарциссическая личность переняла это отношение к собственной детской части. Ее хотели видеть совсем другой, нежели той, кем она являлась на самом деле. Она научилась быть другой настолько хорошо, что отрастила фальшивое «Я», а ее собственное аутентичное «Я» не имело никаких шансов напитаться через удовлетворение естественных потребностей в том, чтоб быть увиденным, ценным и любимым. В ходе терапии важно увидеть и наполнить жизнью истинное «Я» клиента, природного Внутреннего Ребенка, и тогда внутреннее пространство начинает постепенно оживать и приобретать краски. Для осуществления такой психологической работы, для обеспечения такого терапевтического контакта психотерапевту важно быть исключительно чутким и улавливать и реагировать на то, что не представлено (либо очень бедно представлено) в наличном процессе клиента.

Итак, аутентичная природная часть (условно – Внутренний Ребенок) находится во внутреннем пространстве в изолированном состоянии (что особенно характерно для грандиозного варианта нарциссизма) либо его все же отчасти видят, но безжалостно критикуют и подвергают всем формам эмоционального насилия (что более характерно для дефицитарного варианта нарциссизма). Что же это за субъект внутреннего пространства, который либо игнорирует Внутреннего Ребенка, либо проявляет в его адрес столько агрессии?

Эту часть мне кажется удобным обозначать как Внутреннего Менеджера. Как правило, он ощущается деловитым, сухим, рациональным и очень расчетливым; глаза Внутреннего Менеджера обращены вовне, в социум, сверхценностью его являются социальный и финансовый успех, достижения, обеспечение безопасности (всего внутреннего пространства) за счет материальных благ – денег, статуса, недвижимости и т. п. Изначальной миссией Внутреннего Менеджера является обеспечение выживания и безопасности всей внутренней команды в мире, полном разнообразных угроз и весьма недружелюбном. Он очень ориентирован на социальные критерии достижения. Например, его совершенно не вдохновляет перспектива многолетнего уединения где-то на даче или в горах («Странненькая, знаете ли, идея; что я, придурок какой-нибудь? Нормальные люди имеют нормальную работу, нормальный доход и нормальный отдых, например, на Мальдивах. Вы видели кого-нибудь состоявшегося, кто торчал бы десятилетиями на даче? Я нет. Там только отупеть можно и деградировать»). Если же находится какая-нибудь публичная личность, чей успех бесспорен и которая достигла просветления, десять лет пребывая в горах, Внутренний Менеджер берет эту идею на вооружение и даже подыскивает подходящие горы; однако ставка при этом делается на воспроизведение действий публичной личности при полном игнорировании стоящего за ними содержания (сказать правду, оно далеко не всегда там есть). Кроме того, Внутреннему Менеджеру не приходит в голову сверяться с Душой (Внутренним Ребенком) по поводу того, насколько сидение в пещере в горах ей улыбается, насколько вообще эта идея вызывает у нее отклик. Внутренний Ребенок здесь будто бы лишний («Помолчи, сейчас взрослые заняты важными делами, не отсвечивай»).

Еще одна важная ценность Внутреннего Менеджера – социальное признание и связанное с этим обеспечение потребности в переживании собственной уникальности и ценности для окружающего мира (данная потребность весьма выражена у нарциссической личности в целом). Внутреннему Менеджеру понятны именно внешние, социальные критерии достижения – объем аудитории, которая собирается для того, чтобы послушать конкретного оратора, количество подписчиков и лайков, количество полученного за единицу времени дохода. В целом, если непредвзято посмотреть, Внутренний Менеджер по-своему печется о благополучии личности, о ее потребностях, которые действительно голодны, – о потребностях в безопасности и признании, в первую очередь. Внутренний Менеджер – своеобразный проводник и помощник Души (Внутреннего Ребенка) в этой жизни, он пытается помочь и посодействовать. Безусловно, уже за одно это он заслуживает благодарности и уважения. Проблема не в его намерениях, а скорее в нарушенной коммуникации с Ребенком, его игнорировании и недоверии к нему, и в тех методах, которые используются Менеджером. В случае успешной психотерапевтической работы Менеджер никуда не исчезает; это очень важная внутренняя часть, которая помогает Внутреннему Ребенку гармонично адаптироваться к этой жизни и реализовать в ней свой творческий потенциал (это я сейчас пишу словно бы в ответ людям, которые надеются «вырезать» из себя эту часть, навсегда избавиться от нее). Однако для того, чтобы она действительно помогала, а не уничтожала, важно, чтобы она обратилась ко Внутреннему Ребенку, изменила отношение к нему, научилась спрашивать его с интересом: «Чего именно ты хочешь?», «Нравится ли тебе вот это?» и «Смотри, какая предоставляется возможность – хочешь ли ты сейчас ею воспользоваться?» В ходе успешной терапии Менеджер перестает быть центром внутреннего пространства. Меняются и отношения самой нарциссической личности с этой частью: она научается отделяться от Внутреннего Менеджера, трансформируется первоначальная «слепленность» с ним. Однако более подробно терапевтическая работа будет раскрыта в соответствующей главе этой книги. Здесь хочется все же остаться в рамках описания особенностей внутренней коммуникации нарциссически организованной личности.

Внутренний Менеджер не просто игнорирует Внутреннего Ребенка, он же является источником серьезной агрессии, направленной против этой части. Именно в этом смысле он является Критиком, хотя, наверное, в этом случае точнее будет сказать – Внутренним Убийцей. Требования к детской аутентичной части, которые ею выдвигаются, бесконечны (нет конкретной конечной точки, которую можно достичь и удовлетворить Критика) и весьма нереалистичны (то есть никак не учитывают особенности Внутреннего Ребенка). Например, человеку от природы свойственен достаточно медленный психический темп – он плавно, неторопливо ходит, размышляет, говорит. Внутренний Менеджер же, ориентируясь на социальные образцы и представления, настаивает на том, что для того, чтобы чего-то добиться, необходимо действовать быстро и соображать молниеносно. И вот человек записывается на курсы скорочтения и марафон, «прокачивающий» мышление, и усердно посещает и то и другое (результаты прохождения оных курсов обычно оказываются неудовлетворительными для Внутреннего Менеджера, а Внутреннему Ребенку только добавляют напряжения, так как ему теперь приходится двигаться в темпоритме, который ему несвойственен от природы и который противоречит особенностям его нервной системы). Со стороны же прохождение подобных курсов и марафонов и вовсе кажется странной идеей: очевидно, очень неглупый человек занимается совершенствованием собственного интеллекта. Еще пример. Молодая девушка явно творческого склада, с выраженными художественными способностями мечтает «прокачать свой ум», чтобы стать успешным блогером. При этом в ней нет никакого интереса к публичности (и никогда не было), никакого интереса к написанию текстов (и никогда не было), а самое главное – она никак не может выбрать, о чем именно она будет писать, чем будет наполнять свой будущий канал. Кулинария и выпечка? Можно, но таких блогеров много. Учить людей? Но непонятно, чему именно. Фотографировать собственные тарелки с едой, парки, в которых гуляешь, собственного пса? Можно, но как-то не очень понятно, в чем суть. Девушка эта одержима идеей, которая совершенно не соответствует ее природному складу, никак не связана с ее реальными интересами, с тем, где по-настоящему размещена ее творческая энергия. Если же она решится и откроет какой-нибудь канал, то будет постоянно чувствовать себя самозванкой, просвещая аудиторию в вопросах кулинарии, и недаром – область кулинарии ей самой неинтересна, чужда.

Итак, субъектами внутренней коммуникации нарциссической личности являются Менеджер и Внутренний Ребенок, коммуникация и взаимопонимание между которыми существенно нарушены. Менеджер беспощадно критикует Ребенка, стыдит его и требует от него достижений и успехов, совершенно не сообразуясь с его природными склонностями, темпоритмом, особенностями и предпочтениями. Игнорирование переживаний Ребенка и агрессия в его адрес достигают такого уровня, что приходит ассоциация с попыткой «сжить» его «со свету» – Ребенок или находится в совершенно замученном, жалком состоянии где-то на периферии внутреннего пространства, или изолирован (уложен в гроб); в таких случаях даже в условиях психотерапевтической сессии далеко не сразу и часто с большим трудом удается услышать сигналы, подаваемые им.

Еще одним обитателем внутреннего пространства нарциссической личности является… некоторое подобие ожившего неодушевленного предмета (в древнеславянской мифологии такие существа называли кадаврами), аналог голографической картинки – Фальшивое «Я», Фальшивая Маска. Я назвала его аналогом голографической картинки, поскольку фальшивое «Я» совершенно «бескровно», оно очень похоже на голограмму или галлюцинацию, поскольку не укоренено в теле и совершенно лишено витальности. Фальшивое «Я» транслируется в контакте с другим человеком через мимику, жесты и в особенности интонирование; оно высокомерно и полно обесценивания, оно смотрит на людей сверху вниз, оно презирает посредственность и слабость, оно грандиозно и делит людей на сорта, причисляя себя к высшему сорту или притязая на такую принадлежность. Фальшивое «Я» слеплено из обращенных к ребенку ожиданий значимых близких; если в семье агрессия считалась чем-то нежелательным, Фальшивое «Я» будет демонстрировать исключительно приятные манеры (пласт переживаний злобы и гнева в этом случае является достоянием Внутреннего Ребенка). Фальшивое «Я» безжизненно и бескровно в том смысле, что оно никак не связано с реальным Внутренним Ребенком – потенциальным источником природной витальности нарциссической личности. Именно сочетание изоляции Внутреннего Ребенка с наличием призрачного Фальшивого Лица является отличительным признаком нарциссической личностной организации.

С какими конкретными вариациями Фальшивых «Я» мне доводилось встречаться в собственной терапевтической практике? Их бесконечно много. Нежная, восприимчивая от природы молодая женщина носила маску Железной Женщины (это ее собственное выражение): «Я была уверена, что я именно такая, и показывала себя такой людям – на работе меня боялись даже самые агрессивные, разнузданные мужики; они и по сей момент боятся меня. Меня можно посылать на жестокие переговоры, в смысле те, где экстремальная агрессия и неуважение, я выходила из них победительницей. Никто не знал, да и я сама далеко не сразу научилась замечать: от многих событий мне очень страшно, да еще и флирт я, оказывается, очень люблю, но тоже сильно его боюсь. Все это проходило мимо меня, я была просто Железной Женщиной, но теперь я понимаю, что это далеко не все, что во мне есть, да и не такая уж я и железная, просто кое-чему научила меня работа. Да, жесткой я могу быть очень и легко любого хама умою, красиво так, но суть моя – не железная».

Другая вариация – Интеллектуал. Мужчина средних лет: «Я с самого раннего детства очень много читал. Уже в подростковом возрасте я отчетливо осознал, что на фоне своих ровесников я толстый и хилый, совсем не мачо, не самец… но в плане интеллекта равных мне никогда не было, да и сейчас нет. Отец всегда говорил мне: “За одного умного десять дураков дают”, “Мы, Ивановы, отличаемся от серости, имя которой Быдло, наличием мозгов”. И да, я чертовски умен, вы и сами это видите, правда, по-настоящему оценить это вам не дано, не обижайтесь. Но внутри меня очень много страха и стыда, я теперь, к сожалению, вижу это. Пока не понимаю, что делать с этим».

Помимо того, а возможно, именно благодаря тому, что Фальшивое «Я» авитально и мало связано с телесностью (то есть в большей степени основано на том, как человек видит себя и как о себе научился думать («Я грандиозный»), а не на телесных ощущениях), для того чтобы выжить, оно агрессивно защищает себя. В моем личном ассоциативном ряду, связанном с темой Фальшивого «Я», неизменно возникает образ раковой опухоли: это измененные клетки, которые в какой-то момент начинают агрессивно наступать на организм, чтобы утвердить свое собственное существование. Любой реальный опыт, который ставит под сомнение Фальшивое «Я», встречается им сильной тревогой и отчаянными попытками защититься. Переживаемые нарциссической личностью серьезные жизненные поражения ставят под сомнение Фальшивое «Я» (получается, «не так уж я умен и силен, не так уж я непогрешим»), что вызывает внутриличностный кризис (одновременно предоставляющий большие возможности для личностной трансформации).

По моим наблюдениям, чем более сильным и уверенным кажется Фальшивое «Я», тем в более израненном и плачевном состоянии находится Внутренний Ребенок, тем более он нежен и чувствителен, тем более он застыжен. Фальшивое «Я» нуждается в постоянном притоке извне информации, которая бы его подтверждала и утверждала, ведь других источников энергии у него нет – оно не имеет реальной связи с витальностью, с аутентичными личностными аспектами, оно насквозь фальшиво. В качестве подпитки для Фальшивого «Я» выступают внешние свидетельства его состоятельности – выигрыши в конкурсах, победы на соревнованиях, льстивые и восхищенные слова окружающих, толпы последователей и чужая зависть. По аналогии с цветами, Внутренний Ребенок похож на цветок, растущий от корня и питаемый корнем, но находящийся в крайне враждебной для него среде и оттого захиревший; Фальшивое «Я» похоже на пышный цветок орхидеи, давным-давно срезанный со стебля и помещенный в искусственно созданный стерильный раствор в пальчиковом колпачке. Она выглядит живой и яркой, но фактически она мертвая. (Пишу и думаю, что более точной метафорой Фальшивого «Я» являются пластмассовые кладбищенские цветы, положенные на могилу Внутреннего Ребенка).

В каких же отношениях находятся между собой Внутренний Менеджер и Фальшивое «Я»? В целом, эффектное, впечатляющее Фальшивое «Я» – лучший способ умиротворить Менеджера; после особенно значительного успеха Фальшивого «Я» Менеджер полностью удовлетворен и не проявляет агрессии. Однако важно помнить, что ситуация эта быстро преходящая: для поддержания удовлетворенности требуются все новые и новые вливания. Менеджер, как уже отмечалось выше, абсолютно ненасытен в своих требованиях, он понукает и понукает, запрещая останавливаться. Любая остановка и любой отдых рассматривается как леность, чреватая отставанием в гонке за успех и последующей неизбежной деградацией. С другой стороны, опыт успеха не ассимилируется (не усваивается) Фальшивым «Я», поскольку оно представляет собой искусственную, синтетическую конструкцию, не укорененную в витальности. Опыт этот падает, словно в бездонную бочку, не задерживаясь и не приживаясь в ней. Чувство гордости – не грандиозности и всемогущества, а здоровой гордости за себя – нарциссической личности малодоступно, по крайней мере, до определенных точек пути в психотерапии.

Итак, Внутренний Менеджер ненасытен и нестабилен, и обязательно наступает день (обычно это случается после особенно крупных успехов), когда он разворачивается во всей силе собственной агрессивности, обнуляя и буквально выкашивая столь большим трудом достигнутое Фальшивым «Я» переживание компетентности и успешности. «Подумаешь, такой, видите ли, “финансовый успех”. Вот у *** и впрямь успех, а у меня жалкие крохи, я и обмочился от радости! Нечем гордиться!» Достается и Внутреннему Ребенку. «Сколько лет живу, столько лет я жалкий, омерзительный, вечно ноющий червяк… Я сам себе отвратителен».

Фальшивое «Я» при всей его искусственности, неаутентичности выполняет во внутреннем пространстве личности важную функцию. Оно защищает Внутреннего Ребенка, прикрывая его, словно щит или маска. Внутренний Менеджер скорее смирится с Фальшивым «Я», даже если в нем имеются, с его точки зрения, серьезные изъяны, чем с Внутренним Ребенком; чем более развито Фальшивое грандиозное «Я», тем более личность устойчива и довольна собой (грандиозный вариант нарциссизма). Если Фальшивое «Я» развито слабо, Внутренний Ребенок находится под постоянным ударом со стороны Внутреннего Менеджера, который не хочет его принимать ни под каким видом – ведь он так уязвим и несовершенен. Самооценка такой личности весьма нестабильна, равно как и самоуважение. Это – дефицитарный вариант нарциссизма, и дефицитарный он именно потому, что слабо развиты типично нарциссические компенсации, слабо развито Фальшивое грандиозное «Я». В общении с внешним миром нарциссическая личность предъявляет себя именно Фальшивым «Я»; только такой вариант дает ей возможность как-то уменьшить стыд и переживание собственной дефектности. То, что обычно ассоциируется в массовом сознании с нарциссизмом – гордыня, непомерно раздутое самомнение, одержимость внешней социальной успешностью, – предъявляется миру как феномен Фальшивого «Я». Для этого Фальшивого «Я» исключительно важно, каким оно выглядит в глазах окружающих, потому что внутренних опор у нарциссической личности нет, она опирается только на внешние – в виде восхищения и одобрения окружающих. Даже на похоронах собственного отца или матери такой человек, в первую очередь, думает, не выглядит ли он нелепо, не кажется ли неуместной та речь, которую он произносит у гроба, и мысленно дает себе обещание пойти на курсы ораторского мастерства, чтобы впредь быть уверенным, что он хорош в публичных выступлениях. Когда такой человек отправляется на встречу одноклассников, ему нравится предъявлять им знаки собственной успешности и по возможности хочется «переплюнуть» всех. Если же «переплевывать» явно нечем, он лучше останется дома; одна мысль о том, что он мог бы почувствовать на этой встрече, портит ему настроение. Однако жизнь тех, у кого Фальшивое «Я» не смогло достаточно сформироваться, гораздо менее комфортна – они терзаются постоянным чувством собственной неуместности, нелепости, недостаточности и стыдом за себя. Таким образом, Фальшивое «Я» вырастает из потребности развивающейся личности в самозащите; изначально оно, по-видимому, призвано выполнять адаптивные функции.

В целом ряде случаев нарциссическая личность оказывается наделенной от природы какими-либо способностями и талантами. Очень интересно бывает видеть, каким образом обходится нарциссическая личность с собственной творческой энергией и как она соотносится с динамикой Внутреннего Ребенка и Фальшивого «Я».

Иногда случается такое, что тот или иной талант будущей нарциссической личности оказывается нераспознанным или неоцененным родителями на самом старте ее развития. Например, ребенку очень нравится рисовать, общаться с животными, танцевать, но родители не видят этих его особенностей либо не считают их важными («картинками нормальных денег не заработаешь»). В этом случае спонтанные занятия ребенка интересующими его видами активности становятся огромным ресурсом для развивающейся личности – он с удовольствием предается им ради самого процесса, и ему приносит наслаждение не достижение идеального результата («стать самым лучшим в мире танцором»), а активность сама по себе. В такого рода занятиях он полностью синхронизирован с собственной аутентичностью и, следовательно, «жив». Во взрослой жизни эти виды активности становятся огромным его ресурсом; один из способов установления связи с Внутренним Ребенком в терапии является обращение к занятиям и творческой активности, которые дороги сами по себе, а не потому, что есть потребность достичь какого-либо успеха. По опыту, чем больше у нарциссической личности таких видов активности, таких форм контакта с миром, тем больше у нее соотнесенности с собственной аутентичностью, тем менее она нарушена по сравнению с тем, как это было бы, если бы этих видов активности не было.

Если же родители усмотрели в ребенке тот или иной талант и увидели его как ресурс (подобно ценным ископаемым), они делают ставку на разработку этой «драгоценной жилы» с целью получения с нее дивидендов в виде достижений, успеха и т. п. Если у ребенка хорошая координация и ему легко дается фигурное катание, его устраивают в соответствующую секцию и растят как будущего чемпиона. Если у ребенка хорошие языковые способности, его растят как будущего известного полиглота или дипломата, работающего за границей. В этом случае естественная творческая активность ребенка будет эксплуатироваться и рассматриваться как «перспективная» или нет с точки зрения социально признаваемых достижений. Это можно сравнить с тем, что жеребец, быстрый от природы, начинает рассматриваться как потенциальный фаворит на будущих скачках, перспективный с точки зрения обогащения того, кто им владеет. В этом случае естественное удовольствие, переживаемое от самого процесса деятельности, может быть задушено постоянной ориентацией ребенка на результат. В этом случае места, «взятые» на тех или иных конкурсах и соревнованиях, начинают интересовать юное дарование гораздо больше; не выиграв желаемого, такой ребенок испытывает стыд и отвращение к себе. В этом случае та или иная творческая активность становится ресурсом и поддержкой личности только в той мере, в которой она сама по себе приносит ей удовольствие.

Таким образом, субъективное переживание пустоты, безжизненности, скуки внутреннего пространства отражает безжизненное состояние детской части нарциссической личности и дефицит внутренней коммуникации с Внутренним Ребенком либо агрессию в его адрес со стороны других субъектов внутреннего пространства; крайняя нестабильность самоуважения и мотивации к деятельности является следствием игнорирования и агрессии Внутреннего Менеджера в отношении Внутреннего Ребенка; эрзацем Внутреннего Ребенка во взаимоотношениях с миром и с Внутренним Менеджером является Фальшивое Лицо, ничего общего не имеющее с природной аутентичностью личности.

В том, как нарциссически организованная личность переживает себя, в каком самоощущении она живет, можно выделить три основные, если можно так выразиться, «внутренние погоды», которые периодически сменяют одна другую; и общее самочувствие такой личности, и столь дорогая ее сердцу продуктивность и эффективность очень сильно зависят от этих «погод», или переживаний. Давайте рассмотрим их по очереди.

Состояние адаптации («сияющая корона»). Это состояние является наиболее субъективно привлекательным с эмоциональной точки зрения и нравится такой личности больше всего – при этом далеко не всегда нарциссически организованный человек пребывает в этом состоянии большую часть времени. Но, если оно переживается им редко и/или бывает неустойчивым, он всегда мечтает о том, чтобы оно было более стабильным и посещало его чаще. Данное состояние полностью отражает переживание фальшивого нарциссического «Я» с характерными для него опорами на успех, силу и контроль. В нем человек ощущает себя как сильного, способного справляться с любыми вызовами жизни, практически неуязвимого, успешного, желанного для других и вызывающего у других людей чувство зависти, как того, на кого другие люди должны равняться, кого слушать и у кого учиться; ощущает он себя неизмеримо выше всех остальных. Субъективно это переживается как эйфорическое, исключительно приятное чувство, граничащее с ощущением собственной суперсилы. Рассмотрим отдельные компоненты этого состояния.

Крайняя поглощенность собой. В адаптивном состоянии нарциссически организованная личность абсолютно и полностью сосредоточена на себе, на собственном образе в глазах окружающих, на собственном превосходстве или совершенстве, на фантазиях о том, чего она может достигнуть и какое впечатление производить на окружающих. Даже если в силу обстоятельств или по роду своей деятельности она занята чем-то, что связано с контактом с другими людьми и заботой об их интересах (уход за больным человеком, работа педагога или священника), центр ее внимания всегда помещен в нее саму. Читая лекцию, такой преподаватель мало заботится о том, чтобы слушатели понимали, о чем идет речь, скорее, ему будет важно то, насколько компетентным и совершенным его воспринимают окружающие, то, как он выглядит и какое впечатление производит на окружающих его костюм, прическа, осанка и т. п. Поэтому рядом с такой личностью другому человеку, его чувствам и потребностям не находится пространства; попытка как-то заявить о себе в лучшем случае останется незамеченной, а в худшем – будет атакована.

Перфекционизм во всем, вплоть до мелочей. Слово «перфекционизм» имеет общий корень с английским словом perfect («совершенный»). Если такой человек покупает одежду, для него важно, чтобы одежда эта была совершенной с точки зрения очень многих показателей; малейший намек на то, что это не так (пятнышко, затяжка нити, подозрительно «дешевый блеск» и т. п.), заставляет его отказаться от того или иного предмета гардероба. То же самое касается оформления собственной внешности, обустройства жилища, то же самое проявляется и в отношении значимых других – партнера, родственников или детей. Нарциссически организованная личность не склонна идти на компромисс в вопросах «уровня» – собственной элегантности, привлекательности, компетентности, «уровня» собственного партнера (его «осознанности», «прокачанности», образованности, культуры, эрудированности и т. п. – я сейчас цитирую), она не мелочится. «Если у меня не будет совершенного (партнера, квартиры, образования и т. п.), то спасибо большое, мне тогда вообще никакого не надо» – вот ее решение. В сознании такого человека отсутствуют полутона в тех вопросах, которые касаются качества продуктов потребления или «качества» ее самой или ее партнера. Как сказано в знаменитом булгаковском романе, «осетрина бывает только первого сорта свежести, и больше никакого». Достижение уровня, который называется «совершенством» или «идеалом», видится как значимая жизненная цель, и нарциссически организованная личность планомерно идет к ее достижению, даже если ей во многом приходится себе отказывать. Если же цель не может быть достигнута именно в том виде, в котором она была поставлена, это рассматривается как поражение, а поражения такой человек принимать отказывается; в иных случаях приходится встречаться даже с готовностью покончить с собой, если поставленная цель не будет достигнута.

Свойственный нарциссически организованной личности перфекционизм и высокий уровень требовательности проявляются не только в отношении к самой себе, но и в отношении людей, с которыми она связана, и услуг, и товаров, которые потребляет. Малейшее отклонение от ожидаемого ею стандарта вызывает возмущение или полное обесценивание. В адаптивном своем состоянии нарциссическая личность – «трудный», требовательный и склонный предъявлять претензии клиент; психологи и психотерапевты, работающие с нарциссически организованными личностями, хорошо это знают.

Переживание собственной мощи, собственных неограниченных возможностей, собственного всемогущества является еще один характерным для нарциссической личности испытанием, с которым она встречается в наиболее ресурсном своем состоянии. «Для меня нет никаких преград», «Если я чего-нибудь захочу, то обязательно добьюсь, для меня нет ничего невозможного», «Моя миссия на этой земле – нести свет осознанности обычным людям и помогать им двигаться к более высоким ступеням развития», «Бог действует через людей, я рука Бога», «Мое тело великолепно, идеально, совершенно» – вот немногие из высказываний, точно отражающих это переживание. Для человека, который слышит все это и наблюдает со стороны, подобные высказывания могут показаться странными, граничащими с манией величия и противоречащими реальности. Однако нарциссически организованная личность переживает себя именно так, и это субъективно исключительно приятное, эйфорическое ощущение себя кем-то очень большим и мощным, буквально всемогущим. «Если только я захочу, я могу иметь любой вес и любую физическую форму», «Для меня не существует трудных групп и трудных участников, я справлюсь с любой группой и с любым участником», «В моих руках быть всегда подтянутым и молодым; плохо выглядят те, у кого недостает воли правильно заботиться о своей форме; тем, у кого лишний вес, морщины и плохие зубы, должно быть стыдно, ведь их внешний вид и состояние зависят только от них – вот посмотрите на меня, своими усилиями я имею такую форму, какая вам и не снилась».

Понятно, что рано или поздно возникают факты, с очевидностью вступающие в противоречие с данной позицией. Неизбежны ошибки и поражения. Неизбежен проигрыш в соперничестве; рано или поздно найдется кто-то, кто обойдет тебя в конкурентной борьбе. Тело с неизбежностью стареет и меняется, быть всегда таким, как в двадцать или тридцать лет, оно не может, каковы бы ни были приложенные к тому усилия. Поэтому переживание собственного всемогущества в перспективе обречено на крах. Однако нарциссически организованная личность склонна цепляться за него как за ресурсное собственное состояние, самоощущение и будет скорее отрицать и искажать противоречащие этому самоощущению факты. В юном и молодом возрасте поддерживать такое восприятие реальности не так трудно; с возрастом это становится все труднее. Однако самый сильный удар по этому чувству способны нанести серьезные жизненные неудачи и поражения.

Как правило, у нарциссической личности, пребывающей в переживании собственного всемогущества, нет никакой мотивации обращаться за психологической помощью – просто потому, что она уверена, что у нее нет никаких психологических проблем и она со всем в состоянии справиться сама. Она склонна презирать и обесценивать людей, вообще обращающихся за какой-либо помощью к специалистам, в особенности – специалистам в области психического и психологического здоровья. Она уверена, что если кто-то и нуждается в «лечении», так уж точно не она сама; проблемы – в других людях. Как правило, в той или иной степени описываемое здесь переживание всемогущества знает любая нарциссически организованная личность, но правда заключается в том, что иные нарциссические личности знают такое состояние очень хорошо и пребывают в нем значительную часть времени, а другие попадают в него лишь изредка. Так или иначе, находясь в упадке духа или переживая депрессию, нарциссическая личность в качестве состояния, в которое она хочет вернуться, видит именно состояние всемогущества и мощи и не согласна на что-либо другое. Это подтверждает и внимательный анализ запросов, которые предъявляет такая личность, попадая на прием к психотерапевту. Иногда это звучит как «почините меня», «что-то сломалось» (я сейчас цитирую реальные высказывания), и это показывает, до какой степени такой человек склонен рассматривать себя как объект по аналогии с велосипедом или мясорубкой (помню, как-то я отозвалась на подобный запрос: «Так удивительно это звучит, будто вы велосипед или сломанный пылесос». Ничтоже сумняшеся, клиент ответил: «А что тут такого? Да, мы похожи на те или иные приборы или устройства, у нас же тоже есть части организма, и каждая нужные функции выполняет. Вот я и принес себя в ремонт. Если б велосипед сломался, я бы сделал то же самое!).

Ощущение собственного превосходства над другими соседствует с переживанием, описанным выше. Нарциссически организованной личности очень близка идея «кастовости», идея разделения людей на «уровни» или «сорта». Более того – практический опыт побуждает меня каждый раз, когда собеседник произносит фразу вроде «для человека моего уровня», подозревать у него наличие нарциссического процесса, до такой степени это высказывание узнаваемо. Конкретных вариаций этой идеи об уровнях великое множество; к примеру, мне доводилось встречаться вот с такими: «кшатрии», «шудры» и «брахманы» (такими понятиями оперировал для оценки окружающих вполне современный человек); «самураи» и «простой люд»; «быдло», «так сяк» и «проработанные» (люди с развитым сознанием); «нищеброды подзаборные» и «люди, что-то из себя представляющие», «колхозники» и «нормальные» и т. п. Нарциссически организованная личность тяготеет к тому, чтобы замечать различия между людьми и фокусироваться на этих различиях, ей близка идея горизонтального разделения людей по критериям социального статуса, достижений, успехов в карьере, материальной состоятельности, одаренности, осознанности и т. д. Себя она причисляет, как правило, к людям, которые занимают место выше других в тех иерархиях, которые для них значимы. Если обычные люди – люди с кровью алого цвета, то их кровь – «голубая». Если кто-то хамит нарциссической личности, более всего ее приводит в ярость та мысль, что кто-то, кто несоизмеримо ниже ее, посмел открыть в ее адрес свой рот. Признаки, которые маркируют эти различия между «уровнями» людей, явно их обозначают, имеют для нее особое значение: особого качества еда, одежда, мебель и бытовая техника, «элитный» жилой квартал, личный кабинет на работе, особый ресторан «для избранных» и даже особенный, «закрытый» храм «для своих». Любое поведение окружающих, которое ставит под сомнение превосходство нарциссической личности, вызывает у нее гнев и возмущение. Кроме того, она старается избегать тех мероприятий, тех продуктов потребления, тех способов организации досуга, которые свойственны людям «низших» уровней, и склонна оценивать других по тому, какие мероприятия они посещают, какие продукты и услуги потребляют и как проводят свой досуг. Так, человек, которому нравится по выходным пить пиво под курицу с жареной картошкой на кухне с женой, будет презрительно расцениваться как человек «соответствующего уровня» независимо от того, какой он. Нарциссическая личность даже отказывается смотреть в сторону того, какой он, потому что этим «пивом с жареной картошкой» о нем «уже все сказано» – «О чем тут еще говорить?» Когда я натыкаюсь на это в реальных диалогах, становится и смешно, и грустно.

Когда нарциссически организованная личность находится в ресурсном своем состоянии, она ни на минуту не сомневается в собственном превосходстве над окружающими. Во время не столь радужных состояний она ощущает неуверенность, как мы увидим ниже. Но идея кастовости, идея уровней остается близка ей независимо от того, в каком состоянии она пребывает.

Успехи и достижения как эмоциональная подпитка. Достижения, как карьерные, так и финансовые, внешние показатели успешности, которые можно убедительно продемонстрировать, всегда имеют особое значение для нарциссической личности. Поскольку ключевым дефицитом ее является переживание собственной ценности, то любые внешние свидетельства ее ценности в глазах окружающих и общества в целом являются для нее жизненно важными с точки зрения поддержания эмоционального равновесия. Если такой человек идет куда-то учиться, то для него имеет особое значение престиж и социальный статус учебного заведения; он стремится к получению знаков отличия по результатам такого обучения – красному диплому, наградам, стипендиатству и т. д. Эти знаки отличия являются для такого человека наглядным, осязаемым и понятным доказательством того, что он непохож на других людей, что он отличается от большинства из них и что он достиг большего, а следовательно, он особо ценная персона, достойная восхищения и уважения, вызывающая зависть у менее удачливых. Получение таких доказательств, достижение успеха вызывают у нарциссически организованной личности переживание эйфории, ощущение полета и собственной мощи. Это переживание не длится долго; проходит совсем немного времени, и такой человек с горечью обнаруживает, что недавний успех уже не вызывает у него никаких переживаний, он словно обнуляется, нередко – обесценивается («Ничего особенного в этом нет, многие достигают этого»).

Не имея внутренних опор, нарциссическая личность снова и снова ищет внешние, но, даже достигая того результата, который ставит перед собой, не может им удовольствоваться. Многие люди такого склада признаются в том, что не могут остановиться и порадоваться, достигнув даже очень амбициозной цели, к которой они шли годами: перед носом начинает маячить цель еще более амбициозная, а внутри звучит: «Останавливаться нельзя, даже чтобы порадоваться; пока будешь расслабляться и радоваться, другие не дремлют; пока ты отдыхаешь, они обгонят тебя». Когда я сейчас пишу эти строки, то вспоминаю молодого человека, высокопоставленного менеджера одной из крупнейших отечественных компаний. Он не мог расслабиться ни на минуту, не мог отдыхать – его буквально преследовала мысль о том, что в то время, когда он не работает, работают его многочисленные конкуренты, и, конечно же, он уступит им в этой гонке, если будет лежать, развалясь на диване. Этот симпатичный молодой человек мог предаться своему давнему хобби – компьютерным играм – только в ночное время в выходные дни, потому что был уверен, что в это время никто из его потенциальных конкурентов не работал, а спал. (Помню, мне пришла в голову мысль, что на следующее утро его выспавшиеся конкуренты в гораздо лучшей, чем он, форме приступают к решению трудовых задач, но я удержалась от того, чтобы поддразнить его). Нарциссически организованной личности обычно очень близка метафора воображаемого забега, где, кроме него, участвуют люди близкого ему возраста и социального положения: ни на минуту нельзя расслабляться, необходимо постоянно быть в курсе всех профессиональных новшеств и технологий, в курсе всей современной информации, необходимо пользоваться всеми возможностями, которые у тебя есть, чтобы продвигаться вперед. Стоит тебе расслабиться хотя бы на минуту, ты неминуемо отстанешь и проиграешь (а может, проигрываешь уже прямо сейчас – читаешь эту странную книгу вместо того, чтобы заниматься чем-то полезным с профессиональной точки зрения!). Когда эта мысль приходит в голову нарциссически организованной личности, она переживает настоящий ужас; она работает как одержимая, не щадя себя и воспринимая желание отдохнуть в праздники или выходные как опасно еретическое.

В ресурсном своем состоянии такая личность переживает себя как успешную и состоятельную, она постоянно внутренне обращается к тем «знакам отличия», наградам, вообще к тем внешним свидетельствам социальной, профессиональной, финансовой, физической состоятельности, которые у нее имеются, постоянно мысленно сравнивает себя с теми «неудачниками» и «бездарями», которые успеха не добились. Если такой человек родился в провинции или вырос в неблагополучной семье, он чувствует превосходство по сравнению с людьми из среды, из которой он вышел, мысленно торжествует при мысли о том, как приедет в родной город и зайдет к ним в гости, чтобы «утереть нос» тем, кто смотрел на него сверху вниз. Однако даже в ресурсном своем состоянии нарциссически организованный человек не может даже на время успокоиться и «почивать на лаврах», ему нужен все новый и новый успех, почивание на лаврах внутренне приравнивается к остановке в развитии, к деградации, к угрозе собственному «Я» (фальшивому, конечно, однако воспринимается оно таким человеком не как фальшивое). Он должен постоянно двигаться вперед, к новым вызовам. Поэтому для такого человека особенное значение имеет ценность саморазвития, и он с особой гордостью об этом говорит (саморазвитие – социально одобряемая ценность, признаваться в этом, конечно же, не стыдно). У него всегда имеется амбициозный план в отношении самого себя, который призван поставить его на еще более высокий уровень по отношению к тому, который актуален на текущий момент. Такому человеку всегда мало тех денег, которые он зарабатывает, он всегда стремится еще в большей степени улучшить свои жилищные условия, потреблять еще более качественные, изысканные и дорогие продукты, занимать все более высокий социальный статус и т. д. На людей, которые довольны собственным положением, он смотрит с недоверием, презрительной жалостью и подозрением.

Итак, я постаралась описать здесь переживание нарциссической личностью самой себя в ее наиболее ресурсном состоянии. Если обобщить сказанное выше, то это – переживание себя особенным человеком, стоящим много выше других, сильным, способным, талантливым, «избранным», принадлежащим к высшей касте если не по праву рождения, то по праву достижений. Я назвала это состоянием «сияющей короны», потому что здесь человек переживает себя в некоторой степени как особу «королевской крови» или как сверхчеловека. Такое состояние свойственно большую часть времени лишь некоторым нарциссическим личностям; другие пребывают большую часть времени в режиме второго состояния, которое я сейчас опишу и которое называю дефицитарным. Так или иначе, любая нарциссически организованная личность хорошо знает оба этих состояния – и «сияющее» (ресурсное), и дефицитарное – вопрос лишь в том, в каком из них она пребывает большую часть времени, в том, какое из них ей лучше знакомо.

Дефицитарное состояние («шатающаяся корона», «тающая корона») нередко возникает у нарциссической личности без всяких видимых на то причин, однако часто его появление провоцируется крупной или мелкой неудачей, более или менее серьезным уколом, нанесенным самолюбию, ситуацией, в которой нарциссически организованная личность потерпела более или менее серьезное поражение. Существует разновидность нарциссизма, при которой дефицитарное состояние для личности является обычным, и только иногда наступают «просветы» состояния ресурсного («сияющей короны»), приносящие такому человеку долгожданное облегчение. Это – дефицитарный нарциссизм.

Итак, перейдем к рассмотрению содержания дефицитарного состояния нарциссической личности.

