«Этногенез» — это межавторский книжный проект, который создается с нуля и обретает очертания на глазах у читателей. Писатели, выразившие желание участвовать в проекте, — каждый со своей стороны — складывают гигантский литературный пазл. Каждый писатель рассказывает свою историю, на первый взгляд никак не связанную с другими. Один пишет серию книг про пиратов Карибского моря, другой — про немецких диверсантов в блокадном Ленинграде, третий — про недалекое будущее, четвертый — про далекое. Поначалу — ничего общего, разве что каждая книга рассказывает о людях, владеющих некими таинственными артефактами — металлическими фигурками животных, которые наделяют своего владельца уникальными возможностями, причем каждая фигурка — своими. Постепенно серии проекта переплетаются: появляются общие персонажи; загадки, заданные в одной книге, находят ответы в другой, и в какой-то момент все истории собираются в единый мега-роман, который дает ответы на некоторые загадки мироздания. В данный том включены: Армагеддон, Балканы, Бандиты, Блокада, Дракон, Западня, Зеркала, Игра, Маруся.
Содержание:
1. Юрий Бурносов: Армагеддон. Книга 1. Крушение Америки
2. Юрий Бурносов: Армагеддон. Книга Вторая. Зона 51
3. Юрий Бурносов: Армагеддон 3. Подземелья Смерти
4. Юрий Бурносов: Новелла по мотивам серии «Армагеддон». Игрок
5. Юрий Бурносов: Новелла по мотивам серии «Армагеддон» . Лис пустыни
6. Кирилл Бенедиктов: Балканы. Книга первая. Дракула
7. Алексей Лукьянов: Бандиты. Книга первая. Ликвидация
8. Алексей Лукьянов: Бандиты. Красные и Белые
9. Кирилл Бенедиктов: Блокада. Книга 1. Охота на монстра
10. Кирилл Бенедиктов: Блокада. Книга 2. Тень Зигфрида
11. Кирилл Бенедиктов: Блокада 3. Война в Зазеркалье
12. Игорь Алимов: Дракон. Книга 1. Наследники желтого императора
13. Игорь Алимов: Дракон 2. Назад в будущее
14. Игорь Алимов : Дракон. Книга 3. Иногда они возвращаются
15. Карина Шаинян: Западня. Шельф
16. Дмитрий Колодан: Зеркала. Книга 1. Маскарад
17. Карина Шаинян: Змеиный остров
18. Полина Волошина: Маруся. Талисман Бессмертия
19. Полина Волошина: Маруся Гумилева
20. Сергей Волков: Маруся 2. Таежный квест
21. Полина Волошина: Маруся 3. Конец и вновь начало
22. Полина Волошина: Новелла по мотивам серии «Маруся». Месть
«Всякий раз, когда я вспоминаю о том, что Господь справедлив, я дрожу за свою страну»
Томас Джефферсон, третий президент США, автор Декларации Независимости
Вырывать сердца — нелегкая работа.
Это только в молодости кажется, что нет ничего проще, чем стоять на вершине пирамиды, облаченным в одеяние из перьев, и под крики толпы поднимать высоко над головой бьющееся, еще живое сердце жертвы. Алые капли благодатью богов падают тебе на лицо, ноги омывает восторг и ужас собравшихся внизу людей. Крестьян, купцов, воинов, знатных господ — тебе все равно. В этот момент для тебя даже сам правитель города — не более, чем прах под сандалией. Ты — больше чем человек, ты — рука богов. В молодости это чувство завораживает, наполняет ощущением всевластия, придает сил, необходимых, чтобы выдерживать длинную, многочасовую церемонию под палящим солнцем…
В старости все не так.
Болят руки, которые приходится долго держать над головой. Болезнь, которую лекари называют «костяной червь», поселилась в суставах, и потихоньку грызет их. Пальцы, скрюченные и плохо гнущиеся, могут не удержать сердце жертвы, а это ясный знак немилости богов. Два Тростника очень боится выронить сердце из рук.
Два Тростника стар. Он живет на этом свете так долго, что помнит дни, когда в Городе Высоких Сейб правил свирепый Господин Пакаль, каждый год снаряжавший походы на земли соседей и приводивший в город тысячи пленных. Два Тростника учился тогда в жреческой школе, и мог только завидовать тем, кто вырывал сердца этим пленникам. Подумать только, какую милость богов можно заслужить, принеся в жертву тысячу человек зараз!
Боги и правда были благосклонны к Господину Пакалю и Городу Высоких Сейб, но сейчас Два Тростника понимает, что его зависть была глупа. Приносить жертвы — тяжелая работа, ничем не легче, чем ломать камень в карьерах или прокладывать дороги в джунглях.
Особенно когда жертв так много.
Сегодня их тысяча семьсот.
Тысяча семьсот сильных мужчин, покрытых шрамами и татуировками. Нет среди них вопящих женщин и несмышленых детей. Только мужчины, достойные предстать перед Великим Владыкой Севера, жестоким Болон Окте.
Пятьдесят лет назад Два Тростника гордился бы тем, что ему выпала такая честь — отправить к Владыке Севера целую армию. Но сейчас он стар, и думает только о боли в суставах и о том, чтобы не подвели изъеденные костяным червем пальцы.
Тысяча семьсот жертв — это тысяча семьсот ударов ножом. Любой мясник свалится с ног после первой тысячи. Но он, Два Тростника, Говорящий с Богами, не имеет права даже на один неточный удар.
Да, младшие жрецы раскладывают жертву на Кровавом Столе и держат за руки и за ноги так, чтобы кожа на груди натянулась, как барабан. Да, обсидиановые ножи острее любых других, они легко перерезают подброшенный в воздух волос. Да, Два Тростника упражнялся в своем искусстве всю жизнь, и никто не сравнится с ним в умении рассечь грудь жертвы так, чтобы трепещущее сердце само выскочило из-за ребер в подставленную ладонь.
Но тысяча семьсот ударов!
А он уже старик. Достаточно дрогнуть руке, и обсидиановое лезвие сломается о твердую грудину. Или разрез будет нанесен на два пальца ниже или выше, и сердце придется выковыривать из скользкого клубка внутренностей. Церемония замедлится, а это может прогневить Владыку.
Два Тростника не смеет даже подумать о том, что произойдет, если Болон Окте разгневается.
Самый страшный из Четырех Близнецов, хранящих стороны света, Черный Владыка, Дуновение Смерти. Бог, которому когда-то посвятил себя Два Тростника. Бог, от которого зависит решение — стереть род людской с лица земли или же подождать еще один цикл.
Приближается срок, предсказанный мудрецами прошлого. Исполняются предначертания, и появляются великие знамения. В ночном небе багряной змеей сверкает комета, вода в источниках стала белой, как женское молоко, и горькой на вкус. Над южными горами блестят сполохи, будто на вершинах бьются закованные в золотую броню великаны.
Надвигается конец бактуна[1]. Рассчитанный великими магами прошлого, он неизбежен, как неизбежна смерть. Прошлые циклы заканчивались наводнениями, сметавшими с лица земли все живое, или пожарами, от которых трескались даже скалы. Какую кару изберет для людей Болон Окте на этот раз, Два Тростника не знает. Все, что он может сделать — это умолять Черного Владыку об отсрочке.
Поэтому он старается изо всех сил. Он уже сбился со счета, лица тех, кого кладут перед ним на Кровавый Стол, сливаются в одну искаженную криком маску. Рука с обсидиановым ножом поднимается и падает, поднимается и падает. Два Тростника торжествующе вскидывает над головой очередное трепещущее сердце, и слышит восторженный рев толпы у подножия великой пирамиды.
Горячие капли падают ему на лицо, и он чувствует, как где-то в невообразимой дали жадно облизывается ненасытный Болон Окте.
Может быть, сегодня он смилостивится, думает Два Тростника. Если у меня хватит сил довести дело до конца… если я не допущу ошибки, и если не сломается нож. Впрочем, Черному Владыке неизвестна жалость и снисхождение. Нет, я напою своего господина кровью сильных мужчин, и он опьянеет и махнет рукой на жалкий человеческий род. Не будет же пьяница разбивать о стену кувшин, в котором осталось еще немного хмельного?
Что за мысли, одергивает себя Два Тростника. Думать о Владыке Севера, как о жалком пьянице — какая дерзость! А что, если он заглянет ко мне в душу?
Но в следующий миг он понимает, что Болону Окте совсем неинтересно, что происходит в человеческой душе. Также, как ему самому не приходит мысль заглянуть в душу муравья, перебегающего лесную дорогу. Раздавить сандалией — пожалуйста. Придумать изощренную казнь для всего муравейника — легко. Но вот интересоваться тем, что там себе думает жалкий муравей? Смешно.
И Два Тростника продолжает свою работу. Вздымается и опускается рука с зажатым в ней обсидиановым ножом. Брызжет теплая кровь.
Грохочут ритуальные барабаны.
Урчит от наслаждения Болон Окте.
Что бы сказал Великий Ураган, думает Два Тростника. Он не одобрял кровавых жертв, может быть, потому, что сам прошел через смерть и знал ей цену. Но правитель мертв, он лежит в мраморном ящике в потайной комнате в толще пирамиды, и не может высказать своему старому другу ни одобрения, ни порицания.
Перед глазами Два Тростника встают картины прошлого. Он видит лицо Правителя, прекрасное и мудрое, со скошенным назад лбом и большим благородным носом. Он вспоминает события, сотрясавшие его землю полвека тому назад…
Господину Пакалю наследовал его племянник, Правитель Ягуар. Несмотря на грозное имя, он был человеком миролюбивым и благодушным, и почти не вел завоевательных войн. В дни больших праздников к великой пирамиде сгоняли полсотни, в лучшем случае — сотню выловленных в лесу дикарей. Ясно, что такая скупость не могла понравиться богам, и они покарали Правителя Ягуара.
Правитель умер, поскользнувшись на ступенях своей купальни. Неудивительно, если учесть, что он был сильно пьян, а телохранители оказались нерасторопны. Их первыми и принесли в жертву — уже на следующее утро.
Городом стал править четырехлетний сын Ягуара, носивший имя Великий Ураган. Пока же Великий Ураган бегал по двору, запуская воздушных змеев, государственные дела взял в свои руки регентский совет, куда вошел и недавно ставший Говорящим с Богами Два Тростника.
В совете было пять человек, и все они были согласны с тем, что боги хотят новых жертв и новой крови. К несчастью, это было единственное, в чем регенты сходились — во всем остальном договориться им не удавалось.
Родственник покойного Ягуара, владетельный Семь Оленей настаивал на том, чтобы ввести новый налог — по ребенку с каждой крестьянской семьи, где насчитывается больше трех детей. Это, по мнению Семь Оленей, значительно увеличило бы количество приносимых в жертву и заодно вселило страх в простолюдинов, которые за последнее время слишком уж расплодились.
Старший Писец Белого Дворца возражал — городу, мол, нужны каждые рабочие руки, крестьян лучше использовать на государственных работах, а в жертву следует приносить лесных дикарей, как это делалось при предыдущем правителе, только в десять раз больше.
«Откуда же их взять в десять раз больше, если при Ягуаре последних выловили? — кричал, брызгая слюной, старый Дождевая Черепаха, один из дядьев Великого Урагана. — Надо идти воевать, захватывать пленников, как это делал Господин Пакаль! И прежде всего надо покончить с Городом Тысячи Попугаев, мерзостью перед лицом богов!»
Двадцать лет назад Дождевая Черепаха прибыл в Город Тысячи Попугаев свататься к дочери местного правителя, Зеленой Ящерке. Второй претендент на руку красавицы, молодой и богатый весельчак, зазвал Черепаху к себе во дворец, до бесчувствия напоил перебродившим соком агавы и велел своим слугам разрисовать тело соперника срамными рисунками, после чего Черепаху голым выгнали из дворца и отправили бродить по улицам города. Эту историю знали все, поэтому стремление Дождевой Черепахи выступить в поход против Города Тысячи Попугаев удивления ни у кого не вызвало.
Войну начинать надо, соглашался могучий и кряжистый военачальник по имени Три Топора. При мягкотелом Ягуаре воины забыли, какой сладкой музыкой звучат крики побежденных, и как приятен дым пылающих вражеских городов. Но Город Тысячи Попугаев — дешевая добыча, там нет ничего, кроме смазливых девок да кактусового вина. Надо идти на восток, на великие города у священных колодцев, на Нефритовый Замок, на Семь Белых Башен! Там сокровища, там склады ломятся от бобов какао, а храмовые хранилища полны нефритовых пластинок и привезенных с далекого юга золотых украшений. Там изнеженные и слабые воины, что выходят на битву в перьях вместо доспехов. Там мы захватим тысячи и тысячи пленных, и ступени великой пирамиды вновь обагрятся жертвенной кровью!
И Три Топора, говоря это, выразительно постукивал по полу рукояткой своей боевой секиры.
Сам же Два Тростника благоразумно помалкивал. Он был тогда самым младшим в регентском совете, и предпочитал слушать, а не говорить.
Пока регенты препирались, на кого из соседей идти войной, война пришла к ним сама. С севера нахлынули орды варваров, жрущих собачатину, и смяли защитников города, как свирепый ветер сметает тростниковую хижину. Три Топора погиб на ступенях дворца, отбиваясь от визжащей толпы варваров. Семь Оленей пытался купить благосклонность завоевателей богатыми дарами, но был убит их вождем. В дверях хранилища свитков пронзили копьем Старшего Писца. Исчез куда-то Дождевая Черепаха. Но Два Тростника варвары тронуть не посмели — когда они поднялись на великую пирамиду, он стоял там, воздев руки к небу, и по лицу его стекали капли жертвенной крови. Перед ним лежало тело четырехлетнего мальчика в богатом платье. У мальчика было вырвано сердце.
Варвары поняли, что Два Тростника принес в жертву самого правителя города, Великого Урагана, и устрашились. Даже они знали, что за такую жертву боги исполнят любую просьбу жреца.
Поэтому вождь варваров не стал сжигать Город Высоких Сейб, и даже не увел его жителей в рабство. Он оставил в городе своего наместника, огромного, пахнущего псиной длинноволосого пьяницу, которого все звали просто Нож, а с ним — две сотни воинов. И повернул на восток, покорять Нефритовый Замок и Семь Белых Башен.
А Два Тростника остался служить богам… и воспитывать юного принца, которого старый Дождевая Черепаха успел спрятать в подземельях великой пирамиды и переодеть. Принц упирался и плакал, когда с него срывали богатые одежды правителя. А крестьянский мальчик, наоборот, радовался, когда его нарядили в прозрачные ткани и перья.
Но Великий Ураган остался жив, а крестьянскому мальчику Два Тростника вырвал сердце.
Десять лет законный правитель города жил при храме как простой слуга. Два Тростника обучал его грамоте и письму, простому и долгому счету, посвящал в тайны календаря и объяснял, как толковать знаки звездного неба. Но когда юноше исполнилось четырнадцать, он попросил у своего наставника разрешения и ушел в лес искать себе новую судьбу.
Великий Ураган вернулся через два года, окрепший и возмужавший. Он носил шкуру ягуара, убитого им в лесу. Он стал славным охотником, а на руках его белели двенадцать шрамов — по одному за каждого убитого им врага.
В Городе Высоких Сейб по-прежнему правили варвары, и даже самый знатный вельможа должен был кланяться самому ничтожному пожирателю собачатины. Великий Ураган сказал своему наставнику, что хочет сбросить власть северян и восстановить прежнюю династию.
Два Тростника пытался убедить его в том, что это невозможно. Варвары сильны, а жители Города Высоких Сейб уже привыкли к их владычеству. В их сердцах нет отваги, и они не станут сражаться с теми, кто поработил их двенадцать лет назад.
Но Великий Ураган не послушал его. Он собрал отряд из двадцати отважных юношей, раскрыл им тайну своего происхождения и убедил выступить против варваров. Ночью заговорщики ворвались во дворец, в котором некогда родился Великий Ураган, и убили старого пьяницу Ножа.
Слух об этом распространился быстрее, чем пожар в сухом лесу, и Город Высоких Сейб восстал. Оружия у горожан не было, так что варваров убивали, чем придется — серпами, мотыгами, строительными молотками. Половина варваров разбежалась, а сотню захваченных в плен Два Тростника принес в жертву на вершине великой пирамиды.
Но прошел месяц, и вождь варваров привел свою орду к стенам Города Высоких Сейб. На этот раз никто даже не пытался сопротивляться. Горожане в страхе бежали, а тем, кто остался, варвары размозжили головы своими длинными дубинками.
Великий Ураган плакал, глядя, как убивают его людей — людей, которыми он правил всего месяц. Когда стало ясно, что город пал, он со своим отрядом пробился сквозь толпу варваров, свирепый, как защищающая своих детенышей пума, и исчез в лесу.
Два Тростника уцелел и на этот раз, хотя его сильно избили и сбросили с великой пирамиды. Любой другой, скатившись вниз по крутым каменным ступеням, расстался бы с жизнью, но Два Тростника, как видно, хранил его господин, Владыка Севера. Он пришел в себя ночью, когда Болон Окте шагал в звездном небе, высоко подняв хрустальный щит, и стал молиться ему, прося сохранить жизнь Великому Урагану и покарать врагов.
Жрецу казалось, что Владыка ответил, но, возможно, это демоны болезни шептали ему в уши.
Два Тростника болел долго, и не было никого, кто помог бы ему в те дни.
Прошло еще три года, и Великий Ураган вернулся на руины своего города. Он повзрослел и преисполнился мудрости и жестокости. В черных, падавших на плечи волосах его сверкали серебряные нити. С ним было трое уцелевших воинов его отряда и старуха, которую они несли на носилках, словно знатную госпожу.
Два Тростника был рад видеть своего воспитанника живым и невредимым, но старуха не понравилась ему с первого взгляда. Она была крючконосая и злобная, на одном глазу у нее было бельмо. И она не говорила на языках людей, а Два Тростника знал их много. Он понимал и язык Семи Белых Башен, и язык жителей южных гор, и даже лающее наречие варваров. Но язык, на котором говорила старуха, был ему неизвестен. В нем было много шипящих, отчего старуха напоминала рассерженную змею. Однако Великий Ураган обращался с ней уважительно, и делал почтительное лицо каждый раз, когда старухе приходило в голову его позвать.
Своему наставнику принц сказал, что старуха — великая колдунья из далекой страны на юге, что лежит за цепью высоких гор, непроходимыми лесами и полными чудовищ болотами. Там, посреди священного озера, стоит немыслимо древний храм, наполовину вросший в землю, и в нем живут три старые колдуньи, которых жители той страны называют Сестрами Смерти.
Два Тростника, служивший Владыке Смерти Болон Окте, услышал в этих словах ересь, но спорить с принцем не решился, только спросил, зачем он привел с собой одну из Сестер сюда, на развалины Города Высоких Сейб. И Великий Ураган ответил, что замыслил страшную месть пожирателям собак, которые разрушили его наследное владение и убили его подданных. И что теперь судьба варваров — в руках Сестры Смерти.
На этот раз Великий Ураган не спешил. Он посылал своих слуг в разные концы страны, собирая оставшихся в живых жителей Города Высоких Сейб. Всем им он приказывал вернуться туда, где когда-то возвышался его дворец. Прошло полгода, и в город вернулась тысяча человек — в тридцать раз меньше, чем когда-то жило в его стенах.
Едва вернулись последние, Великий Ураган пошел в подземелье, где обитала старуха, и провел там всю ночь. Когда наутро он вышел на дневной свет, в волосах его серебра было больше, чем угля. В руках он держал глиняный кувшинчик, изукрашенный неизвестными письменами. Два Тростника никогда в жизни не видел подобных знаков.
Когда принца спросили, что в кувшине, он ответил — смерть.
А потом велел привести к нему десять девственниц. И это было исполнено.
И каждую девушку отводили в склеп, где стоял кувшинчик, и приказывали заглянуть внутрь. Но кроме девушек, никто не должен был видеть того, что хранилось в кувшине. Говорить же, что они видели, девушкам было запрещено.
А затем Великий Ураган отослал девушек в города, захваченные варварами, где они должны были ублажать пожирателей собачатины и спать с их вождями и командирами. Девушки ушли, и никто больше их не видел.
А сам Великий Ураган сидел в покоях своего разрушенного дворца и принимал своих подданных. Каждому, кто приходил к нему, он возлагал руку на голову и произносил какие-то слова на языке, в котором было много шипящих.
Пришел к нему и Два Тростника, преклонил колени и спросил, что делает его бывший ученик. И Великий Ураган сказал — спасаю свой народ.
И он возложил руку на затылок своему учителю, и Два Тростника почувствовал холод, словно от прикосновения металла. Он осмелился поднять глаза, и увидел между пальцами принца серебристый блеск.
Но больше на его вопросы Великий Ураган не отвечал, только прошептал что-то на чужом наречии. Два Тростника ушел от него, недоумевая. Той ночью он чувствовал себя так хорошо, будто помолодел на двадцать лет, но вскоре забыл об этом — такие страшные события сотрясли землю.
Сначала до его ушей стали доходить слухи — слухи о том, что варвары умирают от какой-то болезни, которую прозвали Веселая Смерть. В заболевших вселялись демоны, и они принимались убивать друг друга с такой охотой, словно это была веселая игра. Родители убивали детей, а дети — родителей. Воины хватались за оружие и начинали резать своих товарищей. Многих убивали ночью, во сне. Некоторые влезали на крыши домов и, хохоча, перерезали себе горло. Те немногие, кого миновала зараза, погибали от руки обезумевших.
Потом Два Тростника увидел это своими глазами. Толпы безумцев, жаждущих крови, выходили из леса и бросались на штурм городских стен. Их были сотни, а может, и тысячи, но маленькая армия Великого Урагана справлялась с ними без труда — пораженные Веселой Смертью ничего не помнили о дисциплине, и сражались каждый за себя. Какое-то время они пытались ворваться в город, а потом просто обходили его стороной и исчезали в лесу.
Были и те, кому посчастливилось уцелеть и сохранить рассудок. Таких Великий Ураган принимал охотно, но с условием — они преклоняли колени, а принц возлагал им руку на голову. Тех же, кто не соглашался, в город не пускали.
Так прошел год, а потом посланные Великим Ураганом разведчики донесли, что варвары исчезли, будто их никогда и не было. Захваченные ими города обезлюдели, лишь кое-где в лесу жили маленькие общины спасшихся от Веселой Смерти. Страна опустела, на многие дневные переходы вокруг лежали покинутые селения и брошенные города.
Жителей Города Высоких Сейб болезнь обошла стороной — ни один человек из тех, кто становился на колени перед Великим Ураганом, не заболел и не сошел с ума.
Тогда принц вновь спустился в подземелье, где жила старуха, но на этот раз пробыл там недолго. Вернувшись, он объявил, что Сестра Смерти покинула их навсегда, и велел замуровать подземелье диким камнем. И Два Тростника украдкой вздохнул с облегчением.
С тех пор прошло много лет.
Великому Урагану удалось вновь отстроить Город Высоких Сейб. Он собрал под свою руку общины выживших, и восстановил Семь Белых Башен и Нефритовый Замок. Он поставил наместниками этих городов своих верных воинов, бывших с ним с самого начала, с той ночи, когда заговорщики убили старого пьяницу Ножа.
Он правил долго и справедливо, и самые искусные камнерезы соревновались в мастерстве, покрывая гимнами в его честь стелы из розового и зеленого камня.
А Два Тростника всегда оставался при нем самым доверенным лицом и Говорящим с Богами. Став правителем, бывший ученик жреца не забыл, кому он обязан жизнью.
Но закончилось время, отмерянное богами, и Великий Ураган умер.
Два Тростника омыл его лицо своими слезами и велел лучшим мастерам изготовить большой ящик из зеленого мрамора. На крышке ящика по его приказу вырезали Мировую Сейбу — дерево, пронизывающее собой все три мира. Под ветвями Мировой Сейбы полулежал Великий Ураган, вкушая сладкое звездное молоко.
Почти пять лет мастера трудились над ящиком, и Два Тростника боялся, что не доживет до конца работы.
Но он все жил и жил, словно Болон Окте в насмешку наградил его бессмертием. Под присмотром Два Тростника рабы уложили истлевшие останки правителя в ящик и задвинули тяжелую крышку, после чего воины убили их и оставили в склепе рядом с саркофагом.
И Великий Ураган обрел покой под сводами великой пирамиды.
А потом пришел страшный год, последний год бактуна, год багряной кометы.
Два Тростника надеялся, что он не увидит конца цикла, но этой надежде не суждено было сбыться. И вот настал день, когда он, старый и слабый, вновь стоит на вершине пирамиды, чтобы отвратить от людей гнев своего господина, Болона Окте, Дуновения Смерти.
И нет никого во всем мире, кто мог бы сделать это вместо него.
У Кровавого Стола — какая-то заминка. Вместо того, чтобы растянуть на выпуклом камне очередную жертву, младшие жрецы падают на колени и ползут к ногам дрожащего от нечеловеческого напряжения Два Тростника. Они плачут и стучат головами о гранитные плиты.
С некоторым запозданием Два Тростника понимает, что он только что вырвал сердце последней жертве.
Их было тысяча семьсот, повторяет он себе, не веря. Тысяча семьсот! Я не мог сделать это сам, наверное, мне кто-то помогал…
И тут он понимает, кто ему помогал, и чувствует холод, поднимающийся вверх по позвоночнику. Его тело выгибается и замирает, как натянутая тетива.
А потом он слышит голос Владыки Севера, похожий на рокот грома в ночном небе. Его не могут заглушить ритуальные барабаны.
Болон Окте говорит, но никто, кроме Два Тростника, не слышит ничего — только далекие грозовые раскаты.
Но все видят, что Говорящий с Богами внемлет своему господину, и боятся, и прячут лица. Жрецы отползают от застывшей в трансе фигуры, тихонько подвывая и расцарапывая себе ногтями щеки.
Проходит много времени, может быть, час, и Два Тростника падает, как подкошенный. Болон Окте вышел из него, и теперь он снова человек. Его поднимают и осторожно подводят к краю площадки.
Два Тростника воздевает над головой липкие от крови руки.
— Возрадуйтесь, люди! — кричит он. — Ибо бог простил нас! Владыка Севера доволен принесенной жертвой и не станет карать людей сейчас. Он дал нам время — еще три бактуна! Целых три бактуна вы можете жить, рожать детей и возделывать землю! И только по истечении этого срока гнев Болон Окте падет на головы наших правнуков.
Площадь внизу отвечает радостным гулом голосов.
— Но если вы забудете свои обязанности, кара может настичь вас раньше, — сурово предупреждает Два Тростника. — Вы не должны прекращать приносить богам жертвы, ибо кровь им по вкусу!
Толпа согласно воет.
— Я говорю это, потому что мой срок пришел, — продолжает Два Тростника. — Болон Окте требует меня к себе, и вам придется искать другого Говорящего с Богами. Не забывайте же, что я заповедовал, и гнев богов обойдет вас стороной!
Внизу слышны громкие крики разочарования. Два Тростника знает, что людям будет страшно без него, заступника перед Дуновением Смерти, но воля Болон Окте священна. Такова цена за спасение рода человеческого, и, хотя Два Тростника не понимает, почему Владыка Севера бросил на одну чашу весов его ничтожную жизнь, а на другую — жизнь всех прочих людей, ослушаться он не смеет.
К тому же перед смертью ему предстоит исполнить еще один приказ Болон Окте.
Этой же ночью он велит разобрать замурованный диким камнем склеп страшной старухи, которую Великий Ураган привез когда-то из далеких южных земель.
Когда кладку разбирают, двое рабов, первыми перешагнувшие порог, падают замертво, вдохнув смрадный воздух подземелья.
Два Тростника прикладывает к ноздрям тонкую, пропитанную благовониями повязку и, держа в руке факел, спускается вниз.
На последних ступенях лестницы, скорчившись, лежит старуха. Седые космы ее отросли почти до пят, ногти на руках длиною с початки маиса.
Два Тростника понимает, что Великий Ураган приказал замуровать ее в подземелье живьем.
На низком каменном столе стоит простой с виду глиняный кувшинчик. Сверху на нем лежит серебристая фигурка жука с изогнутыми передними лапами.
Два Тростника перешагивает через высохший труп старухи и осторожно берет в руки кувшин и фигурку. Скрюченные болезнью пальцы болят неимоверно, но он держит свою ношу крепко. Он знает, что если уронит ее, мир погибнет гораздо раньше отпущенного ему богами срока.
Прижимая к груди кувшинчик и жука, Два Тростника, хрипя от боли в суставах, взбирается обратно по лестнице. Когда он выходит из склепа, жрецы бросаются помочь ему, но он отгоняет их гневным движением руки.
Никто не должен прикасаться к нему.
Дальше все происходит, словно во сне. Взяв с собой двух самых сильных воинов, Два Тростника спускается в подземный лабиринт под великой пирамидой. В этих коридорах можно плутать бесконечно, но Два Тростника сам начертил на стенах тайные знаки, и без труда находит дорогу. В конце концов он оказывается у каменной двери, закрывающей вход в гробницу правителя.
Воины открывают двери и зажигают факелы на стенах, украшенных фресками. Их отблески играют на зеленой мраморной крышке, на которой изображен Великий Ураган, вкушающий звездное молоко.
Два Тростника приказывает отодвинуть крышку.
От Великого Урагана остались одни кости, завернутые в дорогие ткани. Пожелтевший череп скалится приветливой улыбкой.
Теперь приходит черед самого главного. Того, о чем говорил ему Болон Окте.
Два Тростника забирает у одного из воинов факел, и, недовольно ворча, растапливает на его огне шар пчелиного воска. Воск капает на кувшинчик, покрывая его неровным желтым слоем. Два Тростника достает золотую палочку и пишет на воске один-единственный иероглиф. Потом он погружает в мягкий еще воск серебристую фигурку жука. Теперь кувшинчик надежно запечатан.
Когда придет срок, отпущенный Владыкой Севера, печать будет сорвана, и смерть, таящаяся в кувшине, вырвется наружу.
Но это будет еще не скоро, спустя три бактуна.
Дело сделано, и Два Тростника чувствует себя опустошенным и легким. Он велит воинам вернуть крышку на место, стать на колени и закрыть глаза.
Воины догадываются, что их ждет, но не смеют ослушаться Говорящего с Богами.
Уколы обсидианового ножа точны и милосердны. Густая кровь обагряет плиты подземной усыпальницы.
Совершив это последнее в своей жизни жертвоприношение, Два Тростника ложится рядом с саркофагом, подтягивает ноги к животу и закрывает глаза.
Его господин, Болон Окте, ждет своего верного слугу в небесных чертогах.
«Народы, некогда могущественные, а ныне вымирающие и пришедшие в упадок, Я не вправе продолжать, пока не воздам дань уважения тому, что вы оставили нам»
Уолт Уитмен
Роулинсон смял жестяную банку из-под пива «Текате»[2] и зашвырнул в кусты, спугнув паукообразную чернорукую обезьяну, которая с интересом наблюдала за археологами. Заверещав, обезьяна кинулась наутек, а Роулинсон мрачно вопросил:
— Скажите, только мне кажется, что все мексиканское пиво отдает мочой?
— А я тебе говорил: в любой стране нужно пить и жрать только то, что является для нее аутентичным. То есть в Мексике надо пить текилу и мескаль, а вовсе не пиво. Пиво надо пить в Европе.
Сказав так, Блэки вытер с грязного лба пот и вновь принялся работать ломиком. Широкую каменную плиту они с трудом обнаружили под пластами земли и плотной тропической растительности. После того, как ее расчистили, Блэки воодушевленно принялся ковырять плиту ломиком, под неодобрительным взглядом Роулинсона, который вообще скептически относился к археологии.
Блэки обливался потом, но местное пиво принципиально игнорировал. Роулинсон пожал плечами и вытащил еще одну банку из портативного холодильника.
— Может, поучаствуешь немного? — спросил Блэки.
— Смотреть гораздо интереснее, — покачал головой Роулинсон. — К тому же я уверен, что под этой чертовой плитой ничего нет.
— Там пустота, я тщательно простукивал, — возразил Блэки. — Я думаю, что здесь расположен вход в подземный склеп. Да он и должен быть здесь — все пирамиды индейцы строили по примерно одному плану.
— Потому что у них не было архитекторов, которые дерут за это бешеные бабки, как в наше время, — сказал Роулинсон, вскрыл банку и обрызгался пеной.
— Когда Альберто Рус Луилье нашел подземный тоннель в Паленке[3] под Храмом Надписей, ему тоже никто не верил. А там оказался как раз склеп с иероглифами, саркофагом и костями одного из древних правителей.
— Ты кое-что упустил, коллега. Во-первых, Альберто Рус копался там четыре года. Во-вторых, он делал это не самолично при помощи кривого ржавого ломика, а руководил командой рабочих. Ну, и самое главное — Луилье работал в Паленке совершенно легально, по линии Национального института антропологии и истории Мексики. Поэтому лично я готов остаться на пару дней, но не больше. Куда-куда, а уж в мексиканскую тюрягу я точно не собираюсь.
— Трусливый гринго[4], — с улыбкой сказал Лафонсо Ченнинг. — Давай твой лом, Алан, я тебе помогу.
Негр взял у Блэки ломик и стал прикидывать, куда бы его всунуть, чтобы плита подалась.
— Да расколи ты ее, — посоветовал Роулинсон. — Ты здоровенный черный парень, если хорошенько врезать, плита и развалится.
— Ты с ума сошел?! — искренне возмутился Блэки, сидя на камне и тяжело дыша.
— Да здесь и так мало что сохранилось. Чертов городишко старше, чем Ламанай в Белизе, к тому же я уверен: если здесь что и было, то самое ценное разграбили еще конкистадоры, а потом сюда приходили поживиться все, кому не лень.
— Ты забыл, что сказала нам старуха? — послышался сверху голос. По раскрошившимся и сгладившимся от времени ступеням храма-пирамиды осторожно спускались еще трое членов экспедиции — Ломакс, Леттич и русский, Игнат Нефедов.
— Ничего я не забыл, tovarishch, — с улыбкой сказал Роулинсон. Он всегда называл русского так, полагая, что это должно раздражать Нефедова, но тому было до лампочки. — У этих чокнутых обитателей сельвы любая гора или ущелье — жилище злых духов, проклятое место. Что тогда сказать о заброшенном городе? И вообще, у вас в России, наверное, фильмы ужасов запрещены?
— Вовсе нет, — Нефедов спустился и помог спрыгнуть Леттичу, который заметно хромал.
— А если нет, то ты должен знать, tovarishch, что в любом маломальски достойном фильме ужасов есть такой персонаж как местный житель, говорящий путешественникам что-то типа: «На вашем месте я бы туда не ездил». А что придумано сценаристами и продюсерами, то, как правило, к реальной жизни отношения не имеет.
— Ты, наверное, и на сигналы светофора не реагируешь? Он ведь тоже говорит что-то типа: «На твоем месте я бы туда не ездил», — сказал негр и громко рассмеялся. Его вяло поддержали, после чего Леттич пожаловался:
— Кажется, я растянул связки.
— Этого только нам и не хватало, — пробормотал Роулинсон, исполнявший в экспедиции функции врача. — Сейчас, допью пиво и займусь тобой.
— Не нужно, — сказал русский, прихлопнув на щеке москита. — Там ерунда, разрыва нет… Я уже смазал гелем с ибупрофеном и наложил повязку.
— Спасибо, tovarishch, — отсалютовал ему пивной банкой Роулинсон.
Некоторое время все сидели молча, глядя, как Лафонсо Ченнинг возится с плитой. Нефедов вспомнил пресловутую старуху — сморщенную, темнокожую, облаченную в доходящую до лодыжек полосатую юбку-корте, блузу-уипиль и длинную шаль. Она стояла у обочины дороги, курила трубку и продавала ярко-красные перцы, разложенные на соломенной подстилке, и куски липких сладостей из кактуса. Длинный «лендровер» экспедиции остановился возле старухи, и Роулинсон вступил с ней в длинную сложную беседу, вручив для начала банкноту в пятьдесят песо. Старуха вначале отвечала охотно, даже улыбаясь, потом помрачнела и, собрав в складки шали нехитрый товар, демонстративно убралась прочь.
— Чем ты обидел старую леди? — поинтересовался тогда Лафонсо Ченнинг.
— Она сказала, что нас сожрут гоблины, — развел руками Роулинсон. — Как только я заикнулся про старый город. Я так понял, что туда никто не ходит, и нам там тоже делать нечего. Злые духи, дескать. Проклятое место. Скорее всего, бабка врет. Грех не соврать гринго.