Переживание собственной никчемности, неценности, ничтожности. Совершенно искренне, не кокетничая и не притворяясь, в таком состоянии человек ощущает себя полным ничтожеством. Те достижения, которые у него есть, те несомненные достоинства, которыми он обладает, кажутся выдуманными, несуществующими или незаслуженно полученными. Если все же собеседник (желающий его утешить и поддержать) апеллирует к имеющимся достижениям, которые несомненны и для которых есть объективные свидетельства, такой человек может ответить что-то вроде: «Илон Маск в моем возрасте достиг неизмеримо большего», «Лермонтов в моем возрасте уже написал свои великие произведения и успел умереть на дуэли», «Что ты меня утешаешь, посмотри на картины Леонардо – вот это действительно человек, а я так, пшик – и все». Наивный утешитель так и застывает в недоумении с разинутым ртом. По сравнению со столь великими людьми и вправду можно почувствовать себя пшиком, но ведь обычный человек не мерит себя мерками гениев – тем не менее нарциссическая личность поступает именно так (потому и безутешна). В дефицитарном своем состоянии она постоянно слышит внутренний голос, упрекающий ее в том, что она не добилась ничего, и сравнивает ее с другими, более успешными людьми, и мучается от стыда за себя. Эти переживания могут ощущаться как постоянно присутствующие, как фоновый источник тлеющего напряжения, однако обязательно наступает момент, когда они выходят на передний план сознания, и это уже настоящее мучение.

Находясь в дефицитарном своем состоянии, нарциссическая личность настолько низко оценивает себя, что может быть неспособна назначить адекватное вознаграждение за собственный труд. Например, она может работать с очень низким размером гонорара (ниже рыночного), однако, если спросить ее, какой размер оплаты труда действительно ее бы устроил (если бы она ощущала себя вправе назначать любую сумму), то такой человек назовет действительно очень высокую цифру, обычно существенно выше средней по рынку.

«Падая» в переживание собственной ничтожности, такой человек оказывается совершенно парализованным им; он не чувствует никакой возможности внутренне поддержать самого себя, внутренне увидеть, что далеко не все так уж плохо, что ему многое удалось и удается. Неумолимый голос, обличающий его, не слушает никаких аргументов. Результатом бывают тяжелые депрессивные состояния, в которых хочется лежать пластом, в которых нет аппетита, – состояния, которые знает за собой любая нарциссически организованная личность. В некоторых случаях небольшое облегчение приносит попытка как-то наказать себя, чтобы разрядить внутреннее напряжение. Мне приходилось встречаться со случаями, когда из подобных состояний клиенты наносили себе порезы (селф-харм), напивались или употребляли психоактивные вещества, вступали в беспорядочные половые отношения, потенциально опасные не только для их самоуважения, но и для здоровья. Помню девушку, которая в дефицитарном своем состоянии обычно садилась на жесткую диету, изнуряя себя экстремальным голоданием и тренировками; она отчетливо ощущала при этом внутренний садистический импульс по отношению к самой себе и с облегчением принимала наказание, потому что только так могла почувствовать, что она не безнадежна, что она «исправится».

Мне хочется отдельно сказать об одном обстоятельстве. В таком своем состоянии нарциссическая личность настолько мучается, что находится обычно немало сочувствующих, желающих ее поддержать. Им кажется, что находящийся перед ними человек страдает от недооценки себя и связанной с этим неуверенности. Однако очень быстро оказывается, что самое благожелательное и теплое утешение не только не приносит ожидаемого эффекта, но и рождает эффект, обратный ожидаемому: внимательно наблюдая, нередко отчетливо можно увидеть, что тот, кому адресована поддержка и утешение, досадливо морщится. В глубине души он презирает и утешающих, и те слова, которые они говорят. Его может устроить не ситуация, когда люди «среднего уровня» дурацки-участливо говорят ему, что он находится на хорошем среднем уровне, а когда действительно стоящий много выше обычного уровня человек скажет ему, что видит в нем настоящий талант и укажет конкретную дорогу и те шаги, следуя которым, можно реализовать этот талант. В этом своем переживании он существенно отличается от людей, устроенных иначе, – например, от депрессивно организованной личности.

Прокрастинация – еще одна составляющая дефицитарного состояния нарциссической личности, приносящая ей нестерпимые мучения. Выше мы уже говорили о том, сколь много означает для такого человека социальный и в особенности профессиональный и карьерный успех (да и вообще успех в любом его выражении). Приступая к тому или иному делу, в особенности когда это дело значимое, а не просто будничное, нарциссическая личность ставит себе высокую планку успеха, а недостижение успеха внутренне ощущается ею как постыдное поражение. По этой самой причине начать что-то делать означает оказаться под дамокловым мечом требования обязательного достижения и под еще одним мечом неумолимого стыжения в том случае, если результат не будет идеальным. Сделать хоть что-то означает «показаться», «высунуть голову» под этот меч, стать видимым. Естественным импульсом в такой ситуации будет не делать вообще ничего. Но и за это нарциссическая личность себя стыдит – ведь надо быть активным, успешным и продуктивным.

В свой практике мне много раз доводилось быть свидетельницей тяжелых мучений, переживаемых нарциссической личностью в ситуации подготовки отчетов, написания выпускных аттестационных и дипломных работ, в ситуации, когда ей необходимо было действовать для разрешения накопившихся юридических вопросов, для осуществления ремонтных работ и т. п. Бесконечно откладывая собственно действие, такой человек не может расслабиться и хотя бы порадоваться тому, что в данный момент ничего не делает: на заднем плане сознания всегда словно горит «красная лампочка»: «Ты бездельничаешь, а тебе надо дело делать, дело делать!» В результате бесконечного откладывания и дело не делается, и никакого отдыха нет – психическая энергия тратится в тройном объеме. Выглядит такой человек сильно изнуренным, измученным той внутренней борьбой, которая в нем разворачивается.

Прокрастинация обычно хорошо знакома любой нарциссически организованной личности. Однако в состоянии «сияющей короны» она находит в себе достаточно ощущения собственной способности преодолеть любое препятствие, чтобы взяться за то или иное дело. В дефицитарном же состоянии, ощущая себя ничтожеством, она переживает серьезные приступы тревоги практически перед каждым мало-мальски значимым делом, начинает бесконечно откладывать их, занимаясь только тем, что никак нельзя отставить в сторону. Тому, что творится в такие моменты во внутреннем ее пространстве, можно только посочувствовать. Когда я пишу сейчас эти строки, мне вспоминается молодой человек, с которым я работала как терапевт лет восемь назад. Помню, как мы начали встречаться с ним в период сдачи им полугодовой отчетности на работе. Он выглядел совершенно измученным, сильно похудел, под глазами залегли темные круги. Несколько недель подряд он не мог заставить себя в рабочее время заняться отчетом, откладывая его на вечернее время, в результате безуспешно пытаясь заниматься им ночью; он рассказывал, что, в сильной тревоге созерцая мерцающий экран компьютера, он не мог выдавить из себя ни строчки и в конце концов начинал плакать от бессилия и беспомощности. Такие мучения продолжались неделю и завершились практически непрерывной двухсуточной работой за компьютером и последующим состоянием психического истощения.

Депрессивные провалы являются еще одной, крайне неприятной составляющей дефицитарного состояния нарциссически организованной личности.

Как правило, депрессивные состояния развиваются у нее после неудач, поражений и провалов – как реальных, так и ожидаемых или состоявшихся только в ее воображении. Выше мы уже говорили о том, что нарциссическая личность зависима от поступающей извне обратной связи, от внешних подтверждений ее значимости и исключительности в глазах окружающих. Нарциссическая депрессия наступает тогда, когда человек долго не получает такой подтверждающей обратной связи или ее объем и качество не соответствуют ожидаемому им. К примеру, он вложил много усилий в участие в конкурсе и не выиграл его либо занял совсем не то место, на которое претендовал; защитил аттестационную работу, но защита была лишена ожидаемого блеска, и никто не восхищался; был сшит особый костюм для торжества, но его никто не оценил; была сделана пластическая операция, но результат получился совсем не таким удачным, как хотелось; была подготовлена научная работа, но основные похвалы на симпозиуме были адресованы не ей и т. п. Нарциссическая депрессия может наступать и в отсутствие столь явных и очевидно значимых поводов: для ее возникновения достаточно просто того, чтобы обратная связь, которая поступает извне, на время прекратилась – например, во время вынужденных периодов одиночества (госпитализация, самоизоляция во время ковидной пандемии, отпуск на даче или просто стечение обстоятельств, в результате которого приостанавливается поступление свидетельств того, что нарциссическая персона вызывает столь нужные ей реакции у других людей). Ассоциативно нарциссическую депрессию можно сравнить с состоянием срезанного и помещенного в вазу цветка, когда в вазе пересыхает вода: питаться естественным образом от корня цветок не может и поэтому сильно зависит от поступающей извне воды.

Симптоматика нарциссической депрессии достаточно узнаваема и включает в себя ощущение пустоты и обиды на жизнь, бессмысленности происходящего, гнев в адрес тех, кто, по мнению нарциссической личности, виноват в том, что она потерпела реальное или воображаемое поражение. Искренне посочувствовать такому человеку, хорошо понимая, что он реагирует таким образом на неуспех, довольно трудно, потому что реакция эта кажется исключительно преувеличенной – обычные люди реагируют на поражения легче. Тому, кто находится рядом, может быть удивительно, что события, провоцирующие околодепрессивные состояния у других людей, – например, утрата отношений или смерть близкого человека, смерть любимого домашнего питомца – не вызывают такой реакции у нарциссически организованной личности, однако она может впасть в подавленное состояние просто потому, что на еженедельных утренних совещаниях уже месяц подряд не отмечаются ее заслуги перед компанией.

Существует очевидное и явное отличие нарциссической депрессии, выделяющее ее из ряда депрессий другого свойства, – отсутствие чувства вины. Такой человек, находясь в состоянии депрессивного провала, не ощущает, что он дурно поступает с кем-то или собственным поведением нарушает разделяемые им социальные ценности. Человек, горюющий о потере любимой старой собаки, может жестоко обвинять себя в том, что дурно о ней заботился, что наказывал ее незаслуженно и т. п., даже тогда, когда обвинения эти не имеют никаких реальных оснований. Потеряв близкого человека, мы часто остро чувствуем себя виноватыми перед ним – это переживание является частью нормальной динамики любого горя. Однако нарциссически организованная личность в депрессивном своем состоянии не только не чувствует вины перед кем-то, но и сама обвиняет других людей в том, что они чего-то не учли, недооценили или не заметили ее, причинили ей тот или иной моральный, эмоциональный или иной ущерб.

Нарциссическая депрессия, таким образом, возникает там, где притязания такой личности на особый статус, величие, грандиозность не получают подтверждения извне или наталкиваются на внутренний самообесценивающий процесс («Где же доказательства того, какой я великий, если я ничего особенного до сих пор не сделал?»). По сути, это ситуация провала нарциссических защит. Какова бы ни была конкретная вариация нарциссической депрессии, речь идет о том, что грандиозное, фальшивое, дутое «Я» (или притязания человека на грандиозность) не может получить ни внешней, ни внутренней подпитки. Это – ситуация срыва адаптации и ее конкретных механизмов. Это становится особенно очевидным, если учесть, что и защиты, и адаптация такой личности связаны с развитием идеи собственной грандиозности и поиском внешних подтверждений этой грандиозности. Нарциссическая депрессия возникает вследствие того, что перестают справляться со своими задачами нарциссические защиты, однако это, безусловно, еще не самое страшное из всех нарциссических состояний – потому что даже в такого рода депрессии человек еще не имеет дела напрямую со «стуком снизу», со стонами, раздающимися из гроба, в котором заживо замурован Внутренний Ребенок. Однако сама по себе она весьма неприятна. Перечень способов помочь самой себе, которыми располагает такая личность, весьма ограничен, однако она все же пытается прибегнуть к какому-нибудь средству, чтобы облегчить собственное состояние. Довольно часто в качестве такого средства могут выступать алкоголь или наркотики, БДСМ-сессии, покупки, импульсивные попытки «вписаться» в какие-либо мероприятия учебного или соревновательного характера, адреналиновые встряски вроде прыжка с парашютом, прыжка со скалы и т. п. Неплохой эффект дает также участие в различных видах активности, где нарциссическая личность выигрышно выглядит на фоне других участников и/или является свидетелем чужих поражений.

Третье состояние – я называю его «стуки из гроба» – самое мучительное и тягостное из всех состояний, в которых может пребывать нарциссическая личность. Оно приходит к ней время от времени, и когда именно это случится, ей никогда не удается предсказать. Никаких возможностей контролировать это состояние и хоть как-то себе в нем помогать нарциссическая личность обычно не видит и переживает в связи с ним большие мучения. Я называю его «стуками из гроба» именно потому, что источником крайне тягостных состояний здесь являются признаки жизни, подаваемые глубоко погребенным или изолированным Внутренним Ребенком; это одновременно сигналы, говорящие о том, что он все-таки жив, и одновременно о том, что он находится в крайне бедственном, полуживом состоянии. Выражаясь метафорически, это та ситуация, как если бы человек, страдающий от тяжелого телесного недуга, постоянно принимал бы обезболивающее, никак не лечась при этом: время от времени сквозь блокировку просачиваются глухие сигналы постоянно подавляемой боли – чувственного свидетельства тяжелого физического страдания. Это одновременно и сигналы живого, не фальшивого чувства, и знаки непереносимого страдания, переживаемого этим самым живым.

Тягостные состояния, переживаемые в данной фазе самоощущения нарциссической личностью, достигают такой глубины, что нередко требуют вмешательства психиатра и назначения медикаментозного лечения.

Состояния эти пронизаны ощущениями пустоты, безжизненности, скуки, сниженной витальности. Связь с телом ощущается очень слабо, телесные потребности также слабо проявлены – невозможно понять, хочется ли есть или нет, а если хочется, то чего именно хочется. Настроение снижено, налицо большая или меньшая подавленность, однако понять, что именно это за подавленность и какая именно потребность за ней скрыта, человеку обычно не удается. Ощущается происходящее как мучение, как тяжелая непреходящая маета; невозможно прикоснуться к жизни с ее вкусом, с ее красками, с ее живыми эмоциями. Очень часто клиенты, находящиеся в этом состоянии, сообщают, что ощущают отгороженность от реальности, что от окружающего мира их словно отделяет прозрачное стекло, через которое они его наблюдают. Небольшое облегчение могут дать слезы, однако их не так-то легко вызвать – как-то оно «не плачется». Внутреннее пространство безжизненно, ощущается как скучное, серое, неживое.

Как правило, в этом состоянии во внутреннем пространстве нарциссической личности разворачивается целая драма. Внутренний Ребенок глубоко подавлен, ему плохо, он сидит, уставившись в одну точку… И какой-то другой внутренний субъект, похожий на деловитого менеджера, досадливо суетится вокруг него: «Ну что тебе нужно? Ну я уже и это, и это тебе давал, я как только тебя не развлекал, сколько можно?» Намерения его вроде бы даже позитивны, он хочет успокоить Внутреннего Ребенка, однако явно плохо его понимает (он даже не понимает причины его плохого настроения) и пытается предложить что-то, что просто «прекратит» это настроение. Например, одна молодая женщина, которая была моей клиенткой, ходила в какой-нибудь дорогой ресторан и явственно слышала внутренний голос: «Ну чем ты опять недовольна? В этот ресторан вообще только избранная публика ходит, все в основном со своими мужчинами, а ты одна сюда приперлась, тут же бывают только избранные, жри и радуйся! Ну чего тебе еще в этой жизни не хватает?» Естественно, эта внутренняя тирада ничуть не способствовала улучшению ее состояния; становилось только хуже и хуже. Как правило, Внутренний Менеджер критикует детскую часть просто за то, что ей плохо, не пытается прислушаться к ней, чтобы понять причины этого «плохо», в его отношении к Внутреннему Ребенку считывается много агрессии. В описанной внутренней сцене повторяется то, что разворачивается во внутреннем пространстве нарциссической личности день ото дня: игнорирование собственных естественных импульсов и желаний, игнорирование собственной аутентичности, попытка втиснуть ее проявления в рамки, ничего общего с ней не имеющие. Источником такого мучительного состояния (всегда хронического, всегда маячащего на заднем плане сознания нарциссической личности) является накопление напряжения и боли Внутреннего Ребенка.

Рассмотрим составляющие этого мучительного, тягостного состояния.

Специфическое острое переживание внутренней пустоты. Внутреннее пространство крайне болезненно, мучительно переживается как неживое, омертвелое или «пластмассовое», искусственное и фальшивое. В своей практике мне не единожды доводилось встречаться с ситуациями, когда это переживание просачивалось в сознание посредством сна – сна, в котором пространство сновидения ощущалось фальшивым и одновременно ужасающе правдоподобным. Так, один мужчина видел во сне себя в лесу, возле ручья – и деревья, и цветы, и кусты, и травы в нем выглядели как обычная растительность в настоящем природном лесу, и ручей, пролагавший себе дорогу меж осин, тоже выглядел как настоящий. Однако сновидец остро ощущал, что и деревья, и кусты, и трава, и ручей – фальшивые, ненастоящие, синтетические, и во сне испытывал ужас в связи с этим. Я предполагаю, что в этом сновидении отразилось глубоко запрятанное переживание аутентичного «Я», Внутреннего Ребенка, который осознавал фальшивость возведенного нарциссического фасада и ужасался ей.

Как и во сне, так порой и наяву нарциссическая личность переживает собственное внутреннее пространство как пустое и безжизненное. Это переживание по сравнению с тем, как оно ощущается в двух других состояниях нарциссической личности, мучительно и глубоко тяготит; особенно невыносимым оно может ощущаться по контрасту с динамикой внешних событий или самоощущением других людей. Например, вокруг – поздняя весна, все цветет и пахнет, молодая листва играет насыщенными жизнерадостными оттенками, и можно сидеть в траве, наслаждаясь запахами и звуками, радуясь яркому молодому солнцу. Все это осознает нарциссическая личность и при этом мучается сознанием того, что вся эта динамичная, бурная жизнь, вся эта непосредственность природных явлений никак не затрагивает ее, не радует, более того – она не может быть затронута всем этим, не может почувствовать вкуса происходящего; внутри мертво и скучно, и хоть и смутно хочется чего-то, но непонятно чего и непонятно, действительно ли хочется. Нарциссическая личность замечает и видит, что другие люди реагируют иначе, что они могут глубоко радоваться, расстраиваться и грустить, и ощущает себя на их фоне ущербной, и завидует, и стыдится одновременно. «Во мне есть какой-то дефект», «Что-то во мне не работает», «Во мне что-то изначально сломано и никогда, наверное, не срастется» – вот мысли, которые приходят ей в голову. Я неоднократно видела, как заботливые близкие – родственники или друзья, иногда партнеры – пытались подбодрить такого человека в его страдании, говоря ему, что он заблуждается, что ему просто грустно и т. д. Мне приходилось наблюдать ситуации, когда что-то подобное говорил психотерапевт. Как правило, нарциссическая личность или отбрасывает эти утешения вслух, или молчит, явно сдерживая злость (поразительно, насколько в этот момент он напоминает лошадь, закусившую удила). «Ты меня не понимаешь», «Это неправда» – вот те слова, которые звучат у нее внутри. В таких случаях мне кажется более продуктивным признавать это ощущение того, что внутри что-то «сломано»: действительно, такой человек не может горевать или радоваться, как обычный, и, действительно, он ощущает внутреннее пространство как пустое и мертвое. Важным нюансом мне кажется также то, что по поводу этого ощущения пустоты и омертвелости у нарциссической личности есть чувства, у нее есть к этому отношение: она пугается, она ужасается, ей больно оттого, что это так, или стыдно. Для меня это означает, что внутри него имеется кто-то, какая-то часть, которая может испытывать живые чувства по поводу того, что происходит, – часть, которой страшно от этой пустоты, часть, которая ужасается от ощущения фальшивости, часть, которая страдает оттого, что внутри все мертво. Это, несомненно, часть, не затронутая омертвляющим процессом, часть живая, часть, которая страдает. Эта часть – стучащийся в крышку гроба или в стены карцера заточенный Внутренний Ребенок, мучающаяся Душа.

Иногда я становлюсь свидетелем того, как психотерапевт, обнаруживая это переживание безжизненности, пытается поработать с ним в надежде обнаружить в этом пустом пространстве какой-либо источник жизни. Признаться, долгое время я и сама пыталась так делать. Как правило, попытки эти не увенчивались успехом, более того – и у меня, и у клиента нарастало напряжение, потому что безжизненность словно усиливалась и множилась при попытке установить с ней контакт. В некоторых случаях клиент, явно понимая, что от него что-то требуется, из собственного напряжения и стыда по поводу того, что он, наверное, «плохой клиент», начинал симулировать процесс. Тогда в безжизненной пустоте начинали появляться какие-то образы (сейчас мне вспоминается образ пупса, например), однако и они явно были какими-то искусственными, безжизненными, фальшивыми; работа с ними также не давала клиенту ощущения «выдоха», она только наращивала напряжение и у него, и у меня. Также мне приходилось встречаться с точкой зрения, что терапевту, работая с переживанием пустоты у клиента, надлежит «заполнять» эту пустоту. С этой точкой зрения я категорически не согласна и считаю, что подобные попытки могут только увеличивать ощущение безжизненности, – в мертвом пространстве насаждать пластмассовые цветы в надежде оживить его представляется мне делом не только безнадежным, но и неизбежно наращивающим напряжение у обоих участников этого процесса. Более того, я считаю, что такие попытки своим источником имеют серьезную фрустрацию терапевта в контакте с таким состоянием клиента: его невозможно выносить, и хочется «что-то с этим сделать». Боюсь, что в этом случае психотерапевт начинает «нарезать» те же самые круги, что и клиент, – как правило, соприкасаясь с переживанием пустоты и безжизненности внутри себя, нарциссически организованные клиенты начинают себя критиковать, ругать и пытаются «что-то сделать» с этим состоянием, которое в ответ на такие попытки только усиливается.

Чтобы понять направление терапевтических реакций при соприкосновении с переживанием пустоты у клиента, важно уловить источник этого переживания. Оно не является беспричинным и беспочвенным! Внутреннее пространство мертвеет, когда исчезает внутренняя коммуникация, то есть взаимодействие между отдельными аспектами, условно – «частями» личности (на память приходят строчки из песни Высоцкого: «Друг, оставь закурить – а в ответ тишина»). Переживание внутренней «омертвелости» – это переживание Внутреннего Ребенка, оказавшегося в изоляции, заживо помещенного в гроб и заколоченного там; это лишение его контакта и лишение его эмпатического ответа на его переживания. Если онтогенетически проследить происхождение данной сцены, мы неизбежно вернемся к сцене очень ранней – в свое время, будучи в очень раннем возрасте, будущая нарциссическая личность была лишена контакта, лишена отражения, лишена эмпатического отклика со стороны значимых близких лиц. Она была для них неудобной, неприятной и неподходящей; для того чтобы получить столь необходимый ей контакт и хотя бы видимость принятия, ей приходилось оттормаживать собственные естественные реакции и становиться кем-то другим. Каково было при этом ребенку? Сначала он очень злился на то, что его не принимают таким, какой он есть, а затем научился затормаживать свои естественные реакции, изображая кого-то другого, и дозатормаживался до того, что потерял с ними контакт. Собственно, его аутентичность, его природная естественность оказалась в изоляции; именно она не ощущает никакого контакта с другими аспектами личности, именно она находится в «безвоздушном пространстве», именно она и страдает, и ужасается этой пустоте. Соответственно, переживание пустоты может быть преобразовано единственным способом – когда удается установить контакт с этой природной аутентичностью, этим природным Внутренним Ребенком, заметить его проявления и откликнуться на них: «Я тебя вижу!» Именно это действие, будучи осуществлено в психотерапевтическом взаимодействии, оживляет внутреннее пространство клиента, приносит в него искорку жизни и дает клиенту существенное облегчение. Неважно, что именно будет замечено, увидено и отражено терапевтом, важно, чтобы это замеченное было проявлением аутентичного процесса клиента. В процессе психотерапии со временем внутреннее пространство нарциссической личности преобразуется за счет развития способности замечать и признавать собственного Внутреннего Ребенка, видеть его нужды и потребности, сочувствовать и сопереживать ему. Однако долго клиент не может сделать этого сам; на ранних этапах терапии преобразование переживания внутреннего пространства и привнесение в него ощущения витальности и жизни осуществляется именно за счет терапевтических действий.

Другим компонентом описываемого внутреннего состояния нарциссической личности является сложное переживание внутреннего страдания, связанного с неясным переживанием неудовлетворенности и одновременно непонимания сути и предмета этой неудовлетворенности, потребности в получении облегчения внутреннего напряжения и непонимания, каким именно образом это самое напряжение можно уменьшить. Человек ощущает, что ему плохо и что ему то-то очень нужно, но не понимает, какое это «плохо» и в чем оно нуждается. В силу того что нарциссическая личность очень плохо понимает себя в этом состоянии, она не может даже связно описать его на терапевтической сессии и от этого напрягается и расстраивается еще больше. Внутренне это ощущается так, словно что-то ноет и мается внутри настолько сильно, что буквально находиться в собственном теле дискомфортно; при этом какая-то другая часть раздражается подобно тому, как родитель, не понимающий, отчего хнычет и хнычет его ребенок, в итоге трясет его в раздражении. Внутри слышится: «Ну что тебе еще нужно, ну что ты ноешь? Есть хочешь? (Ответа нет, только переживание страдания.) Я тебя уже на занятия фитнесом сводила, в кино сводила, ну что тебе еще от меня надо? Ну когда ты уже заткнешься наконец?!» После особенно агрессивного из этих внутренних окриков то, что страдает внутри, сжимается, замирает, и проносится мысль о том, что смерть – неплохой выход.

Такие состояния клиента могут озадачивать терапевта; несмотря на все его старания внести явность в происходящее, по-прежнему остается непонятным суть переживаемого страдания и то, что ему нужно, более того – терапевтические попытки, направленные на прояснение этих моментов, становятся для клиента непереносимыми в своей настойчивости; они все более и более начинают напоминать ту тряску, которую устраивает этому состоянию внутренняя часть клиента: «Ну что ты хочешь, отчего ноешь, что тебе нужно?!» Как и в предыдущем случае, найти более уместную линию поведения помогает попытка понять источник этого переживания. Здесь разворачивается очень печальная внутренняя динамика. Во внутреннем пространстве клиента воспроизводится ранняя сцена взаимодействия ребенка, остающегося одиноким в своих эмоциональных потребностях; он еще мал для того, чтобы отчетливо распознавать, символизировать и регулировать собственные состояния, ему требуется эмпатическая сонастройка со стороны значимого близкого – мать или другой близкий человек, который заметит, что с ним что-то не так, уделит этому внимание, попытается понять, что не так, и сделать что-то для того, чтобы ребенок мог успокоиться (не обязательно какие-то большие свершения – часто ребенку достаточно того, чтобы с ним просто побыли, сопереживая ему). Именно этой эмпатической сонастройки ему и не хватало; его чувства и реакции, в особенности проявления грусти или злости, раздражали родителей, которым не хотелось ими заниматься. Ребенок был нужен удобным и понятным. Соответственно, впоследствии во внутреннем пространстве нарциссической личности не формируется подобного внимательного отношения к собственным чувствам, не формируется уважения к ним, не формируется способности просто позволить им быть и сочувствия к подобным состояниям. Вместо этого там обнаруживается внутренняя часть, которую раздражает «нытье и хныканье», которая резко на это хныканье обрушивается с требованием замолчать, которая вместо попытки понять тычет хнычущему ребенку то соску, то тряпку, пропитанную молоком, то показывает птичку за окном в надежде, что сии механические действия сработают. Создавшийся внутренний паттерн, который я сейчас описываю, очень устойчив и требует отдельного внимания со стороны терапевта. При правильно направленных терапевтических интервенциях клиент начинает замечать специфический способ, которым он обходится с собственным внутренним страданием, однако еще долго оказывается неспособным его перестроить. Такая перестройка происходит в терапевтическом взаимодействии, когда терапевт раз за разом валидизирует переживание неясного внутреннего страдания (замечает его и признает реальным, а также признает наличие реальных оснований для страдания, хоть они и остаются пока не до конца понятными). Также он демонстрирует непривычный для нарциссической личности способ обхождения с этим внутренним страданием – вместо попыток вытрясать из него, что же ему нужно и когда оно умолкнет, он находится рядом, не пытаясь ничего с этим страданием сделать – ничего, кроме как попытаться сонастроиться с ним. Так эмоционально чуткая мать находится рядом с ребенком, когда ему нехорошо, – она замечает, что ему плохо, она сострадает ему, она не пытается заткнуть страдающего ребенка или передать его кому-то другому с единственной надеждой – чтобы он замолчал. В этом соприсутствии, через принимающее и терпимое отношение к тому, что не удается четко уловить и сформулировать источник дискомфорта, конкретную фрустрированную потребность, обычно через какое-то время удается прийти к тому, что неясное внутреннее страдание ощущает себя увиденным, услышанным и принятым, при том что оно остается непонятным до конца обоим.

Это внутреннее страдание ощущает, что его хотят понять, хотят уловить, что оно имеет значение для того, чьи глаза на него обращены. Именно это дает облегчение и успокоение, и как именно это происходит, и что именно помогает этому страданию, долгое время остается для нарциссической личности загадкой – тем не менее с течением времени она обычно приходит к более или менее точной символизации того, что происходит в такие моменты в контакте «Клиент – терапевт». Как правило, такая символизация предваряет развитие у клиента способности относиться к собственному страданию так же, как это делал его терапевт. С гордостью, приходя на очередную сессию, такой клиент говорит о том, что на неделе пережил очередной «приход», однако не стал, как он это делал прежде, ругать и критиковать себя, а просто «побыл рядом» со своим страданием – именно это и дало ему успокоение. Это событие радует нарциссическую личность и наполняет ее гордостью – ей удается продвинуться в направлении регуляции собственных состояний, которые до этого момента были бесконтрольными и причиняли ей немало дискомфорта. Это, конечно, не означает того, что подобные состояния больше не возобновятся, однако имеются уже определенные способы быть с ними, которые дают облегчение и более быстрый выход из них.

Еще одним переживанием, которое ощущается нарциссической личностью особенно остро в периоды глубоких эмоциональных провалов, является переживание глобального одиночества и оторванности от людей (независимо от наличия партнера, дружеских связей или семьи), а также глубокой обиды на жизнь (или Бога). Эти переживания тесно связаны друг с другом. Как правило, нарциссически организованная личность ощущает одиночество и в других своих состояниях – компенсаторном («сияющая корона») и декомпенсированном («шатающаяся корона»), однако именно в периоды «эмоциональных ям» оно становится особенно острым. Наивные сострадающие люди, которые пытаются поддержать такого человека, обычно начинают приводить аргументы типа: «У тебя есть твой ребенок», «У тебя родители живы, они очень любят тебя» или «Ну я же у тебя есть!» Вопреки их ожиданиям, такая аргументация совершенно «не работает» и никак не меняет описываемого переживания, даже если нарциссическая личность формально соглашается с приводимыми ей доводами. Она действительно переживает себя глобально, неизбывно одинокой; в этой пустыне одиночества редкими оазисами зеленеют маленькие фрагменты контакта с людьми или животными (например, собаками), с которыми действительно переживалась глубокая эмоциональная связь, перед лицом которой преображалось всегдашнее ощущение оторванности от всего мира. Переживание глобального одиночества – это реальное переживание Внутреннего Ребенка, заживо положенного в гроб или заточенного в глухой карцер, ребенка, которому не находилось места среди людей, ребенка, которому было отказано в контакте и которого заменили фальшивой маской в короне. Это переживание отражает отсутствие эмпатической связи маленького ребенка со значимыми близкими людьми.

Впоследствии, вырастая, нарциссическая личность строит отношения с миром, предъявляя ему пластмассовую маску, которая ничего общего не имеет с его природной аутентичностью; неудивительно тогда, что эти отношения, мягко говоря, не являются для нее ресурсными, наполняющими, напитывающими. Кроме того, в силу того что Внутренний Ребенок изолирован от всей внутренней психической жизни такой личности, он лишен эмпатического отклика и контакта с другими субъектами внутренней жизни; в лучшем случае ему достается отвержение и агрессия, в худшем – его не видят и не слышат совсем (набирая сейчас этот текст, я призадумалась – какой из этих двух случаев в действительности является наихудшим? Да. Я все-таки считаю, что первый – потому что в этом варианте развития событий Внутренний Ребенок все-таки видим, хоть и ненавидим). Поэтому описываемое здесь переживание глубочайшего одиночества и оторванности от всего рода человеческого не берется «с потолка», для него имеются вполне реальные основания.

Переживание глубокой обиды на жизнь (Бога) является еще одной частью эмоционального опыта нарциссически организованной личности, о котором ей бывает трудно говорить даже с психотерапевтом. В особенности это касается случаев, когда речь идет об обиде на Бога, потому что в этом случае нарциссическая личность боится возмездия свыше. Работать с обидой на Бога мне всегда казалось особенно интересным, потому что в этом случае явно прослеживается (с моей точки зрения) проекция отношений с материнской/отцовской фигурой на отношения с Богом (помню, как один раз, разгорячившись, я парировала клиентке, которая пожаловалась, что Бог ее не любит: «Это было так давно и вы были столь малы, что вы, кажется, спутали Бога и собственных родителей»). Содержание этой обиды (на что именно вы обижаетесь?) нарциссически организованной личности бывает очень трудно сформулировать, потому что не находится конкретных подходящих слов, однако сама суть переживания сводится к ощущению, что другие от рождения получили гораздо больше, что другим доступно то, что недоступно такой личности, – просто ощущать вкус жизни, просто радоваться, просто влюбляться. Помню, как говорила мне одна молодая женщина: «Другие могут ощущать в себе жизнь, могут понимать, чего им хочется, а чего нет, они вообще могут ощущать свое “Я”, а мне каждый день приходится прикладывать титанические усилия просто для того, чтобы решить элементарную задачу – понять, чего я хочу в текущий момент, или понять, плохо мне сейчас или хорошо. Почему такая ужасная несправедливость?» Приходят ассоциации с плачем Иова: «Господи, за что мне это все?» На первый взгляд, подобные жалобы кажутся проявлением высокомерия и гордыни – именно в таком ключе они обычно и звучат. Когда я сейчас пишу эти строки, вспоминаю молодого мужчину, который однажды сказал мне: «Я на Бога обиделся… Я ходил в церковь каждую неделю, причащался, молился, постился, делал все, что от меня требовалось. Почему у меня в жизни так и не наладилась ситуация с работой, с семьей?» (помню, что мне стало жутко: он говорил о Боге так, будто это ребенок в одной с ним песочнице). Однако приведенное здесь (в последнем примере) переживание характерно скорее для дефицитарного, декомпенсированного состояния нарциссической личности; находясь же в «эмоциональной яме», она остро ощущает, что ей чего-то «не дали», что «дали» всем другим людям, так называемым обычным людям, которые живут без постоянного внутреннего мучения и могут управляться с собственными эмоциональными состояниями. Обычно находится и еще одно актуальное основание для обиды, в особенности (по моим наблюдениям) у женщин – это одиночество или повторяющиеся неудачи в личной жизни, которые воспринимаются как «меня никто никогда не выберет».

Тема выбранности – тема, вообще имеющая особенное значение для нарциссически организованной личности. Бог не выбрал ее, а обрек на тяжелые мучения; мужчины (представители противоположного пола), такие, которые кажутся по-настоящему привлекательными, эти мужчины не выбирают ее. Когда-то в прошлом не выбрала и собственная мать, которая (а нарциссическая личность хорошо это помнит) не видела ее индивидуальности, не ценила ее, мать, для которой собственный ребенок никогда не был по-настоящему ценен.

На первый взгляд может показаться, что для подобного переживания нет никаких оснований; мне доводилось встречаться с ситуациями, когда оно злило не только близких или друзей, но и психотерапевтов, работающих с такими клиентами (помню слова одного из них: «С жиру бесится», «Поставил себя в центр мира и стенает, а сам не способен видеть реальные страдания других людей»). Однако, как мне кажется, это переживание обиды на жизнь, на Бога, на людей берет свой исток в очень раннем детском переживании боли и гнева в ответ на отсутствие столь необходимого ребенку переживания собственной увиденности значимым близким и собственной исключительной ценности для него. Это предположение помогает мне обычно реагировать на подобные переживания клиентов достаточно эмпатично.

Хочется добавить здесь также, что переживание одиночества, обиды на жизнь у нарциссической личности обычно имеет явный оттенок безнадежности. Сейчас, когда я пишу эти строки, мне вспоминаются многочисленные диалоги с клиентками, с которыми я работала и в которых разворачивалось переживание, которое очень долгое время оставалось для меня непонятным и ставило меня в тупик.

«Я одинока и буду одинокой всегда; это не потому, что я пришла к этому логически, я просто чувствую – никогда у меня не будет ни семьи, ни ребенка, никогда никто меня не полюбит»; «На мне проклятие какое-то – другие влюбляются, женятся, заводят детей, а мной уже пять лет как не интересуется никто, что-то есть во мне такое, что никто ко мне не подойдет». Помню, как я удивлялась однозначности этих заявлений; девушки и женщины, которым они принадлежали, все до единой были привлекательны внешне, умны, образованны, умели при необходимости прекрасно поддержать беседу. Мне казалось совершенно невероятным, чтобы ни один мужчина ими никогда не заинтересовался. Я пыталась сказать об этом вслух и по выражению лиц клиенток видела, что они считают мои слова нелепостью, глупостью и ерундой, что они слышат в них непонимание. Иногда мои слова воспринимались ими как поддержка, но это были скорее исключения из общего правила. Я долгое время никак не могла понять, откуда в них такая уверенность в собственной несчастливой судьбе. Лишь спустя годы я, кажется, начала кое-что понимать.

Во-первых, всех этих женщин не интересовали просто мужчины, им не нужно было внимание любого мужчины. Их герой обязательно должен был соответствовать особенным требованиям; чаще всего требования эти предъявлялись к «уровню осознанности», уровню финансового благополучия и целеустремленности, достижений в карьере, принадлежности к определенному социальному слою, жизненным приоритетам; меня также шокировало то, что о принадлежности (или непринадлежности) мужчины к желаемой когорте они судили, опираясь на чисто внешние признаки. Например, это могла быть определенная марка часов, носимых им; определенные страны и уровень отелей, избираемых им для отдыха; категория жилья, собственником (или арендатором) которого он должен был являться; марка машины; сумма среднегодового дохода. Картинка получалась ходульная, картонная, «идеальная», вроде игрушечного Кена. «Таких мужчин очень мало, – говорили клиентки. – Они уже все разобраны». Как говаривала одна женщина, «хороших кобелей разбирают еще щенками». Обычные мужчины не рассматривались категорически – «серая масса» среднестатистических (пусть и «неплохих, в общем-то») не вызывала никакого интереса, связаться с таким мужчиной означало бы нанести серьезный удар по самоуважению, унизить себя, обесценить весь тот «путь личностного и профессионального саморазвития», который такая женщина проделала. Связаться с таким мужчиной означало бы поставить себя на одну доску с ним и стать обычной, серенькой, посредственной среднестатистической женщиной, живущей ничем не примечательной серенькой жизнью от зарплаты до зарплаты, с кредитами на холодильник, с помидорами на даче, – это означало бы перечеркнуть собственное «Я» (грандиозное). Не рассматривались в качестве мужчин также мужчины женатые, даже простой мужской интерес с их стороны, невинное легкое заигрывание не воспринималось как комплимент их женской привлекательности и не приносило удовольствия – потому что эти мужчины женаты, и, следовательно, если они из «серой массы», то неинтересны ни в женатом виде, ни в неженатом, а если они из разряда «избранных», то уж тем более они не оставят жену и «заведомо не выберут меня, а если выберут, то грош им, изменникам, цена».

Во-вторых, на фоне столь идеализированного образа избранника собственная личность и собственная женская привлекательность воспринимается такой женщиной (девушкой) как ничтожная. Она мечтает о «сыне миллиардера» и при этом уверена в том, что такая, как она, ничем не может его заинтересовать. Возможно, благодаря жесткому самоконтролю в поведении и вложениям в косметологов и стилистов первое время и удастся производить некоторое впечатление, но потом «правда выплывет наружу», и избранник заведомо будет разочарован. Когда нарциссическая личность фантазирует о том, как именно будет разворачиваться эта ситуация, она впадает в ужас. Лучше поберечь себя от разочарований и обжигающего, парализующего стыда, рассуждает она, лучше вообще не пытаться искать никаких отношений.

В-третьих, нарциссическая личность ощущает любые близкие отношения как потенциально абьюзивные, усматривая угрозу абьюза даже там, где на это нет даже намека. Например, муж после нескольких лет брака мягко заводит речь о детях, тактично (действительно тактично) указывая на то, что возраст обоих приближается к тридцати пяти и что через несколько лет решение данного вопроса может стать проблематичным. Жена в ответ в ярости кричит, что муж хочет посадить ее в клетку и превратить в молочную корову, что она еще не жила всласть для себя, что по отношению к ней муж ведет себя как патриарх, что он осуществляет по отношению к ней репродуктивное насилие (муж в ответ испугался и почувствовал себя виноватым).

Рисуя перед собой перспективу романтических отношений, нарциссическая личность фантазирует, что ей придется полностью изменить себя и собственное поведение, чтобы нравиться столь «идеальному» партнеру. Ей придется отказаться от самой себя, подстраиваться и терпеть (кстати, именно так она и поступает в отношениях, по крайней мере в тех их фазах, когда партнер подвергается идеализации, – наиболее выражена эта тенденция подстраиваться под идеализируемого партнера у личности с дефицитарным вариантом нарциссизма). С учетом того, что ощущение собственного «Я» у нарциссической личности и без того довольно неясное и размытое, ситуация выглядит для нее особенно тягостной и неприятной. Все эти обстоятельства, накладываясь одно на другое, и являются источником столь сильной уверенности, что «никто и никогда меня не выберет, я останусь одна».

Интересно, что нарциссическая личность, переживая перспективы романтических отношений описанным способом, совершенно пассивна в том, чтобы делать попытки получить столь желанные для нее отношения. Заявление «никто меня никогда не выберет» другой стороной имеет «и я не буду ничего делать для того, чтобы человек, который меня выберет, отыскался», и обычно нарциссическая личность настаивает на том, что принципиально не будет предпринимать никаких усилий для того, чтобы найти того партнера, которого она хочет. Эта тенденция очень часто прослеживается и в других областях жизни. Например, такой человек может горько жаловаться на то, как ему плохо на текущем месте работы, но яростно отвергает предложения терапевта найти более подходящее место. В этих жалобах явно или неявно прослеживается требование, обращенное к самой жизни: «Ты сама дай мне то, что мне нужно, я не буду делать ничего». Ожидается, что жизнь должна поднести желаемое (страстно желаемое) на золотом блюдечке, и если это ожидание (точнее, требование) не выполняется, то происходящее переживается как горькая обида. Здесь также заметен след генетически гораздо более раннего переживания маленького ребенка, требующего, чтобы вокруг него вращался весь мир, ребенка, который пока не может ощутить себя просто его частью. Нередко в рассуждениях клиентов проявляется очень специфическая и хорошо узнаваемая позиция: «Если я буду просить о чем-то, искать кого-то, я поставлю себя в крайне зависимую, беспомощную, унизительную, постыдную позицию. Нет! Пусть жизнь принесет мне все сама, или мне вообще ничего не надо!»

Очень характерным для нарциссической личности является горькое признание, что по-настоящему ее никто никогда не выбирал, никогда не ставил в центр собственной жизни, что никто и никогда по-настоящему не был в ней заинтересован. Иногда она может вспомнить какие-то отношения, в которых ощущение выбранности все же было (но обычно это отношения, из которых она либо вышла сама, грубо обесценив партнера, либо партнер со временем остывал и обесценивал ее саму). Если сложить воедино самообесценивание, идеализированное восприятие желаемого партнера, опыт невыбранности и детское требование, чтобы жизнь предоставила желаемое сама, то становится понятно, почему нарциссически организованная личность может воспринимать перспективу романтических отношений с такой безнадежностью. Никакие заявления терапевта, никакие попытки утешить и вдохнуть в клиента веру, что «все будет, вот увидишь», здесь не работают; с моей точки зрения, гораздо больших результатов можно добиться, если осторожно, с сочувствием и интересом, попробовать прояснять вместе с клиентом суть этого сложного переживания, увидеть то, что стоит за этим переживанием одиночества и безнадежности. Для такого клиента, повторюсь, огромное значение имеет сам по себе интерес терапевта к его личности, желание понять его, готовность прикладывать усилия, чтобы по-настоящему понять и услышать его.

Еще одним компонентом комплекса тягостных переживаний, настигающих такого человека в состоянии «эмоциональной ямы», является крайне тревожное, но неясное и непонятное нарциссической личности переживание, которое символизируется в первом приближении как «Я есть?» или «Кто я?», как ощущение прозрачности, неясности, размытости «Я». Речь идет о переживании именно аутентичного «Я», а не Фальшивого «Я» (маски). Дело в том, что в ежедневной своей жизни такой человек действует из фальшивого «Я», некоего искусственно созданного образа, например, сильного, интеллектуального, ориентированного на успех субъекта. Однако колосс этот стоит на слабых ножках; бессознательно нарциссическая личность ощущает, что образ этот ненадежен, не укоренен в интрапсихической реальности, так как попросту не имеет с ней реальной никакой связи. В периоды «эмоциональных ям» это переживание становится особенно острым и вызывает много тревоги – образ фальшивого «Я» переживается как чуждый, как шелуха, как искусственно сотворенная маска, за которой – непонятная, скрытая эмоциональная реальность, которая «точно есть», но для которой нет ни отчетливого ощущения, ни подходящей символизации и которая поэтому пугает. Если выражаться образно, это похоже на то, что в фальшиво-пластмассовом доме где-то в дальней кладовке (или в погребе) заперто что-то живое, которое мучается, но даже очертания этого живого непонятны. Неясно, полумертвый ли это котенок или какое-то большое больное животное. Само по себе ощущение этого непонятного, неясного, не имеющего очертаний чего-то, что мучается, вызывает сильную тревогу – и одновременно это сигнал жизни, сигнал, подаваемый кем-то живым, находящимся в фальшивом безжизненном пространстве. Более того, очень часто нарциссическая личность прослеживает, что в обществе одних людей эта часть не подает никаких сигналов, и тогда такой человек ощущает себя неживым; в присутствии других людей эта часть пробуждается и подает постоянные сигналы глухого страдания. Помню клиентов, которые, приходя на сессии, начинали заливаться слезами, не понимая, почему плачут, почему в контакте с терапевтом они начинают слышать в себе сильную внутреннюю боль. Равным образом они не понимали и того, каким образом это «окошко боли» закрывается в обычной жизни, в контакте с другими людьми. Слезы эти были связаны для них с переживанием боли, которую (по ощущениям) они всегда носили с собой, но которая могла проявиться, показаться именно на встречах с терапевтом; плакать было мучительно, а иногда и унизительно, однако слезы эти давали ощущение себя живым и последующее облегчение.

Описываемое здесь переживание «Кто я?» отражает серьезное внутреннее замешательство нарциссической личности по поводу того, кто она – фальшивый, неживой выстроенный фасад (посредством которого она взаимодействует с окружающим миром) или нечто иное, подающее сигналы страдания, но совершенно непонятное. Это замешательство становится особенно понятным, если учесть, что с этой скрытой внутренней реальностью, с этим непонятным, но живым у нее отсутствует связь. Ни одна субличность, ни один субъект внутреннего пространства нарциссической личности не имеет с ней коммуникации, никто не смотрит в ее сторону, не пытается прислушаться к «стонам из погреба». Горькой правдой является то, что такой человек обращается с собственной аутентичностью так, как обращались ранее с ней самые близкие люди: он отказывается замечать ее, да и вообще давать ей место. Теперь сцена, которая ранее разыгрывалась в реальности между матерью и ее ребенком, становится сценой, разыгрывающейся во внутреннем пространстве; теперь уже нарциссическая личность сама обращается с собственным внутренним ребенком так, как когда-то обращались ее родители. Отсюда становится совершенно понятным и направление терапевтической работы: в контакте с таким клиентом важно дать пространство аутентичной, детской части и постараться услышать ее. Уже одно это дает нарциссической личности большое облегчение (хотя и не добавляет определенности).

Таким образом, мы рассмотрели переживание «Я», характерное для нарциссически организованной личности. Как видим, оно сильно фрагментировано, «расколото» и обычно дрейфует между тремя базовыми состояниями компенсации («сияющая корона»), декомпенсации («тающая», или «шатающаяся», корона») и состоянием «эмоциональной ямы» («стуки из гроба»). Для грандиозного варианта нарциссизма наиболее частым состоянием является первое, для дефицитарного варианта – второе. Значительная представленность третьего состояния («эмоциональная яма»), хотя и приносящая такому человеку весьма ощутимый дискомфорт, дает наиболее благоприятный прогноз с точки зрения успешности психотерапевтической работы.

Итак, внутреннее пространство переживается нарциссически организованной личностью чаще всего как пустое, скучное и безжизненное, и это переживание связано с отсутствием непосредственного доступа к собственной аутентичности, отсутствием доступа к реальным чувствам, к реакциям Внутреннего Ребенка. Тем не менее в жизни такой личности есть моменты, когда она остро переживает себя живой, – моменты, которыми она исключительно дорожит.

1. Эстетические переживания. Не всегда, но очень часто переживание красоты является самым доступным способом переживания связи с сущим, который имеется у такой личности. Как правило, нарциссически организованная личность имеет высокий уровень эстетической чувствительности. В ее мертвом, безжизненном внутреннем пространстве происходит нечто, непонятное ей самой, она ощущает внутренний трепет, когда созерцает красоту, и эту красоту она способна увидеть и во внешнем облике людей, и в явлениях природы, ландшафтах, растениях и животных, и в музыке, и в произведениях искусства, и в композиции и замысле литературных произведений. Нанесение урона красоте, нарушающее гармонию, рождает у нее ярость. Помню, как много лет назад, на старте собственной практики, я была озадачена очень эмоциональным рассказом молодого человека, с которым мы тогда работали. Как-то раз он пришел на нашу встречу в особенно подавленном настроении (вообще-то подавленным он бывал довольно часто, но в тот раз как-то особенно). На мой вопрос о том, что случилось, он рассказал, что ездил в гости к знакомому, который жил в элитной московской новостройке. Когда он попал на территорию этого жилого комплекса, то был потрясен его красотой и гармоничностью. С полчаса он ходил и любовался; его обычное апатично-подавленное состояние в этот момент куда-то улетучилось, и он со слезами восторга бродил и рассматривал здания и окружающую его территорию. Затем он все-таки зашел в подъезд и вызвал лифт. И вдруг увидел, что на стене кабины лифта висит грязноватый листок бумаги, прикрепленный скотчем, с корявой надписью от руки: «Мусор не бросать!» Этот листок его совершенно убил. Помню, как я тужилась понять, почему он так болезненно отреагировал на такую (как мне тогда показалось) мелочь, в то время как молодой человек, рассказывая об этом, к моему изумлению, начал рвать волосы на собственной голове. «Они все испортили! – кричал он. – Такую красоту испортили, руки им всем оторвать! Ну вы что, не понимаете?!»

Другая клиентка, немолодая женщина, с которой мне довелось работать, сильно страдала от тоски и глубокого чувства бессилия, связанного с осознанием старения и – в перспективе – смерти. Она ощущала некоторое облегчение, только прослушивая классическую музыку (в строго определенном исполнении). Она говорила, что музыка эта настолько невыразимо прекрасна, что душевные страдания на время отступают и сменяются чувством глубокой умиротворенности.

В моменты интенсивных эстетических переживаний отзываются те глубоко похороненные внутренние части, к которым у нарциссической личности в обычном ее, ежедневном состоянии отсутствует доступ. Собственно, потрясение, которое она в этот момент переживает, связано не только и не столько с интенсивностью эстетического чувства, но и – в большей степени – с ощущением себя живым и с ощущением своей связи с жизнью.

В силу того что нередко эстетическое чувство у нарциссической личности хорошо развито, она может быть весьма успешной там, где оно востребовано. Однако здесь я хотела сказать, прежде всего, о том, что эстетическое переживание является своеобразной щелочкой, позволяющей такому человеку поддерживать связь с живым в себе и с жизнью вокруг.

2. Переживания влюбленности. Говоря о пиковых, значимых переживаниях нарциссически организованной личности, нельзя не упомянуть этого переживания. Оно настигает внезапно, неожиданно и вызывает состояние, близкое к психотическому.

В первый раз я столкнулась с ним, когда была начинающим психотерапевтом. Молодой человек, с которым я до этого работала в течение полугода, написал мне и попросил о внеочередной встрече. Когда я увидела его в кабинете, то сразу поняла, что что-то случилось. Оказалось, что его настигла внезапная влюбленность в коллегу, девушку, с которой он работал бок о бок уже несколько лет и с которой поддерживал приятельские отношения – довольно поверхностные. На корпоративе (будучи, кстати, почти трезвым) он заглянул в ее глаза и вдруг почувствовал какой-то внутренний толчок, непонятный для него самого. Последующие трое суток он не спал, не мог есть, не мог думать ни о чем и ни о ком, кроме нее, он страдал оттого, что не видит ее, и одновременно от стыда и остро пугающего его чувства утраты контроля над собой (он был женат и не приветствовал измен; ему было невыносимо страшно от фантазии, что все родные и близкие узнают, что он в кого-то влюбился, что узнает жена, и ему будет очень стыдно перед ними). Он остро ощущал, что душа его стремится к этой девушке, и ненавидел ее за это, и запрещал себе стремиться к ней, и не мог запретить. Когда он увидел меня, то первыми его словами были: «Помогите мне!» Я хорошо помню, как во время нашей встречи он говорил, что то, что он испытывает, не является простым сексуальным влечением; это было мощное чувство, обладавшее силой стихии, и он ощущал, что не в состоянии его контролировать, – скорее оно контролировало его самого. Впоследствии на протяжении года я была свидетелем его борьбы с этим чувством, его усилий обесценить и само чувство, и ту девушку, которой оно было адресовано, – усилий, которые в конце концов увенчались успехом. Но даже на пике этого переживания в наших диалогах мне не было до конца понятно, дорожил ли он ей или в большей степени ненавидел за то, во что это чувство превратило его жизнь. Супруга его так ни о чем и не узнала.

Другой случай, который мне вспоминается, связан с работой с другим молодым мужчиной, успешным менеджером известной международной компании. Он находился в долгих отношениях с девушкой и готовился сделать ей предложение, отношения были стабильными и, казалось, удовлетворяли обоих. Его хобби были мотоциклы; как-то раз на байкерской сходке он увидел девушку, которая, сидя на мотоцикле, снимала шлем. Девушка эта не была хороша собой, фигура ее тоже не привлекла бы ничьего пристального внимания. Но было что-то такое в ее взгляде, что заставило его замереть, – что именно, он не понял сам. В тот самый момент, как он ее увидел, он вдруг ощутил, что отступили и пустота, и апатия, и какое-то мучительное внутреннее чувство, с которым он жил много лет и к которому даже почти привык, – внезапно воздух стал душистым и теплым (дело было в мае), а молодая листва заиграла яркой зеленью; что-то в его душе, что до этого долго мучилось, согрелось и успокоилось. Он не решился подойти к ней и познакомиться, он весь вечер стоял и безотрывно смотрел на нее; пару ночей после этого он провел без сна, и эти пара дней и ночей после их встречи были воистину блаженными, потому что он чувствовал себя совершенно спокойным и счастливым – спокойным и счастливым, как никогда раньше. По его словам, словно внутри что-то вдруг щелкнуло и встал на место кусочек пазла, который все время до этого находился не на своем месте.

Однако потом ощущение покоя начало рассеиваться; проснулся здравый смысл и расчет, и ему стало не по себе при мысли о том, что он себе чуть было ни позволил. Он начал обесценивать и девушку, и переживание, связанное с ней, и совершенно убедил себя в том, что то, что произошло, ровным счетом ничего не значит. Я до сих пор помню слезы, навернувшиеся на его глаза, когда он рассказывал мне о том, что почувствовал в тот вечер. «Я не тоскую о ней, – сказал он тогда. – Если бы я подошел к ней и познакомился, ничего, кроме глупости, я бы не натворил и до сих пор бы расхлебывался. Но я очень скучаю по тому чувству, которое тогда было. Никогда мне так хорошо не было».

Как объяснить эти внезапные влюбленности? Очень часто мужчины и женщины, которые переживали такое чувство, сообщали, что его крайне сложно описать и оно, похоже, вообще непереложимо на язык слов; однако некоторые из них говорили, что они в этот момент ощущали глубокое внутреннее созвучие с тем человеком, которому это чувство было адресовано. «В этот момент я почувствовал, что я не один, – так сказал один из них, – она была той, кто мог без слов понять меня, той, кому не надо было ничего объяснять».

Во влюбленности те аспекты нарциссически организованной личности, которые обычно прочно закрыты от нее самой, но которые составляют самую ее суть, отзываются внешнему миру, дают о себе знать как о живых. Как правило, это вызывает у нее сильную тревогу, потому что то, что обычно жестко контролируется и находится в подавленном состоянии, вырывается из-под контроля; фальшивое, компенсаторное «Я» нарциссической личности ощущает в этот момент угрозу и пытается обуздать вырвавшиеся на свободу стихийные силы. Влюбленность и человек, которому она адресована, агрессивно обесцениваются. Такие периоды проживаются поэтому нарциссической личностью драматически тяжело, а исходом подобных историй является раз и навсегда данное себе обещание больше никогда не позволять себе такой уязвимости, больше не отдавать самого себя во власть другого человека. На склоне лет нарциссически организованные люди говорят о любви как о большом несчастье и большой угрозе; кредо их житейской мудрости – «Пусть лучше любят тебя, чем любить будешь ты». Сам драматический накал такой влюбленности объясняется не только и не столько силой самого чувства, сколько силой того сопротивления, с которым встречает его фальшивое нарциссическое «Я».

3. Переживания внутреннего отклика на боль другого существа – человека или животного. Обычным, ежедневным состоянием, в котором живет нарциссически организованная личность, является состояние пустоты, скуки и сниженной витальности. Она пытается и не может найти вокруг себя ничего, что может вывести ее из этого тягостного состояния. Но есть то, что выводит почти наверняка. Это – боль другого существа, рождающая некую внутреннюю вибрацию, не всегда понятную ей самой, но, очевидно, живую. В особенности речь идет о боли, которая входит в резонанс с той внутренней болью и с тем внутренним страданием, которое таится под защитами нарциссически организованной личности.

Помню, как-то раз я зашла в зоомагазин и стала свидетельницей внезапной смерти морской свинки, содержавшейся там, – смерти от несчастного случая. Один из посетителей магазина стоял и рассматривал несчастное животное, кричавшее от боли, широко раскрытыми глазами; происходящее словно завораживало его. Помню крайне неприятное чувство гадливости, охватившее меня, – он явно был сильно заинтересован происходящим. Лощеный, важный, он не мог оторвать глаза от клетки и того, что там происходило. Сейчас сама картина, предстающая передо мной в этом воспоминании, вызывает крайне болезненные чувства, но тот человек явно не страдал, он, скорее, выглядел внезапно ожившим и затронутым. Подобные реакции весьма характерны для нарциссической личности. Боль человека и животного может резонировать с глубоко похороненной болью ее Внутреннего Ребенка, той внутренней ее части, которая аутентична, и которую убить до конца невозможно, и которая у нарцисса загнана глубоко внутрь и жестоко подавлена. В моменты такого резонанса она начинает подавать сигналы, и сигналы эти распознаются сознанием. Став свидетелем чужих страданий, такой человек может внезапно испытать трепет, а на глаза ему наворачиваются слезы – живые слезы, приносящие ощущение того, что ты жив. По этому чувству нарциссическая личность тоскует, и это чувство она часто пытается, но не может вызвать сознательным усилием.

В жизни таким условным «механизмом», помогающим ощутить жизнь внутри себя, для нарциссической личности является созерцание чужой психической и физической боли. Такому человеку очень трудно дается резонанс с позитивными эмоциями окружающих; будучи свидетелем чужой радости, чужого примирения, чужой нежности, чужого сближения, она не может сорадоваться. Более того, эти эмоции нередко кажутся фальшивыми, к ним нет доверия. В этом смысле страданию и боли нарциссически организованная личность доверяет несравненно больше. Доверяет она в этом смысле и импульсу неудовольствия, враждебности и гнева.

Однако, наблюдая за страданиями других живых существ, нарциссическая личность не сострадает им. В этот момент ее внимание сосредоточено не на страдающем, а на собственном внутреннем процессе, который откликается либо не откликается на происходящее вовне. Через созерцание чужой боли такой человек может услышать боль внутри себя, которую в обычном ежедневном своем состоянии не способен расслышать и почувствовать, к которой нет прямого доступа, что создает серьезное хроническое психическое напряжение. Именно поэтому нарциссически организованный человек может причинять другим людям или животным боль и сосредоточенно наблюдать за тем, как она проживается. Другая мотивация такого поведения связана с получением удовольствия от полного контроля над другим живым существом и ощущения его полной беспомощности – удовольствия, близкого к садистическому.

Иногда хорошо работающим способом почувствовать себя живым, помимо созерцания чужой боли, становится для нарциссической личности собственное переживание физической боли, в особенности в сочетании с беспомощностью; различные виды мазохизма, в том числе сексуального, часто наблюдающиеся у таких людей, объясняются, возможно, именно так. Фактически в садомазохистической сцене буквально воспроизводится та драма, которая разворачивается во внутреннем пространстве нарциссической личности.

4. Экстремальные переживания (например, страх). Здесь на память приходит сказка братьев Гримм о человеке, который страха не знал. На протяжении всего повествования разворачивается история испытаний, которым (по его просьбе) его подвергали другие люди, – испытаний, включающих контакты с мертвецами и нечистой силой. Однако ничто не давало желаемого результата: страшно ему, вопреки его жгучему желанию, не было (думаю, это может быть особенно хорошо понятно нарциссической личности, которая не может уловить в собственном внутреннем процессе живых нот).

Привожу цитату из текста сказки: «Отпраздновали свадьбу, но супруг королевны, как ни любил он свою супругу и как ни был он всем доволен, все повторял: “Ах, если бы только пробрал меня страх! Кабы страх меня пробрал!” Это наконец раздосадовало молодую. Горничная же ее сказала королевне: “Я пособлю горю! Небось научится и он дрожать от страха!” Она пошла к ручью, протекавшему через сад, и набрала полное ведро пескарей. Ночью, когда молодой король почивал, супруга сдернула с него одеяло и вылила на него целое ведро холодной воды с пескарями, которые так и запрыгали вокруг него. Проснулся тут молодой и закричал: “Ай, страшно мне, страшно мне, женушка милая! Да! Теперь я знаю, что значит дрожать от страха!..”»[2]

Нарциссическая личность, подобно герою сказки, может быть жадной до экстремальных переживаний, которые позволят ей прорваться к непосредственным собственным реакциям сквозь пелену апатии, скуки и безразличия, привычно царящих в ее внутреннем пространстве. Она может испытывать особый интерес к направлениям психотерапевтической практики, которые заставляют клиента пережить какой-либо экстремальный опыт, – танатотерапии, трансперсональной терапии и т. д. Сейчас вспоминается молодой человек, который выражал страстное желание быть положенным в гроб и похороненным (в рамках психотерапии, разумеется, а не всерьез). Нарциссической личности кажутся очень привлекательными такие практики, как прыжки с парашютом, прыжки с тарзанки, холотропное дыхание и т. п., потому что они дают весьма яркий, экстремальный опыт переживания. Исключением здесь являются лишь нарциссические личности с выраженной тревожностью – обычно они опасаются, что не смогут пережить такой опыт и скончаются либо сойдут с ума.

5. Переживание контакта с Сущим, с Вечным, с Божественным, с Высшими Силами. Это – одно из самых глубоких переживаний нарциссической личности, затрагивающих ее до самого основания.

Привожу ниже отрывок из романа Л. Н. Толстого «Война и мир».

«“Что это? я падаю! у меня ноги подкашиваются”, – подумал он и упал на спину. Он раскрыл глаза, надеясь увидать, чем кончилась борьба французов с артиллеристами, и желая знать, убит или нет рыжий артиллерист, взяты или спасены пушки. Но он ничего не видал. Над ним не было ничего уже, кроме неба, – высокого неба, не ясного, но все-таки неизмеримо высокого, с тихо ползущими по нему серыми облаками. “Как тихо, спокойно и торжественно, совсем не так, как я бежал, – подумал князь Андрей, – не так, как мы бежали, кричали и дрались; совсем не так, как с озлобленными и испуганными лицами тащили друг у друга банник француз и артиллерист, – совсем не так ползут облака по этому высокому бесконечному небу. Как же я не видал прежде этого высокого неба? И как я счастлив, что узнал его наконец. Да! все пустое, все обман, кроме этого бесконечного неба. Ничего, ничего нет, кроме его. Но и того даже нет, ничего нет, кроме тишины, успокоения. И слава Богу!..”»[3]

Упоминание об этом отрывке, цитирование его я слышала много раз, работая с самыми разными людьми, но наиболее часто он фигурировал в диалогах с нарциссически организованными клиентами, потому что затрагивал их более, чем всех остальных. Контакт с переживанием наличия Высших Сил, Бога и в особенности переживание связи с ними вызывает в них одновременно и сильнейшее потрясение, и переживание глубокой осмысленности жизни – переживания, к которым в обычном своем состоянии они не имеют доступа.

Приведу еще одну цитату, на этот раз из романа М. Е. Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы», которая очень хорошо иллюстрирует обсуждаемый здесь феномен.

«Порфирий Владимирыч с молодых ногтей чтил “святые дни”, но чтил исключительно с обрядной стороны, как истый идолопоклонник. Каждогодно, накануне великой пятницы, он приглашал батюшку, выслушивал евангельское сказание, вздыхал, воздевал руки, стукался лбом в землю, отмечал на свече восковыми катышками число прочитанных евангелий и все-таки ровно ничего не понимал. И только теперь, когда Аннинька разбудила в нем сознание “умертвий”, он понял впервые, что в этом сказании идет речь о какой-то неслыханной неправде, совершившей кровавый суд над Истиной…

Конечно, было бы преувеличением сказать, что по поводу этого открытия в душе его возникли какие-либо жизненные сопоставления, но несомненно, что в ней произошла какая-то смута, почти граничащая с отчаянием. Эта смута была тем мучительнее, чем бессознательнее прожилось то прошлое, которое послужило ей источником. Было что-то страшное в этом прошлом, а что именно – в массе невозможно припомнить. Но и позабыть нельзя. Что-то громадное, которое до сих пор неподвижно стояло, прикрытое непроницаемою завесою, и только теперь двинулось навстречу, каждоминутно угрожая раздавить…

– Слышала ты, что за всенощной сегодня читали? – спросил он, когда она (Аннинька. – А. А.), наконец, затихла, – ах, какие это были страдания! Ведь только этакими страданиями и можно… И простил! всех навсегда простил!

Он опять начал большими шагами ходить по комнате, убиваясь, страдая и не чувствуя, как лицо его покрывается каплями пота.

– Всех простил! – вслух говорил он сам с собою, – не только тех, которые тогда напоили его оцтом с желчью, но и тех, которые и после, вот теперь, и впредь, во веки веков будут подносить к Его губам оцет, смешанный с желчью… Ужасно! ах, это ужасно!»[4]

6. Переживания, связанные с осуществлением просоциальной деятельности, в особенности то, где результат неоспорим и виден сразу. Обычное, привычное самоощущение нарциссически организованной личности включает в себя переживание глубокой собственной оторванности от мира с его жизнью и связанное с этим переживание бессмысленности собственного существования. Если появляется возможность как-то послужить людям, или животным, или сохранению культурного наследия, или борьбе с распространением наркотиков, такая возможность, где можно совершить нечто конкретное и увидеть плоды рук своих, нарциссической личности выпадает возможность ощутить себя альтернативным образом. Уже давно я заметила, что среди волонтеров в приютах для животных немало людей такого склада. Много их также, по моим наблюдениям, на сайтах и в спонтанных организациях, действующих по принципу «отдай безвозмездно», – там, где можно отдать собственные вещи или еду тем, кто испытывает в них острую нужду. Они притягательны для нарциссической личности и потому, что помогают ей ощутить себя и уместной, и полезной, а еще и потому, что, к сожалению, часто предоставляют возможности отнестись несколько свысока к тем, кто принимает подаваемую ими помощь. Немало нарциссических личностей получили глубокое умиротворение и покой, собирая помощь для людей, пострадавших в экстремальных ситуациях, для раненых бойцов в госпиталях, заботясь о недоношенных детях (которым вязали крошечные носочки) и собаках, находящихся в бедственном положении. Помню молодого человека, который в свободное время ездил волонтером по усадьбам и монастырям города, в котором он тогда жил, – ведь, работая там, он содействовал сохранению и приумножению красоты (в некрасивых в его понимании усадьбах он не появлялся), а также участвовал в деятельности, осмысленность и полезность которой была бесспорна, – в восстановлении мирового культурного наследия. Плоды рук своих он с удовольствием наблюдал ежевечерне и с удовольствием их фотографировал (а затем с большим удовольствием пересматривал фотографии). Нарциссической личности не удается осуществлять благотворительность в соответствии с принципом «чтобы твоя правая рука не знала, что делает левая», она цепко держит в памяти совершенные ею трудовые и просоциальные подвиги – поскольку они дают ей возможность почувствовать себя причастной к этой жизни и уместной в ней, дают переживание связи с миром, с жизнью в целом, с другими людьми.

Сделанный здесь краткий обзор особых переживаний нарциссически организованной личности, конечно же, не является исчерпывающим. Там еще очень много пунктов – я перечислила лишь некоторые из них. Особые переживания исключительно дороги, драгоценны для нарциссической личности, потому что позволяют ей хотя бы иногда ощущать себя неотъемлемой частичкой живого и осмысленного мира. В них для Внутреннего Ребенка внезапно открывается возможность ощущения связи с миром, с другими людьми, с Сущим: в сырой карцер проникает луч света.

Пожалуй, самой ключевой проблемой, с которой имеет дело нарциссически организованная личность и которая с неизбежностью оказывает влияние на ее близкие отношения с другими людьми, является проблема осознавания границ между «Я» и другим человеком, осознавание отдельности этого человека от «Я». Вообще, нарциссически организованные люди в повседневной жизни обычно весьма чувствительны к физическим границам и к границам, ощущаемым телесно, например, для них очень важно иметь отдельную комнату, стол, личные вещи, свою собственную территорию; они хорошо осознают также различия между людьми, в том числе различия в статусе, уровне образования, заработке и т. п. Такие личности обычно очень чувствительны к нарушению их границ. Тем не менее нарциссическая личность очень слабо осознает различия между собственной психической территорией и психической территорией другого человека, в особенности если это человек близкий. Ему трудно осознать, что другой человек и его душевный мир – не принадлежащая ему территория, а территория, существующая от него отдельно. Если выразить эту мысль простыми словами, он распоряжается в психологическом пространстве другого человека так, как будто это его собственное психологическое пространство, его личный ресурс, как будто не осознавая того, что рядом с ним отдельная от него личность. Приведу несколько примеров.

Для окружающих людей такие проявления нарциссической личности выглядят как эгоизм и отсутствие эмпатии, однако когда она слышит об этом, то искренне, наивно удивляется и возмущается – ей действительно непонятно, почему другой человек не делает то, что ей нужно. Злоба, возмущение и даже ярость – вот ее реакции на то, что этот самый человек обнаруживает поведение, не совпадающее с ожидаемым. «Моя внутренняя территория – это моя внутренняя территория; твоя внутренняя территория – это тоже моя территория» – так видит происходящее она.

Такая неспособность осознавать реальность другого человека, отдельного от тебя самого (и, соответственно, осознавать отдельность собственного внутреннего мира от внутреннего мира других людей) является весьма характерной чертой нарциссической личности – черта эта объясняется тем, что детская травма, которую получил в свое время такой человек, пришлась на возраст, в котором маленький ребенок не осознает еще, что его родители (и все люди вообще) существуют, что-то проживают и чувствуют независимо от его самого, его потребностей и интересов. Нарциссическая личность ведет себя подобно ребенку, который требует, чтобы его близкие исполняли его желания и учитывали лишь его собственные интересы. Этот же самый ребенок пока не способен выделить собственную психическую территорию и осознать собственную отдельность, собственные отличия от других в психическом отношении, осознать собственную индивидуальность, собственное «Я». Этот ребенок, выражаясь психологическим языком, не прошел еще фазу сепарации своего «Я» от «Я» матери и отца и видит себя всемогущим, видит себя тем, вокруг кого вращается весь мир и другие люди в придачу.

Описанные выше сложности нарциссически организованной личности в осознании психологических границ, отделяющих ее «Я» от «Я» других людей, отражаются в трех характерных для таких людей способах использования психической территории другой личности для удовлетворения собственных эмоциональных нужд. Такими способами являются: 1) слияние с другим человеком и эксплуатация его психической территории как придатка к собственной; 2) восприятие другого человека как собственного двойника («родственной души») и 3) восприятие другого человека в качестве собственного психологического зеркала. Рассмотрим их более подробно.

Слияние с другим человеком и эксплуатация его психической территории как придатка к собственной. Эта форма построения отношений с другим предполагает отсутствие осознания границ между «Я» и «Я» другого человека, а также попытку почувствовать себя более сильным и совершенным человеком за счет присоединения к собственной психической территории территории другого человека. Если выражаться образно, это похоже на то, как если бы вы считали территорию соседней с вами квартиры своей собственной (игнорируя то, что вам принадлежит только ваша), мало того – вы бы распоряжались территорией в соседней квартире, выкидывая оттуда неподходящие, с вашей точки зрения, вещи и заполняя ее своими собственными. (Как вы думаете, что могли бы при этом чувствовать люди, живущие там? Представьте также, что кто-то аналогичным образом поступает с вами. Что вы могли бы почувствовать?) Примеров, иллюстрирующих данный способ построения отношений, можно найти великое множество.

Интересно, что в качестве объекта, чья психическая территория захватывается и используется в качестве придатка к своей собственной, часто выбирается человек, обладающий каким-то качеством или свойством, которое ценно для нарциссической личности и которого ей, как она ощущает, недостает. Например, родительские амбиции в таких случаях чаще сосредоточены на ребенке, который действительно обладает способностями и может достичь в учебе выдающихся успехов, на ребенке, чьи настоящие успехи еще впереди (а не позади). Если женщина ощущает себя недостаточно социально успешной, покрыть этот дефицит будет призван именно очень социально и финансово успешный поклонник. Если мужчина имеет комплексы по поводу собственного происхождения, он будет страстно желать заиметь партнершу «голубых кровей».

Восприятие другого человека как собственного двойника (идеальной «родственной души») является вторым характерным для нарциссической личности способом использования психической территории другого человека в отношениях. Как правило, он проявляется в начале (или на первых фазах) любовных и близких дружеских отношений. Партнер (ошибочно!) воспринимается как «идеальный», «идеально подходящий», как второе «Я», как родственная душа. Это эйфорически окрашенное переживание, в котором отступают назад ощущения тоски, недостатка витальности и покинутости, в которых хронически существует нарциссическая личность. Безусловно, речь в этом случае идет именно о слиянии, потому что реальной индивидуальности другого человека нарциссическая личность не видит и не распознает.

А что же, спросите вы, другой человек? Что происходит в этот момент с ним? А если он тоже влюблен и тоже находится в эйфории? Это что, говорит о нем, что он тоже нарцисс?

Нет. В начале этой книги я пишу о том, что отношения с нарциссической личностью особо притягательны для людей с определенным личностным складом, который обозначается в психологической литературе как эмоционально зависимый. Для таких людей характерно весьма нечеткое ощущение собственного «Я» и трудности с осознанием его границ, они сами очень предрасположены строить близкие отношения в духе слияния. В силу того что такому человеку весьма свойственно улавливать ожидания других людей, их эмоциональные потребности и идеальным образом встраиваться в них и также свойственно хроническое переживание одиночества и пустоты, он также склонен переживать отношения с нарциссом (в особенности на начальном их этапе) в духе эйфорического слияния. Таким образом, оба партнера – нарциссическая личность и эмоционально зависимая – переживают начало отношений и связанную с ней влюбленность как особенное внутреннее событие, как по волшебству избавляющее их от привычных тягостных эмоциональных состояний. Партнер при этом видится как «мое второе “Я”», как человек, обладающий максимально схожим мировосприятием, эмоциональными реакциями, психическими потребностями. Налицо здесь идеализация того, с кем выстраиваются отношения; его индивидуальность в лучшем случае воспринимается лишь частично, если воспринимается вовсе.