— Может, она просто заигрывала с тобой, а ты не въехал! — засмеялся негр. Роулинсон беззлобно выругался.
Эта история действительно напоминала фильм ужасов, потому Нефедов не придал ей значения. Но сейчас ему стало немного не по себе, хотя остальные по-прежнему относились к мрачному пророчеству наплевательски.
— В самом деле, пирамида очень старая, — нарушил молчание Курт Ломакс. — И очень большая. Эрозия ее сильно разрушила, но даже то, что осталось, впечатляет. Это, конечно, не гватемальский Эль-Мирадор[5] с его семьюдесятью двумя метрами, но тоже весьма внушительное сооружение. Странно, что его никто не обследовал до нас.
— Ничего странного, — возразил Блэки. — Эта красотка очень хорошо сокрыта от людских глаз. Да и, похоже, слишком давно заброшена. Ее даже ни разу не нарастили.
— Как это? — вытаращил глаза Ченнинг. — Что значит «не нарастили»? Я думал, пирамиды только раскапывают…
— Пирамиды в Мексике есть повсюду. Буквально повсюду. Каждый городок может похвастаться своим «ситьо аркеолохико». Самая большая пирамида — Чолула. Это вторая по высоте пирамида в мире после пирамиды Хеопса. А все потому, что это фактически несколько пирамид, построенных одна на другой. Каждый завоеватель считал своим долгом «нарастить» пирамиду. Каждый слой отражает историю завоеваний одних индейских народов другими. Испанские конкистадоры не составили исключения. Миссионеры опасались, что аборигены разрушат их культовые сооружения и для приобщения индейцев к христианству использовали их собственные места поклонения. Другая причина — экономия. Чтоб не тратить время и деньги, для строительства своих церквей и домов они использовали камни индейских пирамид, — пояснил Ломакс.
— А эту вот почему-то оставили как есть, — вздохнул Блэки.
— Боялись злых духов, — захихикал Роулинсон.
На самом деле смешного было мало. Крохотная экспедиция действовала нелегально именно потому, что Министерство общественного образования Мексики наотрез отказывалось давать разрешение на посещение здешних мест. Чиновники ничего не объясняли — просто отказывали. Случись это в России или Америке, можно было бы подумать, что где-то тут размещены подземные пусковые установки ракет или же секретные исследовательские центры, но в Мексике… Но возможно, власти попросту опасались, что зарубежные археологи попадут в руки партизан-сапатистов[6], которые нет-нет да объявлялись в сельве. В любом случае организатор экспедиции, эксцентричный голливудский продюсер Джордж Либеропулос, не смог решить вопрос законными путями и потому начал действовать нелегально. Разумеется, это наложило отпечаток на состав экспедиции. Серьезными специалистами пришлось пренебречь — вряд ли кто-то из уважаемых исследователей культуры майя согласился бы участвовать в этом сомнительном мероприятии.
Сам Джордж Либеропулос разбирался в археологии на уровне гарлемского торговца хот-догами. Однако спродюсированный им исторический мегаблокбастер «Кортес» едва не переплюнул по сборам кэмероновского «Аватара», и история индейцев майя стала для обогатившегося грека чем-то вроде хобби. Поэтому он отправил в Мексику шесть человек с пожеланием, буквально выражавшимся как «привезите мне что-нибудь этакое, черт возьми!» Примерное расположение пункта назначения хитрый продюсер разнюхал через НАСА, где наловчились находить неизвестные доселе города майя при помощи спутниковых фотографий. Поскольку снимали это спутники-шпионы, информация была засекреченной, но Либеропулос отыскал нужные рычаги.
Археологами как таковыми в экспедиции были трое.
Алан Блэки в свое время копал по линии ЮНЕСКО Хойя-де-Серен в Сальвадоре, работал в мексиканском Чакмультуне, где с ним произошла не очень красивая история, когда Блэки попытался перепродать скрытые им находки одному ушлому англичанину. После этого Блэки был закрыт путь как в официальные археологические программы, так и в Мексику.
Чарли Роулинсон являлся неплохим специалистом по индейским текстам, но человеком был просто отвратительным со всеми своими глупыми шутками, постоянным брюзжаньем и любовью к алкоголю.
Курт Ломакс угодил в состав экспедиции в последний момент. Он знал Мексику, как свои пять пальцев, преподавал археологию и историю в университете Джона Хопкинса в Мэриленде, но вряд ли ввязался бы в аферу Либеропулоса, если бы не крупный проигрыш в покер. Причем проиграл несчастный профессор совсем не тому, кому можно было. В итоге Ломакс, с одной стороны, скрывался, а с другой — пытался заработать.
Остальные трое были людьми совершенно разными. Здоровенный чернокожий Лафонсо Ченнинг раньше служил в морской пехоте, что фактически объясняло его роль в экспедиции. Бывший мастер-сержант привел с собой русского Нефедова, с которым познакомился при неясных обстоятельствах во время второй войны в Ираке. С русским вообще было многое непонятно, но все как-то сразу прикинули, что с русскими так и должно быть. По крайней мере, к мировой революции Нефедов не призывал, к русской мафии если и имел отношение, то умело это скрывал, ушанку с красной звездой не носил и на балалайке не играл. В последнее время он получал медицинское образование в Стэнфорде. Правда, для своего возраста Нефедов был уже весьма немолодым студентом, но человек волен учиться хоть до гробовой доски, и на этот факт никто внимания не обращал. Впрочем, о возрасте Нефедова сложно было что-то сказать определенно: в иные моменты русскому можно было дать тридцать, в иные — пятьдесят… В лице его было что-то неуловимое, быстро меняющееся, а молодежная бодрость и склонность к авантюрам успешно сочетались с житейской мудростью.
А вот Фрэнсис Леттич был студентом самым что ни на есть хрестоматийным, которому попросту было нечем заняться, но весьма хотелось приключений и денег, что для человека его возраста вполне простительно. Нефедов исполнял обязанности второго врача, Леттич кашеварил, но вообще-то обоих взяли в экспедицию на универсальную должность «подай-принеси». К тому же оба студента изучали историю Латинской Америки, хорошо знали испанский и умели обращаться с оружием, что в условиях сельвы было немаловажно.
— Неплохо бы пожрать, — заявил Роулинсон, швыряя очередную опустевшую банку вверх по склону и наблюдая, как она, подпрыгивая на камнях, катится обратно.
Нефедов посмотрел на часы:
— Еще рано.
— Слушай, мы же не в летнем лагере для скаутов, tovarishch. Если я хочу жрать, я делаю это, когда мне захочется, а не когда положено по расписанию.
— Возьми в рюкзаке консервы, — сухо сказал Нефедов.
Роулинсон хотел поставить наглого русского на место, но передумал и принялся рыться в поклаже, сложенной в тени дерева каоба, рядом с палатками. Тем временем Ченнинг продолжал трудиться над упрямой плитой и даже вскрикнул от неожиданности, когда та после очередного нажатия ломиком съехала в сторону, открыв темный проем размером с дверцу багажника «шеви-тахо». Внутри было темно, на археологов в буквальном смысле пахнуло вечностью.
— Черт… — зачарованно пробормотал Блэки. — Я же говорил…
Роулинсон бросил рюкзак, схватил мощный фонарь «Хитачи» и бросился вперед, оттеснив плечом хромающего Леттича. Луч света выхватил грубо обработанные стены из ноздреватого камня, пол, сложенный из круглых одинаковых булыжников, покрытых пылевой пудрой…
— Никогда не видел такого покрытия, — заметил Блэки, с интересом разглядывая пол. — Интересно, что это за материал и зачем его обрабатывали подобным образом…
— А его и не обрабатывали, — громко сглотнув слюну, сказал Лафонсо Ченнинг. — Это человеческие черепа.
…Идти по черепам было жутко, но бегать по потолку, подобно мухе, люди не умели. Кости трещали под ногами, оседая и рассыпаясь. Ноги проваливались едва ли не по колено — черепа лежали в несколько слоев. Вместе с хрустом в туннеле слышалось сопение, потому что все надели респираторы, ибо черт его знает, чем можно надышаться в таком месте. В воздухе висела тонкая серая пыль, прихотливо пляшущая в лучах фонарей.
Если бы экспедиция была легальной, разработку коридора вели бы постепенно, расчищая его от костей, нумеруя каждый череп, тщательно просеивая останки. У наших героев не было ни времени, ни желания делать это, хотя Ломакса буквально передергивало от подобного вандализма. Роулинсон насвистывал песенку — что-то из Шакиры, кажется, пока Ченнинг не рявкнул:
— Вы не могли бы заткнуться, сэр?!
— Вот он, черный расизм, — сокрушенно заключил Роулинсон, но действительно перестал свистеть.
Коридор уходил вперед, слегка загибаясь влево. Солнечный прямоугольник входа уже не был виден.
— Я надеюсь, пирамида не рухнет нам на головы? — осведомился негр, который шел впереди рядом с Роулинсоном. В руках он держал бельгийскую автоматическую винтовку FN FAL под натовский патрон 7,62 миллиметра. Оружие экспедиция закупила прямо на месте, у немногословного загорелого мужчины, говорившего с отчетливым немецким акцентом. — По-моему, в Египте фараоны любили делать ловушки для непрошеных гостей, пришедших что-нибудь спереть с их могилок.
— О, да ты читал не только устав морской пехоты! — деланно удивился Роулинсон.
— Я много смотрю телевизор, — индифферентно сообщил Ченнинг, поправляя респиратор. — Канал «Дискавери» в том числе. Так что там с фараонами и их могилками?
— Я не слыхал про такое применительно к майя, — успокоил бывшего морпеха профессор Ломакс. — Египетские пирамиды вообще устроены по иному принципу. Строго говоря, это просто огромные усыпальницы, не более. В отличие от индейских построек, которые прежде всего являлись храмами. Конечно, и тут хоронили представителей знати или видных жрецов, но вряд ли кто-то осмелился бы грабить их могилы во времена расцвета цивилизации майя. То есть ловушки были попросту не нужны.
— Хочется верить, — прогудел чернокожий великан. — Хотя я думаю так: если вы про такое не слыхали, проф, это не значит, что ловушек нет. Это значит, что те, кто в эти ловушки угодил, попросту не сумел потом про них рассказать, вот как я думаю.
Ломакс задумчиво помолчал, потом сообщил размеренным голосом, словно читая лекцию в аудитории:
— Согласно верованиям индейцев майя, души после смерти отправляются в загробный мир в сопровождении собаки-поводыря, прекрасно видящей в темноте. За время путешествия по темным подземным лабиринтам, полным потоков воды и страшных существ — змей, пауков, летучих мышей, скорпионов — душам предстоит пройти множество серьезных испытаний, прежде чем они достигнут загробного мира, Шибальбы, и смогут продолжить свое загробное существование. Некоторые ученые считают, что пирамиды — это надстройки над естественными пещерами, которые являлись порталом в другую, загробную реальность.
— Довольно проповедовать, профессор, а то мне что-то змеи мерещатся под этими черепушками, — прошипел Роулинсон и злобно пнул какую-то крупную кость.
Еще несколько метров треска под ногами и вздымающихся клубов пыли — и археологи оказались в большом приземистом зале. Массивная каменная дверь была почему-то открыта, стены были украшены разноцветными фресками. Блэки тотчас бросился к ним и, освещая фонарем, забормотал в восхищении:
— Смотрите, смотрите! Сохранность куда лучше, чем у фресок Бонампака[7]! Сцены танца… а вот жертвоприношение… и снова жертвоприношение — видите, жрец держит в руке отрубленную голову, а второй складывает головы в корзину… А это, видимо, вождь или какой-то высокородный горожанин, который наблюдает за жертвоприношением…
— И здесь тоже, — заметил Лафонсо Ченнинг, посветив на противоположную стену. — Я вижу, это был очень просвещенный народ. Сплошная кровища и кишки наружу.
— У майя были весьма оригинальные взгляды на жизнь и смерть, — продолжая разглядывать фрески, пояснил Блэки. — Смерть у майя — скорее символ трансформации, а не физического уничтожения. Есть легенда, которая рассказывает о двух героях-близнецах, игравших в ручной мяч с Владыкой Смерти на свои жизни. Игра была нечестной. Близнецы проиграли и прыгнули в горящую печь. Но на пятый день они воскресли и выплыли из подземной реки в виде сомов.
— Нужно сделать фотографии, — сказал Леттич, снимая с шеи фотоаппарат. — Заказчик будет весьма доволен.
— Я надеюсь, мы сюда еще вернемся более подготовленными. Главное, чтобы Национальный институт антропологии и истории Мексики ничего не узнал, — Блэки с благоговением касался фресок кончиками пальцев. — Однако ты прав, Лафонсо. Здесь действительно чересчур много сцен жертвоприношений. В других городах обычно изображался стандартный набор сюжетов: правитель города, батальные зарисовки, суд над проигравшими или над преступниками… И все в относительно равных пропорциях. Здесь я вижу только жертвоприношения.
— Ничего удивительного, если учесть, что сюда мы пришли по колено в костях, — фыркнув, заявил Роулинсон. — Черт, от этого склепа у меня мороз по коже… Давайте поскорее отсюда сваливать.
— Погодите, Чарли. Вот текст. Посмотрите, что здесь написано, — попросил Леттич, светя фонарем на стену. Роулинсон нехотя подошел ближе и, шевеля губами, стал читать про себя иероглифы.
— Э-э… Я не могу ручаться стопроцентно, тут какое-то неизвестное мне наречие… Но в целом — очередное пророчество, — сказал, наконец, он. — Если не ошибаюсь, речь идет о том, что конец света откладывается на тысячу двести лет — до дня 4 Ахау 3 Канкин.
— Это как? — недоуменно спросил негр.
— До 23 декабря текущего года. Не волнуйся, мастер-сержант, профессор Роберт Ситлер съел на этом 2012 году собаку, но так и не сумел накопать более-менее серьезных предостережений по поводу конца света. Все обычно завязано на разночтениях, трудностях перевода, утраченных текстах… Ни один мудрец майя прямо не заявил, что в 2012 году все рухнет в тартарары. В конце концов, масса христианских сект тоже твердила о конце света — кое-кто, кстати, срубил на этом неплохие денежки. Но пока все в порядке.
— С этим я бы поспорил, — вставил русский. — Иногда мне кажется, что конец света давно уже наступил.
— Но мы-то целы, tovarishch, и даже можем выпить немного «Гленфиддиша»[8] за удачное открытие. Знали бы вы, чего мне стоило сохранять эту бутылку, когда я был вынужден пить мексиканскую мочу под видом пива и чертов кактусовый самогон с червями[9].
Роулинсон сокрушенно покачал головой.
— А это что такое? — спросил Леттич, который шустро бродил по залу, невзирая на хромоту, и щелкал фотоаппаратом. Студент указывал на нечто, напоминающее саркофаг с зеленой мраморной крышкой, украшенной резьбой.
— Погребение, — сказал Ломакс, подойдя и рассматривая находку. — Кто бы мог быть этот господин, который тут изображен… Лафонсо, вы оставили свой чудесный ломик снаружи?
— К сожалению, оставил, проф, — развел руками морпех. — Но я попробую обойтись без него.
Ченнинг опустился на колени рядом с постаментом, уперся громадными ладонями в край мраморной зеленой плиты и, крякнув, сдвинул ее с места. Внутри действительно лежал труп, точнее, то, что от него осталось — обломки распавшегося от времени скелета. На груди, на истлевшей ткани из волокон юкки, сохранившей местами цвет индиго, стоял небольшой глиняный кувшин, покрытый окаменевшим воском и испещренный иероглифами. Узкое горлышко кувшина закрывал скарабей размером с серебряный доллар, с изогнутыми передними лапками.
В глазах Нефедова что-то мимолетно сверкнуло, сопение респиратора на миг прервалось — русский задержал дыхание. Впрочем, находка вызвала восторг у всех, так что на Нефедова никто не смотрел.
— И что это за бутылка? — гулко осведомился Лафонсо Ченнинг.
— Какой-то ритуальный сосуд, — предположил профессор. Голос его чуть дрожал от осознания увиденного.
Нефедов протянул руку и попытался снять жука, но тот был приклеен чем-то вроде смолы, не утратившей своих свойств за минувшие века.
Сомкнувшиеся на фигурке пальцы словно пронизал слабый электрический ток. Нефедов как-то в детстве попался на уловку старшего товарища и лизнул электроды плоской батарейки, вынутой из радиоприемника. Язык тогда сильно дернуло, а кислый вкус во рту не проходил с четверть часа. Примерно такое же ощущение он испытал сегодня, но несильный, хоть и неприятный удар только обрадовал Нефедова.
Фигурка оказалась именно тем, что он искал. И что уже отчаялся найти.
— Осторожно, — умоляюще воскликнул Блэки, протягивая руки к кувшинчику. — Давайте вынесем все это наружу!
— Да чего тянуть-то! У нас же не международная экспедиция, которая для музеев бережно каждый черепок хранит. Нужно ведь посмотреть, что там внутри, — сказал Роулинсон. — Снимай пробку, tovarishch. Не тяни. Чувствую, нам за это хорошо заплатят.
Нефедов огляделся — все члены экспедиции выжидающе смотрели на него. Виновато кивнув Ломаксу, русский с усилием сорвал скарабея и положил на плиту.
— Металлическая фигурка… — пробормотал профессор. — А ведь майя — тем более столь древние — с металлами дела вообще не имели. Найденные археологами боевые топоры изготовлялись из сплава меди с оловом или золотом, купленного у южных племен, а наконечники копий и дротиков делали из кремния и обсидиана. Стало быть, фигурка появилась откуда-то со стороны…
Нефедов перевернул кувшин горлышком вниз и осторожно потряс. На ткань высыпалась пригоршня мелкого черного порошка, напоминающего молотый черный перец.
— И все?! — разочарованно спросил Леттич и щелкнул фотоаппаратом. Зажмурившись от яркой вспышки, Нефедов громко чихнул. Движение воздуха взметнуло порошок вверх, и он повис в свете фонарей, как давешняя пыль в коридоре.
— Что это за пакость, проф? — воскликнул негр, отмахиваясь.
— Какие-то органические останки. Возможно, пища… Зерно, вино, да что угодно. Столько веков прошло… Роулинсон, а что написано на кувшине?
— Все то же самое, — сообщил Роулинсон, присмотревшись. — Здесь хранится страшное зло, которое уничтожит тех, кто его выпустит, и весь мир. Обычное дело, дай волю, они бы и на ночных горшках такое писали… Слушайте, если вы закончили, берите свою драгоценную вазу и давайте отсюда выбираться. Мне реально не по себе, плюс в рюкзаке меня ждет тридцатилетний «Гленфиддиш», которым я с радостью поделюсь со всеми желающими, раз уж появился достойный повод. Я лично не вижу тут больше ничего интересного.
— Да, похоже, здесь больше ничего нет. Но потом мы должны все осмотреть более тщательно — возможно, здесь есть какие-то потайные двери или ходы… — аккуратно укладывая кувшин в походную сумку, сказал Ломакс. Металлического скарабея Нефедов спрятал в нагрудный карман куртки, обернув в носовой платок. Фигурка уже ничем не напоминала о своей необычайности, лишь едва заметно вибрировала время от времени — а это вполне могло Нефедову и казаться.
— Завтра, завтра, — поторопил Роулинсон, пробираясь к выходу из склепа. — Скоро уже стемнеет, а мы еще не ужинали.
«Гленфиддиш» в самом деле пришелся весьма кстати. Сидя у костра, археологи ковырялись вилками в банках с тушенкой и передавали бутылку по кругу. Приготовить какой-никакой праздничный ужин Леттич не сподобился — стемнело, к тому же все изрядно проголодались. Подогрели консервы на костре, да и всех делов. В воздухе зудели москиты, не решаясь наброситься на обрызгавшихся репеллентами людей; где-то далеко в чаще сердито и зычно перекрикивались обезьяны-ревуны.
Солнце почти село. Отхлебнув свою порцию виски из пластикового стаканчика, Нефедов поднялся и отошел в сторонку от костра, за корявую и увитую лианами гуайяву, чтобы уединиться по нужде.
Русский сидел на корточках. Прямо над головой, на стволе дерева, трещало какое-то насекомое, вполне удачно имитируя звук бензопилы. Ночная сельва звучала совсем не так, как дневная… В опускающейся темноте сновала, летала, ползала, прыгала, поедала и любила друг друга своя необычная жизнь. Если сейчас из кустов выскочит, к примеру, хищная кошка ягуарунди[10], русскому может прийтись нелегко… Не говоря уже о более крупных когтистых и клыкастых тварях, которые кишели в чаще.
Подумав так, Нефедов потрогал висящий на поясе тяжелый пистолет «Кольт М1911А1», купленный все у того же загорелого немца в числе прочего вооружения. Вытащил из кобуры, повертел в руке, снял с предохранителя.
В тир он ходил регулярно — Нефедову нравилось отношение американцев к оружию, нравилась Национальная стрелковая ассоциация, нравилась нерушимая Вторая поправка («Поскольку для безопасности свободного государства необходимо хорошо организованное народное ополчение, право народа хранить и носить оружие не подлежит ограничениям»). Всего этого не было дома, в России. Нефедов искренне считал, что общество, где преступнику добыть огнестрельное оружие легче, чем законопослушному гражданину, нежизнеспособно. И одиннадцатимиллиметровый пистолет в руке придавал ему уверенность в себе, силу, даже мудрость.
Его товарищи удивились бы, узнав, что их второму врачу не раз приходилось стрелять в людей. Впрочем, с того момента, как Игнат участвовал в настоящем бою, прошло уже много лет, а последнее время он лишь дырявил ростовые мишени в тире под одобрительные отзывы инструктора. Когда-то он был готов, не раздумывая, применить оружие при первой необходимости, но жизнь в благополучной Америке сделала его благодушным и расслабленным. Поэтому, когда в звенящей ночи сельвы раздался сухой винтовочный выстрел, и Фрэнсис Леттич упал лицом в костер, Нефедов растерялся.
Одежда Леттича вспыхнула, отчаянно завоняло паленым волосом. Судя по всему, несчастный студент был мертв; остальные залегли за камнями, бывший морпех наудачу выпустил очередь в темноту.
— Tovarishch! — заорал невидимый Роулинсон. — Ты там живой?!
— Да! — крикнул в ответ Нефедов, хотя кричать, конечно же, не следовало, ведь нападавшие могли притаиться совсем рядом. Подтянув штаны и не разгибаясь, он бросился к костру, с разбегу грохнулся ничком на каменистую почву и подполз к чернокожему здоровяку. Запах горелых тряпок сменился отвратительным смрадом горящего мяса, и Ломакс, не выдержав, поволок труп из костра за ноги. Ченнинг схватил пластиковую канистру с водой и вылил на тело и в огонь, подняв клубы пара и пепла. Костер погас, стало практически темно. Перепуганные выстрелами обезьяны завопили еще пуще прежнего, к ним присоединились разбуженные птицы.
— Что будем делать?! — задыхаясь, спросил Нефедов, лихорадочно застегивая ремень.
Снова треснул выстрел, потом другой, сверху посыпались сбитые листья — стрелок то ли взял слишком высоко, то ли специально пугал. Глаза постепенно привыкали к темноте.
— Непонятно, кто это и сколько их. Стреляли вроде бы оттуда, — махнул рукой Ченнинг. — Тихо! Что-то кричат.
Археологи прислушались. В самом деле, гортанный голос что-то отрывисто выкрикивал в темноте. Это был не испанский язык, и Лафонсо Ченнинг осведомился:
— Чарли, что он говорит? И по-каковски он бормочет?
— Юкатанский язык, один из языков майя, — отозвался Роулинсон, который в пылу сражения не утратил бутылку с «Гленфиддишем». Сделав большой глоток, он добавил:
— Кстати, хренов Мэл Гибсон снял на этом языке свой чертов «Апокалипсис», такое кино про древних индейцев.
— Лекцию прочтешь потом! — рявкнул морпех. — А что он говорит?
— Да несет какую-то хрень, опять по поводу пророчества. Страшная беда, которую мы вынули из склепа. Весь мир погибнет. Предлагает нам не сопротивляться и умереть спокойно, пока еще можно все исправить.
— Скажи им, что мы думаем, — велел Ченнинг. Роулинсон послушно выкрикнул в темноту несколько отрывистых слов. Ответом была тишина — видимо, нападавшие согласились дать пришельцам несколько минут на раздумья.
— Похоже, мы в самом деле влезли в запретное место, — заключил профессор Ломакс. — Теперь зловещее предупреждение старухи обретает смысл. Дело, конечно, не в злых духах, а в фанатизме местных жителей… Те же партизаны-сапатисты запросто могут убить нас и ограбить, и в данном случае легенда о страшной беде, скрываемой в склепе, не хуже любой другой.
— Спасибо, проф, утешили, — мрачно сказал Ченнинг. — Чарли, скажи им, что мы подумали. Пускай убираются на хрен.
— Сейчас, — как ни в чем ни бывало, согласился Роулинсон и закричал во тьму. Ответом ему снова была тишина, и морпех предложил:
— Они думают, что делать дальше. Самое время линять отсюда. Вон там есть лощинка, я еще вчера тут хорошенько осмотрелся… Давайте туда, только не шумите! Я придержу их на дистанции.
— Я помогу, — неожиданно для себя произнес Нефедов.
— Окей, русский, — согласился морпех. — Если снова прикроешь мою задницу, как тогда, в Тикрите, с меня бутылка бурбона. Любишь бурбон?
— Предпочитаю скотч.
— Тогда тебе Чарли проставится. Ну, вперед!
Роулинсон не заставил просить себя дважды и резво пополз на четвереньках в указанном Ченнингом направлении, таща за собой рюкзак. За лингвистом устремился Ломакс, следом — Блэки, до сих пор молчавший и выглядевший перепуганным до смерти. Словно среагировав на движение, нападавшие тут же принялись стрелять, причем на сей раз было задействовано не менее шести-семи винтовок. Автоматов у них не было, и Нефедов внутренне порадовался — несколько «калашниковых» против их пистолетов и одной автоматической винтовки Ченнинга не оставили бы им шансов. Как говорили в годы молодости, «тут ваши не пляшут».
— Давай! — крикнул морпех и открыл огонь по сельве, двигаясь одновременно вслед за археологами. Нефедов несколько раз выстрелил из «кольта» и почти с удовлетворением услышал, как кто-то завопил от боли. Впрочем, прислушиваться было некогда, что подтвердил негр, больно ухвативший его за плечо своей лапищей и толкнувший к лощине, потому что нападавшие явно засекли вспышки выстрелов.
Лощина, а точнее, поросший густой травой желоб в крутом глинистом склоне, напоминал трассу для бобслея. Ухватиться было практически не за что, и Нефедов сразу же заскользил вниз, думая лишь об одном — не выронить пистолет. Следом, набирая скорость, пыхтя и отчаянно ругаясь, летел Лафонсо Ченнинг; перепрыгнув через голову русского, мимо пролетел обогнавший его рюкзак, вероятно, прихваченный рассудительным морпехом.
Вслед стреляли, но безуспешно. То ли падение, то ли скольжение закончилось, когда Нефедов врезался в колючий куст, а ему в спину, как танк, въехал Лафонсо Ченнинг. В тыльную сторону ладони, которой русский защищал лицо, впились острые шипы, он с трудом выдрал их из кожи и заторопился на голоса остальных. За ним, дав длинную очередь вверх по склону, ломился чернокожий морпех.
— Идем на север! — скомандовал профессор, вытирая с ободранной физиономии кровь рукавом. Другой рукой он прижимал к груди сумку с упакованным кувшином.
— Почему именно на север? — несмело спросил Блэки. — Мы можем пойти в Минатитлан, например.
— Минатитлан — это большой город. Нефтеперерабатывающая промышленность, заводы, куча охранников. Нас попросту арестует полиция.
— Я уже говорил, что не хочу в мексиканскую тюрьму, — решительно заявил Роулинсон. — А что на севере?
— На севере — залив Кампече. Мы сможем найти катер или небольшое судно, которое переправит нас в Штаты. Или вы полагаете, что мы явимся в Мехико и купим билеты на самолет? — злобно поинтересовался Ломакс. — Мы нарушили кучу законов. А в Мексике если к чему-то и относятся трепетно, так это к своей культуре и истории. Откуда мы знаем, может, эти ублюдки, которые в нас стреляли, уже сообщили властям!
— Кстати, об ублюдках, — сказал морпех. — Давайте прекратим совещание, проф, потому что они явно идут за нами. На север так на север, лично мне сейчас важнее спасти свою задницу. Давайте за мной, и никому не отставать!
И они, треща ветвями, побежали через сельву.
«Возьми мои листья, Америка, унеси их на Юг, унеси их на Север, Радуйся им, куда бы они ни прилетели, это отпрыски твоего древа»
Уолт Уитмен
Маленькая рыбацкая деревушка на берегу залива выглядела грязной и безжизненной. Однако впечатление было обманчивым — у причала качались два небольших суденышка, возле домика (всего их было три) отчаянно чесалась тощая собака, бродили разноцветные куры. Порывы ветра доносили обрывки старой песни Рики Мартина, звучащей из охрипших динамиков чьего-то радиоприемника.
— По-моему, то, что надо, — предположил профессор Ломакс, выглядывая из кустов и прячась назад.
— Мне уже все равно, — махнул рукой Роулинсон. — Идемте, наконец, туда, и все решим на месте.
Их осталось четверо — после того, как Алан Блэки угодил в индейскую ловушку и напоролся на острые бамбуковые колья. Они прошили археолога насквозь — чуть ниже левой ключицы, правый бок, правое бедро… Несчастный истошно кричал, помочь ему товарищи не сумели, и Лафонсо Ченнинг сделал то, что мог — выстрелил из пистолета в голову Блэки, прервав мучения. Это случилось на шестой день бегства через бесконечный лес, когда преследователи в очередной раз потеряли их след. С потерей Блэки русский смирился так же спокойно, как и со смертью своего приятеля Леттича. Он понимал — страдать не время, страдать можно потом, а сейчас нужно одно — спастись.
Сдаться властям в самом деле не представлялось возможным, особенно после того, как Роулинсон застрелил молодого индейца, ехавшего на мопеде по лесной дороге. Зачем лингвист это сделал — он объяснить не смог, сказал, что испугался, когда выскочил из сельвы на дорогу и буквально наткнулся на мопед. Оружия у убитого не нашли, он с равным успехом мог оказаться как простым местным жителем, так и одним из неведомых преследователей, прочесывающим окрестности. В прямой контакт с ними члены экспедиции так и не вступили — все ограничивалось перестрелками вслепую. То, как умело противники находили следы, тщательно замаскированные Лафонсо Ченнингом, говорило об их большом опыте и знании сельвы.
Связи не имелось — телефоны остались в одном из брошенных при бегстве рюкзаков, равно как и значительная часть других необходимых вещей, а также продуктов. В единственном сохранившемся аппарате, принадлежавшем Ломаксу, разрядился аккумулятор.
Из-за всего этого в маленьком отряде нарастали неизбежные склоки. Конфликты, как умел, гасил Ченнинг, но и бывший морпех все чаще срывался по самым пустяковым поводам. Роулинсон ныл и злобно шутил, Ломакс трясся над своим кувшином, и только Нефедов вел себя нормально. По крайней мере, ему так казалось. Он даже не реагировал на постоянные приставания Роулинсона по поводу того, сколько людей убил злобный Сталин и не пора ли русским покаяться за преступления коммунистов, как немцы каялись за Гитлера и НСДАП.
Незадолго до того, как они вышли к побережью и обнаружили деревеньку, произошел очередной скандал: Ломакс бросился на Роулинсона после того, как лингвист принялся глумиться над его находкой. Насколько понимал русский, кувшин профессора действительно имел большую ценность — подобных сосудов он в музеях Мексики и Штатов не видел. Несомненно, любопытной была и сделанная на кувшине надпись. Ломакс надеялся, что внутри осталась и часть высыпавшегося порошка, достаточная для определения его состава.
Лафонсо Ченнинг разрешил ситуацию моментально, всего двумя ударами огромных кулаков. Нефедов сидел в стороне и едва успел упасть на спину, уклонившись от предназначавшегося ему удара. Негр с налитыми кровью глазами склонился над ним и, скрипнув зубами, процедил:
— Извини, русский. Я не хотел тебя бить, только этих двоих. Увлекся…
Нефедов понимающе кивнул, хотя был искренне поражен случившимся. Профессор и Роулинсон тем временем вновь принялись ссориться, осыпая друг друга проклятиями. Ченнинг тяжело покачал головой, плюнул и принялся чистить винтовку.
Вид деревушки всех немного примирил.
— Идем я и русский, — приказным тоном сказал Ченнинг. — Пока не позову, сидите здесь и не высовывайтесь.
Винтовку мастер-сержант брать не стал, спрятав ее в траве. Вместе с Нефедовым они спустились вниз и пошли по глубокому песку к деревушке. Собака подозрительно посмотрела в их сторону, коротко гавкнула и спряталась под причал.
Когда они подошли к ближайшему домику, дверь со скрипом отворилась, и на крыльцо вылез маленький старик. В руке он держал дымящуюся чашку и с интересом смотрел на пришельцев.
— Здравствуйте! — крикнул по-испански Нефедов. — Нам нужна лодка. Мы можем арендовать у вас лодку?
Старик отхлебнул из чашки, шумно прополоскал рот. Потом наклонил голову набок, словно любопытный щенок, и продолжал смотреть на гостей.
— Мы хорошо заплатим, — сказал Нефедов, нарочито жизнерадостно улыбаясь. — У нас есть деньги, много денег.
— У гринго всегда много денег, — молодым громким голосом ответил старик. — В этом нет ничего удивительного, потому что они отнимают их у всех остальных. Вы хотите кофе? Я сварил отличный кофе. Или, может быть, вы хотите выпить? У меня есть замечательная выпивка, я сделал ее сам.
— Нам нужна лодка, — устало повторил Нефедов. — Эти лодки, которые стоят возле причала, они ваши?
Русский прекрасно понимал, что их вид не вызывает доверия даже у бедного рыбака, улыбайся ему или не улыбайся… Небритые, исцарапанные, в изорванной одежде… Хорошо, что здесь нет телефона, иначе старикашка попросту позвонил бы в полицию. И совершенно правильно поступил бы, честно говоря.
— Одна моя, другая — Фернандо, только он недавно помер. И лодка у него дырявая. А куда вы хотите плыть, гринго?
Они подошли совсем близко к дому. Стало видно, что один глаз у старика — искусственный, бессмысленно глядящий куда-то вверх, что пуговицы на его застиранной рубашке оборваны, а вместо штанов на нем теплые кальсоны, сплошь покрытые пятнами, о происхождении которых лучше было не думать. Отпив кофе, старик продолжил сварливо:
— Я так понимаю, что гринго, которые не хотят купить билет на самолет или большой белый пароход, по каким-то причинам просто не могут этого сделать. Что это за причины? Вы беглые преступники? Вы удрали из тюрьмы?
— Что он городит? — нетерпеливо спросил Ченнинг. Нефедов жестом показал морпеху, что объяснит потом, и честно поведал:
— Нас преследуют… э-э… плохие парни. Мы не преступники, но так получилось. Нам нужно попасть в Соединенные Штаты.
— Это я уже понял. Уж наверное вы собрались не в Гватемалу, хе-хе… — старик противно засмеялся. — Но до Штатов — тысяча километров. Плыть четыре дня, может, больше. Потом нас задержит береговая охрана, а это неприятности. Зачем мне неприятности? Они мне не нужны. Я ловлю рыбу, я стар, мне хватает денег, которые я выручаю с ее продажи. Кофе, собака, выпивка — у меня все есть. Я даже могу снять в городе шлюху, если захочу. Но я уже старый, мне никакого проку в шлюхах, к тому же я имел их за свою жизнь очень много, и хочу сказать, что все одинаковые. Никакой разницы, сеньоры, совершенно никакой.
Судя по всему, старик был настроен поболтать, благо посторонние люди в эту богом забытую деревеньку забредали нечасто.
— Скажи этому старому козлу, что я его пристрелю, а лодку заберу, — угрожающе прогудел Ченнинг.
— Погоди, он просто болтун. Думаю, никуда он не денется.
— Он в любом случае никуда не денется, — заверил мастер-сержант.
— Этот твой черный приятель, он очень серьезный человек, — между тем заметил старик. — Он, наверно, сказал, что хочет меня убить? Ну-ну. Интересно, далеко ли вы уплывете в таком случае? Кроме меня, в деревне никого нет. А чертов пес вряд ли скажет вам, как завести мотор лодки.
— Все будет в порядке, — миролюбиво сказал Нефедов, хотя вредный дед и его начинал раздражать со своими философскими рассуждениями. — Я не верю, что вам не нужны деньги.
— Мне они ни к чему, я же сказал. Но они нужны моему сыну. Херардо приедет ближе к вечеру, и решит, как поступить лучше. Вы можете за это время уйти и попытать счастья где-то еще, а можете остаться здесь и подождать.
— У нас в лесу еще двое друзей. Мы вернемся к ним, а вечером будем тут, когда Херардо приедет… И еще, у вас не найдется немного еды? Мы почти не ели несколько дней…
В самом деле, беготня по сельве, по резко пересеченной местности, требовала крайне много сил и энергии. Поесть же получалось только на ходу, притом спасти удалось лишь малую часть запасов, хранившуюся в двух рюкзаках. Охота успехов не принесла — во-первых, долго находиться на одном месте и устраивать костер, чтобы приготовить дичь, было весьма опасно, во-вторых, подстрелить им удалось только одну обезьяну, полусырое мясо которой оказалось отвратительным на вкус. Попадавшиеся по пути фрукты голод утоляли слабо.
— Еда, — старик почесал волосатое ухо. — Хорошо, гринго. Сейчас я принесу еду.
Он скрылся в хижине. Собака все так же подозрительно наблюдала за пришельцами из-под крыльца, изредка отвлекаясь, чтобы поймать особенно назойливую блоху.
— Он вызовет полицию, — решительно сказал Лафонсо Ченнинг, вынимая из кобуры пистолет. — Я пристрелю старого урода.
— У него нет телефона, — торопливо дернул негра за рукав Игнат. — Ты видишь — проводов нет!
— Может, у придурка мобильник.
— Откуда? Ты не в Штатах, Лафонсо. Видел деда? У него нет нормальных портков, что уж говорить о мобильнике.
— Действительно, — расслабившись, морпех убрал оружие. — Что-то я туплю, русский. Устал, видать. Старею, старею…
Старик, открыв ногой дверь, вынес глиняный горшок.
— Вот, — сказал он. — Еще теплое. Горшок принесете потом, но прежде заплатите мне десять песо.
Нефедов вручил старику пятьдесят и взял горшок, в самом деле оказавшийся еще теплым. В сосуде плескался рыбный суп, наваристый, с помидорами, острым зеленым перцем и кусками лайма.
— Постой, гринго, — старик метнулся в дом и добавил несколько кукурузных лепешек. — Если не испугаетесь, приходите вечером. Херардо нужны деньги, он еще молод.
…Чарли Роулинсон лежал навзничь среди измятой травы, раскинув руки и глядя в низкое синее небо остекленевшими глазами. Из горла его, прямо из ямки между ключиц, торчала рукоять охотничьего ножа.
Профессор Ломакс сидел в нескольких метрах от Роулинсона, обняв обеими руками сумку с драгоценным кувшином, и монотонно раскачивался взад-вперед, словно старый еврей на молитве.
— Что тут произошло, твою мать?! — свирепо закричал Ченнинг, схватил Ломакса за воротник куртки и рывком поставил на ноги. Ломакс не сопротивлялся и молчал, потупясь. Мастер-сержант замахнулся, но затем опустил руку и отшвырнул дрожащего профессора в сторону. Ломакс удержался на ногах и прислонился к стволу платана, продолжая баюкать и гладить сумку.
— Они, видимо, снова поругались, — предположил Нефедов.
— И проф прикончил Чарли. Это видно и слепому. Что будем делать дальше, русский? Может, пристрелить профессора? Он же чокнулся. А если он на меня бросится?
— Подожди, — попросил русский и подошел к Ломаксу. Тот стоял, уставясь в землю. Негр тем временем вытащил нож из горла покойника и закинул далеко в кустарник.
— Курт, — осторожно позвал Нефедов.
Профессор искоса посмотрел на русского. В глазах Ломакса и впрямь читалось безумие.
— Курт, зачем вы это сделали?
— Он оскорбил меня, — промямлил профессор. — Этот ничтожный, дрянной алкоголик, которому в другом месте я не подал бы руки, меня оскорбил.
— И вы убили его? За это?!
— Я? — Ломакс вытаращился на Нефедова, рот профессора был приоткрыт, по подбородку текла слюна. — Разве? Нет, я не убивал, как можно… Впрочем, я не помню… Да, вот же он лежит, в самом деле…
Ломакс уставился на разбросавший руки труп так, словно увидел его впервые.
— Как интересно, Нефедов. Зачем я его убил? У меня целый ряд научных работ… Статьи в бюллетене Археологического института, книги… Я не должен был…
— Успокойтесь, профессор, — твердо сказал Нефедов. — Успокойтесь, пожалуйста. Вы хотите есть?
— Да… Да, я очень хочу есть…
— Только после меня, — возразил морпех и принялся пить из горшка прямо через край, быстро прожевывая куски рыбы и овощей. Насытившись, он сунул горшок Нефедову, который достал из рюкзака ложку, вытер о большой лист и протянул Ломаксу:
— Ешьте. Кажется, вечером мы договоримся насчет лодки.
— Лодка… Это хорошо, хотя меня укачивает на воде, знаете ли, — бормотал Ломакс, помешивая суп. Чтобы не мешать профессору обедать, Нефедов отошел в сторонку и тихо обратился к негру, снова чистившему винтовку:
— Лафонсо, он, кажется, действительно не в себе. Но не думаю, что опасен.
— В таком случае я сейчас буду спать, а ты, русский, стереги этого идиота, раз не хочешь его прикончить, — буркнул Ченнинг, заложил руки за голову и закрыл глаза.
Нефедов некоторое время сидел рядом и бездумно рассматривал выцветшую татуировку на бицепсе чернокожего здоровяка. «Semper fidelis» — «Всегда верен», девиз Корпуса морской пехоты США. За спиной неряшливо чавкал Ломакс; русский подумал, что надо бы держать его в поле зрения, и повернулся. В следующий момент его стошнило, потому что профессор ел вовсе не суп. Он стоял на четвереньках над трупом и глодал развороченное, окровавленное горло Чарли Роулинсона.
…Старик с подозрением смотрел на приближающуюся троицу. Рядом с хижиной стоял облезлый фордовский автофургон темно-голубого цвета, слегка покосившийся набок. Заднее правое колесо накачивал мускулистый мужчина лет сорока в клетчатых шортах и футболке «Лос-Анджелес Лейкерс». Тут же вертелась давешняя собака. Пришельцам она явно доверяла куда меньше, нежели ее хозяева, и снова поспешно спряталась под причал.
— Хай! — сказал болельщик «Лейкерс» по-английски, оставив свое занятие и приветственно подняв руку. — Я Херардо. Эль вьехо[11] сказал, вас должно быть четверо.
Говорил он чисто, почти без акцента.
— Один расхотел ехать, — угрюмо произнес Лафонсо Ченнинг. — Понравилось ему тут у вас в Мексике.
Херардо с уважением посмотрел на бельгийскую винтовку, висевшую у негра на плече, и кивнул на профессора:
— А с этим что?
Руки Ломакса были связаны, а конец веревки держал Нефедов. Сумка с кувшином висела за плечами сумасшедшего.
— Заболел, — коротко сказал морпех.
Херардо пожал плечами.
— Не мое дело, приятель. Заболел так заболел. Эль вьехо сказал, вы хотите в Лос Эстадос Унидос[12]?
— Да, — вступил в разговор Нефедов и поставил на крыльцо давешний горшок из-под супа. Сам он так и не смог съесть ни ложки. — Мы хорошо заплатим.
— Мы можем ехать на машине, — Херардо пнул колесо автофургона. — Плыть морем очень долго и опасно. Береговая охрана.
— А перейти Рио-Гранде — не опасно?
— Меньше опасности. Я много раз ходил туда-сюда, есть человек, который встречает на другой стороне. К тому же вам легче, на той стороне вы уже у себя дома. Это мексиканца могут пристрелить и бросить обратно в реку, а вы — граждане Лос Эстадос Унидос.
— Он верно говорит, — нехотя согласился Ченнинг. — На море могут быть серьезные неприятности, да и плыть на такой калоше, что болтается у пирса, придется дня четыре.
— На машине мы доедем за сутки, — пообещал Херардо. — Это хорошая, почти новая машина.
Старик утвердительно закивал. Еще бы, судя по всему, он и купил этот рыдван еще в годы своей молодости.
— Сколько вы хотите за услугу? — спросил Нефедов.
Херардо назвал сумму. Она вполне укладывалась в имевшийся бюджет, но русский на всякий случай набавил пару сотен, сказав, что им понадобятся продукты и вода.
— И немного выпивки, — встрял Лафонсо Ченнинг. — В этой коробке будет чертовски скучно ехать.
Профессор Ломакс в разговоре не участвовал: стоял, потупясь, и что-то еле слышно бормотал себе под нос.
Когда морпех обнаружил, что тот вытворяет, то хотел прикончить профессора, но Нефедов не позволил. Труп Роулинсона они с горем пополам зарыли на холмах, сделав отметку на стволе сосны, однако оба были уверены, что вряд ли когда-либо вернутся на это место.
— Да-да, мы дадим вам еду, — закивал Херардо.
Лафонсо Ченнинг привязал профессора к перилам крылечка и ушел вслед за Херардо в дом — собирать припасы. Старик внимательно таращился на Нефедова, затем вынул из кармана рубахи самодельную сигару, помахал ею — мол, не хочешь ли? Нефедов покачал головой, старик пожал плечами и спрятал сигару обратно в карман.
— У тебя необычный акцент, — сказал он. — Ты откуда?
— Россия.
— О, советский! Я знал одного советского, когда был совсем еще молодой, моложе тебя, и жил в Мехико. Только он был не русский, его звали Хайме Рамон Меркадер дель Рио Эрнандес. Да и про то, что он советский, я только потом узнал — после того, как Хайме Рамон стукнул ледорубом по голове сеньора Троцкого. Его потом посадили в тюрьму, этого Хайме Рамона. Сеньор Троцкий тоже раньше был советский, но потом что-то наворотил, и Сталин его выгнал сюда. А там уж и Хайме Рамон появился со своим ледорубом.
Нефедов присвистнул.
— Сколько же вам лет?!
— Девяносто три, — самодовольно ухмыльнулся старик. — Я работал у сеньора Троцкого на вилле, в саду. Когда его убили, я потерял работу, пришлось уехать из Мехико. Поэтому я был очень сильно рассержен на Хайме Рамона.
Вероятно, эль вьехо мог болтать еще долго о делах минувших дней, но из хижины вернулись Ченнинг и Херардо с картонными коробками и зеленой пластиковой канистрой литров на двадцать.
— Еда, — сказал Херардо. — И вода. Сейчас я закончу накачивать колесо, залью бензин, и мы можем ехать.
— Окей, — сказал морпех. — И не забудь остановиться, чтобы купить выпивку. А главное — без шуточек. Если вы с дружками хотите нас ограбить, я вас перебью к чертовой матери. Я был в Заливе и в Ираке, я видел, как хренова Саддама достают из его норы. Это были серьезные противники. Поверь, парень, вам до них очень далеко.
— Нет проблем, сеньор, — ответил мексиканец, прикладывая ладонь к сердцу. — Нет проблем. Но половину денег — вперед.
…Внутри фургона было жарко, а почти все свободное пространство оказалось завалено разнообразным хламом, от старых фанерных ящиков до полиэтиленовых упаковок с рулонами туалетной бумаги.
— Я ей немножко торгую, — с гордостью сообщил Херардо, как только открыл дверцу, и упаковки посыпались из фургона на песок. — Вы, наверно, думаете, что мы здесь подтираем задницу листиками агавы, хе-хе?!
Свет в фургон проникал сквозь узкие плексигласовые оконца под самым потолком. Но в целом, развалившись на мягкой бумаге, ехать можно было даже с известным комфортом. Херардо обещал, что до границы довезет пассажиров без инцидентов, правда, придется обогнуть пару крупных городов вроде Сьюдад-Виктории и Монтеррея. Ченнинг на всякий случай, невзирая на протесты русского, заткнул профессору рот кляпом из пары носков, сказав:
— А если он начнет орать рядом с полицейским участком? Пускай уж лучше сидит так, раз ты заставил меня взять его с собой. Хотя я с удовольствием зарыл бы этого чокнутого рядом с Чарли. Представь, нам еще придется волочь его с собой через Рио-Гранде!
Кувшин лежал рядом с профессором, в сумке. Ломакс вел себя тихо, лишь злобно зыркал глазами по сторонам. Ченнинг выпил пинту какого-то местного виски и дремал. Фургон подбрасывало на колдобинах, древние рессоры скрипели и жаловались на жизнь.
Только сейчас Нефедов вспомнил, что часть экспедиционной добычи находится у него. Вероятно, остальные о ней в суматохе вообще забыли. Отвернувшись так, чтобы негр в случае чего не увидел, Нефедов расстегнул нагрудный карман и достал скарабея, завернутого в носовой платок.
Жук тускло поблескивал в лучах солнца, проходящих через мутный исцарапанный плексиглас. Он был на удивление легкий, словно алюминиевый. Но это не алюминий, в чем Нефедов тут же убедился, попытавшись согнуть тонкую лапку. Похоже на сталь, как и всегда. Хотя на самом деле этот металл никакого отношения к стали не имеет — Нефедов потратил достаточно времени, чтобы изучить состав сплава.
Еще одна находка.
Еще один предмет в его будущую коллекцию.
Исполнение было таким чистым, словно скарабей только что вышел из ювелирной мастерской. Как же он попал в склеп? Может быть, кто-то положил его туда значительно позже? Но тогда вряд ли уцелела бы дорога из черепов под ногами… Да и запечатанный жуком кувшин явно принадлежал к тому же периоду развития цивилизации майя, что и фрески на стенах…
Ладно, с этим можно разобраться позже, в Штатах. Главное — понять, что эта фигурка умеет. А это бывает иногда едва ли не сложнее, чем ее найти.
Нефедов задумчиво вертел фигурку скарабея в руках и судорожно дернулся, когда черный морпех громко всхрапнул во сне. С Ченнингом тоже явно было что-то не то. Обычно неунывающий, веселый, любящий пошутить морской пехотинец давно сделался раздражительным, жестоким, и Нефедов не без причины побаивался его. Спрятав скарабея в карман, он попытался тем не менее уснуть, но не смог — слишком уж трясло фургон.
Иногда машина останавливалась. Херардо с кем-то разговаривал, возился под капотом, стучал железяками. Однажды что-то сильно проскрежетало по борту фургона, после чего последовала долгая остановка и длительная эмоциональная перепалка; слава богу, обошлось без полиции. Ближе к вечеру, когда в фургоне стало почти темно, дверца открылась и Херардо радушно предложил:
— Можно делать свои дела.
И уточнил для глупых гринго:
— Туалетные дела.
Вокруг был лес, автофургон стоял на узкой асфальтовой дороге. Пели птицы, проезжую часть метрах в ста впереди кто-то резво перебежал — олень? Обезьяна?
— Быстро, быстро, — торопил Херардо.
Вернувшись в фургон, морпех уселся среди упаковок с рулонами и бесстрастно сказал:
— Жрать.
Профессор так и сидел в углу со связанными руками. Вроде бы спал.
Жрать так жрать, подумал Нефедов, хотя мог и обидеться. Он послушно вскрыл банки с консервами, наломал кукурузную лепешку. Поковырялся немного в жирном мясе, попил воды прямо из горлышка канистры, весь облившись на ухабах. Ченнинг безмолвно ел: опустошил свою банку, доел то, что оставил русский. Отвернулся и захрапел. Что ж, лучше пусть спит, так спокойнее…
Через полчаса Нефедов все же задремал и проснулся, когда его довольно грубо подергали за ногу.
— Эй, мы на месте! — негромко сказал Херардо.
Дверца фургона была открыта, за ней виднелась пустынная равнина, покрытая невысокими холмами.
— Рио-Браво-дель-Норте, — махнул рукой Херардо. — Она же Рио-Гранде. Вон, там.
Да, в самом деле, за холмами виднелась река. Мутная, с широкими песчаными отмелями. Нефедов тут же вспомнил, что ежегодно при попытке перебраться в США погибает примерно полтысячи мигрантов, и это только по официальным данным. Они погибают от голода и обезвоживания, могут утонуть, переходя реку, или быть убитыми при задержании. Пограничным службам удается поймать каждого третьего нарушителя. И хорошо, если их поймают на американской стороне…
Впрочем, Игнат знал и то, что Пограничная служба США постоянно жаловалась на недофинансирование и недокомплектацию. В среднем на милю границы приходилось четыре служащих, но большинство из них работало в районах крупных городов. Остальные районы охранялись кое-как, к тому же правительство Мексики не было заинтересовано в сдерживании эмиграции: денежные переводы из США на родину составляли миллиарды долларов в год, кроме того, эмиграция снижала уровень безработицы в стране.
— Пора идти, — напомнил Херардо, озираясь. — Дальше я ехать не могу.
Лафонсо Ченнинг, потягиваясь, выбрался из фургона, почесал в паху и сказал, вскидывая винтовку:
— Беги.
— Что?! — не понял Херардо, недоуменно глядя на чернокожего гиганта.
— Я сказал: беги.
Херардо сообразил, что еще раз переспрашивать явно не к месту, и бросился бежать, петляя между холмами, уродливыми кактусами и невысокими чахлыми кустиками. Ченнинг тщательно прицелился в улепетывающую фигурку и выстрелил.
Боек сухо щелкнул.
Морпех машинально передернул затвор, но винтовка отказывалась стрелять. Да и как бы она это сделала, если ночью Нефедов опустошил магазин? Ченнинг отшвырнул бесполезное оружие и схватился было за кобуру, но его «кольта» там не было. Зато «кольт» был у русского, и смотрел прямо в широкую переносицу негра.
— Я просто хотел сэкономить, — примирительно улыбаясь, развел руками Ченнинг.
— Ты и так сэкономил. Он удрал без памяти. Зачем было еще и стрелять?
— Хорошо, я был неправ, — продолжая улыбаться, сказал морпех. — Опусти пистолет, русский.
— Нет, — покачал головой Нефедов. — С тобой что-то не то, Лафонсо. Давай каждый пойдет своей дорогой. Подними руки.
Негр громко скрипнул белыми квадратными зубами, но руки поднял:
— Давай.
— Профессора я заберу, — сказал Нефедов и крикнул: — Эй, Ломакс! Выбирайтесь наружу! Мы почти уже дома.
— Ты еще руки ему развяжи, — убрав с лица улыбку, посоветовал Ченнинг. — Чтобы он выгрыз тебе горло, как Чарли Роулинсону.
— Я как-нибудь разберусь, — пообещал Нефедов. Краем глаза он видел, как профессор неуклюже вылезает из фургона, потом связанными руками выволакивает за собой сумку с кувшином.
— Удачи, Лафонсо, — сказал русский, свободной рукой схватил конец веревки и стал пятиться, не опуская пистолета и волоча Ломакса за собой. Отойдя метров на двадцать, он увидел, что негр опустил руки и бросился к фургону, видимо, надеясь найти там патроны. Но патронов там не было и быть не могло — ночью Нефедов потихоньку выбросил их в дыру, прогнившую в полу древней автомашины.
Они быстро шли, почти бежали к серо-желтой полосе Рио-Гранде. Сумку с кувшином нес Нефедов. Ломакс то и дело спотыкался и хрипел, но упорно тащился на буксире. К черту, решил Игнат и остановился.
— Сейчас я развяжу вам руки, Курт, — сказал он, глядя в пожелтевшие и загноившиеся глаза профессора. — Вы будете вести себя хорошо? Нам придется переправляться вплавь через реку, со связанными руками вы утонете.
Ломакс часто закивал.
— Да-да… Я понимаю… Спасибо вам, мне уже лучше…
Готовясь отскочить в сторону в любое мгновение, Нефедов осторожно развязал руки Ломаксу, бросил в траву веревку, свернувшуюся петлями наподобие змеи.
— Сумка… я понесу ее… — попросил профессор.
— Ради бога, — Нефедов передал Ломаксу его «прелесть». — А теперь идемте, нечего здесь маячить.
До реки они добрались без приключений. Быстро разделись на песчаной отмели, свернув одежду в узлы, и через четверть часа барахтанья в мелкой прохладной воде были уже на американской территории.
Профессор дрожал на ветру, потешно прыгая на одной ноге и натягивая брюки.
— Куда вы собираетесь? — довольно осмысленно спросил он, застегивая ремень.
— Если ничего не случится — сесть на автобус «Грейхаунда»[13] и поехать в Вегас. У нас есть что показать мистеру Либеропулосу. Другой вариант — доехать на автобусе до города, в котором есть прокат автомобилей, взять тачку и двигаться своим ходом. Это предпочтительнее, мы же в Штатах, у нас есть документы и деньги.
— В таком случае я поеду с вами, — сказал Ломакс. Водные процедуры явно пошли ему на пользу; он, кажется, даже ничего не помнил о случившемся, или попросту делал вид, что не помнит. — В любом случае я не умею водить машину, а на автобусе ехать слишком долго.
К небольшому городку на шоссе они вышли через час с небольшим. Шелловская бензозаправка, закусочная «Тако Белл», мотель и автобусная остановка. У дремлющего жирного кассира Нефедов осведомился, когда придет ближайший автобус.
— Через двадцать минут рейс на Сан-Антонио, — сказал кассир, зевая и отгоняя мух картонной мухобойкой.
Купив билеты, Нефедов и профессор умылись и более-менее привели себя в порядок в туалете бензозаправки, приобрели две бутылки минеральной воды, несколько шоколадных батончиков и горячие бурито в закусочной. Тяжело переваливаясь, к остановке подъехал полупустой «грейхаунд», развернулся. Водитель вылез наружу и закурил ментоловый «Салем», с унылым видом протирая зеркало заднего вида.
Мимо прокатила машина дорожной полиции штата, притормозила. Молодой полицейский в широкополой шляпе, в солнцезащитных очках, смотрел прямо на Нефедова, жующего бурито. Игнат напрягся, но мотор взревел, и машина умчалась прочь.
— Идемте в салон, — сказал Ломакс, как всегда, прижимающий к себе сумку.
До Сан-Антонио они в основном спали, прерывая сон лишь на то, чтобы попить минералки или перекусить. В Сан-Антонио Нефедов быстро нашел прокатную контору «Авис», предъявил права и кредитную карточку, получил ключи от белого «доджа-каравана» и подкатил к профессору, который ждал на лавочке в тени.
— Грузитесь, — пригласил Игнат Ломакса.
Путь до Невады был однообразным и унылым, как любая поездка на автомобиле через южные штаты. Пыль, песок, обилие желтого, красного и оранжевого цветов. Ломакс практически не разговаривал, баюкал свою находку, смотрел в окно. Нефедов думал, что же делает сейчас чернокожий морпех. Разумеется, Лафонсо Ченнинг, как и они, уже в Соединенных Штатах. Скорее всего, он явится к Либеропулосу, чтобы получить свою долю. Что может рассказать Ченнинг? Кому поверит грек-продюсер? В любом случае скарабей и кувшин с иероглифическими письменами у них, а негру попросту нечего предъявить… Хотя скарабей, разумеется, не предназначен для чужих глаз и рук.
Кстати, жук не давал Нефедову покоя. Иногда ему казалось, что металлическое насекомое шевелится в кармане, сучит лапками, пытаясь выбраться. Иногда — что от скарабея исходит ощутимое ласковое тепло, согревающее сердце.
Что он хочет сказать?
Чему научить?
Профессор Ломакс по-прежнему не вспоминал о жуке, будучи полностью поглощен своей сумкой. Когда русский предложил убрать ее в багажник, Ломакс огрызнулся так, что Нефедов хотел вышвырнуть его у первой же заправки, но потом профессор принялся извиняться. Выгонять его Нефедов не стал, однако постоянно напоминал себе, что рядом с ним на переднем сиденье — убийца и сумасшедший.
Милях в пятнадцати от Вегаса Нефедов остановил «додж» и вышел на обочину. Темнело, на окрестности опускалась декабрьская ночь Невады, когда термометр порой опускался ниже нулевой отметки. Впрочем, сейчас было довольно тепло, вдалеке еле слышно выл койот, и на душе у русского было на редкость спокойно.
Нефедов вынул из кармана сложенную ввосьмеро карту, развернул на капоте и подсветил маленьким диодным фонариком. Пожалуй, в Вегас ехать не стоит. Вот Линза, до нее рукой подать… Зачем лишний раз показываться в многолюдном городе? Можно спокойно уйти.
Игнат свернул карту, убрал в карман и сделал несколько шагов в сторону пустыни. Потом оглянулся на автомобиль. Ломакс спал, привалившись виском к запотевшему от дыхания стеклу, чмокая губами и вцепившись в сумку. В остывающем двигателе что-то пощелкивало, мимо пронесся громадный трейлер, украшенный разноцветными огнями, словно рождественская елка.
Русский потер щеки, уколов ладони о многодневную щетину, обошел автомобиль и осторожно открыл багажное отделение. Взял бутылку воды, сунул в карман куртки и пошел в пустыню, медленно, увязая в песке. Он совершенно четко знал теперь, куда идти, знал, что в Вегасе ему делать нечего и Либеропулос обойдется без него.
И без скарабея.
Газета «Las Vegas Review Journal», 21 декабря 2012 года
ПРОФЕССОР АРХЕОЛОГИИ ПРОТАРАНИЛ ШКОЛЬНЫЙ АВТОБУС
Автомобиль «додж-караван» под управлением Курта Делано Ломакса, бывшего профессора истории и археологии университета Джона Хопкинса, на полной скорости врезался в школьный автобус. Ранены шестеро подростков, двое пострадавших находятся в крайне тяжелом состоянии. Профессор Ломакс погиб.
Инцидент произошел около 14:00 по местному времени на Фримонт-стрит. Все раненые — учащиеся средних и старших классов.
Представитель полиции Гордон Валентайн заявил, что Курт Ломакс мог находиться под действием наркотических веществ. В данный момент проводится медицинская экспертиза останков.
Сорокалетний Курт Ломакс работал в университете Джона Хопкинса в течение последних восьми лет, однако в начале 2012 года неожиданно уехал. По словам преподавателей университета, причиной отъезда их коллеги могли стать крупные карточные долги.
Источник в управлении полиции Лас-Вегаса сообщил, что белый «додж-караван» был арендован в Сан-Антонио неким Игнатом Нефедовым, гражданином России, студентом медицинского факультета Стэнфордского университета. В настоящее время местонахождение Нефедова неизвестно, полиция Лас-Вегаса ведет его поиски.
Газета «The Houston Chronicle», 22 декабря 2012 года
«ХЬЮСТОНСКИЙ АВТОМАТЧИК» ПОКОНЧИЛ С СОБОЙ
Бывший морской пехотинец, герой войны в Ираке Лафонсо Абрахам Да-Маркус Ченнинг, известный также как «Хьюстонский автоматчик», покончил с собой, взорвав бензозаправочную станцию «Амоко» на Уилкрест-стрит сегодня около 11:30.
До этого в течение двух суток Лафонсо Ченнинг терроризировал Хьюстон, обстреливая общественные места из автоматической винтовки FN FAL бельгийского производства. В результате обстрелов погибло девятнадцать человек, среди которых двое детей, ранено семнадцать, в том числе шестеро сотрудников департамента полиции, двое из которых находятся в реанимации. Попытки задержать «Хьюстонского автоматчика» к успеху не приводили — имеющий большой опыт боевых действий в городских условиях, Лафонсо Ченнинг успешно скрывался, чтобы затем нанести новый удар.
Однако сегодня офицер Прайс заметил подозреваемого, когда тот пытался заправить автомобиль бензином. Вызвав подкрепление, офицер Прайс вступил в перестрелку с укрывшимся в здании бензозаправки Ченнингом, которую вел до прибытия подразделения спецназа. В результате попытки штурма преступник произвел подрыв бензоколонки. Никто из полицейских не пострадал.
37-летний Лафонсо Абрахам Да-Маркус Ченнинг уволился из Корпуса морской пехоты США в звании мастер-сержанта. Принимал участие в Войне в заливе, а также в боевых действиях в Ираке. Награжден Бронзовой звездой и медалью «Пурпурное сердце». Чем занимался Лафонсо Ченнинг после увольнения из Корпуса морской пехоты и почему устроил бойню на улицах Хьюстона — на данный момент неизвестно. Полицейское управление Хьюстона ведет расследование.
«Стройно, шагом, друг за другом, приготовьте ваши ружья,
С вами ли ваши пистолеты и острые топоры?»
Уолт Уитмен
— Нет, умер он не здесь, — печально говорил Джордж Либеропулос, беря со столика бокал с «Шато петрю» двухтысячного года. — Майкл умер в Лос-Анджелесе, в доме, который снимал в Холмби-Хиллз. Как потом рассказал его личный кардиолог Мюррей, он поднялся на второй этаж и нашел Джексона в постели без сознания, Майкл уже не дышал… Кардиолог начал проводить сердечно-легочную реанимацию, а потом вызвал «девять-один-один». Но было уже поздно, и когда приехали медики, они зарегистрировали остановку сердца.
Продюсер рассказывал с таким видом, словно стоял у постели в последние минуты жизни покойного, а сам был как минимум его близким другом.
— Строго говоря, Джексон умер в медицинском центре Калифорнийского университета, — встрял один из гостей. Либеропулос кротко посмотрел на него, вздохнул и продолжил:
— Я купил это ранчо и постарался все оставить таким, как было при Майкле. Кое-что, конечно, пришлось изменить и подновить, но зато теперь это очень милый и уютный уголок.
«Милый и уютный уголок» представлял собой поместье площадью в одиннадцать квадратных километров, что в пять раз превышало территорию княжества Монако. За сколько купил его Либеропулос — ходили разные слухи, однако суммы ниже ста миллионов долларов не назывались.
Впрочем, причиной сегодняшней вечеринки были вовсе не очередные поминки по Майклу Джексону, а так и не случившийся конец света по версии индейцев майя. 23 декабря мир не погрузился в огненную бездну, а его не самые лучшие представители даже выпивали и закусывали, радостно отмечая сей факт.
У стола с закусками стояла и, то и дело облизывая толстые губы, наворачивала канапе с черной каспийской икрой разгорающаяся звезда черного рэпа — Профессор Джей-Ти. С виду ему можно было дать не больше восемнадцати, однако, как он пел сам, «в гетто сначала стареют душой». И действительно, внешне спокойный и даже расслабленный рэпер всегда был настороже, зыркая по сторонам, словно ожидая нападения.
Бритый череп, покрытый шрамами, Джей-Ти прятал под капюшоном широкого балахона с черно-белым шахматным узором. Из-под капюшона блестели большие золотые серьги в форме колец, а на груди болтался здоровенный пацифистский знак, инкрустированный маленькими рубинами. Дополняла картину жиденькая, но длинная бородка, заплетенная в косичку и украшенная крупной бирюзовой бусиной.
Запив канапе ледяной русской водкой, Профессор Джей-Ти заметил своего коллегу по цеху, Краша. Краш тоже читал рэп, тоже был перспективным исполнителем и тоже что-то ел, вроде бы салат с омарами.
— Йо, брат! — сказал он, увидав Джей-Ти, и вытер майонез с подбородка. — Тут нехилая жрачка, да?
Джей-Ти подошел ближе, рэперы обнялись.
— Здесь и телки нехилые, — заметил он. — Вон, смотри.
И показал пальцем на девушку, беседующую с парочкой популярных фотографов.
Двадцатилетняя супермодель Атика была одета просто, словно пришла не на VIP-вечеринку, а собралась с друзьями по колледжу на пикник: узкие черные джинсы, короткий голубой топик с физиономией Гомера Симпсона, какие-то совершенно уж легкомысленные матерчатые тапочки. Впрочем, она относилась к той категории людей, которые не имели нужды следовать моде — с определенного этапа мода начинала следовать за ними…
Хрупкая, с фигуркой четырнадцатилетней девочки, Атика носила шикарнейшие длинные черные волосы. На фотографиях в «Вог», «Космполитэн» и «Харперс Базар» они обычно были распущены и ниспадали почти до колен, но сегодня девушка просто замотала их в некое подобие кока, заколов двумя карандашами.
Кожа девушки была смуглой, с нежным оливковым отблеском. Ее предки приехали в Штаты из Египта еще до второй мировой войны; досужие журналисты выводили родословную Атики от фараонов, другие, из идиотских таблоидов, утверждали, что ее бабка была портовой проституткой в Каире или Александрии, и потому бог весть чьи гены могли смешаться в крови фотомодели. Но главное — у нее были огромные, бездонные и глаза, окаймленные длинными черными ресницами.
— Эта черная кошечка давно уже забыла, что она черная, — скептически сказал Краш. — Ты же знаешь, как только черная девчонка разбогатеет, ее тут же тянет на белых мужиков.
— А когда разбогатеет наш брат ниггер, он тут же набивает свой «Кадиллак» белыми цыпочками, — воскликнул Джей-Ти, хлопнул Краша по плечу и оба захохотали.
— Может, хочешь нюхнуть? — осведомился Краш. — У меня с собой есть.
— У меня тоже есть, — солидно сказал Джей-Ти. — Но еще рановато. Меня после дури иногда так зарубает, что я потом не помню, чего делал. А тут кругом репортеры и другая ботва, не хочу потом видеть в журнале фотку, на которой я блюю, продев башку в сиденье от толчка. И потом, тут столько бухла, что можно утопить в нем это чертово ранчо. Кстати, как тебе оно?
— По-моему, отстой, — произнес Краш, повертев головой по сторонам, словно раньше у него не было времени осмотреться. — Да и что ожидать от чувака, который из черномазого перекрасился в белозадого.
— Отчего и помер. Господь видит правду, брат! Ниггером родился — стало быть, и помирать надо ниггером! Кстати, хорошее название для песни… Ниггером родился, ниггером помрешь… йо, йо!
Профессор Джей-Ти забормотал себе под нос, подбирая подходящую рифму для продолжения, а в зале появилось еще одно действующее лицо, привлекшее к себе внимание.
Русский оказался вовсе не таким здоровенным, как принято думать о хоккеистах. Впрочем, их-то видят в основном в форме, со всеми этими каркасами и защитными щитками, а в светло-голубых джинсах «ливайс» и льняной бежевой рубашке Ростислав Шибанов напоминал скорее киноактера. Коротко остриженные русые волосы, под правым глазом — небольшой шрам, полученный в стычке с защитником «Сент-Луис блюз» еще в самом начале карьеры в НХЛ. Разумеется, шрам легко мог убрать пластический хирург, но хоккеисты — это как раз не киноактеры, они свои шрамы ценят. Именно так сказал двадцатидвухлетний Шибанов в интервью «Чикаго трибьюн», добавив, что к завершению хоккейной карьеры постарается собрать коллекцию повнушительнее.
Сейчас Шибанов восстанавливался после тяжелой травмы ноги, полученной в матче с Питтсбургом. Врачи пока не допускали его к активным тренировкам, не говоря уже об играх, а вот съездить и немного развеяться разрешили. Впрочем, Ростиславу было скучновато. Торжественных приемов и подобных вечеринок он не любил, потому что, во-первых, практически не пил, а что здесь делать трезвому человеку? Разве что говорить о спорте, но на таких вечеринках обычно говорят о кино, о музыке, а главное — о деньгах. Деньги то, деньги се, один заработал, другой прогорел… Вон два негра, одетые, как клоуны, таращатся на него — наверное, пытаются вспомнить, кто он таков. Еще бы, они ведь стопроцентно смотрят только баскетбол, о каком хоккее может идти речь?
— Чувак, что это за плесень? Актер, что ли, какой-то? — спросил в этот момент Краш.
— Кажись, спортсмен. Я видал его рожу на обложках спортивных журналов.
— Для баскетболиста низковат.
— Да он, кажется, хоккеист.
— Если он хоккеист, то небось русский или чертов чех.
— А что ты имеешь против чехов или русских? — с интересом осведомился Профессор Джей-Ти. Краш, чавкая омарами, пояснил:
— Ну, русские вроде как всегда хотели нас завоевать, разве нет? А чехи… Чехи, наверно, им стали бы помогать. В любом случае черным ничего хорошего ждать от них не приходится. Да и хоккей этот — игра для идиотов. Не знаю ни одного черного парня, который интересовался бы хоккеем, а тем более играл бы в эту хрень.
— А как же Пит Уоррелл, «Черная пантера»? — подначивал Профессор Джей-Ти. — А Энсон Картер[14]?
— Это черные парни, которые играли в хоккей? — с недоверием покосился Краш.
— Ага.