Однако время идет, и мало-помалу розовый туман рассеивается. Первоначальная идеализация на фазе зарождения и начала отношений нормальна, однако, по мере их развития, приходят неизбежные разочарования, а образ партнера становится постепенно все более реалистичным. Этот процесс также нормален. Однако нарциссическая личность не может выдержать неизбежного разочарования в партнере, ведь она не готова иметь дело с тем, что ее ожидания от другого человека и реальный другой человек – совершенно разное. Разочарование сопровождается глубокой обидой; нарциссически организованная личность переживает его так, будто ее обманули, надули: обещали нечто волшебное, а на деле какая-то невразумительная, куцая проза, с которой непонятно, что делать. Нарцисс чувствует себя обкраденным и глубоко возмущен этим; его партнер может быть ранен этим возмущением и сопутствующими ему взрывами гнева, направленного на прежде столь обожаемую «родственную душу».

Глубокое и внезапное разочарование в партнере и сопутствующее ему обесценивание может наступить и тогда, когда в глазах третьих лиц (других людей) он выступает в недостаточно приглядном свете. Иллюстрацией может служить отрывок из романа Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея». Дориан отправился в театр со своими приятелями, чтобы те увидели во всем блеске актерскую игру его возлюбленной – актрисы Сибилы Вэйн. Однако, вопреки ожиданиям, играла она плохо – почувствовав любовь к Дориану Грею, она не смогла играть любовь на сцене.

Разочаровываясь в своем партнере, нарциссическая личность становится к нему безжалостной. Она отбрасывает его подобно человеку, который схватил с земли нечто, что показалось ему золотым слитком, и, поднеся его к глазам, увидел, что это простой булыжник.

Описываемая здесь форма построения контакта с другим человеком, исходящая из его восприятия как собственного двойника, характерна далеко не только для влюбленности и романтических отношений. Она отчетливо заметна в ситуациях, когда нарциссическая личность судит о другом человеке по аналогии с собой, совершенно не интересуясь тем, как обстоят дела на самом деле.

Третьим характерным для нарциссической личности способом использования психической территории другого человека является его эксплуатация в качестве «отражающего зеркала». Речь здесь идет о том, что ему уготована роль восхищающегося, замечающего малейшие нюансы изменения внешности и поведения, восторгающегося успехами и победами слушателя/свидетеля. Нарциссическая личность словно стоит перед зеркалом, запрашивая, как в известной сказке Пушкина: «Свет мой, зеркальце, скажи да всю правду доложи – я ль на свете всех милее, всех румяней и белее?» От зеркала принимается только один ответ – безусловно, утвердительный, и лучше, если он сопровождается восторженными рукоплесканиями. Выше мы уже говорили о том, что нарциссическая личность предъявляется в этот мир, взаимодействует с ним своим фасадом – фальшивым дутым Я»», которое ничего общего с «Я» аутентичным не имеет. Так вот – очень интересно, что подтверждение запрашивается именно в отношении аспектов дутого Фальшивого «Я», а не аутентичных проявлений.

(Интересно также то, что нарциссическая личность запрашивает от другого человека эти восхищенные отражения и подтверждения собственной состоятельности, успешности и значимости, однако при этом она не только не может их «присвоить» («наесться» ими и «переварить» их, насытиться, то есть принять и впустить в себя то, что ей говорится), но и в глубине души обесценивает и их, и того человека, который все это говорит. Каким-то внутренним интуитивным чувством она ощущает, что все эти восхищенные отражения – отражения не ее аутентичного, а того фальшивого, фасадного, что в ней есть, и не ценит их.) Что же ожидает человека, который отказывается выполнять эту функцию? – «Ах ты, мерзкое стекло! Это врешь ты мне назло!»

Приведу еще пару примеров, иллюстрирующих данный способ построения контакта.

Иван «запускает» новый тренинг; он великодушно приглашает друга поприсутствовать на стартовом занятии. Сергей сидит за монитором пять часов подряд. Когда занятие заканчивается, они отправляются отпраздновать «запуск» в пивной ресторанчик, где весь вечер Сергей отвечает на многочисленные и, в общем, однотипные вопросы Ивана: достаточно ли статусно он выглядел, хорошо ли был поставлен свет, «дорого» ли «смотрится» Иван в кадре, сколько ему можно дать лет и т. п. Другие вопросы касаются аудитории: все ли достаточно понимают, что пришли не к какому-нибудь рядовому ведущему, хорошо ли ощущают ту огромную массу опыта и профессионализма, которые у него есть, достаточно ли они «прокачаны», чтобы воспринимать информацию на том или ином уровне сложности. Сергей очень хорошо понимает свою роль: ему нужно (да и хочется), чтобы Иван убедился, что выглядит он дорого, вообще сногсшибательно, что он уникален и неповторим, что ни один профессионал и близко не дотягивает до его уровня, что аудитория должна быть благодарна судьбе за то, что у нее есть шанс прикоснуться к опыту и харизме такой личности, как Иван. Что он, Сергей, никогда не достигнет такого уровня, что это ему просто не дано. Он прекрасно справляется с этой ролью и даже предлагает Ивану собрать у аудитории отзывы – уже сейчас, на старте, чтобы убедиться, что все идет не просто хорошо, а великолепно. За все это время Иван ни разу не спрашивает Сергея о нем самом (вне связи с запуском тренинга), о его настроении и состоянии, он не замечает того, что Сергей устал, забывает о том, что вечером он обещал старенькой матери заехать к ней и что посиделки в ресторане не входили в планы Сергея. Точнее сказать – он не осознает отдельного от собственных потребностей существования Сергея.

Описанные здесь особенности восприятия отношений и близости с другим человеком приводят к тому, что нарциссическая личность оказывается поразительно нечувствительной к реальной индивидуальности партнера. Фактически она проделывает с ним то же самое, что проделывали с ней родители на протяжении всего ее взросления. Если обратить внимание на то, что данные особенности самым прямым образом проявляются в близких и семейных отношениях, становится понятно, каким образом в семье наследуются нарциссические и эмоционально зависимые паттерны – от родителей к их детям.

Нарциссическая личность имеет крайне сложные отношения с темой близости. Нередко она не против контакта с другими людьми и не чурается отношений, однако когда в них возникает близость, то происходящее становится для такого человека труднопереносимым.

Именно по этой причине нарциссически организованной личности очень трудно находиться в стабильном и устойчивом контакте со своим партнером. Отношения довольно часто представляют собой чередование периодов сближения и дистанцирования, при этом инициатива дистанцирования принадлежит именно нарциссической личности; партнер часто отмечает, что безуспешно пытается добиться нужной ему степени близости и ощущает себя «преследующим». В каких-то других вариантах нарциссически организованная личность сознательно вступает лишь в поверхностные контакты (что совсем не исключает секса); как только отношения становятся более глубокими, она «разочаровывается» в партнере и исчезает. Я поставила слово «разочаровывается» в кавычки, потому что речь идет о разочаровании, больше похожем на защитное обесценивание. Партнер начинает казаться некрасивым, неумным, его шутки не вызывают былого восторга, в глаза бросаются «возмутительные недостатки» в его внешности и поведении. Нарциссическая личность делает вывод, что ошиблась, что «связываться» с «этим человеком» было большой ошибкой и что «пора отчаливать». В третьем варианте она с увлечением поддерживает контакт с партнером и потом вдруг ощущает внезапное охлаждение и потерю интереса, природу которых сама не понимает, и лишь остро чувствует, что контакт с партнером приносит сильное раздражение и рождает много внутреннего протеста.

Так или иначе, но в результате довольно часто нарциссически организованная личность, придя к зрелому возрасту, либо не имеет сколько-нибудь длительных отношений с другими людьми (в классическом варианте – ни семьи, ни детей, ни даже просто долгих отношений, друзей нет или есть только приятели), либо имеет за спиной череду отношений и даже браков, которые закончились разрывами и разочарованиями в былых чувствах либо продолжаются, не принося супругам счастья. Нарциссически организованная личность нередко сознательно жаждет любви и пытается ее найти, однако раз за разом оказывается разочарованной. Поиски «идеального партнера» ничем не заканчиваются именно потому, что это поиски идеального партнера, а не реального земного человека. Такая динамика справедлива и для случаев, когда такой человек состоит в длительных отношениях и даже браке; однако его или ее партнер (партнерша) день за днем ощущают, что недостаточно «хороши» и что испытывают постоянный эмоциональный голод, потому что ощутить столь необходимой для них близости не могут.

Близость, таким образом, ощущается как нечто очень пугающее. Понять это человеку, который устроен несколько иначе, бывает довольно трудно, поэтому хочется в этой точке остановиться и разобраться (вместе с вами, читатель) повнимательнее.

Представим себе ситуацию, которая непосредственно близость не иллюстрирует, но которая помогает внести необходимую ясность.

Этот пример иллюстрирует некоторые важные моменты, касающиеся того, как нарциссически организованная личность воспринимает близость.

Близкий контакт с другим человеком ощущается ею как потенциальное насилие. Оно заключается в том, что для ее потребностей и желаний, для ее чувств, для нее самой не останется места. Это немного похоже на уже описанный выше ужас ребенка от того, что, когда в гости придут другие дети, нужно будет отдать им все свои игрушки, и с этими игрушками может произойти все, что угодно, и никому нельзя даже будет пожаловаться без риска быть застыженным («Нельзя быть таким жадиной, это же твои гости!»). Любые аутентичные проявления такой личности в близости с другим человеком оказываются, таким образом, под угрозой, а их экспрессия чревата стыдом. Например, если Маша скажет, что ей нравится университет, в котором она учится, и нравятся преподаватели, Пете не просто трудно заявить, что ему нет, – возможно, он внутренне замрет, услышав слова Маши, и просто «выпадет» из разговора, а признаться, что он испытывает отвращение к преподавателям, он и вовсе не сможет. Если личностные защиты Петра (я имею в виду характерные именно для нарциссической структуры защиты) развиты и функционируют хорошо, то в контакте с Машей он сразу «в лоб» заявит ей, что университет «быдлячий» и «преподы» такие же; здесь уже Маша может ощутить контакт так, словно ни ей, ни ее позиции и чувствам в связи с университетом нет места, что они «постыдны». Таким образом, характерная особенность контакта, который развивает нарциссически организованная личность, может быть выражена фразой «или я, или ты», в ней нет места и для «я», и для «ты» одновременно.

Почему это так? Ведь партнер, с которым такая личность выстраивает контакт, может вовсе и не иметь в виду никакого насилия, не собирается атаковать чувства того, кто рядом, и вообще хочет вести себя вполне вменяемым образом?

Обозначенная здесь особенность построения контакта по принципу «или я, или ты» отражает генетически раннюю особенность контакта между формирующимся «Я» ребенка и «Я» его родителя, весьма характерную и отражающую суть нарциссической травмы.

Эта особенность заключается в том, что «Я» родителя заполняет все пространство контакта и для «Я» ребенка фактически не остается места. Метафорически это можно отразить в образе, который я сейчас попробую описать: как будто в ограниченном пространстве есть двое, и место, занимаемое одним, настолько велико, что он фактически «давит собой» на партнера, не давая ему вздохнуть. Если вспомнить, что ранний опыт близости, имеющийся у нарциссической личности, очень часто предполагает контакт с родителем, эксплуатирующим ее для решения собственных эмоциональных проблем, легко можно обозначить наиболее типичные для нее паттерны ранних взаимоотношений: а) ребенок – родитель, эксплуатирующий ребенка в качестве собственного нарциссического расширения и б) родитель, использующий ребенка для «закрытия» собственных эмоциональных дефицитов. И в том, и в другом варианте для аутентичного «Я» ребенка нет места. Поясню это подробнее.

В случае когда родители эксплуатируют ребенка в качестве собственного нарциссического расширения, ему надо быть для матери или отца не самим собой, а отражением некоего «идеального образа», имеющегося у родителя. Например, спонтанные живые реакции ребенка (захохотать, испугаться и т. п.) не совпадают с ожидаемым от него поведением «настоящего Петрова», а интерпретируются как поведение «серости» или «быдла» и встречаются отвержением и стыжением. Ребенку нравится дотягиваться до предметов, нравится исследовать окружающий мир, совершенствуя свои физические возможности, но родителя будет интересовать то, насколько здоровым он выглядит, или достаточно ли быстро бегает, или то, сколько слов уже знает ребенок, или то, насколько он привлекателен внешне. Эмоциональные проявления ребенка, выражающие его «Я», его желания и импульсы падают здесь в пустоту, не встречая адекватного отклика. Он не может ощутить эмоциональной сонастроенности родителя на себя. Собственные чувства и реакции, не будучи подхваченными, отраженными и продолженными родителем, ощущаются как глубоко постыдные и неуместные. Представьте себе, читатель, что вы отправились на большое празднество в честь дня рождения кого-то из ваших друзей. Представьте себе, что, находясь за праздничным столом, вы встаете, чтобы сказать тост. Вы произносите его и видите, что реакция окружающих далека от ожидаемой: глубокая тишина, они смотрят на вас недоумевающе и холодно, некоторые – с удивлением; никто не улыбается и не поднимает свой бокал. Что вы ощутите в этот момент? Возможно, самым сильным вашим переживанием станет острое ощущение неловкости, собственной неуместности и обжигающий стыд. Вы ощутите это так, словно ваше поведение (или вы сами) не подходит этим людям, это не то, что нужно, это неуместно. В этот момент вы, возможно, почувствуете нечто, отдаленно напоминающее чувство маленького ребенка, чьи проявления «не подходят» родителю, с той только разницей, что масштабы бедствия у ребенка гораздо шире – ведь в его случае это не разовая ситуация, а нечто, характерное для ежедневного взаимодействия с родителем.

(Когда я сейчас пишу эти строки, мне вспоминается одна история, которая случилась со мной в московском метро. Как-то вечером я возвращалась домой и увидела в вестибюле одной из станций очень пожилую худенькую женщину со строгим и измученным лицом, которая стояла, опираясь на палку. Мне показалось, что, как это иногда бывает, она просила милостыню (прямо никак это не обозначая). Я решила «откликнуться», подошла к ней и деликатно стала засовывать ей в руку купюру. Она строго посмотрела на меня, и тут я с ужасом поняла, что она просто стоит и ничего не просит! В тот момент меня обожгло стыдом.)

Если вернуться к тому, о чем мы говорили, то в случае с нарциссически организованным родителем любые проявления спонтанных реакций ребенка, его чувств, его личностных особенностей, не совпадающих с тем, что ожидает от него родитель, будут вызывать у последнего отторжение, раздражение, гнев, неудовольствие в любых его вариациях. Отсюда детское решение – быть таким, каким тебя готовы видеть, проявляться так, как нужно родителю. Для твоего «хочу» или «не хочу», «нравится» или «не нравится», для твоих естественных реакций в этом контакте нет места.

Иногда меня спрашивают: «Но ведь необязательно в реальности в детстве нарциссической личности было сплошное насилие и стыжение? Ведь в практике нередки случаи, когда ребенку с самого детства внушается, что он самый лучший, самый умный, самый замечательный. Кажется, что он окружен сплошной поддержкой. Почему же он вырастает нарциссом? Получается, когда слишком много поддержки, это тоже плохо?»

Ответ на этот вопрос довольно прост. В реальности, на самом деле, ребенок не может быть самым «лучшим» во всем (и доказательства этому предоставляются на каждом шагу). Невозможно не допускать ошибок и быть совершенным. Но если отец или мать заявляют тебе, что ты самый лучший, они странным образом обходятся с очевидной неидеальностью сына или дочери, с его ошибками и промахами. Нарциссически настроенный родитель таким образом видит не собственного сына или дочь, а некий идеальный образ – образ совершенного ребенка. И восторгаются им, и восхищаются им, и любят его – этого совершенного ребенка. А это значит, что реального своего ребенка с его промахами они не видят (тема «Меня не видели» очень часто звучит в терапевтической работе с нарциссической личностью) и / или видеть не хотят, а хотят видеть совершенство. Ребенок с самого раннего возраста усваивает, каким его хотят видеть, и постепенно утрачивает связь с собой реальным. Промахи и ошибки либо игнорируются и отрицаются (их «нет»), либо тщательно укрываются, и ребенок начинает их стыдиться («Таким меня не будут любить»). Поэтому любое превознесение ребенка как самого умного или успешного, самого талантливого и одаренного не только не ощущается им как поддержка, но и вызывает много тревоги, потому что задает планку ожидаемого поведения, ожидаемых реакций. Можно сказать, что, чтобы ребенок не вырос нарциссом, важно дать ему любовь во всех проявлениях его индивидуальности, как связанных с успехом, так и нет, но для начала для этой индивидуальности надо предоставить пространство, чтобы она могла проявиться. Именно этого не может дать своему сыну или дочери родитель, эксплуатирующий его в качестве собственного нарциссического расширения.

Не может ему этого предоставить и родитель, использующий своего ребенка для реализации собственных эмоциональных потребностей. В этом случае речь идет об эмоционально зависимом отце или матери, имеющем большие сложности с регуляцией собственных эмоциональных потребностей и с принятием на себя ответственности за собственные эмоциональные проблемы. Это может быть, например, разочарованная в супружестве мать, которой остро не хватает внимания и эмоционального тепла со стороны собственного мужа; в этом случае она будет использовать сына или дочь в качестве источника эмоциональной поддержки, и ему или ей будет отказано в пространстве, в котором можно разместить собственную индивидуальность и получить по отношению к ней принимающее, любовное отношение. Тоскующая мать остается равнодушной к детской радости, мать, страдающая от агрессивных выпадов мужа, не сможет поддержать здоровых проявлений ребенка, направленных на защиту собственных границ, – все это будет ранить ее и ощущаться как отвержение и агрессия против нее лично. Таким образом, она оказывается не готовой иметь дело с индивидуальностью собственного ребенка – слишком трудно ей самой управляться с разочарованиями и горестями повседневной жизни. Один мой клиент рассказывал, как мать поила его в детстве компотом, и невозможно было не пить его: мать сильно обижалась. Он помнил ее как вечно уставшую, ворчливую и угнетенную женщину, страдавшую от отцовских измен. Если б ему пришло в голову сказать, что компота ему не хочется, это было бы воспринято как личный выпад против матери, как проявление неблагодарности и агрессия против нее лично.

Отличительной особенностью родителя в этом случае является то, что ему для счастья чего-то сильно не хватает, и ему хочется в связи с этим получить определенное отношение к себе или определенные эмоциональные проявления от сына или дочери: «Будь доброй девочкой», «Мы же любим друг друга», «Я живу ради тебя» – все эти безобидные, на первый взгляд, послания имеют для ребенка обратную сторону, которая далеко не столь невинна («Ты не нравишься мне, когда злишься», «Ты плохой, когда непохож на меня», «Ты мне должен» – вот лишь немногие из них). Ребенок очень рано осознает, что реального его с его желаниями и особенностями мать или отец не видят, а скорее имеют дело с собственными желаниями, удовлетворение которых возложено на сына или дочь.

Таким образом, мы видим, что в обоих случаях можно отметить ряд общих моментов, описывающих особенности раннего опыта близости, имеющегося у нарциссической личности: 1) у родителя имеются значительные эмоциональные сложности; 2) у родителя имеются также сложности с тем, чтобы решать эти проблемы «на собственной территории», самостоятельно, принимая на себя за это ответственность, и решение находится в том, чтобы вторгнуться в психологическую территорию ребенка; 3) это вторжение осуществляется таким образом, что не остается пространства для его реального «Я», его переживаний и потребностей. Ранний опыт близости, имеющийся у нарциссической личности, поэтому действительно связан с насилием и ощущается ею как насилие, от которого невозможно скрыться и с которым одновременно ничего нельзя поделать. В хорошем варианте развития ребенок может ощутить себя центром мира для родителя, солнышком, вокруг которого все вращается, ощутить принятие собственной индивидуальности – в том числе там, где она несовершенна, там, где есть ошибки, неудачи и поражения («Таким тоже можно быть, и таким тоже любят»). В нарциссическом варианте развития ребенок лишен такого опыта или его недостаточно; ребенку самому нужно вращаться на орбите вокруг собственного родителя (который хочет получить свой опыт «солнышка» за счет собственного сына или дочери) и подстраивать свои проявления и реакции под ожидаемые.

Что переживает формирующееся неокрепшее «Я» в таком контакте, в этом опыте непрекращающегося стресса и напряжения? Это как раз тот самый вариант, когда близость невыносима, когда отказ от нее и последующее одиночество ощущаются куда меньшим страданием. В этом отказе от близости, отворачивании от нее находит свое выражение злость на родителей и протест против их нечуткости, однако здесь есть и единственно доступная ребенку возможность позаботиться о собственном психологическом пространстве, сохранить его.

Итак, мы отметили, что близость переживается нарциссически организованной личностью как потенциальное насилие. Важно отметить, что перед лицом этого насилия человек ощущает себя беспомощным, неспособным справиться с теми угрозами, которые несет с собой близость. Казалось бы, хорошим способом справиться с этой ситуацией могло бы стать четкое очерчивание границ. Например, если обратиться к приведенной выше ситуации, Петр мог бы сказать Марии, что может с ней немного пройтись до метро, а дальше пойдет сам. Или что сегодня он готов пойти с ней, но сможет с ней погулять завтра (или когда почувствует, что готов). Но дело в том, что для того, чтобы так реагировать, нужно хорошо понимать, что ты сам хочешь или не хочешь, в том числе и прямо сейчас, к какому контакту ты готов, а к какому нет, каковы твои потребности и где предел того, на что ты готов прямо сейчас. Нарциссической личности очень трудно внутренне самой прочертить границу, где заканчивается «то, что для меня подходит», переходя в пространство «того, что для меня не подходит». Так происходит потому, что такая личность, как уже говорилось выше, находится в очень слабой связи со своим аутентичным «Я». Она плохо слышит внутренние сигналы, которые подает эта часть, и очень слабо ориентируется на них (если вообще ориентируется), поскольку сигналы эти подвергаются интенсивному внутреннему стыжению и газлайтингу, – обычно поведение регулируется Фальшивым «Я». К примеру, Петру может быть внутренне не очень понятно, хочет ли он сближения с Марией. Фальшивое «Я» его склонно воспринимать ее как подходящую компанию, поскольку она не выглядит «типичным быдлом», в отличие от других однокурсников, и посматривает на Петра с восхищением. Аутентичное же «Я» совершенно однозначно тоже как-то реагирует на Марию, но как именно Петру может быть не очень понятно. Он может улавливать, что в присутствии Марии что-то сладко замирает внутри, но не состоянии понять, что именно, и вслед за этим испытывать приступ тревоги, природы которой он не понимает, – а дело в том, что естественные его реакции, хронически подавляемые, просочились наружу, и контроль над ними, такой обычно жесткий, на время оказывается утерянным. Такие внутренние события всегда сопровождаются у нарциссически организованной личности более или менее интенсивными переживаниями тревоги. Фигурально выражаясь, такой человек всегда испытывает приступ дискомфорта и диффузной тревоги, когда его внутренний ребенок, запертый глубоко в застенке, начинает подавать оттуда голос, и голос этот удается расслышать.

Таким образом, выстраивание близких отношений с нарциссически организованной личностью является крайне непростой задачей. Близость воспринимается ею как потенциальное насилие. Однако при этом нарциссическая личность очень в этой близости нуждается, нуждается в принятии, понимании, возможности быть увиденной и отраженной глазами другого. Внутренний Ребенок очень хочет близости и жаждет быть любимым. Таким образом, отношение к ней оказывается глубоко противоречивым. По этой самой причине отношения – я имею в виду отношения близкие, – которые выстраивает такой человек, обычно представляют собой череду сближений и дистанцирований, совершенно обескураживающих партнера, который не понимает, что происходит и в чем он так провинился, что его неожиданно бросают. Как правило, даже при самом благоприятном течении отношений нарциссически организованная личность выдерживает близкий контакт весьма недолгое время, однако потом начинает ощущать напряжение и дискомфорт – в пространстве контакта становится будто бы душно, и тесно, и «нечем дышать». В партнере начинают «обнаруживаться» возмутительные недостатки, он сильно, до бешенства, раздражает, его потребность в близости ощущается как удушающе навязчивая. Нарциссическая личность дистанцируется, и одиночество в этот момент ощущается ею как блаженная возможность прийти в себя и восстановить душевное равновесие. Через некоторое время она начинает ощущать потребность в контакте, ей становится одиноко либо появляется желание получить восхищение, участие или заботу со стороны партнера, и прерванная связь восстанавливается. По этой самой причине – глубоко амбивалентное отношение к близости – для нарциссически организованной личности столь соблазнительны так называемые открытые отношения (дающие партнерам возможность одновременно поддерживать романтические контакты с несколькими людьми) или отношения полиаморные – в таких отношениях у нее есть вполне реальная возможность одновременно и иметь близкие отношения, и не вступать в близкие отношения по-настоящему ни с кем.

Специфические трудности, которые переживает нарциссически организованная личность в связи с темой близости, находят отражение и в ее эмоциональных откликах на те или иные социальные ситуации. Довольно часто, например, она испытывает омерзение и тошноту при созерцании картин, вызывающих в других людях совершенно иные чувства. Например, ей часто кажутся отвратительно фальшивыми или жалкими женщины, ласкающие собственных маленьких детей (слюнявых!), Мадонны с младенцами с картин великих (и не очень) мастеров кажутся отвратительными коровами. Сцены ссор вызывают отклик удовольствия, бодрят и освежают (и кажутся отражающими правду человеческих отношений), сцены примирения разочаровывают, вызывают скуку и раздражают. Нарциссически организованная личность не доверяет близости, не доверяет нежности – возможно, потому, что в ее собственной истории развития близость не была надежной, а нежность – искренней и оставляющей право на собственное пространство. Одна клиентка рассказывала мне, как была с молодым человеком в кино; сцену страстного поцелуя воссоединившихся влюбленных в финале фильма он прокомментировал выражением: «Знатно лизались» и «Сиськи у нее зачетные, а так смотреть больше не на что» – реакция довольно характерная. В групповой психотерапевтической работе именно нарциссически ориентированные участники из числа членов группы негативно реагируют на установление в группе обстановки минимального первичного доверия, потому что не чувствуют себя в безопасности там, где люди открыто не выражают неприязни, и атакуют происходящее как фальшивое. Они же в дальнейшем проявляются в группе как более закрытые и дистанцированные от других участников. Довольно характерной реакцией на попытки подойти поближе (в психологическом смысле) является сопротивление и защита («Не лезьте мне под кожу»). Помню, как однажды мне довелось присутствовать на дружеской вечеринке. Эта была встреча друзей, которые не виделись много лет и отношения которых в свое время были очень теплыми. Один из участников встречи, к которому было много интереса (однако задавать интересующие их вопросы многие так и не решились), в диалоге с присутствующими произнес: «Спасибо за то, что не лезете ко мне, не люблю личных вопросов; спасибо, у вас еще хватает мозгов так не поступать».

Итак, нарциссически организованная личность воспринимает близость как потенциальное насилие, как лишение ее самой личного психологического пространства. Именно из понимания близости как насилия она исходит, выстраивая отношения с другими людьми. Именно поэтому единственным доступным ей способом более или менее комфортно почувствовать себя в близости, расположиться в ней является лишение партнера его собственного психологического пространства. Очень характерным внутренним откликом на контакт с нарциссически организованной личностью, особенно на контакт близкий, является ощущение «припертости к стенке», ощущение нехватки воздуха и пространства, ощущение, что тебя нет, ощущение бессилия и неспособности что-то сделать. Многие люди, вступая в контакт с таким человеком, теряют отчетливое ощущение самих себя или чувствуют, что для них в контакте нет места. Невозможно понять, что ты чувствуешь, а все внимание направлено на партнера, его состояние, его потребности, его интересы. Один симпатичный молодой человек, будучи моим клиентом, рассказывал, какие тяжелые состояния посещали его обычно в день рождения. Его мать (очевидно, нарциссически организованная) считала себя главным героем этого дня («Родить тебя – это моя заслуга, это сделала я»), требовала поздравлений и подарков и агрессивно реагировала на ситуации, когда поздравляли не ее, а сына (от сына она требовала поздравлений и подарков, никогда не поздравляя его сама). Эта женщина украла у своего сына его собственный праздник. То, что я описываю здесь, – повторяющаяся ситуация в отношениях, но если взять то, как устроен близкий контакт нарциссической личности, мы увидим, что картина повторяется один в один. В раннем возрасте она серьезно пострадала от насилия в свой адрес, однако в дальнейшем, выстраивая отношения, она чинит насилие сама, совершая в адрес других людей то самое действие, от которого так тяжело пострадала.

В том, что нарциссическая личность поступает с другими именно так, нет ее осознанного злого умысла. Дело в том, что фактически она выстраивает близкий контакт именно из той точки, в которой в ходе развития была серьезно травмирована. С конца первого года жизни и до середины – конца третьего для подрастающего ребенка исключительно важным является опыт использования психологического пространства близкого взрослого: ребенку важно ощутить себя неким «солнышком», вокруг которого вращаются внимание и в целом вся жизнь родителя, получить внимание, поддержку собственной активности, восхищение. Маленький ребенок не спрашивает себя, достаточно ли мама выспалась, в настроении ли она сейчас, чтобы восхищаться тем, как хорошо у него что-то получается, хочет ли она смотреть на него, – он просто требует внимания. Иногда ребенок не может в достаточной степени получить и прожить этот опыт, его «Я» остается слабым, голодным и, что очень важно, неспособным к созданию таких отношений с другими людьми, в которых присутствуют в равной степени оба, то есть отношений зрелых. Такой ребенок, вырастая и превращаясь во взрослого мужчину или женщину, продолжает вести себя в близком контакте как ребенок двух лет, требующий внимания и восхищения и одновременно глубоко стыдящийся этих потребностей. Будучи взрослым, он продолжает размещать себя в психологическом пространстве других людей, потребляя его и не осознавая производимого им опустошения. То, что происходит здесь, рождает ассоциацию с остановившимся временем.

Нарциссически организованная личность, таким образом, очень сильно нуждается в любви и близости, которые дает контакт с другим человеком, однако одновременно от этого контакта она отворачивается, а собственную потребность в нем отрицает или стыдится ее. Такой человек предпочитает близости дистанцию, он обесценивает различными способами близость и любовные отношения между людьми, а признаться в том, что он нуждается в близости, и вовсе невозможно. Вообще признать факт своей нуждаемости в чем-то открыто и тем более попросить о чем-то для себя нарциссически организованной личности очень трудно, потому что для нее это равносильно тому, чтобы расписаться в собственной слабости. Такие люди уважают только силу, автономию, свободу; все, что связано со слабостью, зависимостью, нуждаемостью, презираемо ими. Помню свою работу с молодой, очень успешной молодой девушкой, которой очень хотелось, чтобы в жизни ее появились отношения. В какой-то момент она сказала, что без отношений ей плохо, но произнесено это было как-то вскользь, между делом, не вполне отчетливо и прямо. Я сказала: «Похоже, вы нуждаетесь в отношениях». Клиентка нехотя, покривив лицо, кивнула. Тогда я попросила ее прямо произнести вслух эту фразу: «Я нуждаюсь в близких отношениях с мужчиной». Очень показательно, что она не только не смогла повторить эти слова, но и категорически отказалась это делать. «Я не могу так сказать! – резко заявила она. – Нет, я просто уничтожу себя, я буду себя презирать, если так скажу!» Здесь показателен внутренний конфликт, в котором постоянно, день ото дня живет нарциссически организованная личность. С одной стороны, она остро нуждается в близости, с другой стороны – столь же остро ее боится, и избегает, и презирает себя за эту нуждаемость. Конфликт этот получает свое разрешение иногда в самых неожиданных формах.

Нарциссической личности проще ненавидеть, чем любить, ее ненависть направлена на причинение боли другому человеку, это своеобразная попытка достучаться до него и сказать: «Я хочу, чтобы тебе было так же больно, как и мне, я ненавижу тебя за то, что ты мне сделал, и ты мне очень нужен». В этой ненависти находит выражение первичный аффект очень маленького ребенка, которому отказано в том, что ему жизненно необходимо.

Выше я уже писала о том, что такому человеку претит все то, что связано с выражением стремления к близости, с выражением стремления к установлению связи с другими людьми. Нарциссически организованная личность воспринимает потребность в близости как слабость. Продолжая эту мысль, отмечу, что у нее также не вызывает никакого сочувствия человек в беспомощном состоянии и в особенности человек, страдающий от агрессии, направленной в его адрес, именно потому, что беспомощность презирается и воспринимается как слабость. Например, такая личность не ощущает никакого сочувствия в адрес женщины, живущей с алкоголиком и страдающей от его загулов и побоев, – наоборот, она переживает агрессию и раздражение именно в адрес человека, страдающего от побоев, а не наносящего побои. Обычно нарциссически организованная личность испытывает гораздо больше интереса к личности насильника, чем жертвы, стремится понять мотивы насильника, а не жертвы, уважает насильника и даже в глубине души склонна восхищаться им. Жертве же она не только не сочувствует, но и выказывает в ее отношении очевидный агрессивный импульс. Ее также сильно раздражает то, что общественное мнение в таких ситуациях оказывается на стороне жертвы (одна моя клиентка воскликнула: «Как можно вообще воспринимать всерьез эту глупую курицу?»), потому что сочувствие насильнику в глазах общественной морали постыдно, и она не может прямо выразить свои чувства, не рискуя собственной репутацией. Нарциссически ориентированная личность уважает силу, автономию и успех, а все то, что находится на противоположном полюсе (полюсах), презирается и отвергается ею.

Подходящим для нарциссической личности способом сделать близкий контакт более безопасным является установление четких границ – границ, разделяющих личное физическое и эмоциональное пространство между людьми; границ, структурирующих порядок и правила взаимодействия. Например, если двое живут в одной квартире и у каждого при этом есть своя комната, то вероятность недоразумений, связанных с обозначением личной территории и вторжением на нее, существенно снижается по сравнению с ситуацией, когда двое имеют одинаковое право на пользование каждым кусочком всей квартирой, которая является общим пространством. Разделение бюджетов семьи на два личных бюджета становится средством спасения от неприятных ситуаций, связанных с финансами. Брачный договор видится как способ защитить себя от использования в будущем. Нарциссически организованной личности дорого наличие всех этих средств обеспечения собственной безопасности, потому что в глубине души она боится быть использованной, обкраденной, изнасилованной в самых разнообразных значениях этого слова.

Еще одной особенностью, характерной для нарциссического способа построения близких отношений, является крайняя функциональность восприятия партнера – впрочем, не только партнера, но и самой себя. Что означает функциональность и в чем она выражается?

Двое живут вместе, они муж и жена. Для жены муж – тот, с которым она связывает определенные ожидания, от кого ожидает определенных действий и поступков, и эти ожидания могут оправдываться или нет. Например, это человек, который зарабатывает деньги; человек, который обеспечивает удовлетворение сексуальных потребностей; тот, кто вместе с ней ездит в отпуск; тот, кто утешает ее, когда она расстроена, защищает ее, если угрожает какая-то опасность. Иначе говоря, муж – человек, который для своей жены что-то делает, выполняет какие-то функции, закрывает какие-то ее потребности. Функциональность в восприятии партнера означает, что он является для нас лишь носителем определенных функций, что он для нас «добытчик», «утешитель», «любовник» (забавно, но некоторые говорят «исполнитель»), «личный шофер» или «средство передвижения» (читатели постарше, наверное, помнят присказку про еврейскую жену) – носитель функций, и никто более. Функциональность в восприятии партнера означает неспособность увидеть в нем кого-то еще, увидеть его не через призму собственных потребностей и ожиданий, не как «делальщика чего-то», а как индивидуальность, как человека с собственным внутренним миром, со своим взглядом на мир, со своими потребностями. Мне здесь не хочется занимать крайних позиций и заявлять, что функциональность – всегда и однозначно что-то нездоровое; в конце концов, реальность такова, что и в самом деле, находясь в отношениях, люди удовлетворяют свои потребности с помощью друг друга. Проблема скорее появляется тогда, когда в другом человеке мы не можем или не хотим видеть человека, отдельную от наших потребностей личность со своими особенностями и правами. Нарциссически организованная личность, не рефлексирующая над собственными особенностями и проблемами и не задумывающаяся над ними, очень склонна рассматривать другого человека лишь как средство удовлетворения собственных потребностей. И так происходит не потому, что она «хорошо все обдумала и решила делать так», – нарциссическая травма, лежащая в основе обсуждаемой траектории развития личности, относится к тому периоду, когда ребенок пока не способен видеть в родителях отдельных от себя людей. Здесь снова возникает ощущение замершего, остановившегося времени: как ребенок полутора лет использует психическое пространство родителей для удовлетворения собственных потребностей, так и взрослая нарциссическая личность видит других людей не более как средство удовлетворения собственных потребностей. Более того – когда другой человек смеет отказаться быть таким средством, он встретится с реакцией ярости.

В контексте обсуждаемой темы нельзя не вспомнить о таком актуальном явлении, как использование чат-ботов искусственного интеллекта в качестве партнера по общению, набирающее обороты во всем мире за последние несколько лет. Чат, как известно, устроен таким образом, что может адаптироваться под любые ожидания пользователя, в том числе его психологические особенности. Все чаще в практике мне приходится сталкиваться со зловещими историями, когда основным (а иногда и вовсе единственным) партнером по общению у человека оказывается чат-бот. И в этом смысле ничего более комфортного нарциссически организованная личность и помыслить не может: чат будет следовать всем ее ожиданиям, общаться с ней ровно в той манере, которая ожидается. Он не возмутится в ответ на обесценивание или унижение, он никогда не хочет спать, у него не болит голова и нет проблем с потенцией. Чат можно обругать, ему можно угрожать, и он снесет все, потому что он не человек, это просто программа. Чат абсолютно функционален в качестве партнера по общению, потому что у него нет собственного «Я». Так вот – практика показывает, что среди людей, замыкающихся на таком общении с программой, значительный процент составляют именно нарциссически организованные личности.

Именно в силу того, что функциональность восприятия других людей не является сознательным выбором, но скорее ограничением такой личности, она распространяется и на восприятие ею самой себя. Ей очень важно видеть себя функционально исправной. Любая потеря физических или интеллектуальных возможностей, утрата внешней сексуальной привлекательности, неизбежная с течением времени, переносится таким человеком крайне тяжело – как утрата собственной функциональности, которая ассоциируется с утратой собственной ценности.

Специфическое переживание психологических границ, трудности доступа к собственным аутентичным переживаниям и значительный объем внутреннего насилия делают построение и поддержание стабильных отношений крайне трудной задачей для нарциссической личности. Чтобы максимально точно донести эту мысль, приведу пример.

Если внимательно исследовать переживания Дениса, можно увидеть, что он находится в состоянии сильного внутреннего давления – такого, при котором услышать самого себя, свою аутентичность исключительно трудно. Что конкретно я имею в виду?