— Фигня какая… Наверно, это перекрашенные белые. Как Джексон, только наоборот. Не верю, что настоящий ниггер станет бегать по льду с деревянной палкой за круглым куском резины. Ладно, хрен с ним, давай лучше поговорим про свежую десятку синглов. Ты почему съехал на седьмое место, братан?!
Шибанов вышел на балкон и спросил у пробегавшего официанта, где раздобыть холодного пива. Это был единственный алкогольный напиток, который Ростислав хотя бы изредка себе позволял. Официант уточнил, какое именно пиво желает гость — светлое, темное, крепкое, слабое, безалкогольное, сваренное в Штатах, Канаде, Англии, Германии… Хоккеисту пришлось перебить зачитывание списка:
— Светлое, «Молсон»[15].
Через полминуты он уже стоял на балконе и смотрел на ночную Санта-Барбару, ярко сияющую огнями. Внизу кто-то верещал и выл. Шибанов слегка удивился — это явно были не собаки, а более крупные звери. Впрочем, у богатых свои причуды. Дома, в России, сильные мира сего тоже взяли моду заводить себе на даче зверюшку покрупнее — то тигрового питона, то леопарда… В унисон с голосами животных в городе выли автомобильные сирены. Вот полицейская, вот куда-то торопится «скорая помощь», а это — пожарные… Что-то многовато сирен, подумал Шибанов, отпивая пару глотков ледяного «Молсона».
— Эх, — тихо сказал он, — сейчас бы на Волгу…
— Там тоже ночью кричат дикие звери? Вы не бойтесь — там внизу есть зоопарк, он принадлежит хозяину этого дома. Звери все в клетках и они сытые — я видела, как их недавно кормили.
Только сейчас Шибанов понял, что на огромном балконе он давно не один.
На широких перилах сидела, свесив ноги вниз, маленькая девочка в блестящем платье.
— Привет, мисс, — с улыбкой произнес хоккеист.
— Привет, — ответила девочка. — Я вас знаю, вы из России. Спортсмен.
— Правильно, — кивнул Ростислав, — я играю в хоккей. А ты что здесь делаешь совсем одна?
— Я не одна. Где-то здесь моя мачеха, но я ее не люблю. К тому же ее интересуют только мужчины, а про меня она, скорее всего, уже забыла. Меня зовут Мидори.
Теперь Шибанов вспомнил, где видел это личико. Мидори Сандзо, звезда прошлогоднего диснеевского блокбастера о девочке, которая попадает в волшебную страну, чтобы спасти своего отца. Двенадцать лет, прическа «паж», огромные черные глаза. Японка по отцу. Во время второй мировой американцы сажали таких в концлагеря[16]…
— А меня — Ростислав.
— Очень приятно, — сказала девочка, спрыгнула с перил на розовый мраморный пол и неожиданно сделала книксен. — Вам тоже скучно?
— Не то слово, — признался Ростислав. — А уезжать вроде бы рановато, хозяин обидится…
— А я не могу уехать, пока мачеха не решит убираться отсюда. Я могла бы угнать автомобиль, но меня остановит дорожная полиция, будут неприятности. Поэтому я решила посидеть здесь и посмотреть, как звезды отражаются в воде. Но мне не нравится, что все время воют сирены. И в зоопарке кто-то кричит так, словно чувствует приближение беды…
Мидори говорила серьезно, словно старушка. Такое бывает с детьми, рано окунающимися во взрослую жизнь, будь то спорт или шоу-бизнес. А у Мидори, насколько помнил Шибанов из статьи в таблоиде, на все это накладывались еще и семейные проблемы: мать умерла давным-давно, год назад в автокатастрофе погиб отец, а мачехе-опекунше маленькая актриса была нужна исключительно как источник постоянного дохода.
— Когда мы ехали сюда, я видела, как человек разбил витрину кафе, — продолжала Мидори, подойдя ближе к хоккеисту. — Это было маленькое итальянское кафе, с такой красивой зеркальной витриной. Человек взял столик и бросил, он что-то кричал при этом, я не слышала из машины. Зачем он так поступил?
— Может быть, больной, — пожал плечами Шибанов. — Чего только не случается с людьми.
— Может быть, — согласилась девочка. — У него было такое страшное лицо…
Внезапно внутри, в зале, что-то загремело, послышался женский визг, крики.
— Стой здесь! — тотчас велел Ростислав, поставил пиво на перила и вернулся к столам.
Давешние расфуфыренные негры стояли друг против друга. У одного, со здоровенным пацифистским символом на шее, по щеке текла кровь из разодранного уха. Второй держал в пальцах вырванную серьгу и слизывал с нее красную жидкость.
— Что он делает?! — верещала какая-то блондинка в безвкусном леопардовом платье. — Охрана, скорее, скорее сюда!
Двое охранников протиснулись через толпу и попытались осторожно развести чернокожих смутьянов по сторонам, но тот, что был с пацификом, вырвался и закричал:
— Чертов ниггер, ты мне ухо разорвал! Зачем ты, блин, это сделал?!
Второй ничего не отвечал, только злобно смотрел по сторонам. Потом неожиданно извернулся и вцепился зубами в запястье охранника. Тот взвыл, а негр выхватил из его наплечной кобуры «глок»[17] и, быстро отскочив к столам, принялся стрелять вокруг себя. Первая же пуля ударила прямо в лоб верещавшую блондинку, разнеся ее голову, словно арбуз. Вторая досталась несчастному охраннику, угодив в живот. Толпа с воплями бросилась врассыпную, переворачивая мебель и сбрасывая на пол посуду. По ковру текло, впитываясь и смешиваясь с кровью, пятидесятилетнее шотландское виски.
Через мгновение Шибанов сообразил, что остался стоять, словно статуя, среди общего панического бегства, и представляет собой идеальную мишень. К счастью, чокнутый рэпер стрелял, не целясь. Быстро отпрыгнув за колонну, Ростислав сделал первое, что пришло в голову — схватил с пола бутылку и метнул в безумца.
Тяжелая бутылка угодила рэперу в плечо, он пошатнулся, поскользнулся на груде салата и грохнулся навзничь, выпустив оставшиеся пули в потолок. Посыпалась штукатурка, битое стекло с люстры, к упавшему кинулся охранник и ногой выбил у него пистолет. Потом завернул руки негра за спину и защелкнул наручники.
Шибанов вышел из-за колонны и обнаружил, что в зале не осталось никого, не считая уже упомянутого охранника, двух трупов и второго негра, который, морщась, поливал себе на ухо «Столичную» из литровой бутыли. Этот опасным не выглядел; приложил к уху скомканную салфетку, тут же начавшую краснеть, и заметил со знанием дела:
— Красиво ты его, чувак.
— Я в детстве любил играть в городки, — рассеянно объяснил Ростислав, осторожно обходя распростертое тело блондинки.
— Это что еще за фигня, блин?! — удивился негр.
Ростислав не ответил. В зале появилось еще несколько охранников, тревожно переговаривавшихся по рации. Кто-то вызывал полицию. Прибежал и сам хозяин; пухлый грек с растерянным видом метался среди перевернутых столов, что-то бормоча себе под нос, видимо, молился.
Кто-то дернул Шибанова за рукав рубашки. Он оглянулся и увидел Мидори.
— По-моему, люди сходят с ума, — сказала она. Ростислав поспешил развернуть девочку и увести подальше от мертвых тел, и только тогда спросил:
— Что ты имеешь в виду? Негра? Он, наверное, принял какой-то наркотик…
— Нужно говорить «афроамериканец», — наставительно произнесла Мидори. — Но я не про него. Я про тех людей, которые снаружи.
— Каких людей? — не понял Шибанов. Девочка молча потянула его в сторону балкона.
Сначала хоккеист подумал, что внизу, во дворе, снимают массовую сцену для кинофильма. Но потом он понял, что это не так. Разномастная толпа людей, каким-то образом проникшая на территорию ранчо Неверлэнд, шла на штурм. Шла почти бесшумно, и это было самым жутким. Основная масса плотной толпой валила к дому. Но часть из них вломилась в зоопарк, и стало совсем страшно. Потому что оттуда сразу же послышались истошные крики животных.
Животных, которых убивали.
Возможно, рвали на части.
Ростислава толкнули плечом. Распространяя удушливый запах водки, через перила перегнулся раненый негр и протянул в недоумении:
— Твою мать… Чувак, я на это не подписывался! Я приехал сюда побухать, повертеться перед камерами, может, сбацать пару песен. Что это за хренов бунт?! Там и ниггеры, и белые… А вон с ними коп… Слушай, у вас в России вроде была революция — это тоже так выглядело?
— Она была сто лет назад, — коротко сообщил Шибанов. — Я не застал.
Чернокожего рэпера эта новость, похоже, чрезвычайно поразила, но продолжать дальнейший исторический ликбез помешал огонь, который нападавшие открыли по балкону, вероятно, заметив на нем людей. Схватив в охапку пискнувшую Мидори, Ростислав бросился в дом. За ним торопился Профессор Джей-Ти, не переставая восклицать:
— Черт! Твою мать! Черт!
— Что там творится?! — крикнул Шибанов, едва не врезавшись в одного из охранников, плотного парня со сломанным носом.
— Не знаю, сэр! — испуганным голосом отозвался тот. — Какие-то волнения… В полиции говорят, что так по всему городу… Вроде в Карсон-Сити и в Солт-Лейк тоже…
— Я же говорил — революция! — заявил негр. — Но все равно ни хрена не понимаю. Еще ладно бы черные погнали белых, это давно пора. Но они там все вместе, и в меня стрелял хренов коп, блин, я сам видел!
— Что бы ни было, отсюда надо уходить, — бросил Шибанов. Мидори вцепилась ему в шею и зашептала:
— Не бросайте меня!
— Кто ж тебя бросит… — обозлился хоккеист. Отметив, что рэпер следует за ним, Шибанов пробежал по длинному коридору и остановился, не зная, куда повернуть. Из открывшейся двери выглянула смуглая девушка и крикнула:
— Сюда! Идите сюда!
Через секунду Атика захлопнула дверь за их спинами и щелкнула замком. Шибанов посадил девочку в кресло у огромного камина и выдохнул:
— Спасибо, мисс… Вы знаете, куда идти?
— Ничего я не знаю, — хмуро произнесла Атика. В руке она держала пистолет, негр одобрительно прищелкнул языком и сказал:
— «Кел-тек» ПФ-9[18]! Хорошая машинка, сестра! Калибр девять миллиметров, а весит всего фунт… Жаль только, всего семь патронов влезает, в серьезном махаче не всегда успеешь перезарядить обойму… У тебя второго такого нет?
— Найди себе сам. Я взяла у мертвого охранника.
— А охранника тоже сама завалила?! — вытаращил глаза Профессор Джей-Ти.
— Там, внизу, и без меня была масса желающих это сделать.
— Что происходит? — спросил Ростислав.
— Не знаю… Я была внизу, собиралась уезжать, у меня сегодня еще важная встреча во Фриско… И тут эти люди вломились в дом.
— Я видел их с балкона, — кивнул Ростислав, прислушиваясь к шуму за дверью. Крики доносились издалека, несколько раз грохнули пистолетные выстрелы. Джей-Ти извлек из кармана украшенный драгоценными камнями мобильник и попытался набрать чей-то номер.
— Говорит, нету связи, — сообщил он. — Что за фигня? Как здесь, в Калифорнии, не может быть связи?!
— Это какие-то сумасшедшие… — продолжала Атика. — Они выглядели, как… как звери… Бросались на гостей, вцеплялись им в горло…
Атика замолчала, видимо заново переживала уведенное. Ростислав внимательно слушавший девушку, тронул ее за плечо:
— Как звери, говоришь?
Атика передернула плечами:
— Если бы просто как звери, я бы не так испугалась. Мало ли — может эпидемия бешенства или еще что… Но эти… Они готовы убивать любым способом: у некоторых были ножи, ружья… А потом я увидела, как только что вполне нормальный с виду охранник вдруг вскинулся и набросился на другого, с которым они только что вместе отбивались от толпы. Он его… в общем он ему снес голову из пистолета, а потом отбросил пистолет, навалился на туловище и… И я подобрала пистолет и спряталась здесь.
— Мы тут как в ловушке, сестра! — недовольно заметил рэпер, бросая на пол окровавленную салфетку. — Надо рвать отсюда когти, пока нас не схватили за задницу. Не знаю как ваши, а мне моя очень дорога.
— Здесь есть второй выход, — Атика показала стволом пистолета на дверь в дальней части комнаты. — Там лестница, но куда она ведет — не знаю…
Комната вообще выглядела нежилой: холодный нечищеный камин, несколько совершенно разнопородных кресел и стульев, треснувшее зеркало, прислоненное к стене… Видимо, в этой части здания Либеропулос еще не успел произвести требуемые переделки. Хотя на туалетном столике валялись какие-то принадлежности — расческа, пудреница, еще что-то явно из женского арсенала. Да и на кровати было свежесмятое постельное белье. Может, это была комната для гостей? Для не очень привилегированных гостей. Или для прислуги. Впрочем, сейчас это меньше всего волновало Ростислава. Вряд ли кто-то мог в данный момент зайти и возмутиться, что нежданные гости заняли его апартаменты.
— Попробуем выбраться. Возможно, там еще никого нет. Эти чокнутые разбираются с гостями, — сказал Шибанов и обратился к девочке-актрисе:
— Прости, Мидори, но мы не сможем сейчас найти твою мачеху.
— Черт с ней, — решительно заявила девочка. — Между нами, она была порядочной сукой.
Ростислав открыл рот, а Профессор Джей-Ти громко заржал. Атика тем временем рылась в туалетном столике, потом удовлетворенно хмыкнула и вынула большие ножницы. Подошла к зеркалу, примерилась.
— Что ты делаешь?! — воскликнул Ростислав, но Атика решительно защелкала ножницами. Через минуту ее роскошные черные волосы лежали на деревянном полу, словно шкурки ценных пушных зверей. Сама Атика стала похожа на озорного мальчишку с торчащими во все стороны короткими вихрами.
— Зачем?! — только и спросил хоккеист.
— Длинные волосы теперь мешают. Они за все цепляются, за них легко схватить… Похоже, мир изменился… Значит, пора меняться и мне.
— Давайте линять отсюда, братва, — напомнил негр. — Про прически поговорите после. Кстати, меня звать Профессор Джей-Ти. Можно просто Джей-Ти.
— Атика, — сказала Атика. — Через одну букву «Т», иначе получится название тюрьмы[19]. Ненавижу эту ошибку.
— Мидори, — сказала девочка.
— Ростислав, — сказал Шибанов.
— Вот и познакомились, блин, — заключил рэпер и потрогал разорванное ухо.
…Лестница привела беглецов в подвальное помещение, где стояли распакованные генераторы и большие деревянные ящики с маркировкой «Made in Japan». Слава богу, никого из нападавших здесь не оказалось, видимо, в самом деле они были увлечены охотой на гостей. Что это были за твари и почему они все разом утратили человеческий облик, Ростислав старался не думать. Сейчас нужно бежать, все размышления — после.
Из подвала по небольшой винтовой лесенке они поднялись в темный зал, судя по гулкому эху, довольно большой.
— У меня есть зажигалка, — сообщил Профессор Джей-Ти. Пощелкал ею, зажег желтый огонек, нашел на стене выключатель, повернул рукоятку.
— Смотрите, самолеты! — закричала девочка.
В самом деле, перед ними стояли два самолета, маленькие легкие модели, рассчитанные на пять-шесть человек.
— А толку? — махнул рукой Шибанов. — Надо искать автомобиль.
— Слушай, чувак, — начал сердитым тоном негр, — конечно, вы все думаете, что черномазые — тупые. Однако это не так, и у меня есть пилотская лицензия. Любительская, разумеется, но такую каракатицу я свободно могу вести.
— И сколько часов ты налетал?
— Сорок, из них двадцать — с инструктором, остальное самостоятельно. Короче, давайте разбираться, что тут с топливом и как открыть ворота, чтобы выкатиться на взлетную полосу.
— Ты уверен, что нам не проще будет найти машину? — со вздохом уточнил хоккеист.
— Уверен, чувак. И еще, машина, она едет по земле. А на земле, если ты не заметил, — эти злобные уроды. Некоторые с оружием. В самолет попасть куда сложнее, я знаю, о чем говорю.
— Ладно, командуй, — согласился Шибанов. Они с Атикой и Мидори поспешили к противоположным воротам из гофрированного металла, рядом с которыми на стене был укреплен оранжевый щиток. В самом деле, там и оказался запуск механизма открытия ворот, но включать его Ростислав не торопился.
— В чем дело, чувак? — крикнул рэпер, высунувшись из кабины ближнего самолетика, черно-бело-красного. — Открывай хату!
— Вдруг они снаружи?! — возразил Шибанов. — Откроем, когда будем готовы взлететь. У тебя все в порядке?
— Если ты про горючку, то здесь ее полно. Правда, это «пайперсенека», я таким не управлял, но они все одинаковые, как одно место у девчонок — если как-то раз в него попал своим болтом, больше уже никогда не промажешь. Простите, сестрицы, — поздновато осекся негр и спрятался в кабине.
— Садитесь в самолет, — велел Шибанов. — Когда заработает двигатель, я открою ворота, подбегу и запрыгну в салон. Если снаружи кто-то есть, они уже не успеют нам ничего сделать.
— Хорошо, — кивнула Атика, на мгновение замялась и сунула Ростиславу пистолет. — Я сняла его с предохранителя.
— Да я и стрелять-то не умею, — растерянно сказал Шибанов, но фотомодель уже бежала к «пайперу», держа за руку Мидори. Они забрались внутрь, затарахтели моторы, провернулись трехлопастные пропеллеры. Ростислав сунул пистолет за пояс, опустил рубильник, под потолком мягко заурчал привод, ворота стали подниматься вверх. И, уже двигаясь навстречу катящемуся самолету, Шибанов понял, что совершил ошибку. И не одну.
Во-первых, взлетная полоса не была освещена. Очевидно, свет включался где-то в другом месте, а не одновременно с открытием ворот.
Во-вторых, на полосе в пределах досягаемости освещения из ангара стоял трактор. Небольшой ярко-зеленый трактор с навесными орудиями и приспособлениями, предназначенный, видимо, для расчистки полосы. Бежать к нему и отгонять не оставалось времени, потому что в открывшиеся ворота с двух сторон ринулись люди. Их рассматривать хоккеисту было уже совершенно некогда, и, отчаянно ругаясь, он вцепился в край открытой дверцы.
— Давай, давай! — заорал Профессор Джей-Ти.
— Трактор! — крикнул в ответ Шибанов, забрасывая тело внутрь кабины.
— Вижу!
«Пайпер», выехав из ворот, круто вильнул и зацепил трактор кончиком правого крыла. Самолетик отчаянно тряхнуло, Мидори взвизгнула.
— Проскочили, блин! — радостно завопил негр. — Йо!
И тут же в не успевшую закрыться дверцу буквально влетел человек. Шибанов, неудобно лежа на спине, согнул в колене больную ногу и с силой ударил незваного гостя в лицо, совсем забыв о пистолете.
— Не надо! — жалобно успел крикнуть тот, вылетая обратно. Покатившееся в темноту тело тут же облепили другие, с окровавленными руками, сжимающими ножи. Ростислав схватился за голову:
— Он был нормальный! Этот человек, он хотел спастись!
— Теперь уже поздно, — холодно сказала Атика, забирая у Ростислава пистолет. — Ты не виноват.
— Его глаза…
— Ты не виноват, — повторила Атика. — Похоже, русские в самом деле такие, как писал ваш Достоевский… Но если ты начнешь посыпать голову пеплом и страдать, мы черта с два спасемся.
— Да, ты, наверное, права, — нехотя согласился Ростислав, закрывая дверцу.
— Кстати, пистолет был снят с предохранителя. Ты вполне мог себе что-нибудь отстрелить, когда засовывал его за пояс, а потом бегал и прыгал.
Ростислав промолчал.
Самолет набирал высоту, и Мидори тихо сказала:
— Смотрите…
Поместье Неверлэнд пылало. В ярком свете пламени видно было, как в стороны разбегаются человеческие фигурки. Одни спасались от огня, другие дрались между собой… Повернув голову, Шибанов увидел, что Санта-Барбара тоже горит — к черному звездному небу поднималось множество столбов дыма и огня. На Сценик-драйв что-то взорвалось, красочно разбросав в стороны искры.
— Это не революция, братва, — печально сказал Профессор Джей-Ти, вцепившийся в штурвал самолета. — Это тот самый конец света, который не должен был случиться. Блин, но мы-то вроде живы?
— С самолетом все в порядке? — спросил Шибанов. «Пайпер» как раз заложил небольшой вираж, и хоккеист увидел, как далеко внизу рушится объятая огнем башенка Церковной Миссии испанских францисканцев.
— Трясет малость, — все так же грустно сообщил рэпер. — Видимо, крыло чуток повредил, когда зацепился за этот долбаный трактор…
— Не отвалится?
— А хрен его знает, чувак… Куда летим-то? Если везде одно и то же…
— Как можно дальше отсюда. Сколько может пролететь этот самолет с полными баками?
— Не помню, чувак… Миль семьсот, небось.
— А, к примеру, до Вегаса сколько?
— Решил перед смертью спустить последние деньжишки, а?! — невесело улыбнулся рэпер. — До Вегаса меньше. Но я могу только примерно определить направление… Радиосвязь не работает.
— Как? Вообще?
— Вообще. Может, рация не в порядке… И бортовой компьютер тоже. То есть я лечу почти вслепую, братва. Наверно, в самом деле лучше было ехать на машине.
— Поздно. Значит, мы летим в Вегас, — решил Шибанов. Негр покосился на него через плечо, скорчил страдальческую рожу, но ничего не сказал.
Вегаса они достигли спустя два часа.
Город выглядел лучше, чем оставленный за бортом Карсон-Сити и покинутая в спешке Санта-Барбара. Башня Стратосфер-Таэур сияла огнями, как и копия Эйфелевой башни, а вот Боулинг-центр горел. Горел и музей Элвиса Пресли, рядом с которым виднелись несколько перевернутых полицейских автомобилей. На бульваре Чарльстон происходило что-то напоминающее массовую драку, из окон верхних этажей отеля «Луксор» на глазах у опешивших беглецов выбросили несколько человек — еще живые, они летели вниз, на мостовую, нелепо дергаясь в воздухе.
Полыхал детский музей «Лид Дискавери»; о том, что там могло происходить сегодня ночью, жутко было даже думать…
— В аэропорту садиться нельзя, — заключил Шибанов, потирая виски. От увиденного и пережитого раскалывалась голова, к тому же отчаянно болела травмированная нога — он разбередил старую рану, выталкивая из самолета спасавшегося мужчину. Очень хотелось пить, но в самолете не обнаружилось ничего из еды и питья. Судя по всему, он вообще стоял в ангаре частично разукомплектованным, и при более тщательном осмотре Джей-Ти мог это заметить. Но негр не удосужился, и теперь они летели без связи. Впрочем, было ли с кем связываться? В аэропортах могло происходить все, что угодно. И международный аэропорт Маккаран, и аэропорт Гранд-Каньон в Тусейне были опасны, к тому же незадачливый пилот то и дело жаловался на поврежденное крыло. Тряска самолета и в самом деле ощущалась все сильнее.
— Ты хочешь сказать, что мы сядем в пустыне, чувак?! — подозрительно спросил Профессор Джей-Ти.
— В аэропорту могут быть безумцы, — рассудительно сказала Мидори.
Словом «безумцы» они автоматически стали называть злобные толпы внизу, как бы сразу согласившись, что перед ними — именно безумие. Что стало его причиной? «Хреновые флюиды, чувак. Давно было что-то такое в воздухе», — сказал ДжейТи. «Это может быть эпидемия», — предположила Мидори. «Я не хочу об этом думать», — заявила Атика.
Красавица сидела у окна, держа в правой руке пистолет, а левой перебирая коротко остриженные пряди волос. Шибанов то и дело поглядывал на нее искоса, надеясь, что девушка тоже проявляет к нему интерес. Однако Атике было явно не до хоккеиста. А жаль, подумал Шибанов, все так хорошо начиналось: катастрофа, он в роли спасителя, знакомство, перерастающее… Во что перерастающее? В любовь? С чего бы это вдруг? Да и какой он, к чертям, спаситель… Скорее уж их спасла Атика, даже безалаберный Джей-Ти, а он, Ростислав Шибанов, всего-то выкинул из «пайпера» несчастного, который почти уже спасся… Герой, что тут еще сказать.
— Блин! — заорал не своим голосом Профессор Джей-Ти, отвлекая Шибанова от грустных мыслей и дергая на себя штурвал. Прямо перед носом самолетика из клубов дыма выскочил ярко-желтый вертолет одного из местных телеканалов. Мигая ходовыми огнями и треща винтом, он промелькнул в считанных сантиметрах ниже, потом неожиданно спикировал вниз и врезался в казино «Четыре королевы», превратившись в огненный шар.
— Черт… Я чуть не наложил в штаны, — признался рэпер, тревожно прислушиваясь к шуму двигателей. — И, по-моему, эта летающая мясорубка нас доконала. Молитесь, сестрицы.
«Пайпер» лихорадочно вибрировал, и Шибанов с ужасом представил, что будет, если сейчас у них отвалится крыло. Даже с парашютами — шансов никаких, а парашютов в салоне не имелось…
Мидори пристегнулась, вцепилась в спинку сиденья и закрыла глаза. По щекам ее текли тоненькие дорожки слез. Атика так и сидела, глядя в окно. Ростислав поразился спокойствию девушки и, хотя это было не к месту, ее неземной красоте.
— Атика… — неожиданно произнес он.
— Что? — спросила девушка, повернувшись.
— Я… В общем, если что-то случится, я хочу, чтобы ты знала…
Шибанов осекся. Девушка выжидательно смотрела.
— А я хочу, блин, чтобы вы держались крепче! — рявкнул рэпер и заорал, перекрывая шум двигателей:
Самолет, сильно накренившись, миновал границу городской черты и понесся над пустыней. Постепенно серел песок, казавшийся сверху каким-то однородным и гладким, словно теплое покрывало на гигантской кровати. Светало. Справа в отдалении тянулась пропадающая за дюнами линия шоссе, на которой изредка попадались автомобили. Все они стояли и выглядели брошенными. Из города никто никуда не ехал, что очень удивило Шибанова. Возможно, жителей попросту не выпускали вначале полицейские кордоны или Национальная гвардия — это если предположить, что все-таки причиной является эпидемия. А потом, видимо, выпускать стало уже некого…
Но если это эпидемия, почему они целы и невредимы? Не бросаются друга на друга…
Самолет тряхнуло особенно безжалостно, Шибанов едва не треснулся головой о потолок и поспешно пристегнул ремень, поняв, что сидит, как дурень, непристегнутый, и рассуждает о вещах несвоевременных, рискуя свернуть шею в любой момент.
Каменистая поверхность, покрытая чахлыми кустиками, приблизилась и проносилась под самыми шасси самолета, предусмотрительно выпущенными Джей-Ти. Хоккеист глубоко вдохнул и поправил прикрепленный на ремне кожаный футлярчик. Обычно в таких носят мобильные телефоны, но у Шибанова там лежал металлический скорпион — фигурка, которая досталась ему в наследство от деда. Семейный талисман. Он помогал не раз — что, если поможет и теперь?
— Держитесь! — закричал рэпер, прервав свою грозную песнь. — Иисус на осле, если мы разобьемся…
Что должен сделать Иисус, если они разобьются, Профессор Джей-Ти сказать не успел. Самолет ударился колесами о неприметный бугорок, подскочил в воздух, снова стукнулся о землю. Поврежденное крыло отвалилось и, кувыркаясь, отлетело в сторону, разбрасывая куски обшивки. Затем несчастный «пайпер» лишился сразу обоих шасси, грохнулся на брюхо и, зарывшись лопастями уцелевшего двигателя на другом крыле, перевернулся.
«О год, крапленый злом и добром, — год зловещих предзнаменований»
Уолт Уитмен
Андрей Гумилев отложил подготовленную референтами сводку новостей о происходившем в Соединенных Штатах и выключил телевизор, назойливо бормотавший о том же. Происходило нечто ужасное, и это понимали все, включая самих американцев. Президент пытался как-то держать ситуацию под контролем, но все, что удавалось — это при помощи армии локализовать распространение вируса.
О том, что приходится иметь дело именно с вирусом, выяснилось в первые же часы. Специалисты-эпидемиологи исследовали трупы и живой биоматериал, в результате чего обнаружился доселе неизвестный вирус, который тут же получил сразу несколько названий — от «Армагеддона» до «вируса инфекционной шизофрении», хотя заболевание, которое он вызывал, отличалось от хорошо известной психиатрам болезни. Работа продолжалась ежесекундно, но пока вопросов было больше, чем ответов.
Некоторые люди обладали иммунитетом к вирусу. Один из пяти или шести — это довольно много, если не учитывать, что заболевшие четверо или пятеро всячески будут стараться прикончить этого самого пятого или шестого… Передавался вирус при физическом контакте, но в ряде случаев — и воздушно-капельным путем, правда, на очень близком расстоянии. Без носителя он чувствовал себя прекрасно, стало быть, мог долго «прятаться», выжидая, когда придет жертва. Особенно нравились вирусу условия, в которых он сейчас и находился: сухой и теплый климат пустыни.
Гумилев включил монитор и посмотрел на карту Америки.
Невада, Юта, Колорадо, Нью-Мексико, Аризона… Часть Калифорнии, где Арни Шварценеггер успел решить вопрос жестко, но эффективно. Пока грустные сведения поступали только об этих шести пострадавших штатах, которые уже окрестили Закрытыми Территориями. В самом деле, военные практически перекрыли границы штатов, все более-менее значимые транспортные магистрали, а специальные отряды патрулировали их с воздуха. О том, что происходит с нарушителями карантинного режима, не сообщали, но Гумилев и так знал — тех, кто не хотел возвращаться обратно, уничтожали. Слишком высокой была цена ошибки. Так поступали и с теми, кто был явно заражен, и с теми, кто был с виду здоров. Кстати, инкубационный период точно определить пока не удалось — но в большинстве случаев люди заболевали буквально молниеносно, а определенная часть оставалась здоровыми, но являлась смертельно опасными носителями.
Изучение пойманных больных показало, что они вовсе не являются безумными, как подозревалось поначалу. У зараженного словно атрофировались все чувства и желания, кроме стремления убивать и разрушать. При этом они совершали абсолютно осмысленные действия — могли пользоваться оружием, управлять транспортом, обслуживать себя. Самое же печальное было в том, что зараженные, за редким исключением, не трогали друг друга, словно бы имея некую скрытую систему «свой — чужой». Более того, они иногда действовали согласованно. Сумели уничтожить релейные станции сотовой связи. Взорвали электростанцию. Они словно организованно воевали с обычными, здоровыми, нормальными людьми.
Мировое сообщество понимало истинные размеры грозящей опасности. Никаких осуждающих выступлений о «ненужной жестокости» и прочих неуместных вещах не прозвучало. Канада и Мексика предложили содействие живой силой и техникой для блокирования Закрытых Территорий. Европейский Союз и Россия также предложили помощь, но руководство Соединенных Штатов пока молчало. Впрочем, все прекрасно понимали, что остановить распространение вируса можно будет только сообща. Последней же новостью стало решение Техаса об отделении, с которым ничего нельзя было поделать.
Судя по всему, Соединенные Штаты понемногу переставали существовать в своем нынешнем виде.
Без стука, как разрешалось только при крайне важных делах, вошел Синцов. Молодой талантливый вирусолог и микробиолог получил карт-бланш сразу же, как только Гумилев узнал о жуткой эпидемии в Америке. Судя по синякам под глазами, Синцов уже давно не спал. Он устало опустился в кресло и сказал:
— Андрей Львович, пока ничего.
Речь шла о биоматериале, который должны были доставить из Хьюстона. Разумеется, со всеми возможными и невозможными предосторожностями, потому что исследования разрешалось проводить только на территории Соединенных Штатов. Гумилев поступал в данном случае не вполне законно, но иного способа не имелось — он хотел, чтобы вирус изучался в его российских лабораториях, заметно лучших по своим возможностям, нежели американские.
Собственно, практически все имеющиеся у него данные по вирусу «Армагеддон» Гумилев тоже получил незаконно — через хорошо оплачиваемого инсайдера в Центре контроля и профилактики заболеваемости США. Теоретически Центр был и так уполномочен Всемирной организацией здравоохранения для рассылки образцов в научные учреждения разных стран, но в данном случае все установки оказались отменены.
— Подождем, Игорь, — мягко сказал Гумилев. — Ты бы отдохнул пока. Видишь же — все только начинается. Без нас им все равно не обойтись, они фактически теряют десятую часть штатов, притом с огромной территорией. И еще неясно, что там себе думают Флорида, Луизиана, Орегон и Аляска, которые могут пойти вслед за Техасом.
Синцов все так же устало молчал. Отличный специалист, которого Гумилев с великими трудностями переманил в свою вотчину из Государственного научного центра вирусологии и биотехнологии «Вектор» в Новосибирске, он вообще был немногословен и по возможности старался излагать свои соображения на бумаге и в виде компьютерных файлов.
— Поспи часика три-четыре. Если будут новости, тебя сразу известят.
— Хорошо, Андрей Львович, — покорно согласился Синцов, поднялся и ушел. Сразу после этого позвонил Чилингаров.
— Привет, Артур Николаевич, — сказал Гумилев, глядя на карту США, которую так и не убрал с монитора.
— Видел, что происходит? — спросил Чилингаров.
— Видел.
— Плохо дело. Как думаешь, до нас не дойдет?
— Сделаем все, чтобы не дошло, — твердо сказал Гумилев. — Там уже не до хрестоматийного гуманизма, полагаю, это и американцы понимают, и все остальные.
— Сколько жертв, — печально проговорил полярник. — Сколько жертв…
— Будет еще больше. Тем, кто останется в изоляции, очень не повезло. Конечно, будет гуманитарная помощь, какие-то телодвижения со стороны ООН, но… Пока не появится лекарство — территория закрыта.
— Закрытая Территория, так все уже и называют, — согласился Чилингаров. — Откуда же эта дрянь взялась-то?
— Кто бы знал, Артур Николаевич… Судя по тому, что американцы этого не ожидали — скорее всего, это не их секретная разработка. Чья-то чужая — возможно.
— Терроризм? — предположил Чилингаров. — Помнишь историю со скважиной «Бритиш Петролеум» в Мексиканском заливе. Сначала тоже думали, что оно само… А там не так все просто оказалось.
— Да уж, только-только расхлебали последствия — и вот тебе. Не везет американской администрации.
Чилингаров помолчал. Слышно было, как потрескивает табак, когда полярник затягивается сигаретой.
— Я вообще-то удивлен, что ты еще не в Америке, — сказал он, наконец. — По всем приметам ты уже давно должен быть там.
— Закрыта Америка, — покачав головой, словно Чилингаров мог его видеть, ответил Гумилев. — Ты же знаешь — никого туда не пускают. Аэропорты закрыты, море — тоже… Конечно, если нажать на все рычаги, я бы туда пробрался. Но что потом? Там практически война, Артур Николаевич. С другой стороны, я думаю, что рано или поздно все равно туда полечу. Нужно найти лекарство.
— Думаешь, оно есть?
— Лекарство есть от всего. Главное — его разработать.
— Ну, ни пуха, коли так, — сказал Чилингаров. — Будут новости — звони.
— Договорились! — сказал Гумилев.
«Доверчиво ластясь ко мне, шелестя у ног моих пеной,
Затем поднимаясь к ушам и мягко всего захлестнув,
Смерть, смерть, смерть, смерть, смерть.
И этого я не забуду»
Уолт Уитмен
Шибанов выбрался из самолета и лег на песок, глядя в мутное утреннее небо. Несмотря на зимнее время, в Неваде было тепло — около двадцати градусов по Цельсию, но ночью температура опускалась почти до нуля, и спину изрядно холодило.
Слава богу, все оказались целы. Профессор Джей-Ти вдобавок к пораненному еще в Неверлэнде уху раскроил о приборную панель лоб и потерял свой пацифистский знак. У Мидори, судя по характерным симптомам, была трещина в ребре, и Ростислав дал ей таблетку обезболивающего и наложил импровизированную повязку, сделанную из рукавов рубашки. Атика и хоккеист пережили авиакатастрофу без потерь, хотя несчастный «пайпер» был так искорежен, что, казалось, выжить не должен был никто. Видимо, сыграло свою роль и то, что горючее было на нуле, иначе случился бы пожар.