Кажется понятным, что изначально Лариса воспринималась им довольно функционально, как полезный ему ресурс – она была мягкой, теплой и очень удобной. С одной стороны, Денис принимал ее заботу и поддержку, с другой стороны – реальную Ларису, боюсь, он не видел. Возможно, в самом начале отношений с ней он и идеализировал ее, однако потом начал обесценивать (сосредотачиваясь на недостатках фигуры, на ее «простоте»; он стыдился показать ее кому-либо в качестве своей девушки). Возможно, где-то в глубине души он и испытывал к Ларисе какие-то чувства, но отчетливо ощутить их у него не получалось – в силу и функциональности ее восприятия, и мощного обесценивающего процесса. Когда он сам не был столь привлекательным, то ощущал ее более соответствующей себе, затем, приобретя иную физическую форму, начал оценивать ее все более и более свысока. Однако в сложившейся ситуации даже последовать за этим своим процессом он не мог, так как этот самый обесценивающий процесс внутри него был основательно застыжен («Нормальные парни так не делают, она была со мной и в безденежье, и без квартиры, а я не женюсь на ней, причиню ей страдания»). Обратите внимание, что в основе стыжения лежит не его собственная позиция, а социальные представления о «нормальных и ненормальных парнях». Он не мог себе разрешить пойти на поводу даже того нарциссического процесса, который у него внутри разворачивался, страшась стыда. С другой стороны, он не доверял тому чувству, которое возникло у него к девушке, и боялся его («Может, это про то, что Лариса болеет и у нас три недели не было интима?», «А вдруг окажется, что эта девушка никакая в постели? Хотя не похоже»). К тому же он подозревал, что с чувством этим что-то не так («Я боюсь, что идеализирую ее, вот брошу Ларису и пойму после первого же свидания, что я идиот!») Ему было не только трудно довериться самому себе, но и вообще трудно ощутить реальный свой процесс, который лежал глубже идеализации, обесценивания, стыжения и токсичного стыда, глубже страха остаться в одиночестве и без отношений. Он был крайне оторван от самого себя и не ощущал внутри себя никакой опоры. Думаю, что именно поэтому, вопреки своей обычной позиции, он и обратился к психотерапевту. Однако, я уверена, ошибкой было бы считать, что вне кризиса процесс Дениса был бы каким-то иным. Просто сложившаяся ситуация максимально и заострила, и обнажила этот процесс. Внутри Дениса не было никаких собственных опор (например, ценностных), которые помогли бы ему разобраться в происходящем, а также не было возможности услышать собственные настоящие чувства без их стыжения и осуждения. Например, вполне могло оказаться, что Ларису он никогда не любил и был с ней просто потому, что она была максимально удобной, – в этом случае нет греха в том, чтобы разорвать отношения, у Ларисы появился бы шанс встретить того человека, который полюбил бы ее. Мне кажется очень важным для терапевта в этом случае не доносить до клиента какие-то истины (подобную этой), а содействовать тому, чтобы он сам ощутил свои реальные чувства.

На сегодняшний день нарциссическая личность – частый гость в кабинете психотерапевта. Что же приводит ее туда?

Наиболее частым является запрос, который я называю запросом «из структуры», то есть то, что исходит из фасадной, адаптивной части личности. Обычно это запрос на совершенствование самого себя, в самых разных вариациях, суть его формулируется как «Помогите мне стать более совершенным (“прокачанным”) человеком, помогите мне стать лучшей версией себя». Клиент просит психотерапевтической помощи для того, чтобы зарабатывать больше денег, иметь более впечатляющую карьеру, достичь большего социального успеха, смелее выступать на презентациях и совещаниях, иметь еще более совершенное тело, очистить свой разум от ментальных ошибок и «подселенных» родительских программ, «прокачать» свое отношение к деньгам и т. д. Ведущей мотивацией здесь является продвижение к достижению всемогущества и совершенства в той или иной конкретной вариации. За этим желанием, если проследить его глубже, можно обнаружить скрытую потребность: достигнув совершенства, человек (как ему кажется) будет больше себя уважать, а также получит столь желанное признание и уважение со стороны окружающих. Все это призвано дать ему в конечном итоге переживание собственной ценности и уместности в этом мире. Запрос на обретение всемогущества призван помочь глубоко укорененному и нередко плохо осознаваемому чувству бессилия и незащищенности.

С точки зрения такого запроса те наличные переживания и несовершенства, которые имеются на текущий момент времени, рассматриваются как «грехи», как что-то недопустимое, что должно быть максимально быстро искоренено. Именно это видится как критерий эффективности психотерапевтической работы. Например: «В компаниях я теряюсь и молчу, сделайте так, чтоб я был звездой компаний, в которые попадаю! И как можно быстрее», «Я не ощущаю собственной уникальности; пожалуйста, отыщите мои скрытые суперспособности и сделайте так, чтобы я мог на них зарабатывать! Как минимум миллион в месяц в перспективе», «Я ощущаю, что мое призвание – быть гуру коучинга, но во мне до сих пор сидят родительские программы, я хочу, чтобы мы их проработали и я могла получать от вселенной все то, что хочу». Многих терапевтов такая постановка вопроса сильно раздражает, и не зря: совершенство ожидается не только от самого себя, но и от психотерапевта, что чревато неизбежным последующим разочарованием в нем и агрессивно высказываемыми претензиями. Такие клиенты очень мало интересуются собственным внутренним миром (выше мы уже говорили о том, что «менеджерская» часть нарциссической личности вообще очень мало ориентирована на Внутреннего Ребенка), интерес психотерапевта к нему они встречают с тревогой (потому что чувство стыда за самого себя всегда наготове и становится затапливающим каждый раз, когда какая-либо аутентичная реакция становится видимой). В целом, такой клиент косвенно или прямо заявляет: «Не надо смотреть в сторону несовершенств, давайте их отрежем (проработаем, модифицируем, “прокачаем”) и будем отращивать совершенные, зрелые реакции; ваша задача – давать мне правильные инструкции!» Психотерапевты работают по-разному, и, возможно, в каких-либо подходах такой запрос может быть воспринят как рабочий. Гуманистически ориентированные направления психотерапии (клиент-центрированная психотерапия, гештальттерапия, экзистенциально-гуманистическая психотерапия) рассматривают его иначе; сама подобная формулировка, с их точки зрения, отражает скорее проблему (и личностную структуру) клиента, чем его актуальные, но глубоко скрытые от него самого потребности. Сложность здесь заключается в том, чтобы двигаться с клиентом из одной точки, бок о бок, поддерживая плотный качественный контакт, но не идти на поводу у предъявляемого запроса. Наиболее удобным тактическим ходом является предложение клиенту исследовать выдвигаемый им запрос с целью уловить потребности, которые за ним стоят. «Что вам это даст? Зачем вам быть совершенным? Какое внутреннее чувство появится у вас, когда вы станете совершенным, как изменится ваша жизнь, какая потребность, голодная сейчас, насытится тогда?» – вот примерная схема таких интервенций. Очень важно прилагать усилия к тому, чтобы клиент исследовал собственные потребности, стоящие за запросом, идя глубже формулировки «чтобы стать лучшей версией себя и быть на вершине социального успеха». Именно этот шаг дается ему с трудом; такие клиенты не привыкли задавать себе этот вопрос, считая, что жажда совершенства и успеха является само собой разумеющейся и не нуждается ни в каких пояснениях, – наоборот, тот, который этого не хочет, вызывает подозрения в собственной «нормальности».

Я считаю для себя неподходящим спорить с клиентом о том, что ему на самом деле нужно, и убеждать его в том, что на самом деле ему гораздо нужнее не быть совершенным, а принимать себя реальным, то есть несовершенным. Поэтому мне кажется гораздо более перспективной идея принимать во внимание запрос на достижение совершенства и первым шагом исследовать потребности, стоящие за ним, а вторым – предложение исследовать то внутреннее пространство, в котором надлежит, с точки зрения клиента, «навести порядок», то есть навести идеальный порядок. Грубо говоря, это трансляция клиенту послания: «Да, я понимаю, что тебе важно достичь совершенства, чтобы почувствовать собственную уместность здесь, которой ты, кажется, на текущий момент не чувствуешь; давай с открытыми глазами посмотрим на то, что есть на текущий момент, то, что ты хочешь преобразовать в лучшую сторону». Такое терапевтическое послание направлено структурной адаптивной части для того, чтобы с помощью понятной ей аргументации получить ее разрешение на доступ к «детской» части и исследование ее взаимоотношений с детской частью. Такая тактика позволяет снизить первоначальное сопротивление, поскольку послание терапевта звучит на языке, понятном адаптивной части личности и ее защитам. В конце концов, если хочешь нарастить волосы на собственной голове, надо сначала показать специалисту то наличное, что есть, – вот в чем логика этого послания.

Второй, тоже довольно часто встречающийся, тип запроса, выдвигаемого нарциссически организованной личностью в терапии, я называю запросом «из дефицитов». Здесь она признает, что обнаруживает себя не справляющейся или не адаптированной к требованиям повседневной реальности и вынуждена констатировать, что у нее что-то не получается. Наиболее частой здесь является жалоба на перепады мотивации и активности (периодическое состояние отсутствия мотивации на работу, апатии, тяжелой подавленности, отсутствия аппетита и снижения либидо, неспособности порадоваться собственному успеху, да и вообще ничему), прокрастинацию, одиночество, проблемы в отношениях (два последних варианта скорее можно услышать от женщин-клиенток, обеспокоенных отсутствием семьи и/или отношений к определенному возрасту). В этих случаях запросом на психотерапию становится помощь в преодолении данных состояний или ограничений. В отличие от предыдущего варианта запроса, в этом случае клиент признает наличие у него проблемы, с которой он не может справиться самостоятельно, и вынужден признать собственное бессилие. Довольно часто он выглядит подавленным и одновременно заинтересованным в получении психологической помощи. Как правило, в собственном резонансе в контакте с таким клиентом психотерапевт улавливает отчетливо собственное стремление «постараться» и оказать помощь как можно более качественно и эффективно. При этом нарциссическая структура клиента долго может оставаться нераспознанной, поскольку клиент попадает на терапию в состоянии поражения и признания этого поражения, что не очень ассоциируется у многих психотерапевтов вообще с темой нарциссизма. Как правило, специалист с энтузиазмом берется за дело, но быстро обнаруживает, что клиенту трудно помочь: его состояния обнаруживают поразительную устойчивость, а динамика в терапии выглядит довольно скромной. Так бывает потому, что личность клиента воспринимается как депрессивная, нуждающаяся в поддержке и тепле, и применяются тактики, эффективные для работы с депрессивными клиентами. Отмечу, что признание факта наличия собственных проблем и неспособности самостоятельно справиться с ними более характерно либо для дефицитарной нарциссической структуры, либо для грандиозной нарциссической структуры в фазе декомпенсации (в этом случае, как только состояние меняется в лучшую сторону, клиент имеет тенденцию исчезать из терапии, часто без предупреждения). Клиент здесь просит вернуть его в состояние, где нет тревожащих его симптомов, и часто также не проявляет желания исследовать собственный внутренний мир. Вообще нарциссические клиенты обычно заинтересованы не в том, чтобы заглядывать в себя, а в получении быстро «работающих» рецептов и рекомендаций.

Не самым частым, но тем не менее также весьма характерным для нарциссической личности вариантом запроса является запрос манипулятивный, когда основной мотивацией является не работа с собственными трудностями, а попытка воздействовать на другого человека посредством психотерапевта (манипуляция другим человеком) либо попытка удовлетворить какие-либо собственные потребности посредством манипуляции психотерапевтом. Приведу несколько примеров.

У мужа и жены проблемы в отношениях. Муж обращается к психотерапевту, приходит на прием и расспрашивает терапевта о его личных и профессиональных ценностях. Убедившись, что семейные ценности являются для терапевта актуальными, он просит встречи втроем (муж, жена и психотерапевт) для того, чтобы психотерапевт воздействовал на жену с целью сохранения семьи и донесения до ее сознания идеи, что, если она будет «продолжать в том же духе», это «противоречит христианским ценностям и приводит к распаду семьи».

Мужчина средних лет периодически, впадая в определенное внутреннее состояние, находит очередного психотерапевта, приходит на прием и на приеме в агрессивной обесценивающей манере уличает терапевта в некомпетентности. Это позволяет ему сбросить накопившееся внутреннее напряжение. Особенное удовольствие ему доставляет ситуация, когда психотерапевт, впавший в стыд или гнев (ярость), в ответ на обвинение в безосновательном взимании оплаты («Вы даром берете деньги, вам должно быть стыдно, я буду жаловаться на вас!») возвращает ему деньги. Он никогда их не берет. Мужчине нравится рассказывать своим знакомым о том, что «все психотерапевты – дураки».

Близким к описанному здесь типу запроса является так называемый «симулированный» (или нулевой) запрос. В этом случае никакой особенной собственной мотивации для работы с психотерапевтом у клиента нет, он приходит в связи с какими-то обстоятельствами, никак не связанными с необходимостью в получении психологической помощи. Например, посещать психотерапевта в определенных социальных кругах стало модным – иметь «личного терапевта» является обязательным признаком принадлежности к определенному социальному слою, как и иметь персонального проверенного гинеколога и стоматолога, дорогую «маникюршу» и фитнес-тренера; «поддержание ментального здоровья» вкупе с заботой о здоровье физическом считается хорошим тоном. Иногда записываются к психотерапевту, чтоб было о чем поговорить с подругами на очередной встрече; мне доводилось также встречаться с ситуациями, где несколько подруг из одной и той же компании старались посещать одного и того же «проверенного» терапевта – в этом случае темы для разговоров в ресторане, сауне или на общей тусовке потенциально множатся в геометрической прогрессии. Как-то раз я попала в такой переплет (я искренне не знала, что четыре клиентки поддерживают близкие отношения, – они понимали, что в этом случае я откажу им в работе, и договорились не сообщать мне об этом) и ощутила себя модной собачкой, передаваемой из рук в руки, – клиентки обсуждали мельчайшие детали моей внешности, пересказывали друг другу фрагменты сессий. Выплыло это все наружу из-за того, что они однажды чуть не подрались, поспорив о том, кого из них я больше всех люблю. С этим вопросом на очередную сессию явилась одна из четырех подруг.

В этой главе мне хочется подробнее остановиться на особенностях построения отношений «Клиент – терапевт» в психотерапевтической работе с нарциссически организованной личностью. Такие клиенты традиционно имеют «недобрую славу» – выстраивание отношений с ними затруднительно, они имеют тенденцию внезапно обрывать терапию. Кроме того, их тенденция обесценивать терапевта и нападать на него может стать настоящим испытанием для последнего. Для того чтобы психотерапевтическая работа с нарциссически организованной личностью была по-настоящему успешной, требуется немало времени (часто не год и не полтора) хотя бы относительно стабильного сеттинга. Каким же образом выстраивать контакт с таким клиентом, что и как учитывать? Ниже я поделюсь собственными соображениями на этот счет. Мне хочется излагать материал, сначала отмечая характерные для таких клиентов сложности в построении отношений и затем излагая те способы иметь дело с перечисленными сложностями, которые мне удалось найти.

Нарциссически организованная личность (равно как и любая другая), приходя на терапию, «приносит» с собой те способы, стратегии и особенности построения отношений, которые характерны для нее в обычной жизни. Изменить их за короткое время невозможно, да и не нужно; как правило, в ходе работы с терапевтом они перестраиваются сами. Однако важно не только замечать их и иметь в виду – важно обсуждать их с таким клиентом (сохраняя эмпатическое отношение к нему и не пытаясь бороться с ним).

Итак, начнем.

Нарциссически организованному клиенту трудно выдерживать близость. Как я уже отмечала выше, близость воспринимается как потенциальное насилие, она вызывает сильный страх и отвращение (в которых на старте терапии такому клиенту невозможно признаться; скорее, он будет говорить не о страхе близости, а о презрении по отношению к людям, которые в ней нуждаются: «Ну, а мне это не нужно»). При этом глубоко упрятанная детская часть (Внутренний Ребенок, Душа, Настоящая Сущность) в близости нуждается очень сильно и переживает по поводу ее хронического отсутствия настоящие страдания. Терапевту в ходе работы неизбежно приходится оказываться меж двух огней – Внутренний Ребенок очень хочет близости, другие же субъекты внутреннего пространства (Менеджер, в первую очередь), по выражению одной из клиенток, с которой я работала, «дубасят» его за это; здесь налицо противоположная тенденция – избегание близости и связанной с ней уязвимости. Прежде чем клиенту удастся расслышать в себе этот внутренний конфликт, он будет «шарахаться» от терапевта, приглашающего его к более близкому контакту, брезгливо, с отвращением морщиться и подумывать о прекращении терапии (или и вовсе из нее уходить). Со временем он будет в состоянии выдерживать более близкий контакт, слышать в самом себе потребность в близости и связанную с ней боль, а также станет замечать, что сессии, где он с терапевтом занимает чуть более близкую позицию, приносят ему особенное облегчение. Однако на первых этапах работы терапевту важно строго выверять и дозировать проявления стремления к более близкому контакту, проявляя эмпатию и уважение не только к Внутреннему Ребенку, но и к защитам.

Какие, например, интервенции терапевта на первых этапах работы заставляют такого клиента внутренне напрячься и скривиться (хоть и необязательно принести эти свои реакции в контакт)?

«Мне очень хочется помочь сейчас вам» (перевод: «Он видит меня слабаком на трясущихся лапках»).

«У меня столько симпатии к вам!» («Парень, ты просто меня не знаешь, оставь свои поцелуи в десны придуркам и не унижай меня! Узнаешь меня получше и перестанешь быть благостным, ха!»)

«У вас внутри я слышу много чувств, вам, похоже, страшновато говорить о них» («Мне? Страшно? Щас получишь!»).

«Вы всегда можете рассчитывать на мою поддержку» («Штаны свои поддержи!»).

«Вы говорите сейчас, и я слышу много боли в ваших словах» («Я в ужасе; неужели вычислил? Надо защищаться!»).

«Я вам так сочувствую!» («Это тебе очень скоро понадобится сочувствие, я тебе обещаю!»)

«Вы очень чувствительны!» («Вот хам!»)

Все эти внутренние восклицания обычно не звучат вслух, но, внимательно наблюдая за клиентом, терапевт обычно замечает нарастающее напряжение в его лице, словно клиент терпит, а потом «бросается» на терапевта – но внутри себя. Как правило, переход от терпения и нападений во внутренней речи к нападениям прямым – дело недолгого времени. Очень часто в этих случаях клиент молчит просто потому, что Внутренний Менеджер считает, что взрываются и хамят только плебеи, или уверен, что «нормальные люди в терапии ведут себя предельно корректно, а орать и возмущаться попросту постыдно»). Однако довольно скоро клиент перестает выдерживать и терпеть и довольно чувствительно «кусается».

Что может помочь найти баланс между Сциллой и Харибдой – между разными аспектами личности нарциссического клиента, проявляющимися по отношению к контакту противоположным образом? Большой терапевтической ошибкой, на мой взгляд, является присоединение к одной из этих частей в противовес второй. Наиболее часто в практике это реализуется как вступление терапевта в коалицию с Внутренним Ребенком и попытка его «спасти» через защиту от Внутреннего Менеджера (что ничем хорошим, разумеется, не заканчивается, так как налицо дисфункциональный треугольник). Выражается такое присоединение, например, в следующих репликах терапевта: «Какая безжалостная у вас критическая часть, просто волосы дыбом на голове встают, когда я становлюсь свидетелем такого жестокого избиения!», «Хочется пришибить вашего Внутреннего Критика!», «Мы с вами вдвоем с ним справимся» или «С такой жестокой критической частью вы пожизненно будете страдать и ничего не увидите хорошего – вы же сами видите, любовью к себе тут и близко не пахнет!» Чтобы оценить масштаб реакции на такие заявления терапевта, представьте себе Внутреннего Менеджера в роли благонамеренного, но исключительно критически настроенного к собственному ребенку родителя. Представьте, что он это слышит своими родительскими ушами, и попробуйте уловить его чувства. Не знаю, как вам, а мне бы на его месте просто захотелось бы взять дубину и отделать наглеца и хама, посмевшего говорить такое моему ребенку. Попробуйте также почувствовать, как воспринял бы такую сцену ребенок. Думаю, что дальнейшие комментарии здесь излишни.

Лично я для себя нашла такое решение. Одной из центральных хорошо осознаваемых (и признаваемых самим человеком) потребностей нарциссически организованной личности является потребность в уважении. Когда клиент рассказывает о чем-то (неважно о чем, главное – чтобы оно было связано с ним самим), всегда можно найти нечто, достойное уважения. Например, резкие выпады клиента в ответ на неосторожные реплики терапевта вроде «Так хочется вас поддержать» являются способом защитить собственные границы – ведь клиент не просил о поддержке, не запрашивал ее. Резкий выпад – впечатляющий способ сделать это (по крайней мере, на некоторое время терапевт оказывается парализованным и «не лезет» с непрошеной помощью (не насилует ею)), и то, что клиент делает это, действительно, на мой взгляд, заслуживает уважения. Пусть у него и нет на текущий момент экологичных способов сделать это, он делает как может, используя имеющийся в его наличии психический арсенал (заметьте, я выражаю здесь уважение не к конкретным формулировкам, которые могут быть резки и порой даже оскорбительны, а к самому импульсу защитить собственные границы, к действию, а не способу его реализации). Аналогичным образом в том, что делает, как проявляется клиент в контакте с терапевтом, да и в окружающем мире, всегда можно заметить то, что достойно уважения. Уважения заслуживает, на мой взгляд, и Внутренний Менеджер, потому что он (конечно, как может) пытается обеспечить адаптацию нарциссической личности к жизни и ее задачам. Получается так себе, могло бы быть и лучше, но все же намерения его часто довольно конструктивны (в отличие от способа их реализации). В ходе терапевтической работы эта часть учится действовать гораздо более экологичным по отношению к Внутреннему Ребенку образом и перестает быть центральным субъектом внутреннего пространства. Зачем же ее колошматить? Как минимум Внутренний Менеджер своими усилиями помог клиенту добиться каких-то успехов в жизни, научиться неплохо зарабатывать, обеспечил ему определенный социальный статус и т. п. Не хочется все это обесценивать – уже одно это достойно уважения. Именно это уважение (я стараюсь быть максимально честной – ведь и вправду уважение вызывает не все) я вербально транслирую нарциссической личности в контакте; если клиент спросит меня недоверчиво, я могу детально и подробно объяснить ему, что именно я уважаю и почему. Как правило, именно уважительное отношение, высказываемое терапевтом вслух и конгруэнтно подкрепляемое невербальными проявлениями, помогает клиенту пережить сильный стресс, связанный с выстраиванием отношений с ним. Одновременно с этим (в значительной части – невербально) я транслирую теплоту и интерес к личности клиента, к тому, о чем он рассказывает. Мне и вправду интересно понять его, интересно уловить, что происходит в его внутреннем пространстве, интересно то, какая в нем погода. На это проявление теплого (не отстраненного) интереса обычно довольно быстро начинает реагировать Внутренний Ребенок клиента (в главе, посвященной описанию терапевтической траектории в работе с такими клиентами, я расскажу об этом подробнее); внутреннее пространство клиента при этом теплеет, и в нем начинают появляться проблески (позже – краски). Однако очень важным мне кажется здесь не форсировать темп, не приглашать клиента к большей откровенности, чем та, на которую он готов, и даже сверяться с ним – действительно ли он готов рассказывать о том, о чем он сейчас хочет рассказать. Очень важно также быть крайне внимательным к границам – например, назначая день недели и время, в которое теперь будут проходить встречи, не забыть спросить клиента, действительно ли ему это подходит; не пытаться обнять клиента, если он не просил об этом (!), принципиально не наливать ему воды в стакан в начале встречи, не решать за него, где ему будет удобнее сидеть и т. п. В начале терапии (примерно первые десять-пятнадцать встреч) по возможности лучше не отменять сессии, так как нарождающийся контакт весьма хрупок, и перерывы способны спровоцировать уход клиента из терапии – мне доводилось встречаться в практике с тем, что в день, когда должна была состояться отмененная сессия, клиент начинал чувствовать себя хуже, потом (через некоторое время) осознавал, что ему плохо в связи с отменой сессии, затем (тоже через некоторое время) он пугался при осознавании того, что уже сформировалась связь с терапевтом (и, соответственно, зависимость от него). Со всеми этими чувствами нарциссический клиент справляется самым привычным для него образом – дистанцируясь от контакта или разрывая его.

Описанные сложности особенно характерны для контакта с такими клиентами на первых этапах терапии. В дальнейшем, когда возникает определенный объем доверия к терапевту, клиенту гораздо спокойнее в контакте с ним, однако еще долгое время отношения с терапевтом будут похожи на танец – клиент то приближается, то отдаляется, не выдержав близости. Для средних и поздних этапов терапевтической работы очень характерны кризисные моменты в отношениях с терапевтом, когда клиент взывает к близости (это проявления Внутреннего Ребенка), но, получив ее, не выдерживает контакта.

Второй особенностью описываемого типа клиентов, которую необходимо учитывать при построении контакта с ними, является легкость возникновения в контакте интенсивных переживаний стыда.

Мы уже обсуждали выше, что интенсивное внутреннее стыжение и газлайтинг исходят от Внутреннего Менеджера нарциссической личности. Важно иметь в виду, что, когда терапевт задает такому клиенту какой-то вопрос, в особенности касающийся его переживаний в связи с чем-либо, внутри него возникает интенсивный процесс. Во-первых, такой клиент часто имеет туманные представления о своих чувствах и весьма дистанцирован от них. В особенности трудными могут быть вопросы терапевта относительно того, как переживание ощущается в теле (контакт с телесностью часто нарушен). Неспособность ответить на вопросы терапевта сама по себе вызывает стыд и самообвинения («Я не справляюсь с задачей»). Но даже если такой клиент и прислушается добросовестно к своим чувствам, он может заметить нечто такое, в чем непросто признаться. Например, терапевт говорит какие-то явно добрые слова, а клиент ловит себя на том, что терапевту он не верит. В этом недоверии, а порой и раздражении нарциссическому клиенту может быть стыдно признаться, потому что Внутреннему Менеджеру кажется, что чувства эти неадекватны и терапевт немедленно на это укажет. Поэтому выражение переживания в контакте также оказывается потенциально чревато стыдом. Хочется отметить также, что реплики терапевта, даже самые безобидные, могут восприниматься как стыжение или указание на несовершенство. Например, терапевт говорит: «Мне показалось, вы расстроены», а клиент слышит нечто вроде «Десять сессий отходил ко мне, а все ноешь и страдаешь, неудачник!»

Наиболее интенсивный стыд в контакте «Клиент – терапевт» возникает в тех случаях, когда обнажается нуждаемость нарциссического клиента в понимании, в проявлении к себе интереса, в поддержке других людей, когда начинают проявляться переживания Внутреннего Ребенка, в особенности – тогда, когда все эти чувства внезапно возникают и неожиданно проявляются в присутствии терапевта. Для такого клиента показать себя таким означает показать себя слабым, жалким, уязвимым; он и сам себе отвратителен в таком состоянии. Второй волной вслед за «слабыми» переживаниями возникает интенсивное переживание стыда, защититься от которого такой клиент может, в ярости нападая на терапевта или разрывая контакт с ним (в крайнем варианте – прерывая терапию).

В связи со всеми изложенными здесь соображениями кажется понятным, что терапевту важно быть постоянно готовым к тому, что клиент может впасть в стыд, а также иметь какие-то способы такого реагирования на это переживание, которые могли бы, насколько возможно, снизить его интенсивность. Какие это могут быть способы?

Одним из самых действенных инструментов является нормализация переживания, за которое клиенту стыдно, а также нормализация самого стыда. Суть этой тактики заключается в послании клиенту: не понимать что-то в себе нормально, мы все можем чего-то в себе не понимать, ничего постыдного в этом нет; нет правильного и неправильного способа что-то проживать, есть просто разные способы проживать тот или иной опыт; много людей проживают это способом, похожим на ваш; злиться на терапевта нормально; да, часто трудно выразить в контакте те или иные чувства, это нормально и очень понятно; да, почти все люди, которые не привыкли много говорить о своих чувствах и не привыкли в них заглядывать, не очень понимают, что чувствуют и переживают сложности, выражая эти чувства вслух. Кроме того, терапевт может приводить какие-то примеры (описывающие его собственный процесс или процесс других людей), чтобы снизить интенсивность тягостного переживания клиента («Это я один такой неудачник»). Например, я иногда (естественно, опуская подробности) рассказываю о том, как сама в личной терапии долгое время осаждала терапевта, или о том, как мне трудно было о чем-то сказать ему или о чем-то спросить. Я также могу сказать что-то в таком духе: «Мне вспоминается сейчас работа с одним молодым мужчиной, очень успешная работа, даже вспомнить приятно. На старте наших отношений ему было невыносимо говорить со мной, настолько трудно, что он не мог в этом признаться. С ним было все окей, так бывает, контакт не всегда дается сразу. Постепенно что-то происходило в его внутреннем пространстве, и, наконец, он сказал мне о том, что ему не нравится в наших диалогах вот это и вот это. С какой же благодарностью и с каким уважением я это вспоминаю! То, что он сказал, было очень ценным для меня, мы поговорили, и я приняла в расчет то, что он сказал».

Если терапевтическая работа происходит в условиях группы, крайне важным способом помочь клиенту может быть вопрос: «А ты хочешь сейчас послушать отклики группы на то, что ты говоришь?» Если клиент настолько затоплен стыдом, что не решается даже поднять глаза, я мягко прошу его посмотреть на меня, посмотреть на присутствующих, посмотреть в их глаза. Все это направлено на восстановление контакта такого человека с другими людьми, прерванного стыдом. Как правило, когда группа начинает откликаться, напряжение резко снижается: обычно звучат слова поддержки, уважения к тому, что человек имеет мужество выносить в круг столь непростую для себя тему; очень часто участники начинают говорить о том, что у них имеются схожие переживания. Все это помогает такому человеку «выдохнуть». Разумеется, использовать этот способ можно только в группе, находящейся на определенном этапе групповой динамики, когда она действительно становится поддерживающей, не ранее – иначе осуждающее или просто бестактное замечание кого-то из участников (которое группа пока не в состоянии адекватно обработать) может привести к резкому нарастанию напряжения и даже аффективному срыву. Если же речь идет об индивидуальной терапевтической работе, то та же самая линия оказания поддержки оказывается в руках терапевта. Важно выразить уважение к клиенту, который приносит не очень «удобные» для себя темы или героически остается в контакте, невзирая на большое внутреннее напряжение; важно поддержать клиента, мягко сказав: «Я вижу, как вам непросто, и вижу в то же время, что вы можете иметь с этим дело» (сохраняя при этом уважительные интонации), хорошо помогает также небольшое самораскрытие терапевта относительно того, что у него имеются схожие переживания, с которыми он сталкивается в тех или иных ситуациях. Помогая клиенту обрабатывать собственный стыд, важно не звучать как «спасатель слабенького обмочившегося щеночка» – выше мы уже подробно разбирали этот вопрос.

Еще одним способом снижения интенсивности стыда является частичная передача контроля за диалогом самому клиенту: например, исследуя тему, в которой много стыда, он может в какой-то момент сказать: «Мне не хочется идти дальше» или «Мы подходим к красной зоне» (условно говоря) – то есть внутреннее напряжение у клиента в данный момент становится зашкаливающим. Договариваясь с клиентом об этих своеобразных «стоп-словах», мы помогаем ему почувствовать себя защищенным от потенциального насилия в контакте с терапевтом. Риск такого насилия действительно есть: в ходе супервизий я много раз становилась свидетелем того, как терапевт, «увлекшись раскопками» и впадая в азарт, похожий на азарт вцепившегося мертвой хваткой бульдога (уже не способного разжать челюсти) или преследующей добычу гончей, наседал на клиента, не замечая, что тому невыносимо, невыразимо стыдно и больно. Если я сама договариваюсь с клиентом о «стоп-словах», то стараюсь неукоснительно соблюдать договоренности и вовремя останавливаться (полностью останавливаться, даже не пытаясь уцепиться за какой-нибудь многообещающий «хвостик» из того, что прозвучало). Я не продолжаю. Но через одну или две таких сессий я обычно говорю что-то вроде «Я благодарна тебе за то, что ты внимателен к своему состоянию и вовремя отслеживаешь уровень напряжения. Мне очень важно понять тебя, в первую очередь для того, чтобы не устраивать, грубо говоря, кровавых бань или танцев медведя в посудной лавке. Не можешь ли ты поэтому помочь мне немного и сказать, что именно было самым трудным и невыносимым для тебя сейчас, когда ты попросил меня остановиться?» Такое направление интервенций открывает дорогу к исследованию внутрипсихической реальности клиента, к исследованию его потребностей и чувств.

Подводя итоги сказанному выше, мне хочется сказать, что, встречаясь со стыдом клиента, очень важно восстанавливать прерванный стыдом контакт и ощущение связи (здесь очень помогает зрительный контакт и выражение лица терапевта, а также его эмоциональная теплота в сочетании с сохранением уважительной позиции. Также кажется важным вовремя остановиться в исследовании стыда, особенно когда он очень интенсивен, невыносим (в такие моменты клиент может почувствовать себя распятой, препарируемой лягушкой) и переключить внимание на что-то другое.

По мере продвижения в психотерапии процессы клиента трансформируются таким образом, что стыда становится существенно меньше, его интенсивность снижается; клиент приобретает способность говорить о нем и исследовать его в контакте с терапевтом. Эти изменения свидетельствуют о выраженной трансформации внутренней коммуникации нарциссической личности.

Еще одной сложностью, возникающей при построении отношений с нарциссической личностью в терапевтическом процессе, является неспособность такого клиента (в особенности на ранних этапах работы) к реалистичному восприятию терапевта в качестве субъекта, наделенного собственным внутренним миром и имеющего собственные потребности. Это выражается наиболее ярко в том, что образ терапевта в глазах такого клиента является не реалистичным, а грубо идеальным (идеализированным) или грубо ничтожным (обесцененным). И тот, и другой образ ничего общего не имеют с реальной личностью терапевта. Кроме того, у такого клиента нет интереса к тому, чтобы увидеть терапевта таким, каким он является, он совершенно равнодушен к нему, самое главное – исправное выполнение терапевтом возложенных на него функций. Помню, как обижало и расстраивало меня в первые годы практики наблюдение: когда я изредка заболевала и не могла работать, многие мои клиенты очень сердились на меня и совсем мне не сочувствовали. Сердились, потому что терапевт (читай – велосипед или стиральная машина) неисправен, не функционален. Когда я уходила в отпуск, некоторые мои клиенты ненавидели меня за это. Одна женщина как-то сказала мне: «Когда я вошла в кабинет и увидела вас, я подумала, что вы плохо себя чувствуете. Я рада, что это не так, потому что иначе вы не смогли бы эффективно поработать со мной сегодня». Помню, у меня возникло отчетливое ощущение того, что я для этой женщины – неодушевленный предмет вроде мясорубки или насоса, и стало очень горько. Такое восприятие другого человека (пусть это и тот, кто оказывает тебе какую-то услугу) называется функциональным. Другое выражение, психоаналитическое, – «частичное восприятие объекта» (имеется в виду другого человека) – означает неспособность воспринять его как отдельную личность, имеющую свои особенности, желания, интересы, потребности, жизненный опыт, эмоции и чувства. Человек воспринимается как тот, кто выполняет по отношению к носителю частичного восприятия функции, кто является целью (добычей – например, потенциальным женихом или любовницей), средством достижения цели (психолог призван оказать влияние на супруга, ведущего себя нежелательным образом) или препятствием на пути достижения цели (любовница, которую необходимо устранить, непрофессиональный психолог, которого важно наказать, и т. п.).

Понимание всех этих особенностей восприятия исключительно важно для терапевта, потому что помогает занять по отношению к ним профессиональную позицию (а не брать то, что говорит клиент, на свой счет). Ни один терапевт не является идеальным. Если клиент идеализирует меня, а я получаю от этого большое удовольствие, переживая себя как второго Карла Роджерса, то это не означает ничего, кроме того, что нарциссические струнки моей души ожили под влиянием процессов клиента. Если клиент объявляет меня ничтожеством, а всю мою работу фуфлом, то это не означает ничего, кроме того, что я имею дело с обесцениванием; если же при этом я начинаю ощущать себя полным нулем, сомневаться в правильности своего профессионального выбора и думать о том, что я реально ничего не знаю и только обманываю людей (хотя прежде у меня было другое восприятие себя как личности и профессионала), это означает, что у меня внутри активизировался обесценивающий процесс – естественно, под влиянием процесса моего клиента. И с тем, и с другим при желании можно разбираться в личной терапии – и в самом деле, для работы с нарциссической личностью требуется существенная устойчивость к агрессии, устойчивость к идеализации и обесцениванию, потому что клиент неминуемо будет эти процессы разворачивать.

Пишу сейчас эти строки и вспоминаю слова кого-то из моих учителей. Удивительно, я даже не могу вспомнить, кто именно это говорил, не могу вспомнить голоса, в памяти остались одни интонации – теплые, поддерживающие: «Тебя обесценивают, а ты не обесценивайся». Эти слова до сих пор со мной. Что бы ни делал клиент, всегда происходящее имеет две стороны. Клиент навешивает на терапевта нечто (корону, помои и т. д.). Терапевт вправе не брать ни корону, ни помои. И то и другое – порождение процесса клиента, и корона, и помои – его личная корона и его личные помои, ничего общего с терапевтом не имеющие. Да, он действительно может совершать ошибки, как и любой живой человек. Но нарциссическая личность обычно готовит для терапевта помои вовсе не в связи с реальными его промахами. Чтобы проиллюстрировать эту мысль, приведу пример. Клиент обвиняет своего терапевта в непрофессионализме на том основании, что он не желает предупреждать его о предстоящей сессии за полчаса до ее начала, возлагая на него ответственность за то, что хронически забывает о встречах или опаздывает на них. Спросите себя, читатель, в чем конкретно здесь заключается промах терапевта? Бывают и отдельные случаи, когда терапевт реально допустил ошибку. В этих случаях его вина может быть вполне реалистичной (например, он забыл о сессии или во время сессии неоднократно утыкался в свой телефон). В этом случае очень важно признать и репарировать вину, предприняв конкретные действия (например, принести извинения) и не впадая при этом в токсичный стыд. Клиенту важно видеть здоровый вариант реагирования на промахи, а также видеть, что терапевт считается с его чувствами и потребностями.

Какие же терапевтические тактики помогают при столкновении с описываемыми здесь феноменами?