— Блин, как же трещит голова, — пожаловался рэпер, сидящий рядом на округлом валуне. — Щас бы пивка или немного травки…
— У нас нет воды, — печально сказала Атика. — Нужно поискать воду.
— Нужно идти к городу. Точнее, не к городу, а к какой-либо цивилизации. Бензозаправка, кафе, — предложил Шибанов нерешительно. Он не был уверен, стоит ли сейчас искать пресловутую цивилизацию. Цивилизация — это люди, а люди — это, скорее всего, опасность. Сначала неплохо бы разобраться, что происходит.
— Хорошо, что сейчас не лето, хотя бы не так жарко… — жалобно сказала Мидори. — И еще я думаю вот что: там, на шоссе, я видела машины. В машинах может быть еда, вода и оружие.
— Учитесь у девчонки, — воскликнул негр, поднимаясь с камня. — По ходу, без оружия нам точно не обойтись, а пушки, которая у тебя, сестра, явно недостаточно.
— Прекрати называть меня сестрой! — сердито заявила Атика. — Думаешь, мне нужны такие братья?
— Напрасно ты так, — с укоризной и обидой пробормотал Джей-Ти. — Настали тяжелые времена, черные должны быть вместе. Вот увидишь, после такой фигни, которая случилась, в первую очередь достанется черным.
— Отстань, — буркнула Атика. Она помогла девочке подняться, отряхнула с длинного, усыпанного блестками платья песок и приставшие травинки.
— Шоссе вроде бы там, — сказал Шибанов, припоминая. При посадке самолет сбило с курса и перевернуло, но вроде бы он не ошибался.
— И держи наготове пушку, сестр… короче, на тебя вся надежда, — примирительно добавил негр и забормотал себе под нос:
Шибанов все же немного не угадал направление, и на шоссе они выбрались позже, чем он полагал. В пределах видимости стояла лишь одна брошенная машина — серебристый «лэндкрузер», к которой они и направились.
— Стойте, — сказал внезапно рэпер. — Там, кажись, валяется какой-то чувак. Похоже, дохлый.
— Я не боюсь покойников, — отозвалась Мидори. Она стойко переносила боль, старалась не отставать и вообще вела себя молодцом. Шибанов подумал, что с переломом ребра или двух девочка стала бы для них обузой. Пришлось бы ее нести… Не бросать же, само собой. А судя по тому, что происходит вокруг, нормального доктора они встретят нескоро, если встретят вообще. Хотя должны же быть какие-то передвижные лагеря для беженцев, полевые госпитали, палатки… В фильмах герои рано или поздно к ним приходят. Обязательно приходят.
— На здоровье, крошка. Я ничего не имею против дохлого чувака, куда хуже, если он будет живой. С живыми в последний день у меня как-то ни хрена не задалось, блин.
Но покойник оказался именно покойником. Он лежал возле приоткрытой передней дверцы «лэндкрузера» и выглядел ужасно — кто-то обгрыз на руках мертвеца пальцы. Других ран видно не было.
— Да, бедняга, видать, помер сам, — заключил Профессор Джей-Ти, присев на корточки возле трупа. — А гребаные койоты объели ему пальцы. Ну-ка, что тут у нас…
С этими словами рэпер залез в карман рубашки мертвеца. Извлек зажим с пачкой купюр, водительское удостоверение, сотовый. Включил, послушал.
— Ни хрена. Связи как не было, так и нет.
— Зачем тебе деньги? — спросил Шибанов с неприязнью.
— Ну, ему-то они точно не нужны, разве нет? — осведомился Джей-Ти. — А мне, может, пригодятся. А вот часики у чувака — дерьмо, штамповка. «Пульсар». Хотя вроде при бабках, и тачка ничего. Не понимаю я таких людей. Черный никогда не надел бы такие поганые часы, имея новенький «крузер».
— Интересно, он был нормальный или безумец? — спросила Мидори, которую, судя по всему, мародерская выходка рэпера вовсе не покоробила. Девочка бродила вокруг машины, с интересом ее осматривая и прижав ладонь к больному месту.
— Теперь не понять, — сказала Атика, а негр добавил:
— Когда они дохлые, крошка, то все одинаковые. Я не про нормальных и безумцев, я про людей в целом.
— Да ты философ, — криво усмехнулся Ростислав. Рэпер пожал плечами:
— Жизнь в гетто многому учит. Ладно, вы как хотите, а я полезу в машину и посмотрю насчет пожрать, бухла и прочего.
Забравшись в «лэндкрузер», негр принялся возиться там, потом вылез обратно и показал две бутылки минеральной воды, пачку пшеничных крекеров и банку колы.
— Держи, — сказал он, вручая Атике продукты. Потом опять нырнул в автомобиль, чтобы появиться с автоматом Калашникова. Это была старая модель, с деревянным прикладом, который не складывался и не отсоединялся. В другой руке Профессор Джей-Ти держал запасной магазин.
— Швейная машинка еще та, — с гордостью заявил рэпер. — Правда, потаскали ее изрядно, видать, не одного бедолагу завалили… Интересно, где этот мужик его взял? Оружие, прямо скажу, не его типа.
— Дай-ка сюда, — сказал Шибанов и бесцеремонно забрал автомат у негра. Тот от подобной наглости оторопел и даже ничего не возразил. Зато Атика поинтересовалась:
— Ты что, соврал мне, когда сказал, что не умеешь стрелять?
— Из пистолета сроду не стрелял, — честно признался Ростислав. — А из автомата в школе стрелял, в юнармейском кружке. Это вроде скаутов.
— Говорил мне старина Краш — русские спят и видят, чтобы кого-то на хрен завоевать, — сказал Джей-Ти. — Ладно, автомат русский, ты тоже русский, тебе и в самом деле сподручнее. Я с таким тоже дело имел, но не люблю здоровенные дуры — куда лучше хороший пистолет.
— Будет тебе пистолет, — сказал Ростислав и прикрыл глаза ладонью от неожиданно взвившегося мелкого песка. Было похоже, что надвигается песчаная буря, и это первый ее порыв, еще слабый.
— Что за черт?! — воскликнул Джей-Ти. — Только торнадо нам не хватало.
Песок взмывал с обочины и кружился, ограничивая видимость несколькими футами. Внезапно из желто-коричневой кутерьмы раздалось вкрадчивое хихиканье, пугающее и потустороннее. Мидори вцепилась в ладонь Атики, Шибанов передернул сухо клацнувший затвор автомата.
— Я в машину, — быстро сказал негр, — а вы как хотите.
Хихиканье раздалось совсем близко, и прозвучало оно до того жутко, что через пару секунд все уже сидели в салоне «лэндкрузера». Там было жарко, кондиционер не работал, а когда Джей-Ти попытался завести двигатель, тот провернулся и затих.
— Бензин на нуле, — постучал рэпер пальцем по датчику на приборной доске и заблокировал двери.
В борт джипа врезался такой сильный заряд песка, что машина закачалась на рессорах. Или это был не ветер с песком?!
— Я кого-то видела! — воскликнула Атика, поднимая пистолет. На лице девушки был написан панический ужас.
— Не стреляй, дура! — испуганно крикнул негр. — Стекло разобьешь на хрен! Только попробуй…
Тут рэпер застыл с открытым ртом, потому что увидел, кто метался в песчаной пурге за стеклом.
Существо напоминало обезьяну величиной с павиана и было покрыто короткими редкими волосами серого, пыльного цвета. Сейчас оно сидело на корточках в паре футов от автомобиля и скалилось, не обращая ни малейшего внимания на бурю. Из разинутой пасти с желтыми клыками доносилось отвратительное хихиканье. Оно словно бы забиралось через барабанные перепонки в мозг, отдаваясь там бесконечным эхом.
Шибанов потряс головой и взял с колен большой, неудобный автомат. Покосился на негра — Джей-Ти так и сидел, раззявившись, бородка с бирюзовой бусиной мелко тряслась. Девочка всхлипывала, но больше всего Ростислав боялся, чтобы Атика не сделала какую-нибудь глупость со своим пистолетом.
Мотая головой, словно лошадь, которую донимают слепни, хоккеист пытался отогнать назойливое хихиканье, подавляющее волю, заставляющее сесть, сложить руки и ждать, ждать неизвестно чего.
Ты слабый, что ты можешь сделать?
Сиди и жди, жди…
Шибанов изо всех сил прикусил нижнюю губу, в рот хлынула кровь. Потом поднял автомат, уперев приклад в плечо, и левой рукой быстро нажал кнопку стеклоподъемника. Стекло с жужжанием уехало вниз, в лицо тут же впилась горсть песка, щедро брошенная ветром в салон, тварь снаружи подпрыгнула на месте, словно подпружиненная, и Ростислав выстрелил.
Стрелял он из неудобного положения, ствол увело вверх и вбок — короче, Шибанов промазал. Зато треск выстрелов в ограниченном пространстве салона заставил прийти в себя остальных.
— А-а-а! — заорал Профессор Джей-Ти. — Ты в кого стреляешь, мать твою?!
— Ты его видел? — спросил Ростислав, поднимая стекло и пытаясь что-нибудь рассмотреть в суете песчинок.
— Кого, обезьяну? Ну. Вот как тебя. Наверное, удрала из зоопарка в Вегасе, тварь. Кстати, у тебя на роже кровь.
Ростислав утерся тыльной стороной ладони.
— Это была не обезьяна, — покачала головой Мидори. — Я хорошо рассмотрела — обезьяны не такие.
— Э, крошка, я видел таких парней, которые в три раза пострашнее любой обезьяны, — начал было рэпер, который, похоже, после пережитого стресса болтал еще больше, чем обычно. — Был у нас парень по кличке Мистер Фри, так этот ниггер…
— Погоди, Джей, — оборвал скороговорку Профессора Ростислав. — Вы слышите?
— Да, хихикает, — подтвердила Атика и поежилась. — Словно гипнотизирует.
— Я же говорю, это никакая не обезьяна, — повторила Мидори.
Шибанов пытался поймать за окнами движение, блеск жадных голодных глаз, взмах волосатой когтистой лапы. Тщетно, невидимая тварь лишь продолжала хихикать, выманивать.
Откройте двери.
Вам уже все равно, вы слабые, вы умрете.
Откройте двери, выйдите.
Шибанов поудобнее перехватил автомат и неожиданно наткнулся ладонью на футлярчик с талисманом. Футлярчик едва заметно вибрировал — или это только казалось организму, перенакачанному адреналином.
— Сидите здесь, — сказал Ростислав и открыл дверь. Вслед что-то заполошно забормотал Профессор Джей-Ти, но русский не слушал. Он, щурясь, обошел машину спереди, заметив сквозь лобовое стекло, что Атика страхует его, двумя руками держа пистолет.
Что-то метнулось сзади, у багажной двери. Всего лишь перекати-поле, уродливое колесо из травы и прутьев, ударившееся о бампер.
А вот теперь уже точно — хихиканье раздалось прямо за спиной. Шибанов резко повернулся, прижавшись спиной к автомобилю, но не успел: тварь прыгнула на него, целясь схватить зубами за горло. Все, что смог сделать Ростислав, так это поднять автомат для защиты. Зубы с хрустом впились в древесину приклада, горящие красные глаза были прямо напротив глаз Шибанова, из пасти воняло тухлятиной. В живот впились когти задних лап — словно кошка, тварь пыталась выпустить противнику кишки. Не тут-то было — удары пришлись на широкий ремень с армейской пряжкой, как-то купленный Ростиславом в Москве. Передними лапами чудовище больно цеплялось за плечи, Шибанов пытался отпихнуть его, толкая автомат, но безрезультатно.
Тут что-то грохнуло над самым ухом, в лицо брызнула густая горячая жидкость, и Шибанов съехал по борту машины, даже не успев сообразить, что его противник куда-то делся. Автомат с изгрызенным прикладом упал на камни, и сразу несколько рук потащили хоккеиста в пахнущую дезодорантом внутренность салона.
— Я его подстрелил, йо! — радостно приговаривал негр, пока Атика вытирала с лица Шибанова сгустки крови и какой-то желтой дурно пахнущей жидкости. Ростислав отстранился, глотнул воды из протянутой Мидори бутылки и поинтересовался:
— Кто стрелял?
— Я стрелял, чувак! Я вижу — эта сволочь тебя уже начинает помаленьку жрать, а сестра… в общем, сидит и смотрит. Я тогда взял у нее пистолет, опустил чуток стекло и — бац! бац! Прямо в лобешник этой гадине.
— Спасибо, — пробормотал Ростислав, который почему-то надеялся, что стреляла Атика.
— Я не смогла выстрелить, — грустно сказала девушка. — Он будто говорил мне: «Брось, не стреляй… Это не поможет…».
— Во, а я — бац! бац! И в лобешник! — опять влез Джей-Ти. — С тебя простава, чувак! Как только найдем супермаркет. Кстати, у тебя губа распухла. Рожа еще та, скажу честно.
— А буря-то стихает, — заметила Мидори.
Действительно, мельтешение песка за окном почти прекратилось, вновь стала видна пустыня с порослью засохшего кустарника. На обочине краснела большая лужа крови, пятна поменьше размером уходили вдаль, теряясь в ложбинке.
— Удрал, — гордо сказал рэпер. — Я думал, сдох. Но и так сойдет. Точно вам говорю, это была обезьяна. Я смотрел по «Энимал планет» про таких. Очень похожи, блин.
Они выпили еще воды, пустив по кругу бутылку, после чего Шибанов сказал:
— Надо идти. Будем искать машину на ходу, продукты и оружие. Не знаю, куда мы потом поедем, но сидеть на месте — еще хуже.
— Э, а ты типа у нас теперь командир, да? — усмехнулся Профессор.
— Какая разница, — пожал плечами Ростислав. — Просто надо что-то делать.
— Да я ничего. Можно оставить пистолет у себя?
— Оставляй, — сказала Атика. — У тебя в самом деле лучше получается. Я делала это только в кино.
— Для черного парня оружие — это жизнь, — наставительно произнес рэпер.
Буря окончательно утихла, и они пошли по шоссе в сторону города. Еще один автомобиль встретился им через полмили — съехавший с шоссе и уткнувшийся радиатором в кустарник старенький «фольксваген-битл». В нем не нашлось вовсе ничего полезного, зато имелись бензин и карта в бардачке. Джей-Ти сел за руль, ворча по поводу того, что европейцы всегда делали не машины, а коробки для китайской жратвы, в которые не запихнуть и кошку, завел мотор и задним ходом выбрался на трассу.
Дальше они ехали несколько миль, останавливаясь, чтобы проверить брошенные машины. В двух пикапах и «додже» они не нашли ничего, кроме сигарет и бутылки имбирного эля, зато в доме на колесах «виннебаго» был полный холодильник еды. Он уже успел подтечь без подпитки от электричества, но испортиться ничего не испортилось. Хозяев «виннебаго», как и других автомобилей, они не нашли.
Внутри дома на колесах Мидори взяла с диванчика большого розового зайца, ласково погладила по ушам и посадила на место.
— Мы можем остаться здесь. Немного отдохнуть, — сказала Атика, копаясь в аптечке. — Надо обработать все ваши синяки и ссадины.
— Синяки? У меня половина уха на хрен оторвана, а ты говоришь — синяки! — возмутился Джей-Ти. — И на лбу дырка… Все равно ехать на этой штуке нельзя, проколото хреново колесо, а запаски нету, я поглядел. Давайте пожрем и решим, что делать дальше.
Атика быстро собрала на стол, поджарила на газобаллонной плитке яичницу с беконом и помидорами. Рэпер нашел в шкафчике початую бутылку неплохого бурбона, а пивные банки из обычного холодильника переложил в портативный, засыпав кубиками льда.
— Вот это дело, — заявил он, делая большой глоток янтарной жидкости из стакана, пока Атика обрабатывала его ухо и лоб. — Не так все и хреново, братва. Этих ублюдков здесь вроде не видно, в городе, что ли, кишат… Чертову обезьяну я прогнал, может, уже сдохла в пустыне. Предлагаю двигаться на восток, в Финикс.
— Мы не знаем, что в Финиксе, — напомнил Ростислав.
— А почему нам тогда не послушать радио и не узнать, что в Финиксе?
Шибанов едва не хлопнул себя по лбу. В машине явно было радио, и в доме на колесах оно тоже было, под потолком на кронштейне плюс ко всему был прикреплен маленький телевизор «Сони». Он поискал пульт, не нашел, дотянулся до кнопки пальцем. Экран засветился, потом на нем появилось заснеженное и размытое изображение — диктор что-то говорил, звук терялся за помехами.
— Попробуй радио, — предложил Джей-Ти, но сделать они этого так и не успели, потому что Мидори спокойно сказала:
— Смотрите, к нам едет полиция.
Полицейский автомобиль со знаками полиции штата Невада на дверцах и разбитым блоком мигалок на крыше остановился метрах в двадцати от «виннебаго». Из него долгое время никто не выходил, потом водительская дверца открылась.
— Все в порядке, офицер! — крикнул Ростислав, укрываясь за высоким бортом дома на колесах. — Вы в самом деле полицейский?
— Офицер Манчини! — послышалось в ответ. — Вы нормальный, надеюсь?
— Э-э… Да, а вы?
— Я тоже. Чем докажете?
Ростислав растерянно посмотрел на Атику, стоявшую рядом. Неожиданно девушку оттер плечом Профессор Джей-Ти (возможно, здесь сыграл свою роль бурбон), вышел из-за «виннебаго» и громко сказал:
— Мы тут все нормальные, офицер. Ненормальные с вами не стали бы разговаривать.
— Ерунда, — возразил коп, показываясь из машины. В руке он держал штатный полицейский револьвер. — Со мной с утра один болтал-болтал, а потом стал палить из дробовика.
— Ты его прикончил, надеюсь? — осведомился рэпер.
Офицер Манчини выразительно хмыкнул. Теперь было видно, что это совсем молодой парень, который явно за последние пару дней был испуган чаще и сильнее, чем за всю жизнь до этого. На форменной куртке темнели пятна, брюки были разорваны на колене.
— Хотите перекусить? — доброжелательно спросил Ростислав. — Мы как раз собирались. Заодно расскажете, что у вас тут происходит. Я — Ростислав Шибанов.
— Если бы я сам знал, мистер Шибанофф, — грустно произнес коп. Он засунул револьвер в кобуру, забрал из автомобиля укрепленный в держателе дробовик и обошел «виннебаго». Заметив Мидори и Атику, удивился:
— О, да у вас тут целая компания! Это ваш «виннебаго»?
— Нет, нашли на трассе. Решили немного здесь задержаться… Хотя это выглядит не совсем законно, понимаю…
Манчини криво усмехнулся Ростиславу:
— Законы, похоже, несколько видоизменились. По крайней мере, в академии меня учили совсем другому.
Они поднялись внутрь, и Манчини принялся за еду. Видно было, что коп давно не ел; хрустя огурчиками, он жаловался:
— Нас экстренно выгнали на дежурство, всех, даже тех, кто был в отпуске… Ничего не объяснили — сказали, что начались беспорядки, что чернома… — он осекся и виновато оглянулся на рэпера. — …Простите, афроамериканцы грабят бутики на бульваре Чарльстон. Там в самом деле творилось бог весть что, я потерял напарника, который погнался за одним козлом, тащившим из разбитой витрины драгоценности… Потом стало еще хуже. Нас вернули обратно, кого смогли найти, поручили блокировать выезды из города. Если что — открывать огонь на поражение по всем, кто ведет себя агрессивно. Прибыли люди из ФБР, которые ни с того ни с сего затеяли перестрелку с нашими… Короче, ночью я попытался выбраться к границе штата, но там всех останавливают военные, открывают предупредительный огонь. Я сам видел, как они расстреляли микроавтобус с мексиканской семьей, который отказался остановиться.
— Но почему они стреляли в людей?! Почему не помогали им?! — возмущенно воскликнула Атика.
— Насколько я понимаю, это что-то вроде эпидемии. Боятся распространения заразы.
— А почему не болеем мы?!
— Не знаю. Я же не медик, мисс, — виновато пробормотал коп, уставясь в тарелку с яичницей.
— И вы вернулись в город?
— Нет, помотался еще немного по проселкам. Везде то же самое — в одном месте меня обстреляли с армейского вертолета, так, для острастки. Но если бы поехал дальше — уверен, сейчас бы тут с вами не сидел. Военные настроены серьезно.
— Не много же ты нам рассказал, парень, — уныло сказал Профессор Джей-Ти, взбалтывая в бутылке остатки бурбона.
— А я вас, кажется, знаю, — присмотревшись, обрадовался коп. — Вы же рэпер, верно? Не помню только, какой у вас псевдоним.
— Можно просто Джей, — милостиво разрешил негр.
— Мой двоюродный брат вас очень любит. Правда, родители ему запрещают слушать такую музыку. В другой ситуации я взял бы у вас автограф, но сейчас не знаю, уместно ли… Тем более брат живет в Галвестоне, а со всеми этими закрытыми границами я даже не знаю, когда смогу туда попасть…
— Ну, автограф-то не сгниет, верно? — заулыбался рэпер. — Давайте блокнотик, у копов всегда есть такие блокнотики, куда они с грозным видом чего-то пишут. И пусть пацан не слушается своих стариков, придумают тоже: запрещать…
Манчини вручил Джею-Ти блокнот, в котором тот коряво расписался, уточнив, как зовут брата. Того звали Боб.
— Значит, границы на юге и востоке закрыты? — уточнил Шибанов, когда рэпер завершил свою приятную миссию.
— Судя по всему, да. Я пытался связаться с нашими, но диспетчер в участке не отвечает. Не знаю, что и делать. Ехать домой толку мало, я живу один, волноваться не за кого. Пытаться покинуть штат я больше не рискну. Остается обосноваться где-то здесь, но не в Вегасе, Рино или других крупных городах. Там ад.
— Мы кое-что видели с самолета, — согласно кивнул рэпер. — Жуткая хрень.
Коп деликатно не стал уточнять, с какого именно самолета это видели и куда он делся потом.
— Оставайтесь с нами, — предложила Атика. — Рядом с полицейским мне будет спокойнее.
Ростислава почему-то больно укололи эти слова, хотя виду он не подал. Да и Манчини в самом деле производил приятное впечатление: мускулистый, стройный, с открытым добродушным лицом и черными блестящими волосами. Возможно, в самом деле все наладится в ближайшее время, и полицейский в компании окажется полезен…
— Присоединяйтесь, — сказал Ростислав, окончательно переборов себя. — К тому же вы хорошо знаете штат, в отличие от нас.
Полицейский доел яичницу, поблагодарил Атику и спросил:
— У вашего «виннебаго» спущено колесо?
— Нет запаски, — пояснил Шибанов.
— Тут дальше по трассе небольшая ремонтная мастерская. Возможно, там найдется то, что надо. Я бы на вашем месте не бросал такую машину.
— Значит, надо съездить и посмотреть. Но… еще одно: вы давно видели безумцев?
— Давно. Такое впечатление, что они все в городе — кроме тех, кто пытался вырваться за блок-посты на границе. Между нами, мне показалось, что среди них было как раз очень немного безумцев …
— И военные все равно стреляли в людей, — с горечью сказала Атика. Она обняла Мидори, которая все это время сидела тихонько и слушала.
— Я не знаю, что происходит. Если правительство так поступает, значит, есть серьезные причины. Мы не больны, не бросаемся друг на друга, у нас есть оружие и машины. Значит, мы должны выжить. И поможем выжить другим.
Манчини говорил так, словно пытался убедить сам себя. Вышло у него, честно говоря, не очень, потому что грустные карие глаза копа выдавали его истинные мысли: прежний мир рухнул, и что вырастет на его обломках, сегодня не предугадать никому.
— Куда вы предлагаете ехать? — спросила Атика, продолжая обнимать Мидори.
— У моего друга есть домик в Шелл-Крик Рейндж [22]. Иногда мы с парнями ездим туда на пикник, остальное время он стоит пустой. Но там вполне можно жить, хотя в горах нынче прохладно. Есть печка, запас дров… А самое главное — у меня есть ключ. Там, мне кажется, будет куда проще, чем недалеко от города.
— Что ж, отдых в горах — далеко не самое плохое, что могло случиться.
— Тогда едем в мастерскую подбирать вам колесо. Здесь слишком спокойно, мистер Шибанофф, и это мне не нравится, да и дом на колесах слишком вызывающе торчит возле дороги.
— Вы думаете, он привлечет безумцев?
— Он привлечет людей, мистер Шибанофф, — многозначительно сказал коп. — А люди сегодня все стали в той или иной степени безумцами.
Оставив автомат Профессору Джей-Ти, хоккеист и коп погрузились в полицейскую машину и уехали за колесом, наказав, если что, закрыться в фургоне и отстреливаться. Проводив взглядом удаляющуюся точку машины, рэпер покачал головой и сказал Атике, моющей посуду:
— Ох уж мне эти белые… У него есть ключ. Кому на хрен нужен ключ, когда вокруг творится такое? Главное, чтобы этот дом не приглядел кто-нибудь до нас, а уж войти-то мы и без ключа сумеем. Верно, крошка?
Негр подмигнул Мидори.
— Я думаю, что в любой дом лучше входить при помощи ключа, Джей, — солидно сказала девочка и занялась розовым зайцем.
Тем временем Ростислав Шибанов рассказывал полицейскому историю с хихикающей тварью. Тот внимательно слушал и качал головой.
— На самом деле эта история с отгрызенными пальцами мне что-то напоминает, — сказал он, сворачивая с трассы на проселок, упирающийся в металлический сарай, возле которого стояли несколько автомашин в полуразобранном состоянии. — Вроде бы находили тела… Но я простой патрульный, я не в курсе занятий отдела убийств. Вы уверены, что это действительно не обезьяна?
— По-моему, никакая не обезьяна. И звуки, которые она издавала. Они словно бы гипнотические.
— Я уже ничему не удивляюсь, — вздохнул офицер. — Но самое плохое, что у нас нет связи. Радиоприемник молчит, такое впечатление, что кто-то глушит прием передач. Зачем? Чего мы не должны знать?
Шибанов молчал.
— А вы в хорошей форме, — одобрительно заметил коп. — Качаетесь?
— Я спортсмен. Хоккеист.
— К сожалению, не мой вид спорта. Бейсбол и только бейсбол. Болею за «Доджерс».
Полицейская машина остановилась возле поставленного на четыре кирпича облупленного «меркури», и Манчини опустил стекло.
— Эй, Тодд! — крикнул он и пояснил Ростиславу: — Вроде все в порядке, как обычно… Тодд может валяться пьяный, потому и не отзывается. Тодд!!!
Однако никто не появлялся. Коп вручил Ростиславу дробовик, сам достал револьвер и сказал:
— На всякий случай прикрывайте меня.
Возле мастерской было тихо, только ветер хлопал ржавой дверцей древнего автомобиля. На скамеечке у сарая валялся заляпанный машинным маслом номер «Хастлера»[23] с грудастой брюнеткой на обложке, на гвоздике висел старый радиоприемник «Филко» из зеленого выцветшего пластика. Пейзаж был совершенно безжизненный.
— Тодд! — окликнул Манчини.
— По-моему, здесь пусто.
— Может, он за каким-то чертом уехал в город, — предположил коп. — Это не помешает нам найти колесо, но слишком уж здесь спокойно… Да и дверь бы он закрыл.
Похоже, Манчини не любил спокойствия. Подняв револьвер, словно на учениях, он вошел внутрь сарая, благо дверь была действительно распахнута настежь. Шибанов последовал за копом и постоял немного, чтобы глаза привыкли к полутьме после уличного яркого солнца.
— Тодд, — снова позвал полицейский. В углу, за составленными один к другому снятыми капотами, что-то завозилось. Шибанов вскинул дробовик, но из-за капотов выскочил облезлый койот, оскалился и испуганно метнулся в дверь.
— Этих тут полно развелось в последние годы, — сказал коп. — Раньше было меньше. Надеюсь, он там не Тоддом завтракал?
Нет, трупа Тодда не обнаружилось. Искать его в других местах тоже не пришлось, потому что Тодд объявился сам, прыгнув на спину полицейскому со стеллажа над капотами. Судя по всему, он выжидал там, пока Манчини не нагнется и не опустит свой револьвер. Шибанов стрелять не мог — дробь угодила бы в полицейского.
Тодд истошно визжал, пытаясь задушить Манчини. Полицейский хотел было выстрелить в прицепившегося автомеханика, но тот выбил револьвер из руки. Шибанов выбрал удачный момент, занес дробовик и огрел Тодда прикладом по спине. Механик свалился на земляной пол, и коп принялся охаживать его ногами до тех пор, пока Ростислав не оттащил Манчини в сторону.
— Сволочь… — бормотал полицейский, поднимая потерянную в драке шляпу и отряхивая с нее ржавую пыль. — Тоже один из них… Никогда не знаешь заранее, пока тварь не бросится.
Шибанов тем временем связал руки и ноги валявшегося без сознания Тодда кусками электропровода. Механик оказался загорелым тщедушным старичком лет семидесяти и лежал сейчас, бессильно приоткрыв беззубый рот.
— Он живой? — с опаской спросил Ростислав.
— Какая разница? — зло сказал Манчини. — Если живой, его надо прикончить. Или вы собрались взять пленного, мистер Шибанофф?
— Но… Это же больной…
— Это монстр. Опасное животное, — произнес Манчини, сощурив глаза. — Вдвойне опасное тем, что у него есть остатки разума. Если его отпустить, он может убить кого-нибудь. Если его забрать с собой, кто с ним будет возиться? В один прекрасный момент он вырвется, а у нас есть женщина и ребенок. А по дорогам их сейчас бродят тысячи — вы собираетесь открыть для них летний лагерь?
Вот как, отметил про себя Ростислав, уже «у нас». Быстро же он обвыкся.
— Если вам неприятно смотреть — выйдите, — сказал коп, проверяя револьвер. Ростислав вскинул на плечо дробовик и вышел. Сзади сухо треснул выстрел, потом Манчини завозился в глубине гаража с какими-то железками. Вышел, катя перед собой колесо.
— Кажется, то, что надо, — как ни в чем ни бывало, сказал он. — Грузите его в багажник, я прихвачу еще парочку, на всякий случай.
Протектор колеса был испачкан свежей кровью.
«Мне любо глядеть на звезды и полосы и слушать оркестр, играющий «Янки Дудль»»
Уолт Уитмен
Ростислав Шибанов сидел на плоской крыше «виннебаго» и глядел на расстилавшуюся перед ним не менее плоскую равнину, вдали переходящую в горы. Если бы не полоса дороги, пейзаж был бы таким же, как, наверное, тысячу или даже десять тысяч лет назад.
Ошибается ли он в Манчини? Добродушный и перепуганный, вчера в гараже он вел себя совсем иначе. Возможно, безумного старика-механика в самом деле следовало убить, но полицейский сделал это как-то уж очень… напоказ что ли… Или это была спонтанная реакция на все пережитое?
Ростислав вспомнил рассказ приехавшего копа.
«Со мной с утра один болтал-болтал, а потом стал палить из дробовика… Ты его прикончил, надеюсь?». И выразительное хмыканье Манчини.
Конечно, молодой коп мог и соврать для престижа. Рэпер это оценил. И все равно Шибанов чувствовал, что с Манчини не все в порядке. Нет, он не безумец, но — не в порядке. И оставлять с ним Атику и Мидори он боялся.
Тем не менее сейчас в доме на колесах мирно спали все трое, а Профессор Джей-Ти заливал горючее в бак. Здесь уже поживились до них, но в цистерне кое-что осталось, а вот магазинчик при бензоколонке разграбили подчистую, а что не могли унести, то растоптали и разбили. Возможно, это было делом рук безумцев, но с тем же успехом так могли поступить обычные люди. Чтобы не оставлять никому.
Шибанов слышал, как Профессор Джей-Ти речитативом выдает старую песню группы Public Enemy:
За первый день пути они не раз встречали «обычных». Те ехали в автомобилях, шли пешком по обочине или вдали, параллельно дорогам. Чем дальше от крупных дорог, тем больше попадалось людей. Но никто не заговаривал с ними — одни смотрели вслед с завистью, другие — с ненавистью. Даже на попытки Манчини вступить в беседу они никак не реагировали, лишь один мужчина злобно пробормотал что-то о копах, расстрелявших его семью в Рино.
Иногда над пустыней пролетали военные вертолеты или самолеты с эмблемами ВВС США. Дважды с вертолетов сбрасывали ящики с гуманитарными грузами — в первом были медикаменты, из которых они взяли немного, второй упал далеко от трассы и был расхватан небольшим отрядом, шедшим на север. Когда место падения уже скрылось из виду, в той стороне раздались выстрелы.
Несколько раз попадались и безумцы. Двое из них, коренастый мужчина в остатках дорогого костюма и женщина средних лет в костюме для джоггинга, свернули из пустыни на трассу и долго бежали за фургоном, бросая камни и крича что-то бессвязное.
Потом подросток выстрелил в Шибанова из охотничьего ружья, выскочив из-за перевернутого на обочине трейлера. Не попал; возможно, он даже не был безумцем, просто перенервничал. Но в целом Манчини, видимо, оказался прав — большинство зараженных осталось в городах, где хранились запасы продовольствия и оружия, а главное — под рукой все еще имелись потенциальные жертвы. Разумеется, тысячи здоровых прятались в своих квартирах и офисах, но им ничего не светило.
Помочь им не мог никто. Высадка десанта грозила заражением высадившихся, точно так же взятые на борт здоровые с виду люди могли оказаться носителями вируса.
Из редких пробивающихся сквозь помехи радионовостей беглецы узнали, что от Соединенных Штатов отделился Техас, что в Калифорнии удалось навести порядок, потеряв часть штата, включающую в том числе Санта-Барбару и поместье Неверлэнд. Постоянно передавались воззвания президентской администрации, обещавшей в ближайшее время решить проблему и найти вакцину, призывавшей хранить терпение и принимать все горести и лишения с достоинством.
Шибанову было особенно интересно, что произошло с военными базами, оказавшимися на Закрытой Территории. А их было предостаточно — базы ВВС Неллис и Хилл Эйр, Аоури и Форт Карсон, Академия военно-воздушных сил в Колорадо и даже таинственная «Зона-51», на которой еще с сороковых годов якобы хранились космические корабли пришельцев. Скорее всего, что-то успели вывезти, часть личного состава — эвакуировать, благо вирусу на базы проникнуть было посложнее, чем в другие места. Но ведь там много чего осталось. Например, боевые самолеты или ядерные ракеты. По словам Манчини, безумцы часто вели себя вполне рационально, использовали оружие, могли вести машины… Что может помешать им сесть в боевой самолет и сбросить ядерную бомбу? Понятное дело, на границе такой самолет собьют, но что мешает в приступе безумия «уронить» ее на тот же Лас-Вегас?
Это было еще одной причиной уехать подальше от крупных населенных пунктов.
— Эй, чувак! — позвал снизу Профессор Джей-Ти. — Ты там наблюдаешь за окрестностями или передергиваешь затвор?
— Наблюдаю, — поспешно отозвался хоккеист, подтягивая поближе лежащий на крыше «калашников». — А что такое?
— А то, что к нам приближается тачка, и я ее вижу, а ты — ни хрена!
Ростислав обернулся и в самом деле увидел в миле от них ползущий в облаках пыли минивэн. Он спустился по лесенке с фургона и постучал в окошко. За стеклом появилась сонная физиономия Манчини.
— У нас гости! — крикнул Шибанов. — Выходи!
Через минуту полицейский уже стоял рядом с ним, держа в руках дробовик.
— Я пока не буду высовываться, — сказал коп.
Грязно-белый полноприводный «понтиак-монтана» не торопясь подъезжал к «виннебаго». Было видно троих, сидящих внутри минивэна; вроде бы одна из них — женщина. Ростислав высунулся из-за фургона и поднял автомат, показывая, что вооружен. Этот жест вряд ли станет лишним, подумал он, и, видимо, угадал — «понтиак» остановился довольно далеко, из задней дверцы вылез человек и пошел к ним, подняв руки. Это ничего не значило — оружие вполне могло быть у оставшихся в салоне.
— Стой! — крикнул Шибанов. — Что вам нужно?
— Горючее не повредило бы! — весело отозвался пришелец, одетый в кожаные брюки и джинсовую куртку. Ноги в ковбойских сапогах из змеиной кожи лихо щелкнули каблуком о каблук.
— Мы последнее высосали, извини, — сказал Профессор. — Больше тут и нет ни хрена.
— А вы куда направляетесь?
— А вам какая разница? — спросил Шибанов.
— Я просто спросил, мужик. Никаких проблем, — покачал головой ковбой. У него были длинные рыжие волосы, собранные в хвост, глаза скрывали черные солнцезащитные очки. — А вы не продадите нам немного топлива?
— Смысл? Деньги мало чего стоят.
— Это верно, но я бы заплатил жратвой. Или выпивкой, если угодно.
— Прости, дружище, но у нас впереди много миль пути и почти сухие баки, — развел руками Ростислав. — С продуктами у нас как раз более-менее нормально, а вот с бензином…
— Ладно, без обид, — все так же весело согласился ковбой. — Удачи вам. Может, еще встретимся.
Он повернулся и зашагал к минивэну. Как только ковбой сел в машину, она лихо развернулась и помчалась прочь, подскакивая на неровностях дороги.
— Назад они поехали более резво, — задумчиво сказал Манчини.
— А мне не понравился его базар, — скривился рэпер. — «Может, еще встретимся». По мне, так это прозвучало как угроза. Это дерьмо из южных штатов со всеми так разговаривает, не говоря уже про черных. Видали, как он на меня посмотрел?
— Он был в темных очках, Джей, — попытался успокоить негра полицейский. — Как бы мы могли увидеть, как он на тебя посмотрел?
— Да я видел через очки, — настаивал Профессор, размахивая шлангом насоса. — Эти любители овец спят и видят, как бы вздернуть ниггера. Давайте отсюда поскорее убираться, пока он не вернулся с дружками.
— Может, их всего трое и есть.
— В самом деле, поторопимся, — поддержал рэпера Шибанов. — Торчим здесь, как чирей на одном месте.
— Что у вас случилось? — спросила Атика, выглядывая из фургона и сонно моргая.
— Ничего, были гости, хотели купить бензин. Сейчас поедем, — успокоил ее Профессор.
Вел Манчини, а хоккеист с негром сидели на диванчике у заднего окна и пили баночное пиво. Шибанов здраво рассудил, что тренировки его ожидают очень нескоро, а пара банок в день для его физической формы сущая чепуха. К тому же пиво быстро закончится — заводы не работают, а старые запасы рано или поздно испортятся.
— Небось думаешь о том же, о чем и я, чувак? — поинтересовался Джей-Ти, сминая опустевшую банку.
— О чем же?
— О том, что все это уже было в кино. Помнишь, «Ночь живых мертвецов»[26] и прочую фигню? Когда эти парни выбираются из своих могил и бродят по стране, хватая живых. А живые вместо того, чтобы объединиться и врезать им по протухшим задницам, дерутся между собой. Помню, я смотрел и хихикал — уж больно потешные были эти мертвецы, которые еле-еле ковыляли и бормотали: «Мозги! Мозги!».
Рэпер показал восставшего мертвеца довольно искусно, и Мидори, наблюдавшая за ними, засмеялась.
— Мне предлагали сняться в одном из сиквелов «Живых мертвецов», — сказала она. — Дочерью главного героя. Я не стала читать весь сценарий, но начинается с того, что люди плывут на катере по Миссисипи и ищут место, где пристать.
— Видишь, все это уже было, — поднял палец Профессор. — Мы сейчас тоже плывем и ищем, где пристать. А пустыня или Миссисипи — какая, на хрен, разница…
— В кино герои всегда спасаются, — неуверенно сказал Шибанов.
— А вот и нет! В «Ночи живых мертвецов» нормального такого черного парня прикончили ни за что, когда он почти спасся. Застрелил козел, похожий на того, что клянчил у нас бензин. В сиквелах тоже заканчивалось уныло. Эй, крошка, ты не заглядывала в конец сценария, чем там у тебя все кончилось?
— Я же говорю — сценарий не дочитала. Меня пригласили в продолжение «Трансформеров».
— Я тоже мечтал сняться в кино, но так и не успел, — развел руками негр и уставился в окно, что-то заметив. — Слушай, мне кажется, или сзади кто-то едет?
Ростислав присмотрелся и увидел, что «виннебаго» нагоняют сразу два автомобиля. Один из них вроде был давешний минивэн, а второй покрупнее, здоровенная полноприводная дура вроде «шевроле-старкрафт».
— Рик! — крикнул он Манчини. — По-моему, нас преследуют давешние гости!
— Точно? — отозвался полицейский. — Может, они просто едут в ту же сторону?
— Не знаю, но они прибавляют скорость.
«Виннебаго» мчался по каменистой дороге, постепенно уходящей в горы. Особо здесь не разгонишься, тем более на поворотах, прикинул Ростислав. С другой стороны, широкий дом на колесах не позволял преследователям пойти на обгон.
— Мидори, ложись на пол! — велел он, наблюдая, как преследователи приближаются. — Атика, пистолет!
Рэпер опустил стекло и закашлялся от летевшей внутрь пыли. По задней стенке барабанили мелкие камешки. «Шевроле» прибавил ходу и громко, назойливо засигналил. Сколько человек внутри, Шибанов не видел, мешали тонированные стекла. «Понтиак» держался сзади, там, кажется, по-прежнему было трое.
«Шевроле» продолжал сигналить, держась на дистанции метров в пятнадцать. Потом из окошка высунулась черная физиономия в бейсболке и закричала:
— Остановитесь, надо поговорить!
Бейсболку сдуло встречным ветром и бросило под колеса «понтиака». Негр выругался.
— Что кричишь, брат?! — завопил в ответ Профессор Джей-Ти, выставляя в окно дробовик. — Мы тут спешим!
— Стойте! — снова закричал негр, никак не реагируя на появление рэпера. Потом, решив, что переговоры закончены, прибавил скорость. «Шевроле» попытался обойти «виннебаго» справа, но Манчини следил за ситуацией в зеркала заднего вида и тут же вильнул. «Шевроле» отстал, полицейский крикнул:
— Стреляйте!
Атика послушно выстрелила из пистолета, пуля чиркнула по крыше «шевроле». Из люка в крыше внедорожника тут же появился человек и открыл огонь из автомата, целясь по задним колесам «виннебаго». Профессор выпалил в ответ, человек исчез так же молниеносно, как и появился, то ли успев спрятаться, то ли получив заряд дроби. Впрочем, крови на белой крыше «шевроле» видно не было.
Шибанов стал бить короткими очередями по радиатору машины. Разлетелись фары, отвалился и коротко прогрохотал под колесами бампер. Кто-то выставил из люка автомат и принялся стрелять наудачу. Две пули пробили стенку фургона чуть выше окна, еще одна разбила экран телевизора, посыпалось стекло.
— Мидори, не вставай! — Ростислав понял, что игры закончены, и дал очередь в лобовое стекло «шевроле». Автомобиль сразу же занесло, развернуло, в бок ему врезался «понтиак», перевернул. В скрежете металла обе машины тут же остались далеко позади, а потом и вовсе пропали из виду, когда Манчини свернул.
— Все целы?! — крикнул он из-за руля.
— Все, — отозвалась Атика. — Мы их остановили!
Неожиданно полицейский съехал с дороги и ударил по тормозам.
— Ты с ума сошел, чувак?! — испуганно вскричал негр. — Надо делать ноги, пока они далеко.
— Они столкнулись, я видел, — сказал Манчини, вылезая изза руля. — Надо пойти и разобраться, кто они такие и что им нужно.
— Их больше, чем нас!
— Но зато они нас не ждут. Притом, возможно, они пострадали в аварии. Расти, ты со мной?
— С тобой, — кивнул Ростислав, хотя задумка копа не казалась ему такой уж обязательной к исполнению. Однако он не мог допустить, чтобы Манчини пошел один.
— Отлично. Джей?
— Куда я денусь, блин, — проворчал в сердцах негр. — С вами своей смертью не помрешь, это точно.
— Отдай Атике дробовик, возьми у нее пистолет, — велел полицейский. — Атика, если вдруг они появятся, стреляй. Но не думаю, что появятся — они там весьма серьезно столкнулись.
К месту аварии они пошли по вершинам холмов, окаймлявших дорогу. Картина предстала внушительная: «шевроле» лежал на боку, четверо, в том числе женщина, безуспешно пытались его поставить на колеса «на раз-два», еще один сидел в стороне и бинтовал ногу. Поодаль лежал труп, накрытый куском брезента.
— Преимущество у них так себе, — прошептал Манчини, осторожно выглянув из-за куска скальной породы и спрятавшись обратно. — У того, что пытается перевернуть машину, автомат висит за спиной. Тот, что сидит, положил пушку рядом, его нужно убить первым. Остальные не успеют вынуть свои пистолеты.
— Это обязательно — убивать?
— Они стреляли в наш «виннебаго». В нем были Атика и Мидори, если уж тебе наплевать на собственную шкуру. Я не собираюсь устраивать здесь мирные переговоры, Расти. Только на моих условиях.
— Хорошо, — скрепя сердце, согласился Шибанов.
— Попадешь из автомата?
— Попаду, — сказал Шибанов.
Он тщательно прицелился. Четверка продолжала возиться с перевернутым «шевроле», сидящий закончил бинтовать ногу и теперь критически осматривал завязанный узел. Это был давешний ковбой с длинными волосами, собранными в хвост. Человек, который, в принципе, ничего плохого им не сделал: довольно мирно поговорил, а потом ехал в машине, из которой никто не стрелял…
Но рядом с ним на земле лежала автоматическая винтовка М-16. И он мог подхватить ее в любой момент. Поэтому Ростислав вдохнул, задержал на мгновение дыхание и на выдохе дал короткую очередь.
Как минимум одна пуля попала ковбою в грудь, точнее, в шею между ключицами. Человека отбросило назад на пару метров, остальные тут же прыснули в стороны от «шевроле», но выскочивший из укрытия полицейский закричал:
— Управление полиции Лас-Вегаса! Всем оставаться на местах, оружие не трогать! Поднимите руки так, чтобы я их видел!
Все четверо послушно подняли руки. Ковбой умирал и хрипел, дергая ногами; скошенные каблуки ковбойских сапог чертили в красноватой земле глубокие борозды. Подобные серые сапоги из змеиной кожи, со скошенными вперед каблуками «бульдог» носили ковбои, выступающие на родео с лассо — один из них и рассказал Ростиславу, в чем тут фишка. Оказалось, такая скошенная форма каблуков помогает крепче упираться в землю, чтобы смирить заарканенного бычка.
— Трейси, он сильно мучается, — сказала женщина. Она была похожа на мексиканку, потасканная, непонятного возраста от двадцати до пятидесяти. Типичная бродяжка, каких можно встретить под мостом или у вентиляционной шахты метро, попивающими дешевое красное вино из больших бутылок, спрятанных в оберточную бумагу. — Шлепните его, что ли, сэр.
— Расти, — коротко намекнул Манчини.
Шибанов покачал головой.
— Я его снял, но я не палач.
— Черт, что за мелодрама, он ведь все равно подохнет, — сказал коп и выстрелил, буквально на миг переведя ствол своего револьвера на лежащего. Каблуки прочертили последнюю борозду и остановились.
— Кто вы и откуда? — громко спросил полицейский. — Руки не опускать, если кто-то пошевелится — стреляю. Джей, проверь, кто там под брезентом.
Рэпер осторожно, словно покойник мог на него наброситься, ногой откинул брезент с трупа. Там лежал негр, потерявший бейсболку. От лица у него практически ничего не осталось, но никаких других негров здесь просто не было. Шибанов понял, что это он убил его, когда стрелял в лобовое стекло «шевроле». Второй. Нет, третий, если считать мужчину в ангаре на ранчо Неверлэнд…
— Мертвый ниггер, — доложил Джей-Ти полицейскому, не сводившему взгляда с четверки, и подобрал автоматическую винтовку убитого ковбоя.
— Это Эдгар, сэр, он из Вегаса. Был охранником в «Четырех королевах», — торопливо пояснил мужчина в клетчатых шортах и футболке с рекламой пончиков. Он выглядел в компании немного лишним — трое остальных явно не принадлежали даже к среднему классу, у этого же была внешность успешного риэлтора, потрепанного невзгодами последних дней. Очки в тонкой золотой оправе съехали на кончик носа.
— С Эдгаром уже все ясно, а вот кто вы такие?
— Путники, — с вызовом сказал широкоплечий мужчина в рваной армейской куртке. На поясе у него висели два здоровенных пистолета, которыми он бы с удовольствием воспользовался, случись такая возможность. — Ехали по дороге, вы начали в нас стрелять.
В самом деле, подумал Шибанов, Атика выстрелила первой, хоть и не попала толком.
— А вы с радостью ответили, — усмехнулся Манчини.
— Мы защищались.
— О, вы защищались. У вас как-то слишком много оружия для защиты. Еще раз спрашиваю: кто вы такие? Что вам здесь нужно?
Люди молчали. Коп досадливо покачал головой и выстрелил в ногу тому, что стоял крайним справа — толстяку в джинсовом комбинезоне. Оглашая окрестности истошными воплями, толстяк рухнул на землю и принялся корчиться. Мужчина с двумя пистолетами дернулся было, но Манчини выстрелил еще раз, пуля пробила крышу «шевроле» сантиметрах в десяти от его плеча.
— Хорошо стреляешь, коп, — похвалил мужчина. Толстяк жалобно повизгивал.
— В академии был первым. Прострелить ногу и тебе, или расскажешь все без боли и крови?
— А что тут рассказывать? Мы ездим по дорогам, собираем, что плохо лежит. Жить-то надо. Чокнутых мочим. Толковых парней берем с собой.
— И много у вас толковых парней?
— Достаточно. Вы бы тоже сгодились.
— Макриди не возьмет копа, — покачала головой женщина.
— Заткнись, Бетси! — рявкнул широкоплечий, но было поздно.
— Макриди? Стало быть, у вас есть босс, и он не здесь. Любопытно, — сказал полицейский. — И какие у вас цели?
— Выжить, — просто ответил мужчина.
— Мы никому не причиняли зла, — принялся объяснять очкастый риэлтор, переступая с ноги на ногу, словно хотел отойти по малой нужде. — Мы только искали продовольствие и всякие нужные вещи.
— Где у вас база? Раз есть босс, значит, должна быть и база.
Теперь Манчини обращался к очкастому, который и без запугивания был готов рассказать все.
— У нас нет базы как таковой, сэр. Есть трейлер и несколько больших машин. Банковские фургоны. Они перемещаются, а наш отряд — и другие вроде нашего — как бы разведчики.
— Ты идиот, Гофер, — сказал широкоплечий.
— А ты, похоже, нет. Но ты мне больше не нужен, — сказал полицейский и дважды выстрелил ему в грудь и в живот. Широкоплечего ударило о крышу автомобиля и он сполз по ней, оставляя кровавый след. Женщина прижала ладони ко рту, сдерживая рыдания — возможно, убитый был ее мужем или другом. Или одним из многочисленных мужей и друзей.
— Сколько вас, Гофер?
Гофер, то есть Суслик, явно было кличкой, весьма подходящей тщедушному очкарику.
— Я не знаю… Я никогда не видел всех сразу. Думаю, человек пятьдесят, сэр.
Манчини присвистнул и переглянулся с Шибановым. Толстяк тихонько плакал, даже не думая о том, чтобы вытащить из кобуры у себя на ремне пистолет.
— Джей, забери у них оружие, — велел коп Профессору. Рэпер, стараясь не испачкаться в крови, забрал «беретту» у толстяка, оба пистолета и еще одну М-16 у широкоплечего и какую-то блестящую никелированную пушку у Бетси. У очкастого оружия не оказалось.
— Вы собирались нас убить? Я не у тебя спрашиваю, — цыкнул коп на открывшего было рот Гофера и обратился к женщине. — Ну, говори. Собирались?
— Главный был Трейси, — пожала плечами женщина. Шибанову показалось, что в ее грязных крашеных волосах что-то копошится, и хоккеиста передернуло от омерзения. — Я не знаю, как бы он решил. Вообще мы редко убивали.
— Мы их отпускали, сэр, — добавил виноватым тоном Гофер.
— Предварительно ограбив, не так ли?
Гофер съежился, но полицейский больше не стал никого трогать. Молча кивнув Ростиславу на пленников, он вместе с негром обыскал машины. Найденные рюкзаки положил на обочину, взял у рэпера блестящий пистолет Бетси, буркнул: «Дерьмо», сноровисто расстрелял шины на всех восьми колесах и зашвырнул оружие куда-то за холм. Слышно было, как пистолет катится вниз по осыпающимся камням.
— Убирайтесь вон, — велел он Гоферу. — В машине есть аптечка, можете забинтовать этого придурка… Далеко до вашего Макриди?
— Миль пятьдесят-семьдесят к югу, не меньше.
— Может, и доберетесь…
Женщина опустилась на колени возле стонущего толстяка и стала осматривать рану. Манчини вскинул рюкзак на плечо, бросил другой хоккеисту — не ожидавший этого Ростислав еле успел поймать. Джей-Ти сложил трофейное оружие и боеприпасы в третий, пустой.
— Лучше бы нам никогда больше не встречаться, — сказал на прощание полицейский и пошел по дороге, не оглядываясь. Шибанов встретился глазами с Бетси, зачем-то кивнул и пошел вслед за копом.
Его догнал Джей-Ти, бренча амуницией.
— Слушай, он охрененно крутой, этот легавый! — восхищенно прошептал рэпер. — Видал, как он разобрался с этими лохами?! Даже не зачитал им права.
— …И стрелял в безоружных, — тихо ответил Ростислав.
— Чувак, тут война, если ты не заметил. Был бы ты в гетто…
— Отстань ты от меня со своим гетто! — рявкнул Шибанов так, что негр отшатнулся. — Не жил ты в Кирове при Ельцине.
— А что такое Киров? — только и смог пробормотать опешивший рэпер…
«Виннебаго» выглядел покинутым, но Атика тут же появилась из-за груды камней в нескольких футах от дома на колесах. За ней выглянула мордочка Мидори, блестки платья ослепительно сияли на солнце. Боль в треснувшем ребре ее больше не беспокоила, не потребовалось даже обезболивающее, запасливо прихваченное Ростиславом в разграбленной аптеке вместе с антибиотиками, аспирином, бинтами и прочим медицинским скарбом.
— Надо найти девочке нормальную одежду, — сказал Манчини, подходя к фургону и кладя рюкзак на ступеньку. — Тут все же не бульвар Сансет.
— Все в порядке? — осторожно спросила Атика, почему-то глядя на Шибанова. Видимо, на лице у хоккеиста было написано, что не все, далеко не все теперь в порядке. Тем не менее, он улыбнулся и сказал:
— Все хорошо. Наши победили.
Негр уже возился в холодильнике — видимо, хотел вознаградить себя холодным «будвайзером» за успешное участие в боевой операции.
— Разберите, пожалуйста, что там в рюкзаках, — попросил коп Атику и Мидори, после чего поманил Ростислава пальцем:
— Расти, нужно поговорить.
Они отошли за кабину, в тень, и Манчини протянул хоккеисту открытую пачку сигарет. Ростислав покачал головой:
— Не курю.
— Напрасно, хорошие сигареты… Слушай, Расти, я тебя не совсем понимаю. Ты вроде был не против, когда меня позвали присоединиться к вашему отряду. В гараже Тодда ты повел себя немного неправильно, ну да ладно, я списал на аффект. Но сегодня… Ты не хочешь испачкать руки?
— Я не понимаю, зачем нужно было убивать этого Трейси, ковбоя, — упрямо сказал Шибанов.
— Затем, чтобы этот ковбой Трейси не убил меня, тебя или нашего черномазого приятеля.
Слово «черномазый» неприятно кольнуло Ростислава.
— Джей уже черномазый?
— Извини, — пробормотал Манчини, закуривая. — На самом деле я спокойно к ним отношусь, но работа в участке… Это, считай, профессиональный термин.
— Ладно, проехали. Так что я сделал неправильно?
— Ты свалил грязную работу на меня. Подстрелил ковбоя, но добивать не стал. Хотя понимал, что рана смертельная. Тебе было бы легче, если бы он сдох там в страшных мучениях?
— А зачем ты застрелил второго? Для чего ранил толстяка, он был явно безобиден?
— Ты сам ответил на свой вопрос, Расти. Второй был опасен, он рано или поздно выкинул бы какую-то штуку. Толстяка я ранил, чтобы напугать остальных. Если ты не заметил, я всего лишь прострелил ему мякоть икры. Даже кость, полагаю, не задел.
Шибанов молчал, ковыряя ногтем отслоившуюся чешуйку серебряной краски на радиаторе.
— Я хочу попросить об одном, Расти. Я против тебя ничего не имею, но я — коп. А ты — хоккеист. Остальные вообще не в счет, включая Джея с его постоянными россказнями о подвигах в гетто, в котором он, по-моему, и не жил-то сроду. Поверь, я лучше знаю, когда нужно стрелять.
Полицейский внимательно смотрел на Ростислава, не обращая внимания на длинный столбик пепла, собравшийся на кончике сигареты. Наконец, столбик отвалился и упал на песок.
— Я понял, — глухо произнес Шибанов. — Но я не привык убивать, Рик. Одно дело — заехать кому-то в челюсть на хоккейной площадке. Это часть шоу, мне за него платят. И совсем другое — убивать людей. Причем не из чувства самосохранения, это я еще мог бы понять… Просто убивать. По ситуации. Потому что так лучше.
Манчини с сожалением раздавил окурок о бампер «виннебаго» и сказал:
— Убийство тоже стало частью шоу, Расти. Шоу, главный приз в котором — не миллион баксов, а твоя жизнь.
И тут внутри фургона громко завизжала Мидори. Оттолкнув полицейского, Ростислав бросился туда и влетел в дом, едва не застряв в дверном проеме:
— Что?! Что случилось?!
Девочка стояла, испуганно прижав ладони к губам. Перед ней на полу, среди вещей, высыпанных из рюкзака — подтаявших шоколадных батончиков, презервативов, патронов, дешевых газовых зажигалок и банок с консервами — лежала связка человеческих ушей, покрытых запекшейся кровью.
— Я же сказал — шоу, — бесстрастно закончил их прерванную беседу Рик Манчини, поднимая уши за бечевку и выбрасывая их вон.
…Четверо суток спустя Ростислав Шибанов лежал, укрывшись за толстым стволом упавшего бука. Он не мог поднять головы, потому что на малейшее движение стрелок, засевший в охотничьем домике, реагировал моментально. Последняя пуля вспорола кору совсем недалеко от его головы, и теперь хоккеист вжимался в землю, чтобы спрятаться от снайпера.
Рядом, у вывороченного корневища, свернулся клубком Манчини. Коп был ранен — собственно, с его ранения и начался обстрел, когда они осторожно пробирались по тропинке. Втягивая сквозь зубы холодный воздух, полицейский пытался определить, насколько опасна полученная рана. Весь бок его темно-зеленого свитера стал черным от крови.
— По-моему, сквозное… — прошипел Манчини, глядя на окровавленные пальцы. — Надеюсь, внутренности не задеты… только почему же так больно, черт его подери?! Кровь темная… помоему, это означает, что повреждена печень…
— Держись, Рик… Может, это кто-то из твоих любителей пикников?
Полицейский помотал головой.
— Я не знаю…
— Эй, там! — заорал Шибанов, надеясь, что в домике его слышно. — Это Рик Манчини из управления полиции Лас-Вегаса!
Ответом ему был еще один выстрел, на этот раз не прицельный, осыпавший их сбитой хвоей.
— Перестань, Расти, — прохрипел коп. — Я не полицейский… Даже если там сидит кто-то из тех ребят, он меня не узнает…
Шибанов опешил.
— Не полицейский?! Но форма…
— Все наоборот, Расти. Я карточный шулер и преступник. Меня вез в участок коп по имени Рик Манчини после того, как поймал меня во время ограбления бутика «Тиффани»… Но потом в машину врезался грузовик, копа выбросило наружу, он свернул шею… Я открыл наручники, надел его одежду, влез в другую полицейскую машину и поехал к границе, слушая переговоры по рации…
Он тяжело дышал, на губах показалась кровь.
— Мое настоящее имя — Джерри Романо… Но коп из меня получился неплохой, правда?
Романо улыбнулся. Ростислав прислушался — не подкрадывается ли к ним кто-нибудь по тропе или через лес со стороны домика. Нет, тихо — видимо, стрелок решил не рисковать и засесть в обороне.
— Когда я вас встретил, вы даже не посмотрели на мои документы, вам хватило нашивки на форме.
— А как же ключ?!
— Да нет у меня никакого ключа, Расти… Какие, твою мать, в это время могут быть ключи?! Здесь уйма этих домиков, мне приходилось бывать тут пару раз… Разве трудно выбить дверь?!
Романо болезненно поморщился и сплюнул кровавый сгусток.
— Похоже, дело дрянь, — пробормотал он. — Прости, что вас обманывал… Вроде все было хорошо, да ведь?
— Все было отлично, Рик… то есть Джерри. Ты нам очень помог.
— Жалко, мало с вами побыл… И почти влюбился в эту девчонку… в Атику…
Романо снова улыбнулся.
— Надо же… неплохой коп получился, а? Отец был бы рад, он всегда хотел видеть меня в форме, но увидел только в хлопчатобумажном костюме исправительной колонии для мальчиков…
Романо закрыл глаза.
— Джерри! — позвал хоккеист.
Романо молчал. Потянувшись к его руке, Ростислав попытался нащупать пульс, но пульса не было. Тогда он закричал невидимому снайперу:
— Все, я ухожу! Я ухожу, не стреляй!
Снайпер молчал. Может, он вообще был немым или не понимал по-английски — по пути им не раз попадались мексиканцы и китайцы. Шибанов подполз ближе к Романо, рискуя получить пулю, и проверил пульс на шее.
Джерри Романо был окончательно и бесповоротно мертв. Шибанов прикрыл его карие глаза, удивленно смотрящие куда-то на верхушки сосен на Шелл-Крик Рейндж, и пополз по едва заметной тропинке вниз, туда, где стоял «виннебаго» с Профессором, Атикой и Мидори.
…Нет, вовсе не этого я ожидал, когда подписывал контракт с клубом НХЛ. А ведь столько было поставлено на карту: даже от двух матчей за сборную пришлось отказаться, потом из-за этого возникли трения с ее руководством, с Олимпийским комитетом России… Но НХЛ есть НХЛ, тем более деньги по контракту предлагались весьма приличные, в российских клубах такого не заработаешь. А после первого же отыгранного сезона — съемки в рекламе, покупка дома, лимузина… Шик-блеск, как говорится.
Глупо, конечно. Но очень хотелось почувствовать, каково это — быть звездой.
Между нами говоря, очень хреново ей быть. Нет, деньги и слава — вещи приятные, но становишься другим, сам того не замечая. Все чаще говоришь маме: «Я потом перезвоню, сейчас занят», и не перезваниваешь…
А вездесущие журналисты со своими фотоаппаратами? Ни пожрать, ни искупаться, ни с девушкой познакомиться…
А уж когда чемпионом мира стал в составе сборной России, тут вообще такое началось… В кино даже позвали сниматься. Про хоккей, правда, но какой я актер? Даже в школьной самодеятельности только раз играл. Кошку в «Репке». Роль без слов, еще и хвост случайно оторвала мышка, когда репку тянули.
Поэтому, когда я получил травму, даже обрадовался: появилась возможность от всего отдохнуть. И дернул же черт поехать в этот Неверлэнд, приняв предложение грека-продюсера! Собирался же домой, в Киров — маму навестить, с друзьями встретиться, тупо сходить на Вятку, пивка попить с вяленой рыбкой… В Америке, кстати, с этим делом плохо. Не пьют у них пива с рыбой. И в Европе не пьют. Привез племяш воблы, американцы были в ужасе. «Дэд фиш[27]», говорят, носы морщат.
И вот съездил, получите-распишитесь. Развеялся.
Ладно, главное — жив. Всегда думал, а что стану делать, если попаду в экстремальную ситуацию? Фильмы всякие смотрел — типа «Я — легенда», «Книга Илая», «Дорога»… «2012» еще было кино, дурацкое до припадков, но смешное местами, там русский мафиози забавный… И, кстати, Лас-Вегас под землю провалился, только Эйфелева башня мелькнула. Не везет Лас-Вегасу, ни в кино, ни в реальности.
Еще я в «Фоллаут» играл. Там герой ходил по пустошам, отбивался от рейдеров и зомби, собирал всякий полезный хлам. И что в результате? Хожу по пустошам, отбиваюсь от рейдеров и зомби, собираю всякий полезный хлам. Полный «Фоллаут» и есть… Вместо зомби — сумасшедшие, вот и вся разница. Ну, еще радиации нету. Здесь нету, точнее, потому что уже есть места, где ее предостаточно. Не обошлось без взрывов… Мутантов тоже нет, но за мутантов сойдут опять же чокнутые.
И каково тебе внутри компьютерной игры, Шибанов?
Хреново внутри компьютерной игры, Шибанов. И даже сохраниться нельзя перед прохождением опасного уровня. И чит-коды не работают. И подсказку в интернете не поищешь.
Ладно, живы будем — как-нибудь проживем. Дед на моем месте небось уже обустроился бы с удобствами, он был мужик обстоятельный, тертый. Он бы и в одиночку продержался, не то что с компанией. А я вот не знаю. Одному-то плохо, и не только потому, что отбиться сложно или спину некому прикрыть. Сдуреешь один. Завоешь…
А компания подобралась отличная, право слово. Всем дай бог такую компанию. Как там дед все время цитировал?
Поэму Твардовского про Василия Теркина дед наизусть знал, и постоянно вворачивал оттуда куски по случаю. За дедом и я выучил помаленьку… В школе даже, помнится, читал с выражением на торжественном вечере по случаю Дня Победы.
Дед говорил, что Теркина во время войны лично знал. Врал, поди: Теркин же персонаж литературный, то есть вымышленный… Хотя у деда не разберешь, где он врал, а где правду говорил. Сунул как-то нос в его чемоданчик — был такой фанерный, кожей обтянутый, трофейный вроде, дед там всякие документы свои хранил… Уши до сих пор болят, как вспомню. А помер дед — и чемоданчик куда-то делся. Зарыл он его, что ли? Вполне мог.
Про что то-бишь я? А то на деда отвлекся.
А, да — про компанию. Компания что надо, даром что совершенно случайная.
Вот, к примеру, негр. Мне с самого приезда вдалбливали, что правильно говорить «афроамериканец», хотя какой он «афро», если Африку только по телевизору видел? Нас с детства приучили, что негр — он и есть негр. «Хижина дяди Тома». Черная кожа у человека — стало быть, негр, и никто, наверно, сроду не обижался, пока этого «афроамериканца» не придумали. Сами-то они меж собой запросто — «ниггер», «черномазый», а попробуй ты случайно где-то помяни, что у кого-то кожа другого цвета — беда, отмазываться замучаешься. Брякнул как-то на пресс-конференции про игрока: «Один из лучших чернокожих хоккеистов». Что было! Едва ли не в расизме обвинили… Списали на то, что русский, из диких, мол, краев, у них там негров нету почти, не привыкли с ними правильно обходиться.
А по мне, выдумки это все. Вон Джей-Ти взять — парень как парень, и все эти его разговоры про расизм, про то, как черных белые гнобят — часть имиджа. Положено так. Рэп на этом построен, там все тексты про гетто, про перестрелки, про наркоту, про злобных копов… А ведь сам Джей в этом гетто, скорее всего, бывал только проездом. Мне приходилось видеть настоящих деятелей из гетто, так то обычные преступники, которые цветом кожи не различаются.
Сначала не понравился он мне со всеми этими фитюльками и висюльками. Думал я, что и сам Джей — такая же пустышка. А он самолет вытянул, и потом вел себя, как мужик. Дед бы одобрил. Я бы такого Джея на половину ребят из команды не променял бы… Еще бы сквернословить его малость отучить, все же девчонки постоянно рядом, цены бы ему не было.
Кстати, о девчонках. Боевые девчонки нам попались! Атика вообще молоток, никогда бы не подумал, что модельки на такое способны. Собачки, рюшечки, каблучки, — это да, а тут сразу пистолет раздобыла, их, считай, спасла в Неверлэнде… И умная, хотя, вроде, обычно модельки дуры. На уме опять же собачки и рюшечки, ну, мужики еще… А к этой не подступишься. Хотя выбора особенного вроде и нет — я да Джей-Ти. Может, он ей ближе? Все-таки африканские корни у обоих, хотя про Атику сразу и не скажешь… Да нет, на Джея она особенно не смотрит, относится сугубо как к товарищу по несчастью…
Эх, Шибанов, Шибанов!
А к тебе она, можно подумать, иначе относится?! Давай-ка ты заканчивай выдавать желаемое за действительность. Это опять же только в кино прекрасная героиня влюбляется в прекрасного героя. А тут не кино, да и ты не герой, к тому же далеко не прекрасный. Обычная вятская рожа, она, небось, к таким и не привыкла, вращаясь в своем бомонде.
Хотя что греха таить, влюбился ты, Шибанов, по уши. Как последний мальчишка. И, судя по всему, совершенно бесперспективно влюбился. Уж проще дождаться, пока Мидори повзрослеет, наша маленькая смелая Мидори.
Что-то я не о том думаю. Тут надо думать, как выжить, что дальше делать. Похоже, никто со стороны помогать не собирается, только на себя и приходится надеяться. Интересно, надолго это все? А главное — что в остальном мире творится? Может, уже везде так? Сигналы глушат, информация — урывками, пока, кажется, все нормально в России, но мало ли. А там ведь мама, родственники… Думают, наверное, переживают, волнуются, что со мной. Приучил прогресс, что в любой момент из любого места позвонить можно. Сто пятьдесят лет назад письмо отсюда месяц бы шло, а то и два, если не все три. И ничего, жили люди. Любили друг друга, деловые вопросы решали…
Несколько раз пробовал звонить, и домой, и менеджеру, и просто девять-один-один — нет связи. Рухнула цивилизация. Электричества, и того нет, хотя по идее электростанции должны работать, та же самая Боулдер-Дэм, крупнейшая в Штатах гидроэлектростанция… Или специально отключили? А может, диверсия?
Этак я черт знает до чего додумаюсь. Хотя с вирусом вроде идея верная — эти чокнутые друг от друга перезаразились. А у нашей четверки, видимо, иммунитет. Повезло, ничего не скажешь. Везет, как утопленникам.
Хорошо, пускай это все надолго. Что будет с чокнутыми? Передохнут, не умея себя обслужить? Да нет, они действуют довольно осмысленно, просто бешеные. А пожрать всегда найдут, с горя сожрут кого… Тьфу, дрянь какая в голову-то лезет!
Если не передохнут, значит, так и будут на всех бросаться. Хотя и обычные люди, не чокнутые, только так бросаются. Борьба за выживание, ничего не поделаешь. Цивилизация осталась в прошлом, теперь отношения простые, примитивные. Никогда не думал, что мне придется в человека стрелять — а пришлось. И никакие слюнтяйские переживания не возникают, поди ж ты! Сначала, конечно, хреново было, это я только виду не показывал. А потом усвоил: или ты, или тебя. Звериный принцип, но что ж поделать, если по-другому нельзя? Если бы по-другому, так и валялся бы в том же Неверлэнде, ну, может, дня три протянул бы сверх того… Многие, которые вдоль шоссе гниют, тоже были добрые и правильные.
Жалко полицейского… Черт, хотя какой он полицейский, жулик он… А парень неплохой оказался, запутавшийся просто. И жестокость эта его, наверное, оправданная. Наперекосяк идет со всем, чему меня всю жизнь учили, но все равно в чем-то Манчини был прав. Как он там сказал? «Шоу, главный приз в котором — не миллион баксов, а твоя жизнь». И не только моя, братан. Теперь за мной и старина Джей, и Атика, и Мидори.
Нет, я в командиры не лезу. Я и в команде капитаном не был никогда, не умею руководить и не люблю. Но сейчас, выходит, я старший. Не Джей же, в конце концов…
Ладно, старший, что делать-то дальше будем? Фургон у нас есть, бензин пока не перевелся, оружие тоже имеется, хотя попадись нам серьезный отряд — бой будет недолгим. Наверное, живым нельзя сдаваться, тем более девчонкам… Но бог его ведает, изменилось же все. Может, девчонкам как раз можно. Их не тронут, будут этими… как их… наложницами? Зато живы, сыты, заботиться о них будут.
Нет, Атика так не сможет. И Мидори, девочка непростая и циничная, тоже не сможет.
Или это я опять сам себя убеждаю?
А вот тебе, Шибанов, и задача: чтобы не ломать голову, попросту не допускай подобной ситуации. Штат большой, места всем хватит, а если штат к тому же не один — и подавно. Обязательно появятся люди, которые начнут объединяться. Против чокнутых, против бандитов-рейдеров. Мало, что ли, порядочных людей сейчас вот так же, как они, шляются по дорогам? Рано или поздно где-то осядут, вместе-то попроще и обороняться, и пропитание добывать.