«Тебя обесценивают, а ты не обесценивайся». Это означает, что терапевту важно найти в себе отношение к идеализации и обесцениванию как к феноменам процесса клиента, а не как к объективной реальности. В пошатнувшемся состоянии ему трудно их обрабатывать, возникает риск «утонуть» в дезориентации, растерянности, гневе, боли и стыде. Я встречалась с ситуациями, когда терапевт прямо на сессии начинал горько плакать или прямо на сессии пытался выгнать клиента из кабинета (явно находясь в аффективном состоянии). Если же сохранить равновесие не удается, то, с моей точки зрения, очень полезным оказывается самораскрытие терапевта – сообщение о том, каково ему сейчас слышать то, что говорит клиент, какие чувства у него возникли в ответ. Такое сообщение уже в процессе его проговаривания позволяет терапевту хотя бы немного разъединиться с теми чувствами, которые его переполняют, отделить их от себя, занять по отношению к ним наблюдающую позицию, что способствует восстановлению терапевтической устойчивости и возвращению в реальность, где нет идеального и ничтожного, есть два живых человека и есть контакт между ними. Предвижу возглас: «Клиент и так воспринимает терапевта как функциональный объект, подобное самораскрытие может быть встречено новой вспышкой ярости: “Исполняйте же свои обязанности, а не ревите!”» Да, такая реакция вполне вероятна. Она же свидетельствует о том, что клиент категорически отказывается воспринимать терапевта как человека. Подходящим способом обработать это, с моей точки зрения, является напоминание клиенту о том, что терапевт тоже человек, а не чат-бот или механическое устройство, что у него тоже есть чувства, которые могут влиять на то, насколько он способен (и хочет!) оставаться в контакте. Мне самой несколько раз доводилось говорить клиентам ровным голосом: «Я тоже человек, как и вы. Как вы думаете, насколько мне сейчас хочется, как вы выразились, исполнять свои обязанности? Когда вы говорите так, оно пропадает. То есть ваши действия максимально мешают вам же получить полезный результат от нашей встречи». Таким образом можно донести до клиента мысль о том, что, если терапевт и механическая кукла (каким он видится в его глазах), небрежное обращение с заводным ключом приводит к тому, что механизм не работает – соблюдение клиентом определенных правил способствует сохранению функциональности куклы. К такого рода высказываниям я прибегаю очень редко, в случаях, когда клиент совершенно «теряет берега» и ведет себя крайне агрессивно, это экстренный способ. Другим важным способом является напоминание клиенту о границах терапевтического сеттинга и принципе разделения ответственности за ход и результаты терапевтической работы между клиентом и терапевтом. Например, в контракте нет такого правила, что терапевт предупреждает клиента о предстоящей сессии за полчаса или час, – такое правило может быть (и есть) на ряде агрегаторов, предоставляющих услуги терапевтической работы онлайн, однако его нет в частной работе конкретного терапевта. Если же клиент настаивает на том, что ему это необходимо, разумно, с моей точки зрения, либо отказать, либо оговорить с клиентом дополнительную оплату таких оповещений: за все надо платить. Если хочешь чего-то сверх оговоренного, тебе самому придется потрудиться, чтобы это получить. Как правило, такой поворот разговора заставляет клиента отступить – его приглашают к несению ответственности за бесконтрольные требования к терапевту. В моей практике ни разу не было прецедента готовности клиента платить и обсуждения конкретной суммы. Однако, если бы речь зашла, я бы назначила сумму, сравнимую с полной стоимостью сессии или даже превышающую этот предел, – ведь для того, чтобы написать такое сообщение, мне нужно будет зайти в телефон или компьютер, а если до сессии я работаю с другим клиентом (а это бывает в девяноста девяти процентах случаев), то это создаст препятствия для эффективной работы. Поэтому мне придется не работать и за час до сессии тоже. А это время должно быть компенсировано – я не вижу оснований дарить клиенту час рабочего времени бесплатно.

Здесь я рассматривала, так сказать, способы экстренной обработки грубого обесценивания и идеализации, а также агрессивного предъявления претензий и необоснованных требований. Существуют и более мягкие способы реакции, которые «работают» тогда, когда терапевт находится в бо́льшем равновесии. Какими конкретно они могут быть?

Важно дать клиенту возможность высказаться и «выпустить пар», не пытаясь прерывать его, спорить с ним и оправдываться (особенно – оправдываться). Здесь вполне уместно эмпатическое слушание. Когда накал эмоций несколько схлынет, можно работать в нескольких направлениях, в частности можно попробовать найти в обесценивании какое-то реальное основание (или убедиться, что его нет). Например, я могу с серьезным видом сказать что-то вроде «Кажется, вы очень сильно недовольны и возмущены, и мне хочется разобраться в ситуации повнимательнее – мне действительно не все равно, подходит ли вам наша работа или нет; можно ли узнать конкретные ситуации, которые вам не понравились или в которых происходило что-то неподходящее? Пожалуйста, расскажите мне о них». В ходе диалога я могу сказать, что не очень понимаю и поэтому не могу эффективно обработать критику, высказанную в обобщенной форме, с использованием слов и выражений «все плохо», «всегда», «никогда и ничего», «абсолютно», что мне важно видеть конкретику. Если говорить все это спокойно, клиент приводит примеры (либо обнаруживается, что он не в состоянии это сделать, потому что никакой реальной «фактуры» нет). Поддерживать же диалог относительно чего-то конкретного уже значительно легче, если непредвзято посмотреть на приводимые примеры (а не с позиции «Ой, Боже, я точно накосячил!» или «Все напраслина, обесценивание, и ничего больше, я не мог ошибиться и прогнуть себя не дам!») Когда речь доходит до конкретики, часто обнаруживается, что реальным основанием для настоящей эмоциональной бури была одна или несколько «царапин», нанесенных хрупкому «Я» клиента репликами и поступками терапевта, которые являлись (или не являлись, но показались клиенту) недостаточно эмпатичными. Например, это может быть ситуация, когда терапевт не улыбнулся клиенту, когда тот рассказывал о каком-то текущем достижении (неважно каком – шла ли речь о прибавке к зарплате или о том, что клиенту удалось в разговоре с коллегой не «провалиться» в тревогу и самообесценивание), – терапевт в это время терпел, например, зубную боль или желание сходить в туалет или думал о последней ссоре с другом; он отвлекся и не был включен в контакт, а лицо его имело строгое или расстроенное выражение, которое клиент отнес на свой счет. Мне доводилось быть адресатом довольно жесткого нападения со стороны нарциссически организованной личности в условиях групповой работы; напряжение этого человека было связано с тем, что привычный жесткий контроль за происходящим в контакте ускользал из его рук, что порождало у него много страха и желание защититься. Конечно, признаться в этих чувствах ему было довольно трудно – это было равносильно признанию в слабости. Мне кажется очень важным отметить здесь, что очень часто за проявляемой нарциссической личностью агрессией в адрес терапевта (да и не только терапевта) лежат чувства, ассоциируемые в ее сознании со слабостью, – страх оказаться в беззащитном состоянии и утратить контроль, страх оказаться в положении нуждающегося и зависящего, страх быть обнаруженным и видимым, страх перед потенциальным переживанием стыда, связанного с риском быть обнаруженным и увиденным. Сильнейшее раздражение и ярость вызывает у нее ситуация, когда терапевт «вытаскивает» ее, как лису из норы, на свет Божий, где, кажется, все глаза мира смотрят на него с осуждением и отвержением. Именно эти так называемые «слабые» переживания часто маскируются и защищаются агрессивными выпадами, обесцениванием, игнорированием предлагаемого контакта. Понимание этого может быть большой опорой для терапевта: столь устрашающий образ клиента в состоянии агрессии воспринимается с куда бо́льшим спокойствием, когда начинаешь понимать (или интуитивно чувствовать), что именно за ним скрывается.

Это же самое понимание делает терапевта гораздо более устойчивым и гораздо более эмпатичным в тех ситуациях, когда клиент демонстрирует агрессивное обесценивание или отказывается развивать диалог в каком-то конкретном направлении. При этом очень важно уважать защиты; если вы попросту скажете клиенту: «Меня не ранит ваша агрессия – я вижу, что таким образом вы защищаете себя от того, чтобы предстать передо мной таким, каков вы есть, – беззащитным и слабым», то увидите работу этих самых защит во всей их красе – по крайней мере, мало вам точно не покажется.

Вторым возможным способом отреагировать на агрессивные защиты клиента мне представляется тактичная попытка уловить и эмпатически сопроводить чувства, которые находятся за первой линией агрессивной защиты, и связанные с ними потребности. Здесь я снова исхожу из допущения, что агрессия клиента является «кривым» способом защитить себя или позаботиться о каких-то других потребностях. Здесь мне вспоминается несколько случаев. Так, клиент, выпускник магистратуры, неожиданно обрушился на меня с довольно туманными обесценивающими заявлениями; никакой конкретики в виде тех или иных ситуаций, которыми он недоволен, с первого раза обнаружить не удалось. Однако я продолжала попытки хоть как-то понять, что именно он имел в виду, – к тому времени мы работали уже около года, и контакт был уже довольно крепким для того, чтобы на него можно было опереться. После тридцати пяти минут «хождения в тумане» внезапно для меня открылась простая истина: клиент сдавал заключительный госэкзамен, а я на встрече даже не спросила, как он его сдал. Я также не написала ему в день экзамена сообщение с вопросом, как все прошло (хотя знала, что экзамен вызывал у него много тревоги). Молодой человек, преодолевая сильный стыд, пробубнил все это под нос, не глядя мне в глаза. В ходе последующего диалога выяснилось, что ему очень хотелось моего внимания и поддержки, но одновременно он сильно стыдился этой потребности, умом понимая, что я ему не родственница, не друг, не приятель, не родитель и что и звонить, и писать я ему не обязана. Просить же меня об этом ему казалось постыдным, и он устроил для меня что-то вроде испытания – напишет или не напишет? Спросит или не спросит? Результаты этого испытания очень его обидели и расстроили, потому что он сделал вывод, что я только изображала теплоту и заинтересованность в его личности. Тут же он одернул себя, напомнив самому себе, что на терапии его «любят только за деньги» и стыдно и глупо надеяться на искреннее отношение к себе. Улавливаете, читатель? Я специально описала здесь целый ряд внутренних событий, чтобы показать: клиент, с одной стороны, очень сильно нуждался в любящем и заинтересованном к себе отношении, в котором даже стираются границы, и одновременно одергивал себя и стыдил за это. Результатом этого серьезного внутреннего конфликта (очень типичного для нарциссически организованной личности) явилось также довольно характерное, узнаваемое решение – обесценить терапевта, указав на его непрофессионализм, одновременно стыдясь приводить конкретные примеры. Как можно обойтись с такими историями? Давайте обратимся к приведенной ситуации. Тихо и мягко я сказала клиенту: «Похоже, вы очень хотели от меня теплоты и внимания и одновременно не разрешали себе этого хотеть. Я слышу в вас и то, и это и уважаю то, как вы с этим обходитесь. Уважаю мужество, с которым вы сейчас рассказывали мне то, что происходило с вами. Я помнила о вас в день вашего экзамена, но тоже, как и вы, одернула себя – писать вам без вашего разрешения я не могу, это может ощущаться как нарушение ваших границ. Но мне сейчас стало гораздо легче от того, что вы сказали. Можем ли мы договориться, что в следующий раз, когда вам будет что-то нужно от меня, вы попробуете сказать мне об этом? Думаю, мы таким образом снизим вероятность недоразумений». Каков смысл этой реплики? Терапевт приходит на помощь застыженной потребности клиента и валидизирует ее (признает реальной, имеющей право на существование), снижает интенсивность стыда, нормализуя ее и одновременно «протягивая руки» клиенту («я хотела написать»); также получает уважительное отношение и внутренняя «стыдящая» часть клиента (потому что, получается, и у терапевта тоже такая «одергивающая» часть внутри есть, и иметь ее у себя внутри не так уж постыдно и отвратительно). Эта интервенция приглашает клиента также к более прямому предъявлению его потребностей. Конечно, в данном конкретном случае (да и в большинстве других) речь идет о потребности в любви, выражение которой очень сходно с тем, в чем нуждается здоровый ребенок на стадии раннего нарциссизма, – это такое качество любящего внимания, в котором можно пережить себя центром мира, солнцем, вокруг которого вращается внимание любящего. Молодой человек прекрасно умом понимал, что он не единственный мой клиент, что я ему не мать, что у меня много своих дел и забот, что он не может претендовать на исключительное к себе отношение. Однако настоящей его потребностью было именно получение этого исключительного отношения, которого ему в свое время сильно не хватило. В ходе терапии очень важно идентифицировать и назвать (символизировать) эту потребность, а также отгоревать то, что в свое время она не была адекватно удовлетворена. Однако со стороны терапевта, как мне кажется, требуются эмпатическое понимание этой потребности клиента и уважение к ней (это, конечно, совсем не означает, что терапевт должен стать собственностью клиента и исполнять все его желания и мечты). Однако клиенту очень важно видеть со стороны терапевта хотя бы малюсенький шаг навстречу, в противном случае происходящее в контакте переживается им как отвержение и стыжение. Например, если он ощущает встречи с терапевтом как значимые для себя, ему очень важно видеть взаимность со стороны терапевта, которая может выражаться, например, в улыбке во время приветствия, внимательном заинтересованном взгляде, отмечании перемен во внешности и т. п., не говоря уже о столь важном для такого клиента уважительном, заинтересованном, эмпатичном отношении к тем переживаниям, чувствам, ощущениям, мыслям, которые он приносит в контакт.

Говоря о работе с агрессией и обесцениванием со стороны нарциссически организованного клиента, мне кажется важным отметить еще одно обстоятельство. Иногда нарциссическая агрессия выражается в оскорбительном поведении либо грубых оскорблениях в адрес терапевта. В ранние годы своей практики я почему-то считала, что на них терапевт не должен реагировать – что важнее оставаться в контакте с клиентом. В настоящее время я уверена, что нет. Это не кажется мне полезным ни для клиента, ни для терапевта. Клиенту важно понимать, что есть границы, переход которых чреват неизбежными последствиями – прекращением контакта. Мне вспоминается подробный рассказ одного из клиентов о том, как ему нравится проводить свободное время. Будучи очень обеспеченным человеком, он приходил в дорогие рестораны или ночные клубы и предлагал служащим этих заведений раздеться догола и встать перед ним на колени; рот их при этом должен был оставаться открытым. Клиент снимал ремень и наносил им несколько ударов, после чего благодарил и давал им «щедрые чаевые». Он никогда не принуждал служащих к этому и даже говорил, что они могут этого не делать, если им не хочется. Однако с отказами никогда не сталкивался – вплоть до того, что набиралась целая очередь из желающих; служащие гардероба получали свой пай, вовремя сообщая персоналу, что пришел «тот самый» клиент, и они дрались за возможность обслуживать его – столь велико было вознаграждение. Мне не хочется как терапевту и как человеку находиться в ряду этих людей (читатель, я не осуждаю их, но не разделяю их выбор). Я считаю важным условием терапевтической работы обоюдное уважительное отношение к человеческому достоинству.

У меня есть фраза, которую я сформулировала сама и которая лично для меня является ресурсной – «Терапевт не терпила». На мой взгляд, не существует никаких рациональных обоснований тому, чтобы терапевт игнорировал грубые оскорбления в свой адрес. Мне кажется уместным делать клиентам строгое предупреждение о том, что такое поведение несовместимо с продолжением работы и что этот раз – последний; если же клиент оказывается глух к этому предупреждению, следующий прецедент (неважно, когда он произойдет) неминуемо приводит к отказу от дальнейшей работы. Здесь действительно важно различать, что является просто обесцениванием, а что есть оскорбление, грубое нарушение границ или хамство. Кроме того, кажется важным, какой именно клиент «теряет берега»: например, пограничный клиент, имеющий очень большие трудности с эмоциональной саморегуляцией, часто ведет себя так именно потому, что ему сложно бывает адекватно управляться со своими эмоциями, в особенности в контакте с другими людьми. Нарциссически же организованные клиенты не таковы; как правило, у них гораздо более, чем у пограничных, развита способность самонаблюдению и саморегуляции, они несравненно лучше контролируют собственные проявления и, соответственно, несут за них больше ответственности. Однако я не претендую, конечно, на истину в последней инстанции. Мне кажется, ответ на вопрос о том, как реагировать на подобное поведение клиента, у каждого терапевта свой.

Третья важная линия терапевтической работы с обесцениванием (и идеализацией) заключается в приглашении клиента посмотреть на происходящее с наблюдательской позиции (конечно, это уместно только тогда, когда он находится не в аффективном состоянии). Заметить, как сильно различается его отношение к терапевту и к терапии: от восторженного к крайне критичному. Обсудить с клиентом, насколько поляризованными являются чувства и оценки – от «Идеально!» к «Полное фуфло!» Спросить, есть ли такая поляризация отношения к людям, к себе, ко всему окружающему вообще или это проявляется только в контакте с терапевтом. Вообще пригласить клиента понаблюдать за собой, позамечать за собой характерные для него особенности восприятия себя, других людей, реальности вообще. Некоторые клиенты и до терапии замечают странные перепады в своем отношении к себе и другим: «Сначала влюбляюсь, потом неожиданно теряю интерес к человеку и сам не понимаю, почему так происходит», «Сильно вдохновляюсь какими-то делами и так же быстро “перегораю”», «Иногда кажусь себе просто сверхчеловеком, богоподобным существом, а часто ощущаю себя полным дерьмом, слабым, жалким, гнилым, ни на что не способным». Способность в моменте хотя бы в какой-то степени занять позицию наблюдателя по отношению к собственным процессам означает сделать шаг в сторону от них, не быть ими настолько захваченным, а впоследствии – критически осмыслить собственное восприятие происходящего в полярностях «Идеальность – ничтожность», занять по отношению к нему определенную позицию, найти иной угол зрения, выработать аргументацию для себя же самого, которая поможет при очередном «приходе». Важно помочь клиенту увидеть, что ни «идеальный», ни «ничтожный» образ не имеют ничего общего с реальным человеком, с реальной картиной происходящего, это скорее «линза», через которую человек смотрит и на себя, и на все вокруг. К примеру, если линза зеленая, все будет восприниматься в оттенках зеленого, если линза черная… Ну, тогда соответственно ей. Этот пример особенно хорошо помогает, когда клиент страдает от приступов самообесценивания. В таких случаях важно помочь клиенту «разлепиться» с Внутренним Менеджером (который в данном случае выступает в ипостаси Критика), то есть отделить «Я» от Критика (в таком случае приступ самообесценивания можно увидеть не как «объективную реальность», которую невозможно оспорить, а как атаку, осуществляемую одним из субъектов внутреннего пространства. Соответственно, такая точка восприятия («кочка восприятия», как я называю ее про себя) открывает дорогу для многих линий терапевтических интервенций: например, можно проследить направление атак Критика (обычно он «кусает» кого-то вовне, а когда не удается ни «слить агрессию», ни обесценить партнера (или то, что происходит во внешней реальности), яростный внутренний напалм обращается уже на субъектов внутреннего пространства, запуская самообесценивание и аутоагрессию). Другой линией является проявление уважительного интереса к Критику и попытка понять его резоны (исходя из того, что все субъекты внутреннего пространства личности имеют изначально позитивные намерения, даже те, от которых исходит, например, подталкивание к суициду, – я сама в этом твердо уверена). Какова бы ни была «кусачая» критическая внутренняя часть, при проявлении терпения и уважительного, эмпатического интереса к ней она обязательно «выходит на связь» и способна рассказать о себе, о своих намерениях, о том, что делает ее столь агрессивной. Третьей линией может быть, например, транслируемое клиенту восприятие агрессии Внутреннего Менеджера как проявления огромной силы, которая есть у клиента, впечатляющей силы, которая, к сожалению, обращается у клиента на самого себя; обычно я говорю, что это серьезный ресурс, который есть у клиента и который при грамотном его использовании способен очень серьезно помочь ему в этой жизни. Как правило, такая интервенция очень поддерживает клиента (в особенности в моменты, когда он испытывает серьезные атаки в отношении себя со стороны Внутреннего Критика), потому что интерпретирует происходящее в контексте большой силы, которой он обладает, но с которой пока не умеет достаточно хорошо управляться, потому что задачей в этот момент начинает видеться не столько «перекраивание» и «проработка» всей личности до основания, сколько овладение ресурсом (которого клиент в себе ранее не усматривал). «Такую энергию да в мирных бы целях!» – вот содержание, заложенное в этой линии терапевтических интервенций.

Сталкиваясь с приступами самообесценивания у клиентов (что неизбежно в любой терапевтической работе с нарциссической личностью), я также стараюсь оказать поддержку. Здесь я не пытаюсь спорить с Критиком (это бесполезно), скорее я могу сказать, что сейчас, в таком состоянии, реальность представляется очень однозначной, а выводы Критика кажутся абсолютно бесспорными; однако как быть с… (здесь я называю факты, которые знаменуют успехи и продвижения клиента, а также помогают увидеть реальность не столь однозначно. Например, я напоминаю об успешном закрытии проектов, о ситуациях, в которых клиенту удавалось решить задачи, которые не могли решить другие люди; напоминаю о словах, об обратной связи окружающих, которые свидетельствуют о его привлекательности для других людей – как внешней, так и с точки зрения проявлений его личности; напоминаю, как мужественно он проходил путь в терапии, несмотря на то, что периодами все казалось совершенно безнадежным, и выражаю уважение к этому, а также возвращаю клиента к его же недавним заявлениям, что качество жизни стало значимо лучше после того, как он начал стабильно посещать терапевтические сессии, и к тому, что в этом есть огромная его заслуга. Здесь важно проявить определенную настойчивость, потому что, как правило, клиент начинает обесценивать аргументацию терапевта; я обычно стараюсь привести факты, оспорить которые невозможно либо очень трудно, так как они реальны, а также комментирую обесценивание в том духе, что вижу не встречную аргументацию, а агрессивное обесценивание, и очень сочувствую клиенту – я сталкиваюсь с этим обесцениванием в течение пяти или десяти минут на сессии, а клиент живет с ним двадцать четыре на семь и не может от него убежать. Я обращаюсь к Внутреннему Критику со словами признания – я признаю его силу и позитивные намерения и прошу его обратить внимание на то, что то, что он сейчас делает, делу не помогает (клиент не становится более мотивированным или способным к героическим свершениям, а попросту страдает). (В определенные моменты терапевтической работы я могу напрямую обращаться к частям, предварительно нередко спрашивая клиента о том, слышит ли наш диалог с ним конкретная часть и что она чувствует в данный момент времени. При этом я не являюсь терапевтом, работающим в классическом подходе системной семейной терапии субличностей.)

Очень важно, пытаясь поддержать клиента, когда он переживает приступы самообесценивания, спрашивать, становится ли ему хоть чуточку легче оттого, что терапевт пытается его поддержать, помогает ли приводимая терапевтом аргументация. Если нет, важно отнестись к этому со спокойствием (и самому не воспринимать происходящее как личное поражение). Я обычно говорю: «Видите, сколько силы у вас внутри, она скручивает в бараний рог даже вашего терапевта. Как жаль, что она обращена против вас». Часто помогает комментирование происходящего с долей юмора: «Вы просто мастер спорта по обесцениванию!»

Функциональность восприятия нарциссически организованным клиентом собственного терапевта претерпевает в ходе работы серьезные трансформации, двигаясь в сторону субъектности восприятия. Внезапно на определенной стадии работы клиент начинает терапевта «замечать», и это бывает иногда очень пугающе. Помню, как меня потрясло, когда клиент, который до этого никак не реагировал на меня лично, говорил исключительно о себе, вдруг на одной из сессий поднял голову, посмотрел внимательно на меня и произнес: «Вы подкоротили волосы?» Я по-настоящему испугалась, уж больно неожиданным был этот вопрос. Меня внезапно увидели! До этого я чувствовала себя в кабинете чем-то вроде звуковоспроизводящего устройства – клиент никогда не интересовался мной и моим внешним видом, я могла бы прийти в мешке вместо одежды, и он, кажется, даже не заметил бы этого.

Еще одной сложностью, возникающей в контакте с клиентом нарциссического типа, является серьезная трудность получения доступа к Внутреннему Ребенку: попытка преждевременно «пробраться» к нему и в особенности выразить ему сочувствие заканчивается серьезным агрессивным выпадом, исходящим от нарциссических защит. В главе, посвященной траектории психотерапевтической работы с нарциссической личностью, мы будем говорить об этом отдельно. Здесь я ограничусь замечанием, что Внутреннего Ребенка такая личность либо заточила в подвал и не может поэтому напрямую прикоснуться к его чувствам (поскольку он не подает признаков жизни), либо видит его, но Ребенок этот становится объектом серьезной внутренней агрессии. По этой причине в ходе диалога, в котором терапевт пытается «добраться» до детской части, клиент впадает в состояние пустоты и безжизненности, не понимает сути происходящего либо впадает в агрессивное состояние.

Еще одним последствием травматического опыта, пережитого таким человеком в детстве, является нарушение внутриличностной коммуникации. Чувствами и состоянием его никто не интересовался; соответственно, серьезно затруднено решение столь обыденной задачи, как замечание своих эмоций и чувств, своих реакций и состояний, как их распознавание и символизация («Мне сейчас хотелось бы внимания этого человека ко мне, но не хватает, и потому я злюсь»), а также, что очень важно, регуляция эмоций и совершение конкретных действий, направленных на реализацию стоящих за ними потребностей. В детстве никто не спрашивал маленького мальчика (или девочку), что с ним, не замечал его состояний и чувств. Когда он вырос, то не смог делать того же самого по отношению к себе. В результате в той или иной ситуации он испытывает неясное напряжение («маету»), но не понимает ни ее причины, ни того, что это за напряжение, какое чувство связано с этим напряжением, о какой потребности это чувство сигнализирует. Соответственно, он и не понимает, что делать. Разъединение с самим собой, привычное игнорирование собственных переживаний и отсутствие контакта с ними порождают специфическое состояние тягостной скуки и отсутствия живого контакта с реальностью. Соответственно, в терапии такой клиент очень часто приходит на встречи в состоянии непонятной «маеты», неудовлетворенности, омертвелости и скуки в сочетании со смутным, неясным ощущением душевного страдания. Наивный психотерапевт безуспешно пытается добиться от такого клиента ответа на вопросы типа «А что вы сейчас чувствуете?», «А чего вам сейчас хочется?» или «Что бы сейчас могло бы заполнить вашу внутреннюю пустоту? Может быть, мы можем поместить туда цветочную клумбу с распускающимися… Кстати, какие цветы вы любите?» Еще тяжелее такому клиенту становится, когда терапевт выбирает тактику собственного молчаливого присутствия: «ничего» не происходит во внутреннем пространстве клиента, ничего не происходит в контакте. Единственным способом что-то преобразовать в том, как клиент переживает себя, является интервенция терапевта, выражающая искренний интерес к состоянию клиента, а также отражающая поведение и малейшие нюансы его невербалики. То, чего серьезно не хватило такому человеку в детстве, – заинтересованного благожелательного внимания и эмпатического отражения. Именно оно является тем волшебным ключиком, оживляющим внутреннее пространство: клиент уходит со встречи с терапевтом «ожившим», он внезапно начинает чувствовать запахи дождя и молодой весенней зелени, доносящиеся с улицы, вкус горячего кофе и тоненькой, истекающей расплавленным сыром и умопомрачительно пикантным соусом пиццы, поданных ему в маленьком уличном ресторанчике. Он слышит звуки своих шагов и наслаждается ими. Он внезапно ощущает в себе самом жизнь, он чувствует свое тело. Этот человек не понимает, что именно случилось на терапии, но чувствует огромное облегчение от того, что он живой. Как правило, именно это переживание облегчения и жизни внутри побуждает нарциссически организованную личность оставаться в терапии; одновременно она начинает ненавидеть и бояться своего терапевта из-за того, что попадает в зависимость от него, а также за то, что не понимает, что именно делает терапевт на сессии. Ее также вводит в состояние бешенства тот факт, что явление «оживания» не воспроизводимо со стопроцентной вероятностью: иногда на сессии его не происходит, хотя оно «исправно» приходило до этого. Нарциссическая личность, испытывая серьезную фрустрацию из-за отсутствия столь желанного облегчения, начинает подозревать терапевта в том, что он либо «недостаточно старается» (возможно, специально, потому что хочет отомстить клиенту за что-то или поэкспериментировать над ним), либо недостаточно профессионален. Внешне это может вылиться в жалобы или даже серьезные агрессивные атаки на терапевта. Соответственно, налаживание отсутствующей связи клиента с собственными потребностями, желаниями, чувствами, эмоциональными состояниями является одной из самых важных задач в терапии нарциссически организованной личности. Траектория решения этой задачи предполагает, что сначала в качестве лица, улавливающего сигналы Внутреннего Ребенка, выступает терапевт (именно на этом этапе клиент может почувствовать серьезное облегчение состояния после встреч, однако сам не понимает, почему и как это облегчение наступает). Затем терапевт выступает в качестве посредника (медиатора) во внутренней коммуникации нарциссической личности: он помогает ей замечать сигналы Внутреннего Ребенка, распознавать их, понимать их, относиться к ним с эмпатией и уважением, предпринимать действия, направленные на реализацию его потребностей. На третьем этапе этой работы клиент учится такой коммуникации с самим собой без посредника в лице терапевта (однако при его поощрении и поддержке). Модель коммуникации, существовавшая до этого только во внешнем плане (обеспечиваемая терапевтом), интериоризируется, то есть присваивается, и переходит во внутренний план, внутрипсихическую систему отношений. То, что я пишу сейчас, меня саму глубоко затрагивает и волнует, потому что эта частная мысль является следствием осмысления самой сути того, что происходит в терапевтическом взаимодействии, независимо от того, является ли клиент нарциссически организованной личностью или нет. Хочется поговорить об этом гораздо подробнее (уверена, что тема того более чем заслуживает), однако в рамках этой книги для нее явно мало пространства. Возможно, она ляжет в основу одной из следующих моих работ.

Если же продолжать говорить о наиболее частых реальных сложностях терапевта, возникающих при построении контакта с нарциссически организованной личностью, то можно сказать, что контакт с таким человеком вызывает к жизни либо нарциссические, либо (что бывает гораздо чаще) эмоционально зависимые радикалы в личности терапевта. В первом случае клиента хочется обесценивать, конкурировать и бороться с ним, чтобы доказать, «кто из нас на самом деле крутой». Может также возникать, наоборот, ощущение полного понимания и даже эйфорического слияния с ним («Мы оба исключительные люди: я великолепный терапевт, мой уровень несопоставимо выше уровня большинства моих коллег, и на моем примере им следовало бы поучиться. И передо мной исключительный, удивительный человек, достигший в своей жизни максимального успеха; мы избранные и потому прекрасно понимаем друг друга, мы не чета серости и посредственности, обычным людишкам, и оба об этом знаем»). Во втором случае терапевт улавливает, что боится клиента, что в его присутствии ощущает себя ничтожеством, что ему стыдно за себя, за свой уровень профессионализма, за свою неказистую, «бедную», «старую» или «слишком молодую» неухоженную внешность, стыдно за свой непрезентабельный кабинет, что хочется на сессиях «очень сильно постараться», чтобы удовлетворить этого взыскательного клиента, что каждая сессия похожа на сдачу серьезного, трудного экзамена; терапевт в этом случае ищет расположения клиента, его похвалы и очень горд, если получает ее, а получив, начинает тревожиться, удастся ли ему ее удержать или уже на следующей сессии клиент будет разочарован. И тот, и другой из описанных здесь процессов абсолютно нормален и является следствием близкого контакта с нарциссической структурой, более того – появление такого внутреннего отклика на контакт с клиентом может быть использован как диагностический признак, указывающий на нарциссическую структуру. Однако этот отклик важно исследовать и перерабатывать в личной терапии, если он интенсивен и представляет поэтому угрозу устойчивой, взрослой терапевтической позиции.

Итак, рассмотрев особенности построения контакта с нарциссически организованной личностью, перейдем к формулировке терапевтических целей и описанию некоторых тактик психотерапевтической работы.

В литературе можно встретить перечисление самых разнообразных целей, которые должны быть реализованы в работе с нарциссической личностью. Не буду спорить с классиками, тем более что я полностью с ними согласна. Однако мне кажется, что можно выделить самые важные, ключевые две цели в работе с таким человеком, реализация которых дает критически важный, наиболее существенный и устойчивый терапевтический результат. Все остальное тоже важно, но не настолько, как мне кажется. Назову сейчас эти цели.

1. Обнаружение и реабилитация Внутреннего Ребенка.

2. Налаживание внутриличностной коммуникации, перестройка системы внутренних отношений (наиболее критична трансформация отношений «Внутренний Менеджер – Внутренний Ребенок»).

Перейдем к комментариям.

Обнаружение и реабилитация Внутреннего Ребенка (Души, Истинной Сущности, Маленького «Я»). В самых тяжелых вариациях нарциссизма Внутренний Ребенок (Душа) не ощущается вовсе, клиент искренне не имеет о нем никакого понятия. Это – аутентичное «Я» клиента, совершенно несчастное, поскольку с самого раннего детства оно систематически не получало ни внимания, ни отражения. Можно выразиться так – Душа пришла в этот мир, однако не смогла войти в реальность этой жизни, поскольку ей не дали «вылупиться», ее не замечали, ее не видели, ей не интересовались, ее не отражали. Она не стала распознанной, взамен ее наросло нечто фальшивое и безжизненное, не укорененное в витальности «Я», осуществляющее коммуникацию с внешним миром. Ни один персонаж внутреннего пространства нарциссической личности о Душе ничего не знает, словно ее попросту нет. Но она есть. Эта самая Душа, этот Внутренний Ребенок, средоточие самой сути индивидуальности, центральное, по сути, содержание «Я», составляет скрытую, непроявленную психическую реальность, к которой нарциссическая личность не имеет доступа и которая эпизодически дает о себе знать смутным, неясным переживанием глубокого внутреннего страдания. Задачей терапевта является распознать, заметить проявления этой скрытой психической реальности, этого аутентичного «Я», помочь ей проявиться в этот мир, раз за разом отражая ее: «Я тебя вижу!» Собственно, терапевт делает для клиента то, что в свое время не смогли сделать для него его родители. Понимание этой цели бесконечно поддерживает и вдохновляет меня в работе с нарциссическим страданием, помогает не раниться об агрессивные нарциссические защиты.

Реабилитация (витализация) Внутреннего Ребенка реализуется в огромное количество раз повторяющихся интервенций терапевта, таких как, например, проявление искреннего, глубоко заинтересованного, теплого, нетребовательного и безоценочного внимания к переживаниям и чувствам клиента (какими бы они ни были, даже если приходится встречаться с нарциссической пустотой и безжизненностью внутреннего пространства); готовность и способность оставаться с клиентом, ничего от него не требуя, даже если он сам не знает, что с ним, и не ощущает никаких актуальных тем и чувств, не может ответить ни на один из задаваемых ему вопросов (не трясти его и не пытаться чем-то быстро его утешить, сунув «сладкую булочку»); способность замечать и тут же отражать даже небольшие изменения в невербалике и эмоциональном содержании его высказываний; способность помнить сказанное на прошлой, позапрошлой и даже давних сессиях – не все, разумеется, но то, что важно для самого клиента, хотя (очень часто) он не понимает, почему ему это так важно; способность инициировать диалог с клиентом, искренне заинтересовавшись чем-то в нем; способность описывать ту феноменологию, которая проявляется в высказываниях и поведении клиента – все это помогает клиенту почувствовать себя увиденным. Одновременно то, что говорит терапевт, помогает ему буквально ощутить то в себе, что в другое время, не будучи отраженным, не ощущается или исчезает. Терапевт также может очень чутко улавливать чувства и переживания клиента и пробовать предлагать их клиенту (именно как предположения, а не готовые утверждения: «Вероятно, вы чувствуете это так… Похоже?»). Очень часто это помогает клиенту более отчетливо уловить собственный эмоциональный процесс – обычно он очень рад этому. Лично у меня есть собственная ассоциация (очень устойчивая) для всей этой работы с тем, чтобы помочь Внутреннему Ребенку стать отчетливо ощущаемым, наполненным жизнью. Я называю это «спуститься за Ребенком в ад».

Реабилитация Внутреннего Ребенка – длительный, протяженный во времени процесс. На ранних его этапах Ребенок начинает ощущаться нарциссической личностью, и при этом он ощущается как почти мертвый или как бесплотная тень. Ни понять, в каком состоянии находится этот самый ребенок, ни описать это состояние не получается, так как ребенок этот не подает никаких признаков жизни (я имею в виду, конечно, довольно тяжелые случаи). Одна из женщин, с которой я работала как терапевт, описывала его как призрак, как нечто, похожее на привидение, как нечто бесплотное. У другой был образ ледяного морга (мертвецкой), в котором на железной каталке лежит посиневший труп. Все это – метафоры Души, и моя собственная душа переполняется состраданием к ней. В менее тяжелых случаях обнаруживается грязное, несчастное, крайне истощенное безжизненное дитя, сидящее в темном углу в заброшенной захламленной комнате или в сыром карцере без освещения. Вспоминается случай, когда Ребенок ощущался как распятое в железной клетке не то животное, не то человек, понять невозможно, потому что вся кожа с него содрана в результате истязаний. В таких случаях, несмотря на весь драматизм образов, дальнейший процесс предвещает меньше трудностей, потому что ребенок хотя бы ощущается как живой – когда он предстает в виде трупа или призрака, впереди долгая и тяжелая работа. В ней терапевт предстает фигурой, которая способна излучать тепло, сострадание и витальность, и все это понемногу согревает Ребенка и само по себе меняет его состояние – он уже не в изоляции, он не один. Сострадание и присутствие терапевта даже в условиях внутреннего ада (и в особенности в условиях внутреннего ада) приводит к тому, что эти условия преобразуются, ад перестает быть адом – конечно, далеко, далеко не сразу.

Мне очень нравится тот этап терапевтической работы, когда Внутренний Ребенок настолько наполняется жизнью, что на сессиях буквально «выбегает навстречу» терапевту. Очень трогает по-детски непосредственная радость, с которой клиент смотрит на терапевта. Клиенту очень хочется рассказать, как прошла неделя, что у него на этой неделе получилось, похвастаться своими маленькими достижениями, поделиться огорчениями, о чем-то важном для себя спросить. Чуточку это напоминает радость ребенка, когда его забирают из детского сада вечером. Все это составляет поразительный контраст с той холодной безжизненностью и безучастностью, с которыми клиент вступал в контакт с терапевтом на ранних этапах работы. Одна женщина со смущенной улыбкой говорила так: «Я как маленький ребенок, которому хочется сказать: “Смотри, я уже научилась на носочках танцевать, а еще поднимать вот так ножку! Тебе нравится? А я еще и вот так могу кружиться, и юбочка колокольчиком раздувается, смотри!”» Слышать и видеть это невероятно приятно, лица клиентов совершенно преображаются и становятся похожи на детские; радость, которую они излучают, совершенно непосредственна и глубоко витальна. Конечно же, этот этап в терапии не является финальным – клиенту важно интегрировать Внутреннего Ребенка во внутреннее пространство, и в ходе этого процесса терапевт перестает быть единственной фигурой, к которой, так сказать, с радостью выбегает Внутреннее Дитя (находится поддержка и во внутреннем пространстве), однако не могу передать ту радость, которую я испытываю в этот момент, – Ребенок, долгое время нуждавшийся в реанимации, танцует и смеется!