Но пока главное — не стоять на месте. Двигаться. Жаль, «виннебаго» старенький уже, мотор постукивает, греется… Навернется в неподходящий момент или в неподходящем месте — пиши пропало. На трассе новый такой не сразу найдешь, а в города соваться — себе дороже, там безумцы правят. Что ж поделать, пока фурычит дом на колесах, будем ехать, а проблемы решать по мере их поступления…
Оружие бы раздобыть, вот что. Почему-то во всех книгах и фильмах — и про смертельный вирус, и про зомбаков, и про нашествие инопланетян — бедолаги вроде нас тут же находят целый арсенал. А на самом деле ничего толком и не попадается. Оружие или на военных базах, или у полицейских, или в частных домах хранится — в сейфах, в оружейных шкафах, которые без ключа не так-то просто открыть. И это в Америке, где на душу населения, включая младенцев, приходится минимум по одному стволу.
С водой и едой тоже надо что-то придумывать. Насосы работали от электричества — поэтому источников воды почти не осталось, а запасы в виде фасованной по бутылкам и канистрам скоро закончатся. Точно так же и пища: консервы еще туда-сюда, а хлеб, овощи, фрукты, мясо испортятся, если уже не испортились. Растить новый урожай некому и негде, а надеяться на гуманитарную помощь — глупо, потому что все равно на всех не хватит. И еще поди ее найди, эту гуманитарную помощь… Видали уже, какая свара была, когда с вертолета контейнеры сбрасывали.
Наверное, на севере немного не так, там все же есть плодородные районы. Фермер из меня, правда, неважный, но на даче родители заставляли работать, кое-что помню. Как сорняки дергать, как картошку сажать. До севера, конечно, еще нужно добраться, и вовсе не факт, что нас там ждут с распростертыми объятиями. За плодородную землю, за урожай, за дрянные консервы, даже кошачьи или собачьи, скоро начнется самая настоящая война.
А в Атику я, похоже, все-таки влюбился. Нашел же время, ничего не скажешь. Со стороны, наверно, виднее, надо у Джея спросить. Хотя на смех же поднимет, гангстер доморощенный. Или полезные советы начнет давать, издеваться.
Может, все ей сказать? Набраться смелости и выложить, а там будь что будет… Да ну, не сумею же. Я и на пресс-конференциях тех же двух слов связать не мог, терялся, а тут надо говорить о таких важных вещах. Не письмо же ей писать, как Онегин Татьяне…
Когда я вообще последний раз влюблялся? В школе, по-моему, в десятом классе? В Ирку Свиридову, рыженькая такая, конопатая… Потом и времени не было с этим хоккеем, тренировками, даже дед все подкалывал: «Смотри, внучек, заиграешься с клюшкой, забудешь, зачем своя собственная клюшка надобна». Не забыл, конечно, но и ничего серьезного не случилось. Нет, девушки-то были, как без девушек. И в России, и в Штатах. На день, на два. Но чтобы по-настоящему, чтобы хотелось бежать навстречу, чтобы считать часы и минуты — не было такого. А тут посмотрит своими глазищами — и дрожь пробирает, ноги ватные делаются. Может, колдовство? Мало ли что там у них в Египте придумали.
Ладно, как говорится, «будем посмотреть». Если влюбился — значит, влюбился. А нет — само отвалится. В любом случае вопрос как-то разрешится, раз уж мы вместе и надолго.
А пока жить надо. Жить. А там и с любовью разберемся.
«Развалины зданий и кварталы домов больше всех живых городов на земле»
Уолт Уитмен
Атика допила кофе и поставила чашку на полку, не ополаскивая — с водой опять было плохо. Скважина то выдавала наверх тройную норму, то практически иссякала. Доктор Салазар сказала, что есть какие-то проблемы с подземной рекой, и весь городок боялся, что вода исчезнет. Исчезновение воды означало бы, что надо искать новое место для жилья, а найти его крайне нелегко.
— Расти… — тихонько позвала девушка, наклонившись над постелью. Она давно уже звала Ростислава на американский манер, хотя имя Расти происходило изначально вовсе не от Ростислава.
Шибанов спал, неуклюже закрывшись руками от солнечного света, как делают обычно дети и кошки.
— Расти… — чуть громче позвала Атика и поцеловала его в висок.
Шибанов встряхнул головой и открыл глаза.
— Ты просил разбудить тебя в семь, — напомнила Атика. — Я дала тебе пятнадцать минут сверх нормы. Вставай, кофе готов!
— Я же просил в семь, — деланно проворчал Ростислав, выбираясь из-под одеяла. — Или у вас в Египте принято не слушаться мужей?
— А у вас в России принято бить мужей скалкой, — засмеялась Атика. — Я помню, ты сам рассказывал мне анекдот, где муж поздно возвращается домой.
— У тебя и скалки-то нет, а туда же, — расхохотался и Ростислав. Он принялся умываться над пластиковым ведерком, стараясь не расплескивать воду мимо — после умывания ее можно было использовать для других целей.
Атика смотрела на сильное тело мужа, на перекатывающиеся под светлой кожей мускулы, на пулевой шрам, полученный при давнем нападении рейдеров, на след от самодельной пики безумца, оставшийся после набега в Рино за лекарствами… Это был совсем не тот Расти, которого Атика встретила в поместье Неверлэнд. Тот остался где-то там, на дорогах южной Невады, в брошенном на обочине «виннебаго», изношенный двигатель которого в один прекрасный день все же пришел в негодность.
Больше года они скитались по Закрытой Территории. За год можно забыть многое. Атика забыла, что такое съемки для журналов и портфолио, забыла щелканье фотокамер, ехидные вопросы на пресс-конференциях и похабные предложения голливудских кинопродюсеров в обмен на роль в очередной картине. Она забыла платья от Балансиага и туфли от Маноло Бланик, хотя при желании могла бы иметь их даже больше, чем раньше. Но сейчас ценились не туфли на шпильках, а удобные и прочные ботинки. Не воздушные полупрозрачные платья, а грубые джинсы и рубашки, а порой и бронежилеты.
И она влюбилась в Ростислава.
Точнее, это Ростислав влюбился в нее… В первый раз у них все случилось как раз в «виннебаго», когда дом на колесах стоял, спрятанный в небольшой горной лощине и заваленный ветвями для маскировки. Профессор Джей-Ти бродил снаружи, отбывая свои два часа дежурства, а Мидори мирно спала в отсеке над водительской кабиной.
Атика с наслаждением сбросила ботинки, подвигала пальцами ног.
— Ты не возражаешь, если я не стану надевать пижаму? Жарко… — светским тоном спросила Атика. Ростислав хмыкнул. Пижамы и пеньюары — это были какие-то давно забытые слова из прошлой жизни. Атика стащила с себя джинсы и расстегнула рубаху. Ростислав украдкой поглядывал на нее, в ожидании, когда она ляжет, укутавшись в простыню и уткнувшись носом в стенку. Ему нравилась ее совершенная фигура, которая за эти месяцы утратила рафинированную томность модели и налилась упругой силой. Если поначалу ему хотелось только оберегать и защищать Атику, то теперь он чувствовал нечто иное. Атика заметила, что Ростислав за ней наблюдает, сбросила рубаху, оставшись в одних трусиках, и демонстративно потянулась. Ростислав нахмурился и отвернулся. Она явно дразнила его, наверняка догадывалась, что нравится ему. Да и как она могла не нравиться?
— А у тебя разноцветные глаза, — неожиданно сказала Атика. — Раньше я не замечала… Как такое может быть?!
— Я ношу линзы. Вернее, носил… У старых вышел срок, а новые взять негде.
— Ты плохо видишь?
— Нет, вижу я хорошо, просто не люблю привлекать к себе лишнее внимание, вот и носил обычные зеленые без диоптрий. Мне и так хватало забот с папарацци и прочей газетной шантрапой. Да и стеснялся, если честно… В детстве дразнили…
Атика сочувственно улыбнулась и сказала:
— У моей бабушки тоже были глаза разного цвета…
И снова потянулась, еще более демонстративно, чем в первый раз.
Ростислав поднялся с колченогого складного стульчика и неловко стукнулся головой о полку. Чертов дом на колесах всем был хорош, кроме тесноты.
Атика захихикала.
— Ничего смешного, — буркнул Ростислав и тоже начал раздеваться. В другое время он бы взял плед, да завалился спать на полу прямо в одежде. Но в тот день было особенно жарко, Ростислав сварился бы в своей амуниции. Да и на диванчике все же помягче будет. А отдохнуть надо как следует — так уговаривал себя Ростислав, повернувшись спиной к Атике и снимая штаны.
Атика лежала на спине, закинув руки за голову. Она так и не укрылась простыней.
Атика думала о том, что можно постараться растянуть этот миг блаженства, когда все так зыбко, неизвестно, но замешано на коктейле взаимного интереса. Краткий миг наслаждения тем, что можно не переступить грань. Волнующее чувство — это не просто дружеский интерес, а нечто более интимное. Можно оставить как есть, и этот интерес тихо угаснет. Можно подогреть его намеками и провокационными фразами и увести в стремительно развивающуюся страсть. А можно рассудительно оставить на уровне крепких дружеских отношений и взаимопонимания. Атика никак не могла решить — чего же ей хочется больше. Она привыкла, что Ростислав — друг. Такой надежный и сильный. Но в то же время она чувствовала, что их дружба вот-вот перейдет в другое качество. И тогда неизвестно — что будет.
Ростислав осторожно лег рядом и зажмурился. Потом подумал, что это довольно глупо и, открыв глаза, покосился на девушку. Атика лежала с закрытыми глазами. Ростислав повернулся было на бок, спиной к ней, но сна не было ни в одном глазу. К тому же он точно знал, что и Атика не спит. Ростислав повернулся к девушке и сердито спросил:
— Ты меня дразнишь, что ли?
Атика распахнула свои миндалевидные глаза и удивленно уставилась на него. Ростислав смутился:
— Извини. Я просто… в общем, извини.
Атика положила свою руку ему на плечо:
— Да ничего…
Ее ладонь была прохладная, но Ростислава словно обожгло, он физически ощутил, как от ладони Атики внутрь его потек жар, заставляя быстрее биться сердце, затуманивая мозг.
— Атика… — прошептал Ростислав и, взяв ее руку в свою, поднес к губам. Узкая смуглая ладонь с тоненькими пальчиками… Ростислав вдруг внезапно понял, как давно ему хотелось вот так взять и перецеловать каждый пальчик, каждую родинку. Даже въевшаяся грязь под ногтями его умилила — сколько приходится терпеть девочке, которая была создана совсем для другого — для дорогих маникюрных салонов, для бассейнов с прохладной голубоватой водой, для… да мало ли для чего. Атика внезапно резко перевернулась и нависла над ним, опираясь на руки, глаза ее сузились:
— Не смей меня жалеть!
— Я и не думал, — тихо сказал Ростислав и потянул девушку к себе.
Спустя мгновение они самозабвенно целовались, руки Ростислава ерошили ее короткие волосы, скользили вдоль спины и ниже. Ему хотелось почувствовать ее всю, обнять, заслонить собой от мира… Гибкое тело Атики мгновенно и чувственно реагировало на прикосновения и ласки, словно и она ждала этого очень и очень долго.
Два часа пролетели так быстро и незаметно, что они чуть было не пропустили возвращение Профессора…
— Привет! — сказала Мидори, входя в комнату и оторвав Атику от воспоминаний.
Девочка выросла за этот год, почти догнав ее. Видимо, японские гены отца в части роста не срабатывали. Мидори и пострижена была так же, как Атика — коротко, под мальчишку. На поясе тринадцатилетней девочки висел небольшой «браунинг», подарок Роя Кларка. Следом за Мидори вошел и сам Кларк, чтобы тут же обрушиться на табурет и заявить в своей обычной манере:
— В этом доме наливают пожрать?
Ростислав вытерся полотенцем и, качая головой, достал из шкафчика бутылку «Джим Бим» и налил в стакан на два пальца. Кларк благодарственно кивнул и одним глотком выпил спиртное. Глядя на его красное, бугристое лицо, можно было подумать, что Рой Кларк — обычный алкоголик. Но эта доза виски была его единственной выпивкой на весь начинающийся день.
Бывший водитель-дальнобойщик, Кларк как-то незаметно стал лидером общины Уотерхоул. Его здоровенный «кенворт» с прицепом сейчас являлся частью стены, окружающей городок вокруг водяной скважины. Довольно правильный квадрат примерно пятьсот на пятьсот метров был собран из трейлеров, карьерных самосвалов и автобусов, проемы заполнены разным металлическим мусором и затянуты стальной сеткой. По углам высились сторожевые башенки с пулеметными турелями, а из ворот в случае нужды всегда мог выехать их последний довод — бронеавтомобиль «хамви» с сорокамиллиметровой автоматической пушкой. Снаружи возле ворот стоял танк М60, который выглядел весьма угрожающе — посторонним незачем было знать, что двигатель танка не работал, а весь его боекомплект ограничивался тремя зарядами для орудия. Пулемет с него был снят и укреплен на одной из башенок.
Таких маленьких фортов в труднодоступных местах пустыни было много, но связи они между собой практически не имели. Редкие торгово-обменные операции происходили случайным образом, не говоря уже о попытках объединения с целью отражения атак рейдеров.
А рейдеров в пустыне хватало. Старый знакомый Шибанова, Карл Макриди, ухитрился собрать небольшую армию, в том числе включающую некоторое количество бывших военных и вполне серьезную технику. Против таких сил у Уотерхоула попросту не было шансов, но Макриди не обращал пока внимания на подобные городишки, имея куда более серьезные цели в виде крупных городов. В крупных городах была своя проблема — тысячи безумцев, которые оказались не совсем-то и безумцами. Осенью прошлого года кто-то — то ли в самом деле сумасшедший, то ли несколько офицеров, зараженных вирусом и ухитрившихся сговориться — попытался запустить с секретной базы несколько ракет с ядерными боеголовками. Системы ПВО Североамериканского Альянса сбили их, и ракеты упали, едва успев взлететь. Поэтому сразу несколько мест на Закрытой Территории превратились в радиоактивные проплешины, где не осталось ничего живого, а то, что там обитало, живым не поворачивался назвать язык. К счастью, все такие пятна были далеко от Уотерхоула, однако многие климатические изменения, вызванные взрывами, сказывались и здесь, начиная прежде всего с песчаных бурь.
Попытки выйти на связь с Большой землей заканчивались неудачей — Закрытую Территорию словно старались не замечать. Границы по-прежнему были перекрыты, там установили роботизированные системы, реагирующие даже на койотов и кроликов, и о мыслях удрать с проклятых земель все давно забыли. Изредка над Территорией появлялись самолеты и вертолеты с гуманитарными грузами, однако после того, как несколько машин было сбито, гуманитарку стали сбрасывать значительно реже. Кто сбил — те же больные военные, или же нормальные военные, которые все равно, как известно, в массе своей чокнутые — не знал никто. Кстати, немногочисленную авиатехнику, оставшуюся исправной на Территории, тоже сбивали — на сей раз с другой стороны, поэтому всякие попытки полетов быстро прекратились.
Складывалось впечатление, что Закрытая Территория стала чем-то вроде самостоятельного государства, с которым никто не хочет знаться и чьи границы закрыты в обе стороны, вроде Северной Кореи при династии тиранов Кимов. Разница заключалась в том, что тирания подразумевает жесткую власть, а на Закрытой Территории единой власти не было и быть не могло.
Маленькие городишки вроде Уотерхоула чаще всего были чем-то вроде коммун. Однако встречались и маленькие поселения с совершенно иным управлением — одни походили на гитлеровскую Германию, другие — на благостно-нелепые идеи утопистов. Первые жили долго и частенько побеждали вторых.
В Солт-Лейк-Сити располагалось, по сути, настоящее государство. Во главе его стоял человек, называющий себя Мастером; ходили слухи, что он то ли бывший министр, то ли бывший сенатор. Вернуться оттуда было еще более сложным делом, чем попасть туда. Поговаривали, что в Солт-Лейк-Сити возродился рабовладельческий строй, а множество научных и технических достижений человечества, кроме военных, объявлено выдумками Сатаны.
Ко всему этому следовало добавить кочевые рейдерские банды, остающиеся «сами по себе», стаи безумцев, которым не хватило места в больших городах, случайные компании деградировавших едва ли не до дикости людей. Кое-где, по слухам, процветал каннибализм, хотя фактических свидетельств не существовало. С другой стороны, как они могли существовать, если свидетели закончили свой жизненный путь в котле с похлебкой или на гриле?
Новостей в Уотерхоуле не было уже шестой день. В последний раз сюда наведались несколько рокеров, «Ангелов Ада», которые колесили по пустыне в поисках приключений на самодельных багги. «Ангелы» рассказали, что Макриди со своим войском разгромил довольно крупное поселение на месте тренировочного лагеря Национальной гвардии к юго-востоку отсюда.
— По-моему, они вполне могут двинуться сюда, — сказал один из «ангелов», тощий бородач в проклепанной куртке и с татуировкой в виде свастики на лбу. — Я бы на вашем месте, ребята, не сильно расслаблялся.
И «ребята» не расслаблялись. Усилили ночные посты на башенках, послали двух парней на квадроциклах «ямаха» объезжать окрестности, хотя бензин был на вес золота. Никаких следов Макриди.
Потому Кларк пребывал в хорошем расположении духа. Потирая объемистое пузо, он добродушно поинтересовался:
— Слушай, Расти, а что ты хранишь в этом футлярчике, который постоянно болтается у тебя на ремне?
— Амулет, — ответила за Ростислава девушка.
— И чего он означает?
— Любой амулет в первую очередь приносит своему обладателю счастье. Расти, покажи Рою скорпиончика.
Шибанов не любил демонстрировать посторонним свой талисман, но Рой Кларк на роль постороннего годился не вполне. Именно он сочетал их с Атикой браком. Кларк не стал тогда тянуть с церемонией и попросту спросил: «Согласны стать мужем и женой?». «Да», — хором ответили Ростислав и Атика. «Ну так и будьте, за чем дело стало? У нас в Неваде с этим всегда обстояло без особенных хлопот[28]», — заключил Кларк и предложил отметить появление новой семьи.
Шибанов расстегнул кнопки футлярчика на поясе джинсов и показал Кларку металлическую фигурку. Бывший дальнобойщик осторожно взял ее в руки, повертел, укололся о торчавшее жало и, ойкнув, вернул.
— Где взял-то?
— От деда осталось.
— Дед колдун был, что ли?
— Нет, военный. Хотя, может быть, и колдун немножко…
— У моей бабушки тоже была подобная фигурка. Обезьянка, — сказала Атика, но Шибанов пропустил ее слова мимо ушей, потому что ему вспомнился дед.
Дед Саня воспитывал юного Ростислава, пока отец с матерью мотались по далеким гарнизонам — профессия военного была в семье Шибановых наследственной. Здоровенный, всегда бреющийся наголо дед напоминал Ростиславу Юла Бриннера, голливудского актера с русскими корнями. Как-то Ростик сказал об этом деду, полагая, что тому подобное сравнение будет приятно, но дед только рассердился.
— Ты божий дар с яичницей не путай, — наставительно сказал он, — этот твой Юл, он кто? Обычный одесский биндюжник. А я потомственный казак с Таганрога. Чуешь разницу?
Каждое утро дед Саня целый час делал зарядку с гантелями, и Ростика к этому приучил. Ростислав хорошо помнил, как дед на спор подтягивался на турнике пятьдесят раз — а было ему в то время хорошо за восемьдесят. Могуч был дед Саня, могуч и крепок, как вековой дуб. Он всегда казался Ростиславу вечным — смерть просто не осмелилась бы приблизиться к такому молодцу. Поэтому, когда дед вдруг заговорил с ним о наследстве, Шибанов-младший сначала подумал, что он шутит.
Но дед был серьезен, как никогда. Он позвал четырнадцатилетнего Ростика в свою комнату, велел сесть в кресло и, открыв шкаф, вытащил деревянный, обклеенный картинками из старых советских журналов сундучок.
Сундучок не вызывал у Ростислава никаких добрых чувств. Дед хранил в нем целую груду орденов и медалей, которые почему-то никогда не надевал, даже на День Победы. Когда Ростику было лет семь, он без спросу полез в сундучок, но рассмотреть там ничего не успел — дед бесшумно подошел к нему со спины, взял за ухо железными пальцами и вывел из комнаты. Потом взял широкий армейский ремень и несколько раз врезал Ростику пониже спины. Эта простая воспитательная мера надежно отбила у Ростислава желание повторно заглянуть в сундучок, и теперь он предсказуемо напрягся.
— Ростислав, — строго сказал дед, открывая сундук, — я скоро умру.
— Да ты что, дед! — опешил Шибанов-младший. — Что ты говоришь-то такое?
— Молчи, пацан, — дед Саня рылся в сундучке, звеня медалями. — Сказал — умру, значит, умру. Всему свое время, как говорил один старый еврей, время собирать камни, и время их разбрасывать. Страшного в том ничего нет, я и так уже пережил всех, с кем когда-то вместе под пули ходил. Последним вон академик [29] умер, тоже долго продержался, хотя и давили его, суки, со всех сторон. Но он молодец, пробился все же, я его даже по телевизору несколько раз смотрел…
Ростислав не понимал, о чем говорит дед — про свои военные приключения тот никогда не рассказывал, и никаких академиков до того момента не упоминал.
— Вот оно, — удовлетворенно пробормотал дед Саня, извлекая из сундучка какой-то кожаный мешочек. — Вот оно, твое наследство, Ростислав.
— Что это? — удивился Ростик.
— Предмет, — веско ответил дед Саня. Развязал шнурок, стягивавший горловину мешочка и осторожно вытряс на ладонь небольшую серебряную фигурку скорпиона. Но держать в руках ее не стал, положил на газету и газету уже пододвинул к внуку. — Возьми его и носи при себе. Поможет.
— В чем?
— В чем нужда будет, в том и поможет. Может, в спорте чемпионом стать, может, науку какую превзойти. Но только если ты его достоин будешь, понял? Плохим людям он не помогает.
Ростислав осторожно взял скорпиона в руку и укололся об острый хвост. Фигурка приятно холодила пальцы.
— И не показывай его никому. А особенно — не дари.
— Не дарить?
— Украсть или отобрать у тебя его не смогут. А вот если ты его сам кому подаришь, особенно если девке, беда будет.
— Почему это?
Дед ответил не сразу. Потом тяжело поднялся и подошел к стеллажам, на которых стояли разные военные мемуары и книги по истории.
— Предмет этот, — сказал он, наконец, — принадлежал одному хорошему человеку, поэту. Хранил его во всех передрягах, и на войне, и в Африке. А потом этот человек подарил его одной вертихвостке, которая тоже стишками баловалась…
— И что с ним случилось? — тихо спросил Ростислав. Скорпион в его руке казался живым.
— Шлепнули его как белогвардейский контрреволюционный элемент, — отрезал дед. — А вертихвостка эта уехала в Париж и прожила до девяноста лет, печалей не зная. А не подарил бы он ей скорпиона — глядишь, и сам бы жив остался, и сколько бы стихов еще хороших написал…
К стихам дед Саня был всегда неравнодушен, цитировал классиков к месту и не к месту.
— Как же он у тебя-то оказался, деда?
— Так и оказался, — неизвестно отчего помрачнел дед. — Когда немцы Париж взяли, один штандартенфюрер скорпиона у этой вертихвостки забрал. Ну, ему-то это, положим, не помогло, скорпион только хорошим людям помогает… А уж у штандартенфюрера и я позаимствовал, только это позже было, уже под конец войны.
— И как он тебе помогал? — продолжал любопытствовать Шибанов-младший.
— А никак. Я ж его силой взял, а так он не работает. Но тебе по наследству передать могу, на это запретов никаких нет.
— А почему мне, а не отцу? — не унимался Ростислав.
— Потому что за отца твоего я и так спокоен, — отрезал дед. — Он мужик правильный, военная косточка, ему никакой предмет не нужен. А насчет тебя сомнения у меня имеются. А проследить, чтобы ты человеком вырос, я уже не успею…
Ростик забрал скорпиона и спрятал его в ящике стола. А три месяца спустя, когда он был на спортивных сборах, дед умер — неожиданно, во сне. Словно остановился заведенный восемьдесят семь лет назад часовой механизм, до того работавший без сбоев…
— А мой талисман вон стоит, на улице, — пригорюнившись, сказал Кларк. — Почитай, все штаты проехал, включая Аляску, а теперь — кусок стенки. Хотя все лучше, чем если бы в каньоне сгнил или на трассе сгорел. Пользу приносит, как ни крути.
Грузный дальнобойщик поднялся.
— Ладно, пошел я. Расти, не забудь сменить своего приятеля на башне.
Приятелем на башне был Профессор Джей-Ти, которого теперь уже никто не называл Профессором, особенно с учетом того, что в Уотерхоуле имелся настоящий профессор — доктор биологии Джулия Салазар.
Шибанов снял с крючка автомат — тот самый «калашников», с погрызенным тварью прикладом. Кстати, о хихикающем чудовище Ростислав потом слыхал не один десяток рассказов. Кто-то явно привирал и сам твари не видел, другие видели, но издали, и только один мексиканец столкнулся с ней лицом к лицу, потеряв в результате маленького сына и жену. Мексиканец говорил об этом случае только однажды, сильно напившись, и называл пустынную тварь не иначе как дьяволом, который влезает человеку в мозг, чтобы потом съесть его душу и пальцы.
— Он пришел из Ада, — бормотал мексиканец, сжимая в руке бутылку с дешевой текилой. — Есть такие места, где Ад совсем близко. Стенку в наш господень мир можно проткнуть пальцем… А нынче мы все в собственном Аду, так почему дьяволу не ходить сюда на обед?
Джей-Ти обрадовался, когда Ростислав по шаткой металлической лесенке взобрался на башню.
— Я думал, ты опять проспишь, чувак, — сказал он. — Конечно, кому еще работать, как не бедному ниггеру, пока белый человек дрыхнет.
«Бедный ниггер» теперь мало напоминал того расфуфыренного типа в широченных штанах, бесформенном балахоне и увешанного побрякушками, с которым Шибанов когда-то познакомился в Неверлэнде. Правда, одну серьгу рэпер все же сохранил, но одет был просто и практично — в плотный комбинезон цвета хаки и высокие туристические ботинки со шнуровкой.
На небольшой площадке башенки размещался армейский пулемет М240, укрепленный на хитроумно сделанной вращающейся турели. На всех башнях пулеметы были разные, какие попались под руку. Тут же висел колокол, а еще часовому полагалась рация на аккумуляторах, которые заряжались от самодельного ветрового генератора.
— Иди завтракай, бедный ниггер, — велел Шибанов, хлопая приятеля по заду.
— Оставь эти штучки для своей жены, извращенец! — выкрикнул Джей-Ти, скатываясь вниз. — Или она тебе не разрешает? Прекрасно понимаю Атику, тоже мне, связалась с белым. То ли дело черные парни! Пожалуй, я навещу ее, пока ты там таращишься на стервятников!
Шибанов беззлобно ругнулся и сделал вид, что целится в негра из пулемета. Хохочущий Джей-Ти скрылся за углом строительного вагончика, в которых жили почти все обитатели Уотерхоула, включая семейство Шибановых. Рой Кларк обустроился в кабине своего тягача, то есть фактически в крепостной стене. Еще у некоторых имелись подобия домов, собранные из деревянных щитов, фанеры и листов гофрированного железа. Иногда Ростислав с ужасом думал, что бы случилось, произойди все это на Аляске.
— Расти! — позвали его снизу.
Это оказалась доктор Салазар. Немолодая, но все еще привлекательная женщина, до эпидемии она преподавала в университете штата. Накануне «конца света» Салазар уехала по делам в частный колледж Сьерра-Невада на границе с Калифорнией, оставив семью в Вегасе. Она смогла вернуться туда лишь через три дня, чтобы увидеть, что их дома больше нет, а на пепелище кем-то сложена пирамида из обглоданных человеческих костей. Поговаривали, что у нее роман с Кларком, но никаких видимых подтверждений тому не имелось. Сейчас Джулия Салазар выглядела крайне взволнованной.
— Что случилось, доктор? — отозвался Ростислав.
— Фил случайно поймал своим сканером радиопереговоры разведчиков Макриди. Они совсем рядом, возле Ред-Сэндс.
Ред-Сэндс — так назывался мертвый городок в нескольких милях от Уотерхоула. Там жило человек двадцать, и в один прекрасный день все куда-то исчезли, оставив массу полезных вещей, которые в случае ухода обязательно унесли бы с собой. Это породило массу легенд, основная параллель проводилась с таинственной историей колонистов, бесследно исчезнувших с острова Роанок в Чесапикском заливе между 1587 и 1590 годами. Грешили и на безумцев, и на неведомых мутантов, которые якобы делали набеги из радиоактивных зон, хотя Салазар уверяла, что мутации не могли произойти так быстро. Люди пропали, даже не забрав оружие и продукты. Один из пулеметов на башнях Уотерхоула был как раз из Ред-Сэндс, Шибанов сам снимал его с тамошней установки над хлипкими воротами. Сейчас руины мертвого городка были окончательно разграблены, а сам он наполовину занесен песком.
— Рою сообщили?
— Рой как раз и просил позвать тебя. Он в штабе.
Штабом назывался школьный автобус, стоявший примерно посередине городка и служивший для общественных мероприятий.
— Я только что заступил, — развел руками Ростислав.
— Сейчас придут Атика и Мидори, они тебя подменят. Спускайся.
Атика и Мидори всегда и везде старались ходить вместе. Их отношения ни в коем случае не были отношениями старшей и младшей подруги; полнейшее равноправие, хотя поначалу многие считали Мидори кем-то вроде дочери Атики. Детей в городке вообще было мало…
В штабе, за импровизированным столом из алюминиевого листа, сидели Кларк, Фил Гибсон, Герберт Красный Олень и Лайонел Ульрих. Красный Олень был индейцем из племени лакота, а Ульрих — капитаном Национальной гвардии, по совместительству владельцем писчебумажного магазинчика в Остине[30]. Стоило ли пояснять, что и от магазинчика, и от Остина к этому времени уже мало что осталось.
— Садитесь, Шибанофф, — сухо произнес Ульрих. Капитан был желчным, вечно недовольным мужчиной с больным желудком. Он как раз расстелил на столе карту штата.
— Они говорили, что миновали Ред-Сэндс, — повторил Фил Гибсон, видимо, для только что пришедшего Ростислава. Чернокожий пожилой телемастер был очень учтивым и вежливым человеком, постоянно боявшимся кого-то случайно обидеть. Из разного барахла он собрал сканер радиочастот, который иногда работал.
— Сколько их? — спросил Ульрих.
— Откуда же мне знать… — виновато сказал Фил. — Они общались через позывные, первый был Ли, второй — Грант.
— Генералы Гражданской войны, — понимающе кивнул Кларк.
— Тот, который Грант… Он и был у Ред-Сэндс… Так вот он сказал, что здесь поблизости есть еще один городишко, неплохо бы туда заглянуть и посмотреть, что там да как. Собирался сделать это к вечеру.
— Интересно, чем он планирует заниматься до вечера, — пробормотал Шибанов. Ульрих кисло посмотрел на него и ткнул пальцем в карту:
— Вот здесь — Дублин, они могли сначала поехать туда. Для мобильной группы на вездеходах это недалеко.
— Значит, нам нужно выслать им навстречу небольшой отряд. Для перехвата, — предложил Кларк.
— Затем мы и пригласили Расти, — сказала доктор Салазар. Она стояла у дверей, словно не считала возможным участвовать в мужском военном совете, но все прекрасно слышала. — Братья Райт отдадут ему и Джею-Ти свои квадроциклы.
— И что они сделают, если там будет пара джипов или броневик? У Макриди полно военных «хаммеров».
Разумеется, это сказал капитан Ульрих.
— Расти? — Джулия Салазар вопросительно повернулась к Шибанову.
— А что хотели предложить вы, капитан? — поинтересовался в ответ Ростислав. — Если мы не перехватим разведчиков, они вернутся к Макриди и скоро явятся сюда с основными силами. Если перехватим — Макриди может подумать все, что угодно, особенно если пропажу разведчиков обставить как следует.
— Я в принципе согласен с вами, Шибанофф, — сказал Ульрих, сделав физиономию еще кислее. Ростислав думал, что такое невозможно.
— Я тоже, — прогудел Красный Олень, который все это время молчал, картинно сложив руки на груди.
— В таком случае нам нужно выезжать. Думаю, рации брать не стоит — нас с тем же успехом перехватят люди Макриди, как только что поступил с ними старина Фил.
— Логично, — признал Ульрих. — Но возьмите с собой еще пару человек. На квадроциклах по два места.
— Это снизит скорость, капитан, — возразил Ростислав. — Вполне возможно, нам придется удирать что есть мочи.
Ульрих пожал плечами, демонстрируя, что на данном этапе он умывает руки и Шибанофф с негром могут погибать, как им заблагорассудится. Кларк шумно почесал в паху (он не мог избавиться от этой дурной привычки многих дальнобойщиков, а остальные старательно делали вид, что не замечают) и посоветовал:
— Возьмите пару РПГ[31]. Чертовски мощные штуки, на случай, если бандиты Макриди и вправду будут на броневиках.
— Хорошо, Рой, — сказал Шибанов. — Я пошел будить Джея-Ти.
Сказать, что негр был возмущен — значит, не сказать ничего.
— Чувак! — орал он, прыгая по своему тесному вагончику в одних белых боксерских трусах. — Я проторчал целую вахту на вышке, как хрен на морозе! Только я съедаю пару сэндвичей и забываюсь тяжким сном, как ты приходишь и, блин, трясешь меня за плечо! Тебе что, некого с собой взять?!
— Ладно-ладно, — Шибанов примирительно поднял руки. — Спи дальше. Я возьму кого-нибудь из Райтов.
— Что? Этих сопливых недоносков?! Ты с ума сошел, белый. Погоди, я схожу в сортир, оденусь и поеду с тобой, иначе твоя жена будет плакать на могилке, а мне придется ее утешать что есть сил. Ты, поди, будешь против?
— Еще как, — согласился Ростислав.
— Тогда иди к воротам, я сейчас приду. Пушку брать?
— Бери. Кларк обещал нам пару РПГ впридачу.
— РПГ это хорошо. Русские умеют делать всякую фигню, которая убивает, — одобрительно закивал Профессор и принялся искать брюки среди массы разбросанных по вагончику вещей.
Близнецы Райт стояли возле своих бесценных квадроциклов и мрачно ковыряли в носах.
— Смотри, Расти, если угробишь мою тачку, я найду твою могилу и навалю на нее огромную кучу, — пообещал Юджин Райт. Братцы раньше были отъявленными хулиганами и завсегдатаями воспитательных заведений, несмотря на достаточно нежный возраст. С тех пор они малость посерьезнели, но все равно оставались редкостными подонками без надежд на исправление.
— А я заберу себе твою вдову. И вообще, лучше бы мы сами поехали, — сказал Кевин Райт, угрюмо глядя сквозь грязные перепутанные дреды на Кларка, принесшего два ручных противотанковых гранатомета.
Шибанов не стал вступать в спор с дефективными. Он сказал Кларку, что на минутку отлучится, и поспешил в свой дом. Кларк крикнул вслед, щелкая чем-то на гранатомете:
— Даю двадцать!
— Я уже знаю, — сказала Атика, обняв его на пороге.
— Рой дал мне двадцать минут…
— Я пойду погуляю, — заявила Мидори, которая, оказывается, все слышала. Ростислав поймал себя на мысли, что краснеет, хотя девочка жила с ними и спала в отдельной комнате, все прекрасно понимая.
Мидори проскочила мимо них и унеслась куда-то между вагончиками. Шибанов закрыл дверцу на засов и повторил:
— Двадцать минут, любимая…
— А в первый раз у нас было два часа, — напомнила Атика.
Ростислав закрыл ей рот поцелуем. В первый раз им не хватило и двух часов — после они несколько дней ходили наэлектризованные, боясь случайно прикоснуться друг к другу — словно от этого мог произойти взрыв. А может, так оно и было.
Ростислав был счастлив, что это ощущение взаимной тяги, желание обнять, прикоснуться, прижаться — было между ними всегда. И он очень надеялся, что так будет и впредь. Любую свободную минуту они старались быть вместе.