Обнаруживает Внутреннего Ребенка, отражает его, конечно, не только терапевт. Я заметила у многих клиентов нарциссического склада любовь к чтению психоаналитической литературы, описывающей данный характер, мироощущение нарциссической личности, а также раннюю травму таких людей (лидером здесь является, конечно же, Нэнси Мак-Вильямс со своей «Психоаналитической диагностикой»). Внутренний Ребенок счастлив, что находятся в окружающем мире люди, замечающие таких, как он, признающие реальность его сложностей и бед, интересующиеся его переживаниями и довольно связно их описывающие. Надо признать, что во многих случаях психоаналитическая литература действительно предоставляет развернутую символизацию нарциссической травмы, описывает процессы нарциссической личности и ее реакции. Для человека, который очень оторван от своего внутреннего мира, от собственной аутентичности, для человека, не имеющего связи с собственным Внутренним Ребенком и не понимающего собственных реакций и чувств, данная литература имеет большую ценность: она обозначает и символизирует его собственный процесс, о котором он не имел ранее никакого понятия. Обычный человек, заподозрив у себя нарциссические черты, напрягается, однако нарциссическая личность, найдя описание нарциссизма, глядится в него, как в зеркало, и с наслаждением узнает собственные черты. Она бесконечно счастлива (помню, как в ранние годы практики это всегда ставило меня в тупик: я не очень понимала, чему так радуется человек). Эта реакция похожа на восторг ребенка, который скачет перед матерью с криками: «Посмотри, посмотри! Про меня в книжке написали!» Книжка эта, автор, ее написавший, становятся лучшим другом; человек любовно кладет ее на особое место и даже трепетно поглаживает. Помню, один мужчина сказал: «Нэнси говорила, что…» Он настолько преисполнился нежностью к автору «Психоаналитической диагностики», что даже называл ее по имени, как лучшего друга (хотя обычно нарциссическая личность не склонна к такой сентиментальности). Такая понимающая ее беды фигура преобразует ощущение глубочайшего одиночества, в котором живет такой человек. Также она позволяет ему лучше понять себя и символизировать в словах свои переживания и трудности (сделать это самостоятельно ей обычно практически невозможно). Книга выступает здесь как своеобразное зеркало, дающее детальное отражение. Похожего отражения нарциссическая личность ждет и от терапевта (дефицит отражения – вообще глобальный дефицит ранних периодов развития такой личности).

Чуть ниже, излагая свои соображения относительно терапевтической работы с нарциссически организованными людьми, я добавлю к сказанному еще ряд замечаний относительно того, какие еще способы помогают нарциссической личности символизировать собственные чувства и процессы – их довольно много. Сейчас же предлагаю перейти к описанию второй ключевой цели терапевтической работы с такой личностью.

Это – перестройка системы внутриличностной коммуникации (в особенности преобразование системы отношений «Внутренний Менеджер – Внутренний Ребенок»).

Эта перестройка начинается уже по мере достижения первой цели – обнаружения Внутреннего Ребенка. Как правило, это сопровождается настолько выраженным эмоциональным облегчением, что Внутренний Менеджер некоторое время находится в замешательстве. Именно агрессия этой внутренней фигуры причастна к тому, что клиент обесценивает детскую часть, считая ее крайне неуместной, мешающей при достижении целей, тупой и жалкой, стыдится ее. Иногда клиенты говорят так: «Если бы я мог, я бы просто умертвил эту часть, вырезал ее из себя, расстрелял из огнемета». Однако, когда они начинают в ходе терапии эту самую часть ощущать изнутри, они (при направляющих внимание репликах терапевта) улавливают, какой эффект производят на Внутреннего Ребенка эти нападения, они ощущают, как он мертвеет и как одновременно с этим мертвеет внутреннее пространство. Важны здесь и комментарии терапевта, символизирующие происходящее.

Когда же благодаря терапевтической работе Внутренний Ребенок наполняется витальностью и начинает дышать, сам клиент не может не замечать, как сильно меняется качество его жизни. Он оживает сам, и в жизни его появляются краски. Это прекрасный аргумент, который важно продемонстрировать Внутреннему Менеджеру. Как правило, на этой стадии клиент часто недовольно говорит: «Ну что мне до этого оживления? Как мне это помогает достичь моей цели (выйти замуж, достичь более высокого статуса, карьерного и финансового)?» То, что он произносит, ярко демонстрирует модель внутренней коммуникации: Внутренний Менеджер является центральным субъектом внутреннего пространства, устанавливая собственные правила, ориентируясь на внешний успех и социальные стандарты; Внутренним Ребенком он мало интересуется, оттесняя, презирая его, навязывая ему цели, никак не учитывающие его «хочу» и «могу», и жестоко его критикует; никакой эмпатии и никакого желания понять Ребенка у него нет. Ситуация эта похожа на ту, когда приходят к психотерапевту затюканный бледный ребенок с синевой под глазами и деловитая агрессивная мать, раздраженная тем, что ее чадо так бестолково «профукивает день за днем», вместо того чтобы денно и нощно заниматься с целью поступить… ну, например, в Оксфордский университет, никак не меньше. Естественно, идея поступления в этот самый университет исходит от нее, «неразумного» ребенка даже не спросили, он ведь «ничего не понимает и тупой».

Естественно, мать и слушать ничего не станет, если к ней подойти с позиции критики и обесценивания. Терапия здесь немного похожа на работу хорошего медиатора, только очень развернутую во времени, потому что для того, чтобы она могла состояться, необходима хорошая проявленность обоих субъектов диалога, в то время как Внутренний Ребенок в ходе терапии долгое время остается в состоянии, оставляющем желать лучшего, мягко говоря. Более развернуто терапевтическую работу я опишу в следующей главе. Здесь же ограничусь замечанием, что, проделывая эту работу, важно сохранять уважительное отношение к Внутреннему Менеджеру. Как бы ни был агрессивен этот персонаж, намерения его изначально позитивны: он хочет помочь системе в целом выжить и успешно адаптироваться к социальной жизни; то, что ее требования столь вычурны, является наследием ранней травмы – травмы, нанесенной в то время, когда «деревья были большими», когда все воспринималось в категориях величия и ничтожности. Внутренний Менеджер предпочитает коммуницировать не с Внутренним Ребенком, реальность существования которого ему не хочется признавать, а с Фальшивой Маской, потому что она успешна (хотя он и обесценивает ее время от времени). Исключительно важно признать вслух позитивность намерений Внутреннего Менеджера и относиться к нему с большим уважением. В противном случае терапевт бесконечно будет отбиваться от нарциссических защит; внутренние ресурсы обоих – и клиента, и терапевта – будут тратиться на борьбу. Лишь на условиях уважения и проявления искреннего интереса может состояться диалог. Честно говоря, не вижу здесь вообще ничего патологического или из ряда выходящего, реакции клиента очень понятны – я бы так же среагировала на очевидное неуважение и потенциальное насилие. Если вы (будучи терапевтом) в диалоге с Внутренним Менеджером спросите его, зачем ему этот головокружительный финансовый и социальный успех, он вам ответит, что тогда все вокруг будут его уважать, считаться с ним, он будет иметь значение для других людей. Это означает, что ключевой потребностью здесь является переживание собственной ценности и значимости в глазах других, а это чисто нарциссическая потребность. Поэтому становится очевидным, что Внутренний Менеджер пытается дать внутренней системе именно то, в чем она больше всего нуждается, и делает это по-своему. Конечно, к способу реализации много вопросов, но намерения, как мне кажется, вполне позитивны.

Именно выражение уважения способно дать Внутреннему Менеджеру расслабление (особенно когда оно сопровождается признанием его реальных заслуг – ведь именно он причастен к социальным достижениям нарциссической личности). Вслед за этим я осуществляю серию интервенций (не буду приводить здесь их из соображений этического характера, хотя искушение очень велико), которые мотивируют Внутреннего Менеджера на диалог с Внутренним Ребенком, на проявление интереса к нему.

В результате этих интервенций удается добиться того, чтобы Внутренний Менеджер начал внимательно смотреть в сторону Внутреннего Ребенка, проявил к нему внимание и интерес – пусть поначалу этому интересу и не хватает теплоты и интерес этот имеет чисто утилитарный характер (на данной стадии работы иначе и быть не может).

Восстановление и гармонизация внутренней коммуникации нарциссически организованной личности означает перестройку внутриличностной системы отношений, причем самым коренным образом. Если до этого ее центром являлся Внутренний Менеджер, а Ребенок был глубоко изолирован либо подвергался сильнейшим атакам, то в результате терапии центром психической жизни становится Внутренний Ребенок (Душа, Истинная Сущность, Маленькое «Я»), признанный и наполненный витальностью (правда, для сохранения и поддержания этой его позиции и этой его витальности личности приходится прикладывать некоторые усилия, направляя свое внимание определенным образом – не упускать из виду Душу). Внутренний Менеджер сохраняет свою активность, однако его агрессия разворачивается в сторону охраны внешних границ, в сторону достижения внешних целей. Внутренняя агрессия в адрес Ребенка, газлайтинг его чувств и потребностей сменяются уважительным вниманием к чувствам, ориентацией на его потребности, учетом его «хочу». Внутренний Менеджер больше не навязывает извне взятые цели, он скорее в диалоге с Ребенком формулирует реалистичные цели (на основе его «хочу»; клиенту становится очень важно каждый раз, формулируя цели, сверяться – его ли это желания или это взятые извне социальные стандарты, действительно ли ему самому всего этого хочется). Внутренний Менеджер также простраивает пути достижения этих самых целей (очень часто – весьма впечатляющим образом, так как он довольно практичен). Это становится похоже на то, что земная и прозаическая фигура – Внутренний Менеджер – начинает выполнять весьма экологичные функции. Он помогает Ребенку (Душе, Истинной Сущности) пройти свой земной путь, он является его проводником в этом мире; он помогает адаптироваться, помогает взаимодействовать с этим миром и проявляться в нем. По сути, он выполняет служебную (хотя и исключительно важную, не будем преуменьшать его заслуг) функцию. Если говорить о нем самом, то в ходе терапии Внутренний Менеджер претерпевает определенные трансформации: он становится способным учитывать потребности, чувства и состояния Внутреннего Ребенка, сохраняя при этом ощущение собственной ценности и важности для этого самого Ребенка (и ощущение это вполне соответствует реальной ситуации). Ему уже не надо нести на себе столько нагрузки, «толкая и толкая эту мертвую телегу по жизни» (как сказал один из клиентов), по мере наполнения витальностью Внутреннего Ребенка неожиданно для себя он испытывает все больше облегчения. Ему больше не надо контролировать все, что происходит, хотя в ходе терапии он не сразу приходит к этому пониманию. Он начинает осознавать, что, если внешние проявления личности выглядят как игривость (или как кокетство, например), это не угрожает ее благосостоянию и не делает ее совершенно беззащитной, это не отменяет и других ее проявлений, которые в свое время привели ее к успеху, – хладнокровия, расчетливости, профессиональных коммуникативных компетенций и прочего. Что, если личность проявляется той своей стороной, которую Внутренний Менеджер всегда считал слабостью – а это может быть нуждаемость в людях, потребность в поддержке, переживание одиночества, такие чувства, как грусть, печаль, благодарность, – это не заканчивается катастрофой, а, наоборот, приводит к укреплению эмоциональных связей с миром. Все это – инсайты, которые нарциссическая личность переживает в ходе терапии (правда, не на самых ранних ее стадиях). Путь в терапии – это путь к восстановлению себя в правах, будь то право молчать, когда от тебя ждут слов, право не сочувствовать, когда не чувствуешь сочувствия, право не жалеть кого-то, когда не ощущаешь жалости. Нарциссическая личность, наблюдая какие-то социальные ситуации, где есть агрессор и жертва (например, алкоголик, избивающий свою жену), очень часто больше заинтересована в понимании причин поведения агрессора и больше сочувствует ему, чем жертве, к которой не испытывает особого интереса. Очень часто нарциссическая личность боится заявить об этом вслух, опасаясь (и небезосновательно) общественного осуждения и стыжения. Однако по мере продвижения в терапии она присваивает себе право говорить и чувствовать так, как она чувствует, не переживая при этом токсичного стыда. Если нарциссическая личность к тому же сама психотерапевт, я всегда говорю такому клиенту, что у него имеется редкая способность не отталкивать агрессора, а уважительно исследовать его побуждения и чувства (естественно, не оправдывая поведения), не впадая при этом в осуждение (как это довольно часто бывает). В конце концов, и агрессору бывает нужен психотерапевт (вспомнить хотя бы актуальный в настоящее время жанр – работа с авторами насилия). Кроме того, в ходе терапии нарциссической личности важно научиться понимать не только чувства агрессора (это довольно легкая для такого человека задача), но и чувства жертвы.

Что происходит в ходе терапии с Фальшивым «Я»? По мере того как часть, наполненная витальностью, начинает занимать все больше места во внутреннем пространстве личности, Фальшивому «Я» достается все меньше внимания, и наконец наступает момент, когда сам клиент говорит о Фальшивом «Я» как о маске, фасаде или броне. Появляется возможность критически взглянуть на Фальшивое «Я» и увидеть его фальшивость, искусственность. Фальшивое «Я» теряет свою актуальность, туда инвестируется все меньше психической энергии; оно никуда не девается, но становится используемым в определенных ситуациях инструментом, рассчитанным на достижение определенной цели (например, произведение должного впечатления на деловой встрече). Проявляется оно также в состояниях сильного стресса.

Мне хочется отдельно подчеркнуть, что в результате успешной терапии нарциссическая личность не перестает быть нарциссической личностью. Внутренний Менеджер по-прежнему ориентируется на успех, однако действует теперь гораздо более экологичным по отношению к Внутреннему Ребенку (Душе) образом, учитывая, прежде всего, его интересы и склонности и сверяясь с ним при постановке целей. Остается также нелюбовь к сентиментальности и предпочтение в контакте дистанции перед близостью, остается важность соблюдения границ, остается повышенное внимание к тому, насколько искренны заявления о симпатии и «тепле» в ее адрес и настороженность в отношении контактов, где серьезно превалируют так называемые «позитивные» чувства («сладеньких» контактов, в которых не находится места агрессии). Постепенно развивается ощущение себя как обычного человека, а не кого-то грандиозного и всемогущего (или должного быть таким), и принимающее отношение к собственным ошибкам и несовершенствам, однако в поведении и внешних проявлениях могут сохраняться ноты высокомерия или, по крайней мере, чего-то такого, что делает этого человека каким-то «особенным» для окружающих, и некоторой суховатой сдержанности в проявлении симпатии и теплых чувств вообще. Нарциссическая личность не становится ненарциссической личностью по своей сути, однако ее внутренняя среда становится гармоничной и сбалансированной настолько, что становятся доступными ощущения витальности, душевное равновесие и живое ощущение собственного «Я». Кроме того, постепенно упраздняется необходимость в психических защитах, направленных на принижение других для сохранения собственной стабильности. Нарциссическая личность способна обойтись с психотерапией таким образом, что извлекает из нее для себя важный жизненный урок; вопросы, которые она решает для себя в психотерапии, – вопросы, носящие в том числе глубоко экзистенциальный характер.

Когда я приступала к написанию этой книги, мне хотелось детально представить приблизительную траекторию терапевтического процесса c нарциссической личностью, а также детально разобрать рабочие терапевтические тактики и «ловушки», в которые попадает терапевт в такой работе. Однако позже я пришла к решению не делать этого из этических соображений – каково, например, было бы читать такую книгу реальным или прошлым клиентам, а также клиентам потенциальным? Поэтому здесь я ограничусь лишь изложением некоторых соображений. Мне хочется также сказать, что единой, «самой правильной» траектории терапевтической работы с нарциссически организованной личностью не существует, они очень разные и во многом зависят от личности терапевта, его терапевтического почерка. Так, мне доводилось видеть случаи успешной терапевтической работы, построенные на основе самых разных тактик и выполненные самым разным профессиональным почерком. Поэтому здесь я не претендую на изложение абсолютных истин – я всего лишь делюсь своими собственными наблюдениями и находками, и то довольно кратко.

Во-первых, как мне кажется, важно уделить значительное внимание и время построению контакта и созданию рабочих терапевтических отношений с таким клиентом. Для него сама по себе задача построения отношений является весьма трудной и вызывающей значительное напряжение. Такой человек насторожен в отношении контакта – любой контакт, связанный с реальной или потенциальной близостью, воспринимается как угроза насилия. Нарциссическому клиенту весьма тяжело дается самораскрытие, а Внутренний Ребенок, как мы уже неоднократно говорили, изолирован и застыжен. Поэтому быстрый переход к работе с ним, а также к работе с чувствами и переживаниями, чреват быстрой активизацией агрессивных защит.

Для меня построение терапевтического контакта с личностью (нарциссической) похоже на приближение к укрепленной крепости. Да, у нее толстые стены, высокие башенки, с которых смотрят лучники со стрелами, готовые атаковать чужака. Я точно знаю, что глубоко в подземелье этого замка заточен полумертвый ребенок. Однако я также очень хорошо знаю, что если я буду пробиваться силой в ворота замка, то буду тут же остановлена градом стрел – меня туда просто не пустят.

Пробиваться в ворота замка означает пытаться атаковать защиты; такое поведение справедливо рассматривается нарциссической личностью как очень агрессивное, в особенности тогда, когда она уловит, куда пытается добраться терапевт – до самой уязвимой и одновременно самой позорной точки во всем укрепленном замке (я имею в виду Внутреннего Ребенка и связанные с этим Ребенком так называемые «слабые» чувства).

Поэтому наиболее подходящей терапевтической тактикой мне кажется неторопливое продвижение вперед, по направлению к замку, с демонстрацией уважения ко всему, с чем мне приходится встречаться. Это похоже на то, что к замку приближается чужестранец, который осознает, что в замке свои обычаи, свой язык, свое мировосприятие, своя пища и т. д. И этот чужестранец ведет себя тактично и уважительно, с доброжелательным интересом относясь к этим обычаям, языку, мировосприятию и т. д., искренне пытаясь понять их настолько, насколько ему готовы идти навстречу и что-то объяснять; иначе говоря, он «не лезет со своим уставом в чужой монастырь», а с уважением пытается уловить здешние порядки.

На практике это реализуется, например, в выражении уважения к защитам. Ни одна из них не является бессмысленной – психика изначально вырабатывает их не для того, чтобы навредить, а для того, чтобы сохранить себя. Если, фигурально выражаясь, у этой крепости настолько толстые стены и так много лучников, поставленных для ее охраны, значит, в свое время уровень угрозы, исходящей извне, был настолько высок, что понадобились все эти сооружения (можно только посочувствовать тому, в условиях каких угроз в свое время развивалась эта личность). Конечно, защиты помогли выжить тогда и помогали еще долгое время спустя – однако теперь они, конечно, делают личность весьма ригидной и негибкой и мешают творческому взаимодействию с миром. Однако критиковать их и пытаться обрушить означает не брать в расчет того факта, что на текущий момент имеются только эти защиты и что лишиться их означает убрать у личности единственную имеющуюся в ее распоряжении (и проверенную временем!) опору. Отсюда простое правило – не стоит ни критически относиться к имеющимся на текущий момент защитам, ни пытаться их обрушить. Со временем, когда в ходе терапии нарастут другие опоры, более адаптивные и гибкие, отпадет необходимость в старых, центр тяжести просто сместится со старых конструкций на новые. (Сейчас вспоминается: когда я только училась клиент-центрированной терапии, моя наставница Наталья Некрылова говорила так: «Не стоит подгибать у клиента больную ногу, на которую он опирается, до тех пор, пока в ходе терапии не вырастет здоровая»). Занимать такую позицию по отношению к защитам означает уважать их. В особенности в этом нуждается именно нарциссическая личность, которая вне защит поразительно хрупка и беззащитна – примерно так же, как улитка без домика.

Приближение к нарциссической личности (в том числе и с уважением) требует от терапевта определенной устойчивости по отношению к обесцениванию (и идеализации, конечно, тоже, но в первую очередь именно к обесцениванию). Устойчивость эта предполагает способность не поддаваться стыжению и «двойкам» и «колам», которые выставляет терапевту такой клиент, которая обеспечивается в первую очередь способностью воспринимать обесценивание как феномен клиента, а не как «объективную реальность». Есть сочинение Л. Н. Толстого «Греческий учитель Сократ»[6], один из эпизодов которого иллюстрирует похожее отношение.

Конечно, приведенный отрывок не стоит понимать как буквальное руководство к действиям терапевта. Однако он показывает не включенную в содержание, транслируемое партнером по общению, позицию, отношение к тому, что происходит у клиента (брань и проклятия), как к феномену. Сократ не пытается спорить с Ксантиппой, оправдываться, он не уязвляется ее бранью и не нападает в ответ, и – самое главное – он не пытается примерить на себя все то, что она говорит. В терапии нарциссическая личность воспринимает терапевта через призму своих защит. Обесцениванием она справляется с какой-то внутренней бедой – страхом перед контактом, стыдом, переживанием своей беззащитности, вообще серьезным дискомфортом, природы которого она может не понимать. Ее обесценивание говорит только о том, что в данный момент ей очень плохо. Принимать все, что она говорит, на свой счет попросту опасно. Гораздо важнее попробовать понять, какая внутренняя беда клиента стоит за той отравленной стрелой, которую он посылает в терапевта. Будучи раненым, деморализованным, затопленным стыдом, испуганным, терапевт теряет способность занимать позицию наблюдателя по отношению к феноменам клиента и по отношению к терапевтическому взаимодействию, вести себя как взрослый, а не как испуганный раненый ребенок. Многие терапевты по собственному опыту знают это специфическое трансовое состояние, в котором невозможна терапевтическая позиция, – состояние, вызванное атакой со стороны нарциссической личности. Сохранение устойчивой, взрослой позиции – важное условие работы с агрессией нарциссической личности, да и работы с ней вообще.

Отдельно хочется отметить ситуацию (весьма нередкую в терапевтической работе с данной категорией клиентов), когда и защиты, и опоры такой личности развиты очень плохо. Так, в этом случае нарциссическая личность страдает от неуверенности в себе, в своих суждениях и позициях и – что самое важное! – в адекватности собственных чувств. Когда с ней обходятся неприветливо или забывают о ее интересах, она склонна думать, что она выглядит и ведет себя настолько ущербно, что люди игнорируют ее или обходятся с ней дурно. Когда в пункт самовывоза приходит дурно упакованный или испорченный товар и такому человеку отказывают в возврате, он склонен подумать, что у него настолько жалкий вид, что люди выбирают плохо с ним обходиться и что с кем-то другим они бы точно не поступили так. Если нарциссически организованной девушке не везет с проявлениями мужского внимания, активизируется внутренняя агрессия, направленная на себя, и она склонна объяснять происходящее тем, что она «не женщина, а кусок дерьма» (на самом деле дело не в том, что она ничтожна как женщина, а в том, что невербально, сама того не замечая, она транслирует: «Не подходи ко мне, я не буду этому рада»). Подобная картина в большей степени характерна для дефицитарной вариации нарциссизма, однако может встречаться и в классическом его варианте. Поразительным для меня является сочетание высокомерия, гордыни и крайней неуверенности, которая хорошо заметна в этом случае. Даже паузы, которые наступают в диалоге с терапевтом, кажутся такому человеку пугающими – он фантазирует о том, что сморозил глупость и что терапевт «выпал» от этой глупости «в осадок» и потому молчит. Его чувства и реакции в тех или иных ситуациях, включая ситуации взаимодействия с терапевтом, кажутся ему нелепыми, инфантильными и отталкивающими. В таких ситуациях, прежде чем приступить к более глубокой работе, я уделяю самое серьезное внимание укреплению личностных опор и снижению градуса газлайтинга, используя при этом самые разнообразные способы, за которыми стоит одна и та же интенция – поддержка клиента и нормализация его чувств настолько, насколько это оказывается возможным. Мне кажется важным это делать еще и потому, что иначе дальнейшая работа может оказаться затруднительной из-за того, что клиент не вынесет предстоящей ему эмоциональной нагрузки; ему нужна достаточная опора для этого и хотя бы до какой-то степени большая уверенность в нормальности и адекватности собственных чувств. Как правило, работа по укреплению личностных опор занимает довольно длительное время; когда клиент немного окрепнет, я двигаюсь с ним дальше в направлении углубления процесса – однако укрепление опор еще очень долго остается важной, актуальной задачей. Ее результатом (который я с удовольствием наблюдаю со временем) является то, что клиент начинает себя чувствовать среди людей в большей безопасности и учится давать адекватный отпор в случае нарушения его границ, причем в уверенной манере без нападения на людей или обесценивания (что часто бывает со страху). Я всегда отзываюсь на рассказы о том, как клиент это делает, с удовольствием отмечая, как красиво это было сделано (конечно, тогда, когда правда вижу эту красоту). Удивительно, но часто это действительно бывает красиво даже с эстетической точки зрения. Не буду здесь описывать конкретных приемов, которые используются для поддержки клиента и укрепления его опор; скажу лишь, что нарциссическим клиентам очень трудно бывает ориентироваться во всем, что связано с границами, а также с уважением относиться к собственным непосредственно возникающим чувствам. Если человек кажется им агрессивным и пугает их, например, они начинают стыдить себя за этот страх, а впоследствии оказывается, что страх этот их не обманывал. Все это – следствие газлайтинга собственных чувств. Если такому человеку не дали сдачи в магазине или на рынке, он может не потребовать ее из страха показаться жадным (и, соответственно, бедным), и этот страх он будет испытывать и в случае, если потребует ее. Именно из этого страха и связанного с ним стыда может происходить агрессия и высокомерие, с которым они эту самую сдачу требуют. Впоследствии ему гадко вспоминать этот эпизод, потому что он по-прежнему не на своей стороне: он стыдит себя за мелочность. От терапевта требуется немало изобретательности для того, чтобы решить описываемую здесь задачу поддержки и нормализации его чувств, в особенности учитывая то, как трудно нарциссически организованной личности и запрашивать, и брать поддержку. Однако в случае ее успешного решения клиент начинает получать большое облегчение от встреч с терапевтом и доверять ему гораздо больше.

Однако вернемся к тому путешествию, которое совершает терапевт, – путешествию во внутреннюю страну клиента, во внутреннее пространство его личности.

Второе, о чем мне хотелось сказать, это то, что первый субъект внутреннего пространства личности, который встречает терапевта внутри крепости, когда ему удается туда попасть, – Внутренний Менеджер, и настроен он обычно настороженно, если не агрессивно. «Зачем вся эта терапия, я не верю в нее, объясните, как это работает?», «Докажите мне, что вы профессиональны и я могу вам довериться», «Скажите, что мне делать, а не задавайте глупых вопросов» – вот несколько высказываний из всего многообразия того, как он проявляется в контакте. Важно найти слова и аргументы, которые будут понятны этой части, и выразить уважение к ней – во-первых, она действительно делает и делала для внутренней системы очень многое и по-своему пеклась и печется о благополучии клиента. Во-вторых, если терапевт не отнесется к ней с уважением и интересом (а ведь у нее и вправду есть присущие только ей уникальные особенности – во Внутреннем Менеджере также выражается неповторимая индивидуальность личности клиента), не попробует понять ее потребности и мотивы – контакта с детской частью ему не видать как своих ушей. Внутренний Менеджер его просто дальше не пустит.

Хочу отдельно остановиться на нескольких моментах, связанных с терапевтической работой со Внутренним Менеджером.

Менеджер (внутренний управляющий) нуждается в признании и обозначении собственного вклада в выживание и адаптацию. Вклад его действительно огромен, я не считаю, что, выражая признание этого вклада и вообще намерений этой части, кривлю душой. Другое дело, что Менеджер ориентируется не на истинные потребности Ребенка, а на социальные стандарты, и отказывается всерьез воспринимать его чувства. Но я не выступаю здесь с критикой, мне важно установить контакт с этой клиентской частью и выразить искреннее уважение к ней, тем более что без этого терапевтический процесс на более глубоком уровне не состоится.

Работа с Менеджером тактически предваряет работу с детской частью. Так происходит и потому, что клиенту легче ощутить и описать собственную менеджерскую часть, чем детскую, и потому, что именно Менеджер не пускает терапевта дальше и глубже, к детской части; он своеобразный ее охранник (охранник очень агрессивный, от которого сильно достается и Ребенку, и чужаку, который пытается до Ребенка добраться). Если в ходе терапевтической работы (в особенности на ранних ее стадиях) терапевту случайно удается обмануть бдительность этой части и установить диалог с Внутренним Ребенком, вслед за этим неминуемо последует волна агрессии от Внутреннего Менеджера в характерном для него духе – с жесточайшим обесцениванием терапевта, с уколами в адрес детской части терапевта, а нередко и с обрывом терапевтических отношений.

Для терапевта исключительно важно идентифицировать агрессию Менеджера и отнестись к ней с признанием, так как нередко она вызывает у клиента смешанные чувства. Так, Менеджер может впасть в ярость из-за того, что что-то, происходящее в контакте с терапевтом, не подходит ему (например, ощущается как унижение). Одновременно во внутреннем пространстве может ощущаться газлайтинг этой эмоциональной реакции: «Что ты орешь как ненормальный? Зрелые клиенты так себя не ведут». Клиент затормаживает выражение ярости. Терапевт при этом наблюдает весьма выразительную картину: клиент чуть не трясется и плачет от злости, которую не выражает вслух, при этом он выглядит как лошадь, закусившая удила. Видно, как он сдерживает огромный объем напряжения. К следующей сессии клиент и вовсе может исчезнуть, так и не выразив никак своих чувств и не разместив собственный дискомфорт. Кажется, излишне говорить, как много облегчения и разрядки мог бы принести более открытый диалог. От терапевта требуется определенная внутренняя устойчивость для того, чтобы быть готовым встретиться с агрессией, не «падая» при этом с головой в детский страх, обиду или боль (и не пытаясь потом из этой боли агрессивно защищаться). Продвижение клиента в терапии не может состояться, если клиент тратит все силы на сдерживание собственных эмоций и газлайтит их.

Если агрессия скрыта (что часто бывает при дефицитарных вариациях нарциссизма), важно найти способ вывести ее наружу. Когда я сейчас пишу эти строки, вспоминаю одного молодого человека, с которым работала достаточно долго как терапевт. В начале нашего взаимодействия он вел себя настолько мило и приветливо, что это даже казалось зловещим. Много позже оказалось, что его мать в воспитании делала особенный упор на то, что ее сын должен быть исключительно любезным в общении, в особенности с женщинами (иначе он будет «ублюдком и чмом»). Контактируя с людьми, он часто злился на них или садистическим образом внутренне издевался над ними, но никогда не показывал этого. Его любезность была не более чем Фальшивым «Я». На одной из сессий он внезапно стал высокомерно отчитывать меня, и я помню, как расхохоталась в ответ от неожиданности и облегчения, которое тут же почувствовала. Удивительно, что он не был задет моим хохотом; он начал сам улыбаться, ему явно понравилось, что я не рассыпалась и не стала защищаться. Контакт сразу стал живым – как будто прошел ливень, и небо очистилось.

Однако продолжим. Во время этого путешествия во внутренние пространства клиента с самого начала терапевт также будет иметь дело с Фальшивым «Я», которое, по правде сказать, проявляет себя в контакте довольно неприятным образом. Я стараюсь не вступать с ним в конфронтацию, насколько это вообще представляется возможным, отмечаю, что вижу те достижения и сильные стороны, которые имеются. Однако я никогда не вкладываю в этот контакт много своей энергии. Эта часть ощущается как неживая, фасадная. Я признаю, что этот фасад а) внушителен и б) в свое время для чего-то понадобился, то есть у внутренней системы были свои резоны для его создания (хотя об этом прямо не скажу вслух до тех пор, пока меня прямо не спросят: на более поздних этапах терапии у клиентов обычно возникают вопросы относительно того, как я отношусь к этой их части). Мне кажется ненужным «поливать» это «пластмассовое дерево» и вообще уделять ему много внимания до поры до времени (пока центр тяжести во внутреннем пространстве не изменится за счет того, что сместится в сторону детской части). Самая главная задача на этом этапе терапии – получить возможность «выманивать» Внутреннего Ребенка, посылать ему сигналы о том, что я тут, без того, чтобы подвергаться агрессивным атакам Внутреннего Менеджера и Фальшивого «Я», которые не пустят меня дальше ни на шаг.

В моем опыте имеется несколько хорошо работающих тактик, помогающих «договориться» с Внутренним Менеджером и получить его разрешение продвигаться дальше. Описывать их я не стану здесь – по соображениям этического характера (хотя искушение было велико).

Важная работа, которая исподволь, незаметно для защит начинается с самого этапа установления контакта и может идти гораздо активнее после того, как снижается сопротивление, заключается в установлении связи с Внутренним Ребенком. Эта работа особенно сложна в тех случаях, когда этот субъект внутреннего пространства изолирован и находится в безжизненном состоянии (а не проявлен и подвергается очевидной агрессии).

Каким образом можно установить связь с Внутренним Ребенком, «выманить» его? Если этот Ребенок изолирован, то он представляет собой скрытую психическую реальность, о которой понятия не имеет нарциссическая личность. Фактически терапевт замечает и отражает ту реальность, о которой сам человек не знает. Поэтому в этом деле клиент не помощник терапевту. Когда Внутренний Ребенок начинает откликаться (появляются непонятные и, как клиенту кажется, беспричинные слезы, неожиданные эмоции, телесные реакции, которых не было раньше), клиент оказывается деморализованным – он не понимает, что делает терапевт, и не может найти очевидного подвоха в его словах, пугается того, что не может контролировать происходящее (по крайней мере, целиком), однако он не может не замечать того, что после сессий ощущает себя живым, что приносит ему серьезное облегчение. На этой фазе терапии Внутренний Ребенок начинает давать о себе знать в сновидениях, в неожиданных для клиента эмоциональных реакциях между терапевтическими сессиями. У клиента может появиться страх зависимости от терапевта (страх, в общем, небезосновательный).

Однако вернемся к вопросу, какими способами можно установить связь с Внутренним Ребенком. Их много, все они довольно творческие, часто найти то, что сработает, можно прямо на ходу, во время сессии, действуя интуитивно. Здесь я очень коротко упомяну лишь несколько из них.

В невербальных проявлениях клиента обязательно сквозит состояние Внутреннего Ребенка. Оно проявляется, прежде всего, в самых непосредственных невербальных реакциях (например, в проблеске в глазах, отражающем живой интерес или хотя бы просто оживление, в улыбке, в которой, помимо высокомерия, заметно что-то еще, совсем иное, в интонациях грусти или внутреннего мучительного состояния, в сгорбленности или других особенностях позы). Важно различать невербальные сигналы Фальшивого «Я» (на которые я обычно очень мало реагирую) и проявлений «Я» аутентичного, в которых нарциссическая личность сходна с маленьким ребенком (именно на них я реагирую в первую очередь). Невербальные сигналы, которые распознает терапевт, важно отразить (обозначить) в эмпатической, мягкой форме, чтобы снизить вероятность сопротивления и реакций стыда у клиента (с последующим разрывом контакта). Здесь терапевт работает как зеркало, дающее возможность увидеть глубоко скрытые от самого клиента (или игнорируемые им) аспекты его внутренней реальности. Одновременно это обращенные на клиента неосуждающие глаза: «Я тебя вижу».

Внутренний Ребенок часто (хотя и не всегда) отражается в непосредственных, спонтанных реакциях «хочу» или «не хочу», «нравится» или «не нравится» – за исключением, конечно, всего того, что связано с внешними социальными стандартами (например, когда клиент говорит, что очень хочет купить дорогие часы, потому что их носят «действительно состоявшиеся люди», – из такой реплики тоже можно извлечь полезный результат, исследовав то, как сам клиент будет себя чувствовать, став обладателем таких часов, но это все же не совсем то, что я имею в виду). Здесь я в первую очередь говорю о таких феноменах, как например: клиент сообщает, что в детстве ему очень нравилось выжигать по дереву (лепить из пластилина детализированные фигурки, шить, готовить пирожки и т. п.). Очень заметно, как он оживает, когда говорит об этом. В этом и проявляется «мне очень нравится». Задачей терапевта, как мне кажется, является максимальная поддержка (прежде всего, отчетливо выражаемая именно невербально, в виде улыбки, теплоты интонаций и общего оживления) того эмоционального проблеска, который появляется в клиенте. То есть здесь не надо расспрашивать о нюансах рецепта пирожков, а скорее важно откликнуться эмоционально. Я также могу с улыбкой спросить: «А что вам в этом особенно нравилось?» Довольно часто вслед за этим клиент обесценивает собственное оживление или сам контакт: «В моем возрасте я уже не стану заниматься такими глупостями» или «Ерундой мы с вами сейчас занимаемся». И теперь можно заняться этим процессом, например, отразив клиенту, что огонек в его глазах, который я увидела, когда мы говорили «о пирожках», сейчас потух, и спросив, как он чувствует себя сейчас, когда говорит слово «ерунда». Кроме того, такая феноменология открывает путь к исследованию вместе с клиентом его внутренних диалогов (и, соответственно, внутренних частей и отношений между ними).

Естественно, проявление живого «хочу» / «не хочу» и «нравится» / «не нравится» сквозит не только в детских воспоминаниях (хотя там их обычно легко удается найти, ведь в детском возрасте Внутренний Ребенок был проявлен в значительно большей мере, нежели на текущий момент). Их можно найти и в текущем моменте. Например, клиент может заметить, что он радуется (сегодня) длительной прогулке по мокрому после дождя парку или, например, тому, что ему удается почувствовать вкус какой-то еды и полностью насладиться им (хотя обычно у него нет аппетита, а вкус и аромат пищи ощущаются очень притупленно). Ему может доставить непонятную для него радость созерцание того, как мама-лебедь медленно проплывает по пруду в сопровождении выводка своих малышей. Вдыхание аромата свежеприготовленных круассанов, доносящегося из приоткрытой двери пекарни. Звуки скрипки уличного музыканта, которые глубоко трогают, и совсем непонятно, почему… Он ведь не солист симфонического оркестра… Общение с лошадью во время визита в деревенскую конюшню, прикосновение к ее горячей шерстистой шее, розовому носу, ощущение ее мягких доверчивых губ, когда она берет с раскрытой ладони яблочко или сухарик… Все эти переживания глубоко живые, и в них сам клиент может прикоснуться к живому ощущению жизни и к контакту с другими людьми, с природой, с миром в целом, в них он перестает ощущать себя глубоко одиноким, отрезанным от мира существом.

Иногда то, что говорит клиент, звучит не столь ярко и впечатляюще. Например, он скажет вам, что ему нравится строить домики из спичек или деревянных шпажек, что это монотонное занятие, которое успокаивает. Здесь снова есть большое место для проявления интереса и желания уловить, какое это успокоение, что это за состояние, которое приходит вместе с монотонным занятием со шпажками, чем именно оно нравится клиенту, с какими внутренними дискомфортами оно помогает справиться (если посмотреть по контрасту состояние покоя и состояние стартовое, из которого он начинает заниматься шпажками). Монотонные занятия и покой, на первый взгляд, кажутся менее впечатляющими по сравнению с глубоким волнением, вызываемым, например, скрипичной мелодией, однако на практике это совсем не так. Иногда клиентам справедливо кажется, что терапевт ждет от них каких-то впечатляющих переживаний и что ему гораздо менее интересны переживания, которые расположены в ином регистре. Внутренним ориентиром для реакций терапевта должен быть реальный процесс клиента, а не представления о том, каким он должен быть, чтобы нравиться терапевту.

Возможность доступа к переживаниям Внутреннего Ребенка дает также творческая продукция клиента и любые его искренние пристрастия. Например, клиенту может нравиться выражать себя в живописи, литературном творчестве, танце, написании стихов, создании своеобразной одежды и т. п. Ему может нравиться заниматься исторической реконструкцией и фехтованием, разведением улиток, рыбок или цветов, реставрацией мебели или столярным делом. Нередко он не выставляет все это напоказ (в особенности, например, когда речь идет об улитках и привязанности к собственной кошке). Очень важно уловить то, что клиент делает не потому, что хочет получить мировое признание или заработать, а потому, что этого хочет его душа. То, что мотивируется не столько достижением результата, сколько самим процессом (клиент может получать большое удовольствие, купая собственных улиток и предлагая им лакомства). Мне доводилось видеть картины, созданные клиентами, в которых отчетливо отражалось их мироощущение, отражались страдания Внутреннего Ребенка. Заметив то, на что реагирует душа клиента, терапевт может очень осторожно отразить эту реакцию и проявить к ней искренний интерес. Обычно это очень хорошо помогает получить доступ к его аутентичному «Я». Знаю, что далеко не всеми терапевтами это приветствуется, но сама я, узнав, что клиент пишет музыку, стихи, картины, разводит улиток, что его трогает какое-то литературное произведение, я всегда спрашиваю его, есть ли возможность прочесть это произведение, познакомиться с его стихотворениями, его творчеством, послушать затрагивающее его произведение, есть ли у него фото его улиток. Я говорю, что мне очень интересно и очень хочется со всем этим познакомиться, если он не будет против (здесь я совсем не кривлю душой; все это подобно оазису в безжизненной пустыне внутреннего пространства клиента, а иногда и в безжизненном пространстве терапевтического диалога).

Если говорить о проявлениях «хочу» / «не хочу» и «нравится» / «не нравится» в текущем моменте, они также появляются нередко как отклик на актуальное взаимодействие с терапевтом, на диалог с ним. Так, клиенту может доставлять большое удовольствие внимание терапевта к его процессу и неподдельный интерес к нему. Или может не нравиться то, что диалог ушел от какой-то важной темы и переживаниям клиента не хватило внимания. Мне кажется, это прямо-таки драгоценные «живые хвостики» аутентичного процесса клиента, всегда хочется быть внимательной к ним, отражать их, причем способом, максимально снижающим вероятность внутреннего процесса клиента, связанного со стыдом и стыжением.

Внезапные ухудшения и улучшения общего эмоционального состояния клиента во время и после терапевтических сессий являются еще одной точкой входа к обнаружению Внутреннего Ребенка. Как правило, воспользоваться ею в полную силу становится возможным только после того, как между терапевтом и клиентом устанавливаются отношения доверия, а контакт становится достаточно стабильным. Именно при обеспечении всех этих условий клиент готов не уклоняться от контакта и не нападать на терапевта, а вместе с ним заглядывать в то, что именно с ним происходит/происходило, что именно в ситуации, в терапевтическом контакте, в поведении терапевта, во внутреннем процессе клиента запустило ухудшение состояния, на что именно оно среагировало. Далеко не сразу эту цепочку удается полностью восстановить, однако готовность терапевта заниматься вместе с клиентом этой нелегкой задачей уже сама по себе приносит некоторое облегчение. Часто удается установить, что состояние улучшается, когда какой-то проблеск жизни в клиенте оказывается замеченным и поддержанным терапевтом, когда его переживаниям (особенно неясным и непонятным) уделяется внимание, когда у терапевта находятся слова, которые точно обозначают их, и находится возможность валидировать, нормализовать и поддержать эти переживания, а также идентифицировать стоящие за ними потребности. Что ухудшение наступает тогда, когда слова терапевта, обращенные к клиенту, не могут вызвать в нем никакого ответного проблеска жизни, и внутреннее пространство остается безжизненным. В этой ситуации клиентское переживание собственной дефектности и связанной с этим безнадежности становится особенно сильным, а у клиента возникают обида и гнев в отношении терапевта (и жизни в целом) на эту бесконечную оторванность от жизни, отсутствие контакта с миром, с людьми в нем, с самим собой. Фактически очень часто улучшения состояния возникают тогда, когда удается услышать себя живого, а также установить связь с жизнью вокруг, то есть фактически речь идет о переживании живого контакта с собой и с другим. Ухудшения состояния обычно связаны с невозможностью почувствовать в себе живой процесс и невозможностью на это повлиять, а также с невозможностью установления живой связи с миром вокруг себя. Здесь, по моему мнению, не нужно все это объяснять клиенту (это еще больше снизит вероятность установления живой связи), скорее важно помочь найти максимально точное обозначение его переживаний и побыть с ним рядом, максимально сохраняя контакт: «Я тебя вижу, я рядом с тобой, мне не все равно».

Обида (злость) на родителей, которая очень часто довольно ярко представлена во внутреннем процессе нарциссической личности, является еще одним процессом, внимание к которому может дать возможность получить доступ к Внутреннему Ребенку. Я написала «обида», однако и другие чувства, адресованные матери или отцу, не менее важны. Клиент может утверждать, что у него нет никаких претензий к родителям, что он им очень благодарен, а обиды давно переработал, да и вообще – обиды есть признак неразвитости. Клиент может утверждать, что обид нет, так как он много раз сталкивался с публикациями и видеопродукцией, в которых транслировалась идея о том, что родителей надо благословлять и что любые чувства к ним, кроме благодарности и почитания, чреваты тяжелыми жизненными испытаниями, прежде всего финансовыми; что зрелая личность («просветленная») выше каких бы то ни было обид. Но это снова какая-то извне взятая идея, фальшивка, которую человек пытается натянуть на себя, «как сову на глобус» (это буквальное высказывание одной из моих клиенток). Если честно заглянуть под эту самую «сову», можно обнаружить огромный объем обиды и даже ненависти. Почему это так?

Дело в том, что по определению нарциссическая личность не может быть по-настоящему сепарированной от родителей (прошу прощения, возможно, кому-то из тех, кто держит эту книгу в руках, будет крайне неприятно это прочесть), даже если она абсолютно уверена в обратном. А все потому, что Внутренний Ребенок потерял контакт со значимыми близкими в том возрасте, когда он по определению был очень мал, его психические возможности не созрели для того, чтобы быть сепарированным. Внутренний Ребенок нарциссической личности проявляет себя в близких отношениях как крайне эмоционально зависимый. Что же до Фальшивого «Я», которое, отодвинув Внутреннего Ребенка, стало коммуницировать с миром и людьми, – это самое «Я» является искусственной, неживой конструкцией и не может поэтому по-настоящему повзрослеть (взрослеют живые!). Фальшивое «Я» бесконечно зависит от внешнего подтверждения, потому что питается им, и никогда не удерживает подаваемые реальностью свидетельства собственной ценности. Любая достигнутая им вершина, любой взятый рубеж приносят лишь временное, быстро преходящее переживание удовлетворения, да и то далеко не всегда.

Именно поэтому, несмотря на все заверения, нарциссическая личность не может самостоятельно достигнуть сепарации – для этого необходимо находиться в очень плотной связи с Внутренним Ребенком и иметь внутри себя развитую способность замечать его, понимать его состояния и адекватно заботиться о нем. Всем этим, по крайней мере на старте терапии, нарциссическая личность обычно не располагает.

Обычно, деликатно двигаясь в терапевтическом процессе, удается прийти к этому переживанию обиды на близких, которой у такого человека очень много. С этой обидой также соседствует постоянное непонятное ему переживание глухого душевного страдания и глубокого одиночества. Почему мне кажется важным уделять большое внимание всем этим чувствам? Я уверена в том, что для них есть серьезные и совершенно реальные основания – клиент не фантазирует и не «с жиру бесится», и неважно, сколько ему лет (это я внутренне отвечаю одной коллеге, заявившей как-то, что в тридцать лет иметь претензии к родителям ненормально. Я бы скорее сказала, что все эти чувства есть маркер, указывающий на незавершенный сепарационный процесс, а для этого имеются серьезные основания). Мне хочется вместе с клиентом вернуться к точке травмы, к точке, где возникли осложнения. Правда для меня в том, что нарциссической личности в свое время не хватило внимания и интереса к ней, не хватило эмпатической сонастройки и настоящей попытки ее понять. Что очень рано наступил обрыв контакта, обрыв эмпатической связи Внутреннего Ребенка с внешним миром – обрыв, повлекший за собой и обрыв связи Внутреннего Ребенка с формирующимся внутренним пространством, в котором он находился. Одиночество и оторванность от мира, которые подспудно всегда чувствует нарциссическая личность, являются реальными переживаниями Внутреннего Ребенка, лишенного контакта и оказавшегося в изоляции. С тех пор как прошли первые годы жизни, миновало много времени, однако ощущения Внутреннего Ребенка, заточенного в сыром карцере, остались прежними. Прежде родители проявляли себя так, что невозможно было почувствовать, что они на его стороне. Теперь все внутреннее пространство во главе с Внутренним Менеджером не на его стороне. Мне очень важно говорить с клиентом об этих его чувствах и переживаниях, потому что это замершие переживания изолированного Внутреннего Ребенка. Когда удается отреагировать на его процесс таким образом, чтобы он эту реакцию почувствовал, восстанавливается контакт (хотя бы на мгновения), и он оживает.

Завершая краткое изложение особенностей терапевтической работы с Внутренним Ребенком клиента, мне хочется поделиться еще некоторыми соображениями.

У многих нарциссических клиентов есть неприязненное или напряженное отношение к самому выражению «внутренний ребенок». Я уже отмечала выше, что «ребенки» вообще у такого человека часто ассоциируются с незрелостью, слабостью, инфантильностью и зависимостью, а прилюдно обнаруживать в себе любой намек на слабость означает для такого человека становиться в уязвимую, беззащитную, презираемую им самим позицию. Внимательный терапевт может заметить напряжение в лице или в выражении глаз клиента, когда речь заходит о внутренних «ребенках». Иногда попытка найти какое-то альтернативное слово, более приемлемое для клиента (в особенности когда он находит это слово сам), серьезно снижает напряжение. Так, в практике терапевтической и супервизионной работы мне доводилось встречаться с такими обозначениями, как «душа», «сердечная часть», «мое маленькое “Я”», «моя настоящая сущность», «мое истинное». Меньшее принятие звучит в таких наименованиях собственного Внутреннего Ребенка, как «вонючка», «глистявый», «мерзкая лужа», «тряпка», «слабак», «желе». Мне кажется важным не исправлять клиента и не требовать, чтобы он нашел более благозвучное имя, – скорее такие варианты показывают, что клиент словно извне смотрит на детскую часть, и она ему сильно не нравится. Он пока не может ни ощутить чувства, переживаемые этой частью, ни тем более сочувствовать ей. Я точно знаю, что в ходе терапии это обязательно изменится, и это дает мне терпение не спорить, а иметь дело именно с предлагаемыми им наименованиями, как бы агрессивно и жестоко они не звучали.

Мне кажется также важным как терапевту иметь в виду, что эту часть своей личности клиенту обычно очень трудно ощутить самому, а даже когда ему удается ее ощутить, очень трудно уловить и адекватно символизировать ее чувства и стоящие за ними потребности. Поэтому терапевту стоит относиться к этим трудностям с пониманием и нормализовывать их («так тоже может быть»). Кроме того, до тех пор, пока у клиента не установится хоть сколько-нибудь стабильная связь с Внутренним Ребенком (а это задача, требующая времени и усилий клиента), терапевту важно помогать ему, частично компенсируя те психические возможности, которые у нарциссической личности не смогли развиться. Я имею в виду, что, если терапевт не делает усилий по обнаружению в клиенте живой детской части (в каком бы состоянии она ни находилась) и приглашению ее в контакт, клиент самостоятельно может не справиться с этой задачей. Он слышит инструкции терапевта и добросовестно прислушивается к себе, но ничего почувствовать не может и расстраивается из-за этого. Ему правда трудно, но не потому, что он сваливает на терапевта свою ответственность и не хочет работать, а потому, что вообще переживание своего «Я» у него нечеткое, а детскую часть он может и не слышать в себе. И даже если слышит, ему трудно понять, что она чувствует и чего хочет. А если даже понимает, то застыживает чувства и желания, вслух назвать их ему трудно. Мне кажется важным для терапевта оказывать клиенту дозированную помощь – очень выверенную по объему. То, что клиент может сделать сам, он должен сделать сам. Здесь я вспоминаю о понятии зоны ближайшего развития в концепции Л. С. Выготского, подход которого считаю очень ценным с точки зрения анализа механизмов и эффектов терапевтического взаимодействия. Терапевт в контакте с клиентом работает в его зоне ближайшего развития – то есть с теми задачами, которые клиент пока не может выполнять сам, но выполняет с поддержкой терапевта и во взаимодействии с ним. Очень важным при этом мне кажется правильная идентификация этой зоны, о каком бы внутреннем процессе клиента ни шла речь.

Все формы обнаружения, отражения, вызова на контакт Внутреннего Ребенка, какие только может инициировать конкретный терапевт, пригодятся и будут уместными – это творческая работа, реализация которой зависит во многом от индивидуального почерка терапевта. Интересно, что по мере продвижения в терапии клиент перестает довольствоваться тем отражением Внутреннего Ребенка, которое предоставляется ему терапевтом. Появляются собственный интерес и собственная поисковая активность, которую мне кажется важным поощрять (пишу это потому, что терапевт иногда «ревнует» и не поддерживает поиск альтернативных вариантов). Очень часто оказывается, что клиенту трудно ощутить индивидуальность Внутреннего Ребенка самостоятельно, а гораздо более доступным, понятным вариантом является попытка уловить ее через сравнение с внешними, предлагаемыми социумом образцами и культурными моделями. Например, клиент может получать огромное удовольствие, просматривая каталоги торговых фирм и обращая внимание на внутренний отклик, который вызывают у него те или иные модели одежды. К одним из них он остается равнодушным, другие откровенно не нравятся, однако рано или поздно находится то, что кажется созвучным ему самому. Эти находки воспринимаются им как подарки: во-первых, «Вот я, оказывается, какой» (моя индивидуальность отражается именно в этих определенных образах) и, во-вторых, «Такие, как я, официально имеют свое место в этом мире, для таких, как я (и, видимо, такими, как я) разрабатывается эта прекрасная одежда». Аналогичным образом клиент может искать себя (и собственный внутренний живой отклик), просматривая кинофильмы и иную видеопродукцию, читая и прослушивая книги, наблюдая за внутренним откликом на те или иные песни и музыкальные или танцевальные композиции, а иногда и спортивные выступления.

Мне кажется исключительно важным всячески поощрять эту активность и интересоваться ее результатами, хотя, надо признать, клиент может рассказывать о них с некоторой долей обесценивания в адрес терапевта: «Видите, а в нашем контакте не было про это ничего – даже обидно, словно этого вы во мне не видите». Более того, клиент, находясь в активном поиске того, что подходит именно ему, и в сверке того, какой внутренний отклик вызывают у него те или иные люди и культурные образцы, может начать активно «путешествовать» по терапевтам. Смешно вспомнить – в моей практике это несколько раз заканчивалось тем, что клиент возвращался и начинал с удовольствием делиться своими открытиями, а детская моя часть напряженно ждала от него признания того, что я как терапевт не хуже других. Комичная картина, если учесть, что внешне я в общем оставалась во взрослой позиции.

Продолжая тему, мне хочется сказать здесь несколько слов о важности реакции терапевта на проявления детской части нарциссически организованного клиента, в том числе проявления, инициированные им самим. Бережная и чуткая реакция очень важна, в особенности с учетом того, что эта часть личности клиента отвергнута им самим. Со стороны терапевта требуются высокая заинтересованность в том, чтобы уловить проявления, переживания и стоящие за ними потребности Внутреннего Ребенка, чуткость к нему – в противном случае клиент будет испытывать в контакте с терапевтом серьезный стресс. Внутренний Ребенок его очень застыжен – не получая эмпатической поддержки и нормализации собственных чувств, клиент может испытывать существенный дискомфорт, проявляя себя в этой ипостаси в контакте (непосредственно в этот же самый момент он начинает себя чувствовать жалким, нелепым, слабым и очень уязвимым, а то и униженным). Здесь требуются отдельные усилия терапевта, приходящие на помощь страху и стыду, и при этом конкретная форма интервенций должна быть такой, чтобы не активизировать защитные реакции (я имею в виду, что нарциссической личности трудно брать поддержку – Внутренний Менеджер становится особенно агрессивным в такие моменты, атакуя не только Внутреннего Ребенка, но и терапевта («Какие глупости вы говорите, даже противно слушать… Мне не нужны эти слова, я что, тряпка, что ли?»)). К слову, такие заходы (как и некоторые другие ситуации терапевтического взаимодействия) позволяют исследовать амбивалентность клиента по отношению к поддержке его Внутреннего Ребенка: он одновременно и жаждет ее (сказать об этом вслух клиент может только на определенном этапе терапии), и боится и отталкивает, так как она обнажает его нуждаемость, уязвимость и зависимость. Тактическая линия реагирования терапевта на проявления Внутреннего Ребенка и его чувств и потребностей поэтому предполагает много нормализации этих чувств (в том числе глубоко амбивалентных) и усилий по снижению стыда, в том числе и через самораскрытие терапевта (когда он признается в том, что и у него самого бывают иногда похожие чувства, – конечно, если это и вправду так).

Как мне кажется, еще одним важным обстоятельством, которое имеет смысл учитывать, является то, что аутентичные чувства клиента, переживания его Внутреннего Ребенка довольно часто не являются социально желательными. К примеру, нарциссически организованные клиентки довольно часто совсем не склонны умиляться маленьким детям, а собственная беременность нередко вызывает у них чувство отвращения («Присосался паразит и пьет из меня все соки, отбирает у меня то, чего и мне самой для себя не хватает; а тут еще и идиотские поздравления с беременностью, которые звучат как издевательство надо мной!»). Одна молодая женщина рассказывала о том, что бездомные кошки вызывают у нее чувство омерзения, ей хочется отогнать их палкой, потому что они кишат паразитами, что, с ее точки зрения, их всех стоило бы уничтожить, а тела сжечь. Другая говорила о том, какими безобразными, уродливыми ей кажутся лошади. Все эти переживания были не фасадными, настоящими, и все они удерживались глубоко внутри: публично признаться во всем этом означало бы поставить себя под угрозу (кстати, вполне реальную) общественного осуждения. Большой ценностью для меня было то, что все эти люди могли сказать мне о своих чувствах вслух. Сама я совсем иначе отношусь к беременности, маленьким детям, бездомным животным (которым глубоко сострадаю), что касается лошадей – общение с ними доставляет мне большую радость. Однако мне кажется исключительно важным дать право клиенту на его чувства, на его восприятие. Мне также очень хочется понять, из какой внутренней точки возникают все эти чувства. Восприятие беременности как угрозы собственному благополучию кажется очень понятным, если учесть, что Внутренний Ребенок находится в постоянном переживании дефицита витальности и того, что по-настоящему до него никому нет дела; маленькие дети воспринимаются как конкуренты, которые уж точно выигрывают, – общественная мораль на их стороне, а тебя самого она никогда не защитит, раз тебе шум, гам, визг детей неприятны («Если сделать замечание в общественном транспорте, что ребенок запачкал тебе ботинками брюки, все будут только осуждать тебя»). Неприязнь к лошадям и ощущение их как глубоко чуждых и непонятных опасных существ часто связаны с оторванностью от собственной витальности и от собственного тела с его кинестетикой, ведь лошади глубоко витальны. Страх перед бездомными животными как источником заразы очень понятен, когда вспоминаешь о том, что одно из ключевых переживаний Внутреннего Ребенка – страх перед миром, ощущение его как безжалостного и опасного. И то, что все так «носятся» с несчастными бездомными животными, словно лишает нарциссическую личность права хотя бы относиться к ним по-своему (общественная мораль осуждает такие чувства). Важно отметить, что не только общественная мораль осуждает все эти чувства; Внутренний Менеджер (ориентирующийся на социальные представления) тоже осуждает их или подвергает газлайтингу. Контакт с терапевтом может быть единственным местом, где находится возможность их безопасного размещения и исследования. Поэтому терапевту важно быть максимально неосуждающим и заинтересованным; любые намеки на то, что эти чувства ненормальны, что с клиентом что-то не так, льют воду на мельницу внутреннего газлайтинга, и Внутренний Ребенок захлопывается в собственной раковине и глубоко страдает, но часто не понимает почему, что случилось.

Социальная неодобряемость реальных переживаний Внутреннего Ребенка и страх выразить их, сказать о них вслух являются объяснением того, почему нарциссическая личность нередко тяготеет к экстремальным социальным общностям, проповедующим экстравагантные, мягко говоря, идеи. Например, идеи специфических мужских сообществ о том, что женщины «взяли себе слишком много воли и их надо ставить на место» (сюда примыкают идеи о «женщинах-тарелочницах», о так называемых «фемин-стратегиях» и т. п.); экстремальный феминизм; экстремальное чайлдфри; экстремальные религиозные сообщества, обосновывающие мизогинию и дискриминацию женщин псевдорелигиозными идеями; сообщества, выступающие с инициативой ликвидации бездомных животных, националистические организации и вообще любые организации ксенофобского толка и т. п.). Поскольку в таких общностях легко встретить людей, которые (каждый на своем основании, но все же) разделяют чувства и переживания нарциссически организованной личности, поскольку сами идеи, лежащие в основе таких сообществ, легализуют ее видение, ей гораздо легче высказывать свои взгляды, не опасаясь осуждения и преследования. Однако, безусловно, ни одна из этих организаций не будет поддерживать исследование тех внутренних процессов, которые порождают эти самые взгляды и переживания.

По мере продвижения в терапии нарциссический клиент создает и обживает «детские уголки» для Внутреннего Ребенка. Внешние детские уголки – это уголки в его жилище, где пространство наполнено в соответствии с «хочу» Внутреннего Ребенка. Это полка с любимыми с детства книжками; верстак (стол) с инструментами для работы с кожей или ювелирных работ, шитья или живописи. Это маленькая оранжерея с комнатными (садовыми) растениями, наблюдение и уход за которыми приносит большое удовольствие. Это удобная тахта или уютное кресло, устроившись на которых удается по-настоящему почувствовать расслабление. Внутренние детские уголки – фантазийное внутреннее пространство, обустроенное для собственной детской части. У некоторых клиентов оно имеет вид комнаты, у кого-то это отдельный дом; в любом случае это пространство обустроено в точном соответствии с пожеланиями Внутреннего Ребенка, с ориентацией на его личный комфорт и безопасность.

Еще одной важной терапевтической задачей, которая становится актуальной после обнаружения Внутреннего Ребенка, реабилитации этой части, ее состояния, ее потребностей, является восстановление адекватной внутренней коммуникации между ним и остальными субъектами внутреннего пространства, в частности – Внутренним Менеджером. Важно, чтобы Внутренний Ребенок был интегрирован во внутреннее пространство личности, принят и понят, чтобы коммуникация с ним и обращение с ним не носило, как прежде, насильственного характера, было заинтересованным и уважительным (насколько это возможно), а не абьюзивным. Задача эта также творческая, нет какого-то единого (и тем более «правильного») способа ее решения. Тем не менее полезными могут оказаться медиативные техники посредничества в коммуникации, заимствованные из гештальт-терапии техники работы с частями, детальное исследование внутренней коммуникации с углублением в переживания и стоящие за ними потребности субъектов внутреннего пространства. Технически в этой работе важно исследовать внутрипсихические реакции на детскую часть, ее потребности, ее проявления, идентифицировать источники этих внутрипсихических реакций, отдельно исследовать и медиировать внутрипсихические диалоги с использованием, если потребуется, дополнительных средств символизации (стулья, метафорические карты, игрушки, фигурки, фокусирование с использованием рисунков, танца, спонтанного движения).

Именно в результате работы по медиации внутренней коммуникации меняется внутриличностная система взаимоотношений: в центре внутреннего пространства встает Внутренний Ребенок, а Менеджер выполняет роль его советчика, помощника, защитника, посредника в коммуникации с миром.

Работа с нарциссической личностью никогда не бывает ровной и стабильной; как правило, много-много раз клиент переживает эмоциональные бури и ямы, а также внезапные ухудшения состояния, сопровождающиеся выраженным обесцениванием и собственной динамики, и терапевтического процесса. Мне кажется, что терапевту важно быть к ним готовым в любой момент. Как правило, все ухудшения и нестабильность состояния отражают ухудшение состояния Внутреннего Ребенка, спровоцированные теми или иными внешними причинами, вызывающими агрессивные реакции Внутреннего Менеджера в адрес Внутреннего Ребенка. Иногда ухудшения могут следовать за явными терапевтическими продвижениями клиента. Помню, например, как клиентка, наконец почувствовав в себе жизнь, начала активно кокетничать с мужчинами и наконец впервые за долгое время стала получать явные знаки их внимания, приглашения на свидания и т. п. Я очень радовалась этому. Однако буквально через неделю после пика легкости и игривого оживления клиентка без всяких видимых причин оказалась в глубокой эмоциональной яме с серьезной подавленностью, апатией и убежденностью в том, что ее кокетство смешно и нелепо выглядит и что она навсегда останется одна, что как женщина она ничтожество. Это был явный и очевидный «откат» назад, обнуляющий все предшествующие продвижения. Такого рода «откаты» могут быть обусловлены, как мне кажется, тем, что внутренняя система личности клиента обнаруживает тяготение к гомеостазу, к устойчивости внутреннего состояния. Было такое выражение у Н. П. Бехтеревой – «устойчивое патологическое состояние», и она отмечала, что мозг больного имеет тяготение к такому УПС (так она его называла), невзирая на производимые лечебные воздействия. Это интереснейший вопрос, относящийся к методологии терапии, – механизмы изменения внутриличностной системы отношений, а также динамика этих трансформаций. Мне кажется очень типичным продвижение нарциссических клиентов (и не только их) по принципу «шаг вперед – шаг назад, два шага вперед – шаг назад». Мне кажется, что особенно явные продвижения «три шага вперед» вызывают реакцию внутриличностной системы по принципу «три или четыре шага назад», поскольку она не готова к такому резкому изменению гомеостаза.

Эмоциональные бури и ямы тем более неминуемы в работе с нарциссичным клиентом в том случае, если личностная структура его находится на пограничном уровне функционирования; думаю, что-либо пояснять здесь более не нужно.

В каких, например, конкретных вариантах представлены эмоциональные бури и ямы именно нарциссически организованной личности? В практике наиболее часто встречаются:

• приступы депрессивного состояния;

• эмоциональные провалы и потрясения, вызванные реальным или воображаемым поражением, обесцениванием и критикой (самообесцениванием);

• нарциссический гнев, вызванный реальным или воображаемым ущербом для хрупкой самооценки;

• эксцессы алкогольного/сексуального характера, переедание и т. п., часто постфактум сопровождающиеся отвращением к себе и стыдом. Данные эксцессы являются попыткой (часто неосознаваемой) наказать себя либо заглушить сигналы непереносимой, но непонятной боли, доносящиеся изнутри.

Терапевту важно оказывать клиенту, насколько это возможно, поддержку в этих его состояниях, поддержку, исключающую оценивание либо какие-либо советы, в особенности непрошеные. Какими конкретными способами терапевт может обработать происходящее в этих случаях? Попробую назвать несколько способов, которые нередко оказываются действенными.

Относиться к таким состояниям терпимо и не пытаться с ними активно бороться, «давать им быть» при попытке сохранения, насколько это возможно, наблюдательской позиции по отношению к ним (относиться к ним как к проплывающим облакам) на фоне эмоциональной поддержки, оказываемой клиенту. Мне кажется важным для терапевта не настраиваться самому и не настраивать клиента на то, что они скоро прекратятся. Они будут еще долго. В ходе терапии они становятся все реже, амплитуда эмоциональных колебаний снижается, «провалы» сглаживаются и становятся все менее глубокими и расшатывающими, а клиент учится поддерживать себя в этих состояниях и терпимо к ним относиться, а не атаковать себя за «психованность» (выражение одной молодой женщины). Но для всей этой динамики требуется время и продолжающийся контакт с терапевтом. Для нарциссической личности очень свойственно искать активные способы преобразования тягостных эмоциональных состояний (и требовать их от терапевта), однако на практике обычно оказывается, что наиболее помогающим оказывается эмоционально включенное присутствие терапевта без попыток преобразования состояния, а скорее с позиции: «Да, это сейчас так… Я рядом, я тебя слышу». Попытка бороться с состоянием обычно только наращивает напряжение. Сама я также могу давать происходящему название. Хорошо себя оправдывает слово «приход» («Это сейчас не о реальности, это состояние, которое тобой завладело, это приход, он обязательно закончится»), оно обычно приносит клиенту серьезное облегчение. Я часто говорю клиенту, что такое уже было, и было много раз, и в таком состоянии ему всегда казалось, что все просто ужасно, однако это состояние всегда имело начало и конец – значит, и то состояние, в котором он находится, обязательно закончится.

Помогать клиенту найти персональные способы себе помочь (часто очень простые). У каждого человека они свои собственные, и тут не может быть шаблонов. Что это может быть, например? Длительная прогулка по парку или лесу. Прослушивание любимых музыкальных композиций. Чайная церемония, устраиваемая для себя самого. Уборка дома или квартиры. Занятие каким-нибудь бытовым делом, которое долго откладывалось (чистка столового серебра, починка одежды, покупка нового дивана или стула). Просто тихо полежать на диване, укутавшись любимым пледом (возможно, предварительно приняв ванну). Попросить трех знакомых сказать о том, что именно они больше всего ценят в тебе. Вдыхать ароматы любимых эфирных масел. Сесть повязать под много раз просмотренный любимый сериал или фильм с любимым актером в главной роли. Интересно, что способы себя поддержать обычно никак не связаны с активной атакой мыслей и чувств, которые одолевают в текущий момент, или с попыткой атаковать собственное эмоциональное состояние.

Искать позитивную коннотацию происходящего. Этот способ, конечно, требует от терапевта определенной креативности и гибкости мышления. Ведь клиент приходит с явным ухудшением состояния, ему плохо, и ничего позитивного в происходящем с ним он не усматривает. Однако терапевт может это самое позитивное усмотреть и предложить клиенту. Как конкретно это может выглядеть?

Если клиент вчера напился, находясь в тяжелом эмоциональном состоянии, а наутро ему стыдно за столь «непроработанное» поведение, я отвечаю, что ему вчера было плохо и больно, и он попытался помочь себе алкоголем, который, как известно, хорошее обезболивающее. Что я понимаю, что клиент хотел бы найти другой способ себе помочь, но сейчас пока еще не нашел, поэтому воспользовался тем, что было в его распоряжении, и что я верю, что он сейчас продвигается к тому, чтобы найти альтернативный, более экологичный и бережный.

Если клиент провалился в состояние, близкое к депрессивному, я говорю ему о том, что, похоже, что-то внутри него просит к себе внимания, подавая через депрессивную симптоматику сигналы бедствия – как хорошо, что он их может слышать! Это очень неприятно, но дает возможность услышать что-то в себе, чему, похоже, очень важно быть услышанным.

Если клиент говорит о том, что недоволен своим продвижением, я напоминаю ему о том, что еще полгода назад такие настроения у него сопровождались агрессивным обесцениванием и терапевта, и терапии, и себя самого и что нынешнее состояние не носит столь экстремального характера – похоже, клиент продвинулся в том, чтобы видеть и замечать не только плохое, но и хорошее, и перестал «впадать в крайности». Некоторым клиентам я напоминаю, что некоторое время назад в подобных состояниях они переедали и резали себя, а сейчас этого не хочется, что говорит о том, что состояния перестали быть экстремальными, хотя периодически еще и бывают (но, конечно, реже, чем раньше).

Если клиент говорит о том, что вчера у него был приступ обжорства, больше похожий на приступ булимии, я отвечаю ему, что что-то в нем было очень и очень голодным, отчаянно голодным, и что не факт, что просило оно именно еды, и прошу вспомнить свои ощущения непосредственно перед приступом обжорства. Я говорю, что хотела бы, чтобы мы максимально внимательно отнеслись к этому накопившемуся голоду и вместе попробовали бы понять его получше. «Что именно тебе так нужно?» – вот ключевой вопрос к этому голодному кому-то. «Чего тебе не хватает?» И если сейчас у клиента нет ответа на этот вопрос, мне кажется важным сообща посмотреть в его направлении.

Сохранять и демонстрировать спокойствие, принятие происходящего и уважение к клиенту, в каком бы состоянии он ни пришел. Дело в том, что обычно ухудшения собственного состояния (особенно если они выраженные) такие клиенты склонны воспринимать как поражение, как доказательство неэффективности терапии и неэффективности себя как клиента. Все, что было до этого, все достижения и продвижения рискуют быть обнуленными. У меня перед глазами в таких случаях встает один и тот же образ: взмах деревенской косы – и молодая трава падает, обрезанная под ноль. Больно и жалко ее. В таких состояниях клиент делает с самим собой и с терапевтическим контактом нечто похожее. Это еще полбеды – иногда и терапевт, видя эмоциональный провал клиента, начинает стыдить себя за «неэффективную работу» либо явно или косвенно стыдить клиента («Как же так, все было так стабильно последнее время… Что-то вы со своим состоянием не справились»). Когда внутреннее стыжение клиента и указания терапевта на то, что клиент не справился, начинают звучать в унисон, клиент погружается в эмоциональную яму еще глубже. Если сам терапевт падает в стыд, клиент наблюдает рядом с собой застыженного несчастного ребенка, на которого в конкретный момент времени невозможно опереться, но уж никак не терапевта. Клиент начинает стыдить себя за то, что он поранил терапевта, либо агрессивно атакует терапевта с требованием вернуться в профессиональную позицию. Как видите, ни там, ни там ничего хорошего.

Поэтому чем спокойнее терапевт воспринимает происходящее, чем с большим принятием и уважением относится к состоянию клиента, тем лучше. Я обычно говорю клиенту, что понимаю, что он видит терапевтический процесс и собственные продвижения сейчас как одну сплошную неудачу, но сама я не могу присоединиться к такому видению. И если клиент спросит почему, я назову ему конкретные факты, а также поясню, как я объясняю себе то, что с ним сейчас происходит.

Обозначать состояние клиента как состояние, которое временно и конечно. Об этом я уже упоминала выше, однако повторю еще раз, поскольку это обычно хорошо помогает.

Эмпатически поддерживать клиента, уменьшая стыд. Очень часто клиенты стыдятся ухудшений собственного состояния, воспринимая их как свидетельство «отката назад». Мне кажется очень важным нормализовывать происходящее; я обычно говорю, что такие откаты нормальны, естественны и что, если бы их не было, я бы забеспокоилась и восприняла их отсутствие как зловещий признак. Иногда я даже говорю, что для пользы дела клиенту важно как можно сильнее усилить данное состояние, больше унывать и злиться. Инструкция эта, безусловно, работает в духе парадоксального намерения.

Использовать ситуацию, чтобы идентифицировать важные потребности клиента и повторяющиеся внутренние процессы. Такие состояния действительно повторяются, и часто можно проследить некую общую логику их течения. Например, в клиенте происходит некоторое творческое оживление, и он может почувствовать желание заняться чем-то конкретным – например, созданием новых дизайнов одежды или интерьера. Он переживает самое настоящее «хочу!» Однако вслед за этим активизируется внутренний процесс, в результате которого клиент начинает безжалостно критиковать себя («Посмотри на Гуччи – ты думаешь, ты хоть когда-нибудь будешь стоить хотя бы ноготка его?», «Дизайнеров сейчас пруд пруди, никому мои фантазии не будут интересны, да и не фантазии это, а жалкие потуги – настоящие дизайнеры занимаются этим с раннего детства, а тебя родители даже не соизволили в свое время в художественную школу отдать»). Творческий импульс пропадает как по волшебству, клиент погружается в злобную подавленность, апатию, ничего больше не хочет – ему плохо. Если внимательно посмотреть на эту цепочку событий, можно отчетливо увидеть, что творческое оживление детской, спонтанной части нуждается в бережном и поддерживающем отношении, а не в огульной критике, которая гасит любой импульс, исходящий от Внутреннего Ребенка. Клиент может прочувствовать эту простую истину посредством обращения к собственным переживаниям (с помощью терапевта) либо фокусирования, прочувствовать по-настоящему, а не просто понять умом. В этом смысле даже самые нересурсные клиентские состояния предоставляют большие возможности для терапевтической работы (конечно, при условии, что сам клиент не находится в аффективном состоянии, а может исследовать собственный процесс).

Таким образом, я описала некоторые терапевтические тактики, которые представляются мне уместными в работе с нарциссически организованной личностью. Конечно, это далеко не все. Но мне хочется выразить уважение к коллегам, берущимся за решение этой непростой задачи: совместное путешествие с таким клиентом в его внутренний мир – такое увлекательное и такое трудное для обоих. Терапевтическая работа с нарциссической личностью – терапия отношениями, я глубоко в этом убеждена; она взывает не только к профессионализму терапевта, но и к его человеческой способности выстраивать и поддерживать контакт, к его терпению, теплоте и способности сострадать.