Хоть времени было катастрофически мало, Ростислав очень медленно и нежно расстегивал на Атике одежду, покрывая ее шею, плечи, руки поцелуями. Ростислав опустился на колени и взялся за ремень на ее джинсах. Атика прикрыла глаза, положила руки Ростиславу на затылок. Он как всегда почувствовал, что от ее ладоней пошел жар, растекаясь по его телу. Ростислав подхватил возлюбленную на руки и отнес на кровать.
— Какая же ты невыносимо красивая, — шептал Ростислав, прикасаясь губами к ее прохладной смуглой коже.
— Как я соскучилась, любимый, — шептала Атика ему в ответ.
Время рвануло вперед, оставляя ощущение, что его прошло много, бесконечно много. Их близость каждый раз потрясала их самих — казалось, что за минуты они проживают целую жизнь. Что может быть желаннее партнера, друга, возлюбленного, говорящего на одном с тобой глубинном языке понимания?
Они лежали рядом, в восхитительном изнеможении. Атика водила кончиками пальцев по груди Ростислава, едва касаясь его разгоряченной кожи. Он закрыл глаза, наслаждаясь этим мгновением, наполненным спокойствием и умиротворенностью. Лежал бы так и лежал, часами, днями. Но нужно было спешить. Как там говорил Иисус Лазарю? «Встань и иди»?
— Встань и иди, — громко сказал сам себе Шибанов. Атика с удивлением посмотрела на него и тихонько засмеялась:
— Никогда не думала, что мой муж и господин — сын бога.
В этот момент «сын бога» запутался в штанине и грохнулся на пол, больно ударившись копчиком.
…Джей-Ти ждал у ворот и лениво препирался с близнецами. Завидев Ростислава, он тут же выдал:
— Белый и есть белый: раз-два, и побежал. Не понимаю девчонок, которые женятся на белых. Там и смотреть-то не на что, не говоря уже насчет заняться сексом.
Близнецы заржали, несмотря на то, что под слоем загара и грязи сами были вполне белокожими. Подошел Ульрих, выдал маленькую карту с самолично сделанными пометками, пожевал тонкими синеватыми губами и сказал:
— Удачи вам, Шибанофф.
— Спасибо, сэр, — ответил Ростислав и отдал честь. Гранатометы уже были приторочены к «ямахам», для каждого полагалась пара зарядов. Шибанов также взял свой «калашников», а Джей-Ти — автоматическую винтовку М-16, плюс у обоих имелись пистолеты и по паре ручных гранат.
— Жилеты наденем сразу? — спросил негр.
— Береженого бог бережет, — сказал Ростислав.
Они натянули кевларовые бронежилеты, надели шлемы с противопылевыми масками и очками. Кларк махнул рукой, зашипела гидравлика, и ворота стали медленно открываться.
Шибанов оседлал квадроцикл и погазовал для пробы. Двигатель работал, как часы: что-что, а ухаживать за своей техникой близнецы Райт умели. Собственно, раньше они промышляли в том числе кражей различной мелкой техники, так что руку набить успели.
— Если не вернемся до заката, значит, дело плохо, — сказал хоккеист. Кларк покачал головой:
— Вы уж вернитесь.
— Всякое бывает, Рой. Если что, считайте меня коммунистом.
— Зачем? — удивился Кларк.
— А, ерунда. Русская традиция, — улыбнулся Шибанов и выехал за ворота, плавно обогнув корму стоявшего там танка. Кевин Райт успел крикнуть вслед какую-то гадость, а может, напутствие, но Ростислав уже ничего не слышал.
Негр нагнал его на вершине ближайшего бархана и пристроился рядом. Сейчас они ехали в Ред-Сендс, поскольку парни Макриди недавно вертелись где-то там. Ветра не было, стоял полный штиль, и найти их по следам колес не составляло особого труда.
По песку впереди неторопливо прошествовал хила-монстр — ядовитая ящерица с красивой яркой окраской. Кларк утверждал, что раньше их было куда меньше, как и койотов. Что поделать, цивилизация понемногу отступала, а пустыня — наступала, потому что ее ничего не сдерживало.
Слева промелькнул остов сгоревшей автомашины — память о не столь давнем визите рейдеров, который был успешно отбит. Банда была маленькой, и справиться с ней не составило труда — один автомобиль подбили из пушки «хамви», три других удрали. Эта маленькая победа шумно праздновалась, но все понимали, что Уотерхоул как боевая единица мало чего стоит. Основную часть населения городка составляли женщины и пожилые мужчины, в крайнем случае — малолетние проходимцы вроде братьев Райт. Все они в случае нужды могли держать в руках оружие, проходили под руководством капитана Ульриха стрелковую подготовку, но против сильного противника вряд ли бы выстояли. До сих пор им, видимо, просто везло. Шибанов надеялся, что повезет и сейчас: они либо уведут разведчиков в сторону, «перенацелив» на кого-то из соседей помощнее, либо уничтожат. Первый способ был довольно подлым, второй — маловыполнимым, но у них за спиной были люди, которые надеялись на Расти и Джея. Зависели от них.
Иногда Шибанов думал, что будет, если его убьют.
Вообще-то он размышлял об этом, еще будучи хоккеистом. Страшные истории о солнечных артериях, случайно перерезанных коньком, о шоке, полученном при попадании шайбой в сердце, о смертельных переломах в столкновении с бортом или противником… Но там смерть являлась глупой случайностью. После побега с ранчо Неверлэнд она сделалась постоянным спутником и таилась за каждым углом.
Конечно, Ростислав боялся смерти. Его пугал не моментальный уход из жизни — это, наверное, так же молниеносно, как щелчок выключателя и гаснущий свет, — а мучения — например, получить пулю в живот и остаться лежать в пустыне, на ночном холодеющем песке, слыша, как к тебе крадутся падальщики, чтобы начать пожирать еще живое тело. Еще он боялся попасть в руки к безумцам — он видел то, что осталось от тел таких неудачников, и представлял, что они пережили перед тем, как умереть. Сильнее всего Шибанов боялся оставить одних Атику и Мидори. Конечно, в случае чего в Уотерхоуле их никто не обидит, но жизнь велика, а Уотерхоул не вечен. Поэтому надо выжить.
Талисман-скорпиончик был тут как тут, в футляре на ремне. Атика убедила мужа, что амулет в самом деле приносит ему удачу, помогает в жизни. По ее мнению, такие вещи, передаваемые из поколения в поколение, собирают в себе их мудрость и опыт; другое дело, сумеешь ли ты ими правильно воспользоваться. Но это уже, как говорится, твои проблемы.
Ростислав часто вынимал скорпиона из его обиталища и рассматривал, даже при помощи мощной лупы. Ни клейма производителя, ни какого-нибудь микроскопического значка мастера он не нашел. Стереться они не могли — металл был очень прочным. Как-то в Нью-Йорке он почти решился показать фигурку ювелиру и попросить сделать анализ металла, но в последний момент передумал. Больше того, Ростиславу показалось, что фигурка сама этого не хочет, и он ее послушался.
— Это, брат, штука важная. Береги ее, — говорил дед, ничего не объясняя. Шибанов-внук и берег.
Наконец, после долгой унылой езды и однообразного пейзажа, вдали черной точкой показался Ред-Сэндс. Джей-Ти помахал рукой, делая знак остановиться. Шибанов притормозил и заглушил мотор.
— Предлагаю в сам город не соваться, а обогнуть его. Ты, чувак, слева, а я — справа.
— Может, все-таки осмотрим? — усомнился Ростислав.
— На хрена, братан? Вдруг там кто-нибудь поселился?
«Где крещеного человека долго не бывает, там и чему другому поселиться невелик труд», — вспомнилась Шибанову какая-то старинная книжка, прочитанная в детстве. Вряд ли в брошенном Ред-Сэндс поселились привидения или вурдалаки, но вот стая безумцев вполне могла, равно как и отряд бродяг, приметивших пустующие домишки. Быть зарезанным по глупости, выполняя важное задание для города, Ростислав не планировал.
— Окей, — сказал он. — Ты — справа, я — слева, встречаемся с той стороны.
Рэпер, выбросив из-под колес квадроцикла целый шквал песка, помчался в своем направлении. Шибанов торопиться не стал — сверился с картой, поправил слегка разболтавшееся крепление гранатомета и только тогда тронулся с места.
Он медленно проехал метрах в сорока от ржавых стен Ред-Сэндс, собранных, как и в Уотерхоуле, из кусков кровельного железа, оградительной сетки, автобусов, грузовиков и даже длинной цистерны, отполированной до зеркального блеска. Несмотря на полное безветрие, в городе что-то брякало, постукивало и подвывало, словно сквозняк.
Ростислав пригнулся к рулю «ямахи», готовый в случае малейшей опасности умчаться прочь. Но никто в него не стрелял и никто на него не бросался. Квадроцикл миновал покосившуюся решетчатую башенку, и Шибанов увидел своего спутника. Квадроцикл негра стоял в ложбине между двумя песчаными дюнами, а сам Джей-Ти что-то рассматривал, нагнувшись. Заметив Шибанова, он поманил его рукой.
В песке лежал труп.
Довольно свежий, насколько в этом разбирался Ростислав. Понятное дело, что на горячем песке тело остывало достаточно долго, но зато и разлагалось быстро. Этот покойник был свежим, человека убили от силы пару часов назад.
— Смотри, что за хрень, — сказал негр, показывая на руки трупа. На них не было пальцев.
«Где осажденная крепость, бессильная отбросить врага?»
Уолт Уитмен
— Наш старый знакомый? — задумчиво произнес Шибанов, озираясь.
— Не исключено. Пальцы обгрызены на хрен, хотя это мог сделать и койот.
Но оба прекрасно понимали, что изуродовал тело вовсе не койот. Ростислав осмотрел мертвеца: хорошая походная одежда, добротные ботинки «докерс», большой охотничий нож в чехле, пустая кобура из-под чего-то крупнокалиберного, в карманах — всякие обычные мелочи. Изможденным не выглядит, скорее, наоборот, умер от того, что ему свернули шею, на которой Ростислав заметил следы царапин, словно от острых когтей.
— Он пришел оттуда, — Джей-Ти указал на цепочку следов, уходящую за холм. Рядом со следами «докерсов» все было испещрено другими, похожими на отпечатки босых ног, хаотичными, будто их обладатель беспорядочно прыгал вокруг идущего или бегущего человека.
— Точно, та самая тварь. Далековато она забралась от Вегаса, — заметил негр.
— Нынче мы все в собственном Аду, так почему дьяволу не ходить сюда на обед? — повторил Шибанов слова пьяного мексиканца.
— Чего?
— Рассуждаю вслух, Джей.
— Тогда нормально. А то я думал, ты превратишься в чертова проповедника, — озабоченно сказал негр. — Я их страсть как не люблю, даже черных. Как только какой-то чувак начинает мне втолковывать про Ад и Рай, я стараюсь поскорее сделать ноги. Берегу мозги, вот как.
Они поехали по следам, и примерно через полторы мили наткнулись на лагерь.
Несомненно, он принадлежал людям Макриди. Джип в маскировочной пустынной окраске, с пулеметом Мк-48 на турели в люке, и багги-пескоход на высоких толстых колесах. В стороне был разложен маленький костерок, уже погасший, рядом валялись так и не вскрытые банки с мясными консервами и пара бутылок пива. Хозяев всего этого, в отличие от банок, весьма умеючи вскрыли. Три тела были вспороты от горла до низа живота, так, что наружу торчали белые взломанные ребра, внутренности разбросаны вокруг. Слышно было жужжание насекомых, облепивших трупы.
— Смотри… Та же фигня, — промямлил Джей-Ти.
Да, та же самая фигня. Шибанов видел — у всех троих отсутствовали пальцы.
— Эта сволочь положила четырех бойцов Макриди. Они даже не успели выстрелить.
— Да уж, — согласился негр, поддевая ногой винтовку «ремингтон». Ствол ее был согнут почти под прямым углом. — Слушай, чувак, я не понимаю, как мы-то в свое время уцелели?!
— Не знаю, Джей, — покачал головой Шибанов. На самом деле он подозревал, что может как-то сопротивляться гипнотической силе хихикающего демона, но почему — даже не догадывался. Эти люди сопротивляться не смогли и были жестоко убиты.
— Может, он до сих пор тут? — шепотом спросил рэпер, пригибаясь.
— Вспомни — он приходит с песчаной бурей. Ты тогда назвал ее торнадо. Сейчас все тихо.
— Все равно мне тут не по себе, чувак. Давай отсюда валить. Покойники эти, не люблю я их. Как на бойне, блин. Так и жду, что оно снова захихикает.
— Секунду. Машины можно забрать потом, но давай их хотя бы обыщем.
Автоматы, пистолеты, патроны, ящик с лентами к пулемету… Сухой паек, канистры с водой и бензином — все это отлично пригодится городу. Шибанов захлопнул дверцу джипа, и тут громко запищала рация. Не их рация — они не брали с собой «уоки-токи».
Звук исходил со стороны лежавших у костра трупов. Ростислав нашел в нагрудном кармане бородача-латиноса продолговатый пластмассовый брусочек, вопросительно посмотрел на Профессора. Тот пожал плечами — сам, дескать, решай. Ростислав нажал кнопку и нарочито невнятным голосом сказал:
— Прием.
— Грант? Что случилось? Почему не выходишь на связь?
— Грант мертв, — сказал Ростислав все так же невнятно, стараясь держать микрофон подальше от лица. — На нас напали.
— Кто напал? С кем я говорю?
— Безумцы, здесь их целая толпа! Я удрал… Ли, здесь опасно!
Невидимый Ли что-то повелительным тоном закричал в ответ, но Ростислав с размаху треснул рацию о крыло джипа. В стороны полетели куски пластмассы.
— Задурил им башку, ага, — одобрительно заухмылялся ДжейТи. — Про чокнутых это ты хорошо. Ладно, поехали домой. Я, блин, реально боюсь.
— Эх, зря я рацию разбил… — запоздало сказал Шибанов. — Могла пригодиться…
Ворота уже были открыты — дозорные на башнях заметили своих и сигнализировали Кларку. Рой сам встречал их со всем штабом — Ульрих, доктор Салазар, Гибсон, вечно молчащий Красный Олень. Тут же были любопытные, не занятые на работах, и неизменные братья Райт, которые сразу бросились осматривать ненаглядные квадроциклы. Атика бросилась Ростиславу на шею, словно он отсутствовал с неделю. Мидори радостно улыбалась.
— Милая, мне нужно поговорить с Роем, — сказал Шибанов, осторожно высвобождаясь от объятий жены. — Идемте в «грейхаунд», Рой. Парни, не разгружайте технику, возможно, мы сейчас поедем обратно.
Последнее было сказано уже Райтам, которые пытались снять с багажника гранатомет.
В автобусе Шибанов рассказал все о найденных мертвых разведчиках Макриди и о том, что попытался ввести противника в заблуждение.
— Они могли поверить и пока не соваться сюда. Могли не поверить, тогда они вышлют другой отряд. В любом случае предлагаю поскорее забрать две машины и остальные трофеи, а тела хорошенько спрятать.
— Снова этот пустынный демон, — пробормотал Кларк, гулко постукивая пальцами по листу алюминия, заменявшему стол. — Я-то думал, это все сказки.
— Не сказки, — возразил Шибанов. — Я его тоже видел.
— Ты мне не рассказывал, — поднял укоризненные глаза бывший дальнобойщик.
— Не считал нужным. В конце концов, все истории про демона касались юга Невады. А теперь, получается, он здесь.
— А если это были безумцы? — предположил Ульрих.
— Безумцы сожрали бы припасы, как вариант — забрали бы оружие, если не совсем отмороженные. Даже могли угнать технику. А здесь — все цело. Да вы сами увидите, сейчас мы с братьями Райт съездим туда и пригоним автомобили с грузом.
— С этими молокососами? — усомнился Ульрих, не любивший отсутствия дисциплины, которое для Райтов было образом жизни.
— Они нам нужны только как водители, сэр, — сказал Шибанов. — Только туда и обратно.
— Хорошо, — решил Кларк, — отправляйтесь. Будем надеяться, что Макриди клюнул и отправится в какое-нибудь другое графство. Не все ли ему равно, в конце концов.
— Нам неизвестны его планы, — разумно заметил Ульрих. — Возможно, он собирается стать властелином Территории. Из его радиообращений, которые мы время от времени слушаем, это вполне проистекает.
— Нынче не об этом речь. Езжайте, Расти. Мы вас ждем.
Братья-разбойники наотрез отказались пускать за руль Джея-Ти и Ростислава, показывая какие-то древние царапины на рамах «ямах» и клевеща, что это заслуга их дурного вождения. Плюнув, Шибанов сел позади Юджина, негр — за спиной Кевина, и они во второй раз за сегодняшний день выехали из городка.
Ред-Сэндс миновали по широкой дуге; суеверные Райты охотно слушали страшилки о пустынной нечисти и радостно им верили. Лагерь нашли быстро.
— Holy shit! — воскликнул Юджин Райт, осеняя себя крестным знамением. — Кто это их так подрал?
— Звери, — не стал вдаваться в подробности Шибанов, снял с крепления на борту джипа лопату и швырнул Юджину. — Копайте яму, поглубже. Надо зарыть трупы.
Поднимался ветер, и это было весьма кстати: он заметет автомобильную колею, и разведчикам Макриди, если что, будет трудно найти машины и тем паче увидеть, куда они направились из мертвого лагеря.
С могилами справились быстро, сволокли туда покойников, причем Кевин Райт немного поблевал, вызвав ехидные насмешки братца. Зарыли. Ветер все усиливался, кидаясь песчаными зарядами и колючими мотками перекати-поля. Загрузив припасы и валявшееся у костра оружие в джип, Шибанов тревожно огляделся вокруг. С ветром мог прийти хихикающий демон, следовало поторопиться. Но Ростислав решил поступить несколько иначе, как только обнаружил в специальном чехольчике на приборной доске багги еще одну рацию, ранее незамеченную.
— Парни, гоните обратно машины, а мы на ваших квадроциклах немного попатрулируем, пока не началась буря, — приказал он близнецам. Те для виду поворчали, хотя погонять на джипе и багги явно были не прочь, затем поссорились из-за того, что кому вести, получили по шее от Ростислава и уехали — Юджин на багги, Кевин на джипе. А может, и наоборот: близнецов частенько путали.
— Что ты задумал, чувак? — подозрительно спросил Джей-Ти, когда автомобили скрылись за дюнами. — Если ловить эту тварь, то я не стану.
— Погоди, — отмахнулся Шибанов и включил найденную рацию, обернув ее носовым платком для искажения голоса. В сочетании с завыванием ветра это должно было дать хороший эффект. — Ли? Ли, это Грант.
— Грант? — ожил динамик. — Какого черта! Сказали, что ты покойник.
— Кто сказал?
— Я не понял… Кажется, Фрэнки. Типа на вас напали безумцы, всех перебили, а он сбежал.
— Чертов Фрэнки в самом деле сбежал, я не знаю, где он… Безумцев было человек триста, Ли! Давно столько не видел. Многие с оружием, какая-то кочующая стая… Я на багги, пытаюсь выбраться к вам.
— Мы в десяти милях от точки встречи, где именно ты находишься?
— Я… Э-э…
Шибанов замешкался. Негр смотрел на него, держа винтовку наготове.
— Грант? Это точно ты? — озабоченно спросил Ли. Видимо, дело было не в голосе — сама манера разговора Ростислава не походила на покойного Гранта, черт бы его побрал.
Шибанов отключился. Надуть никого не удалось — какие-то силы армии Макриди двигались сюда. «Мы в десяти милях от точки встречи», — сказал Ли. А где точка встречи? Может быть, лагерь и был точкой встречи, раз уж разведчики расположились здесь?
Что ж, придется продолжить работу, которую они уже начали.
— Поедем искать Макриди, Джей, — сказал Шибанов, забираясь на квадроцикл. Ветер усиливался.
— Черт. Мог бы предупредить, чувак. Я бы попрощался с Минни.
Минни — так звали девушку Джея-Ти, миниатюрную негритянку лет шестнадцати. До эпидемии отношения с девушкой такого возраста стоили бы рэперу тюремного срока и прочих неприятностей, но только не сейчас. Закон остался в прошлом, и порой в этом не было ничего плохого.
История Минни запросто сгодилась бы голливудским продюсерам. Она с отцом, пилотом-частником, пыталась спастись из Колорадо на маленькой «сессне». Однако на границе их перехватил армейский вертолет, велел развернуться, а когда отец не послушался предупреждения — сбил.
После падения из шести человек, находившихся в самолете, выжила только Минни. Ее подобрали какие-то парни на мотоциклах, увезли с собой, хотели изнасиловать, но не успели — появились полицейские и прикончили парней. С полицейскими Минни поехала в некий временный лагерь, но стоило туда приехать, как на лагерь напала толпа безумцев, превратив развернутые шатры и полевой госпиталь в смешанную с кровавым мясом груду тряпок. Но Минни удалось спастись снова — на грузовичке Фила Гибсона, чернокожего телемастера. С Гибсоном она попадала в целый ряд безвыходных ситуаций, но снова и снова спасалась, пока не оказалась в Уотерхоуле. Когда Минни увидела Джея-Ти, то едва не упала в обморок: девушка была его фанаткой и ежедневно писала ему письма в числе тысяч таких же фанаток, которые рэпер, конечно же, не читал.
Тем не менее их отношения были нежными и вполне настоящими, хотя официально Минни до сих пор жила у Фила, заменившего ей отца.
— Зачем прощаться? Мы вернемся.
— Я теперь всегда прощаюсь, братан, когда уезжаю. И утром попрощался, а когда поехали во второй раз, то прикинул: блин, всего-то надо забрать трофейную технику, зачем опять ее будить… Ладно, если что, гореть тебе в аду, белый.
Эту угрозу Джей-Ти сопроводил яркой белозубой улыбкой, но Ростислав видел, что его товарищ огорчен.
— Как ты думаешь, где они, Джей?
— Ну, я так прикидываю, чувак, что у них там большие тачки, правда? Даже если это просто крупный отряд, а не основные силы хренова Макриди. А большие тачки обычно стараются по максимуму ехать по шоссе, а не через холмы и пустыню. Шоссе тут есть, оно дерьмовое, но местами еще не занесено песком. Значит, они там.
— Я тоже так думаю, — сказал Шибанов, сворачивая карту. — Едем к шоссе по кратчайшему пути. Надеюсь, мы их встретим. Хорошо, что не оставили гранатометы.
— Дай бог, чтобы они нам не пригодились, — сварливо проворчал Джей-Ти.
Как бы то ни было, на колонну армии Макриди они наткнулись через полчаса с небольшим. Первым машины заметил Джей-Ти и успел свернуть между двумя торчавшими из земли скальными выступами до того, как его засекли. Ростислав повторил его маневр.
Вместе они осторожно выглянули из-за скалы.
Четыре армейских «хамви», в том числе один с безоткатным орудием на прицепе, длинный бронетранспортер, четыре переделанных в боевые разномастных джипа с пулеметами, трехосный грузовик с тентом и эмблемами Национальной гвардии на дверцах кабины, багги. Для основных сил Макриди, безусловно, маловато, но для Уотерхоула и этого достаточно. Армия рейдеров, видимо, хорошо представляла себе, что такое маленький Уотерхоул. Не первый и не последний городок, на который они планировали нападение, и боевой опыт научил их правильно рассчитывать силы.
— Что будем делать? — спросил Джей-Ти. Он старался выглядеть невозмутимым, но голос заметно подрагивал.
— Атакуем и стараемся нанести максимальный ущерб. Потом удираем домой. У них из скоростных машин только багги, остальные нам не конкуренты… Распаковывай гранатометы.
— Может, удерем? Встретим их дома.
— Нет, Джей. Мы встретим их здесь, пока они не ожидают. А потом удерем, как ты и предлагал.
Колонна не торопилась, медленно переползая с еле заметного под песчаными заносами шоссе на бездорожье. Шибанов взял тяжелый РПГ и прицелился в передний «хамви». Это серьезное оружие он знал только в теории, потому что тратить на занятиях драгоценные заряды Ульрих не разрешал.
— Стреляй в замыкающую машину, — сказал Шибанов. Негр кивнул.
Оба РПГ выстрелили практически одновременно. Шедший впереди «хамви» исчез во вспышке, затем снова появился, кувыркаясь и разбрасывая ошметки пламени. Джей-Ти промазал — граната унеслась куда-то в пустыню, оставляя дымный след. Багги вывалился из строя и помчался, огибая скалы. Шибанов поспешно зарядил гранатомет и выстрелил в бронетранспортер, угодив в заднее колесо. Туда же, судя по всему, попал и Джей-Ти. После этого по скалам, за которыми они прятались, открыли шквальный огонь.
— Поехали! — изо всех сил закричал Шибанов. Он прыгнул на свой квадроцикл, завел мотор и оглянулся.
Чертова «ямаха» Джея не заводилась. Негр растерянно посмотрел на Ростислава.
— Сюда! — крикнул Шибанов, хлопая по сиденью ладонью. Джей побежал к нему, сел сзади, и вовремя — из-за поросшей кустарником дюны вырулил багги.
Квадроцикл помчался по пустыне, наперерез несущему песок ветру. Шибанов впопыхах забыл надеть маску и нахватал полный рот песка; отплевываясь, он кое-как напялил ее и оглянулся через плечо. Багги не отставал, за скалами, где остановилась колонна рейдеров, что-то дымно горело.
— Почему они не стреляют?! — прерывисто дыша, крикнул в самое ухо Джей-Ти. Словно спохватившись, с багги открыли огонь. Насколько успел заметить Ростислав, за ними гнался обычный двухместный вариант, значит, стрелял пассажир. Водителю на такой местности не до стрельбы. Судя по звуку, оружие было не слишком внушительным — типа израильского автомата «узи».
— Гранату! — бросил он Джею.
— Что?
— Гранату! У тебя на поясе!
— А! — сообразил негр, отцепил с ремня ручную гранату, выдернул чеку и бросил назад. Через несколько секунд рванул взрыв, но багги, мастерски вильнув, продолжал преследование.
Джей-Ти швырнул вторую гранату и зашарил по бокам Ростислава, ища его арсенал. Багги успешно ушел и от второго взрыва.
— Твою мать! — вскрикнул рэпер, обхватив Шибанова руками. — В меня попали!
— Держись, ниггер!
Удерживая руль «ямахи» одной рукой, Ростислав ощупью нашел свою гранату, зубами выдрал кольцо и, не глядя, бросил назад. Квадроцикл кидало в стороны, и Шибанов молился об одном — не перевернуться.
Впереди показался Рэд-Сендс. Дорога стала поровнее, «ямаха» начала набирать скорость, понемногу отрываясь от более тяжелого багги. В полуразрушенной стене брошенного городка-крепости Шибанов увидел пролом, вполне подходящий для того, чтобы туда проскочить. Мотор взревел, когда Ростислав круто вывернул влево, всем телом удерживая равновесие. Джей-Ти тяжело мотался за спиной, постанывая. Значит, живой, подумал Ростислав. Только бы не свалился…
Квадроцикл влетел внутрь пролома, промчался по короткой улочке и свернул между двумя мятыми трейлерами. Притормозив, Ростислав спрыгнул с сиденья и поволок за собой товарища. Рэпер неуклюже свалился на правый бок, и «ямаха» тут же со скрежетом врезалась в опору сторожевой вышки. Вышка со скрежетом начала падать, но Шибанову некогда было разглядывать произведенные им разрушения. Он потащил негра в распахнутую дверцу трейлера, едва не поддавая ногой для скорости.
Внутри трейлера жутко воняло тухлятиной — то ли исчезнувшие хозяева где-то оставили еду, то ли какой-то обитатель пустыни заполз сюда, чтобы издохнуть. Внутренность трейлера была распотрошена, даже обивка зачем-то содрана со стен. Толкнув Джея на откидное сиденье, Ростислав сорвал с плеча автомат и прислушался.
Вышка рухнула, на высокой ноте, как струна, лопнул один из удерживающих ее тросов. В этот же момент в проулке показался один из преследователей, в ярко-красной бандане на длинной, как огурец, голове. Он осторожно шел, пригнувшись и оглядываясь, и был легкой добычей, но Шибанов не мог стрелять — второй удерет на багги. Следовало дождаться двоих.
— Джей! Твой выход! — негромко сказал он рэперу.
— Что ты задумал?! — Джей-Ти, скорчившись от боли, уставился на него.
— Выходи наружу. Давай, не бойся! Скорее, нам надо выманить второго!
Рэпер потряс головой, словно отказываясь верить в то, что слышит. Затем, похоже, понял, что замыслил русский, но все равно таращился с сомнением.
Рейдер тем временем остановился и заглянул в окно другого трейлера. Он выглядел крайне озабоченным.
— Давай! — Шибанов помог Джею подняться и толкнул к дверям.
— Ненавижу тебя, белый! — прошипел Джей-Ти и, постанывая, заковылял наружу. Рейдер не замечал его, глядя совсем в другую сторону, пока негр не позвал жалобно:
— Эй, приятель!
Рейдер быстро развернулся, выставив перед собой ствол «узи», потом расплылся в щербатой улыбке:
— А где второй?
— Смылся, с-сука… — простонал Джей-Ти. — Бросил меня…
— Эй, Снейк! — громко крикнул рейдер, не сводя глаз с Джея. — Тут раненый ниггер, второй смылся. Думаю, Картер скажет нам спасибо за такой подарок!
— Иду, — еле слышно отозвался Снейк. Первый рейдер, не опуская «узи», мелкими осторожными шагами направился к Джею-Ти. Он был прекрасной мишенью, но стрелять было рано — Снейк еще не присоединился к напарнику.
— Братан, у тебя есть аптечка? — умирающим голосом спросил негр. На взгляд Ростислава, он немного переигрывал.
— Вот моя аптечка, — ответил рейдер, имея в виду «узи».
Из-за угла показался Снейк. У него на голове тоже была бандана, только оранжевая. В руках — дробовик.
— И в самом деле, ниггер, — удивился он, подняв выцветшие брови.
Это были последние слова незадачливого Снейка. Выждав, пока оба рейдера окажутся на одной линии, Шибанов нажал на спусковой крючок. Тот, что в красной бандане, падая, сшиб Снейка, которому тоже досталось несколько пуль. Снейк успел выстрелить в ответ, но заряд дроби ушел вверх, не причинив никому вреда.
Шибанов выбежал из трейлера и проверил, что с нападавшими. Оба были мертвы. Если бы его попросили вновь повторить такой трюк — срезать одной короткой очередью двоих противников — черта с два у него получилось бы.
— А если бы он в меня попал, а?! — возмущенно кричал тем временем Джей-Ти. — Этот хрен с «узи» направил свою трещотку прямо на меня, блин! Если бы он перед тем, как сдохнуть, прострочил меня насквозь?
— Про это я не подумал, — честно сказал Шибанов, чем поверг негра в такое изумление, что тот замолчал. — Идти можешь?
Джей-Ти кивнул. До самого багги он не промолвил ни слова, и лишь устроившись на пассажирском сиденье и пристегнув ремень, буркнул:
— Ловко ты их. Небось и в хоккей неплохо играл.
— Куда тебя ранили? Давай перевяжу.
— Уж потерплю как-нибудь до настоящего врача, — заявил Джей-Ти, и они поехали домой.
В Уотерхоуле их встретили настороженно, танк начал поворачивать свою приплюснутую башню, но потом рассмотрели в бинокль и открыли ворота.
Близнецы Райт тут же завопили по поводу угробленных квадроциклов, но Кларк грубо прикрикнул на них. Доктор Салазар и плачущая Минни потащили раненого Джея в медпункт, а капитан Ульрих спросил:
— Наткнулись на основной отряд? Сколько их?
Шибанов вкратце доложил обстановку, добавив:
— Один «хамви» мы точно вывели из игры. Еще повредили бронетранспортер, но не знаю, серьезно ли. В любом случае, это был только передовой отряд, и сюда они, скорее всего, доползут.
— Фил, — сказал Кларк Гибсону, — накормите людей. Потом, возможно, будет уже некогда.
— Я займусь расстановкой на стене, — деловито сообщил Ульрих и ушел. Капитан знал свое дело и здесь в советчиках точно не нуждался.
— Отдохни, пока есть время, — велел Кларк Ростиславу.
Времени не было, Шибанов прекрасно это понимал, но все равно пошел в свой вагончик. Его встретила Мидори.
— А где Атика? — спросил Шибанов, снимая с плеча автомат и вешая на привычный крючок.
— В медпункте, сейчас придет… Она была у скважины, сказали, что вы приехали, один раненый…
В вагончик ворвалась Атика.
— С тобой все в порядке?! — воскликнула она в тревоге, схватив мужа за руку и поворачивая, словно ища раны, которые он от нее прятал.
— Все хорошо, это Джея зацепило. Кстати, что с ним?
— Доктор Салазар сказала, что ерунда. Пуля в…
Атика замялась.
— В заднице? — безмятежно уточнила Мидори. Все трое расхохотались.
Ростислав стоял на мостике, окружающем «крепостную стену» изнутри, и смотрел в прорезь амбразуры. Самой колонны еще не было видно, но пыль вдалеке ясно показывала ее приближение.
— У меня плохие предчувствия, — сказал стоявший рядом с Шибановым Кларк. — Даже если удастся отбросить этот отряд, Макриди приведет сюда основные силы. Рано или поздно.
— Отступать некуда, Рой. Может, он плюнет и отправится искать более легкую добычу.
— Я знаю, Расти. Но вариант отступления тоже надо рассматривать. Конечно, нас могут принять в каком-то из дружественных городков к западу, но ненадолго. Каждый сам за себя.
— Каждый сам за себя, — согласился Шибанов, продолжая напряженно вглядываться в пустыню. — Получается, Макриди действует верно. Он хотя бы собирает вокруг себя людей, пока остальные грызутся между собой.
— Ты хотел бы уйти к Макриди? — серьезно спросил Кларк.
Ростислав вспомнил гирлянду из человеческих ушей, болтающуюся в руке фальшивого полицейского Рика Манчини, и покачал головой.
— То-то и оно, Расти. То-то и оно. Кем станет у солдат Макриди Атика? А Мидори? А Минни? Проститутками? Да половина наших им не нужна — старики, немолодые женщины… Я сгожусь, как механик, и то не факт. У них нет нужды в пешках, пешки сами сбегаются к ним за подачкой.
— Есть Солт-Лейк-Сити, — помолчав, напомнил Шибанов. — О нем рассказывают много разного, но там хотя бы какое-то подобие государства.
— Оттуда не возвращаются. А это означает, что либо там чересчур хорошо, либо…
Бывший дальнобойщик замолчал, вглядываясь в приближающегося врага. Рядом на стене монтировали снятую с броневичка сорокамиллиметровую автоматическую пушку — как движущаяся боевая единица, один «хамви» Уотерхоула ничего не значил против отряда Макриди. Внизу, в прикованном к месту танке, сидел капитан Ульрих с тремя снарядами.
Подъезжающие цепью машины противника уже были хорошо видны даже без биноклей. Внезапно они остановились, из цепи выехал один из джипов и направился к городку. В окно кто-то высунул руку с белой тряпкой, развевающейся на ветру.
— Парламентер, — удивился Кларк. — Может быть, еще не все потеряно?
Джип подъехал совсем близко, когда с одной из вышек в мегафон заговорил металлическим голосом Красный Олень:
— Остановитесь и выйдите из машины! Повторяю: остановитесь и выйдите из машины!
Джип послушно остановился. Из пассажирской дверцы спереди выбрался человек в военной форме, даже каска имелась на голове, и, не опуская белого куска ткани, остановился у радиатора. Никаких звукоусилительных приборов у него не было, и он развел руками — что делать дальше?
— Герб! Скажи ему, пусть идет к воротам! — крикнул на вышку Кларк.
— Идите к воротам. Вас не тронут, — бесстрастно продиктовал индеец.
Человек в каске о чем-то посовещался с сидящими внутри машины и направился к воротам. Белой тряпкой он, похоже, на ходу вытирал с лица пот.
— Идем, — бросил Кларк, спрыгнув с мостика вниз. Шибанов спрыгнул следом, едва не столкнувшись с Джеем-Ти.
— Только ни о чем не спрашивай! — предостерегающе поднял розовые ладони негр. Ростислав с улыбкой подмигнул и заспешил к воротам.
Их открыли ровно настолько, чтобы парламентер мог войти внутрь, и сразу же закрыли.
— А у вас здесь уютно, — сказал парламентер, аккуратно складывая свой белый флаг и убирая его в карман куртки. Это оказался светлокожий человек средних лет с ухоженными усиками. Он поправил очки в тонкой золотой оправе и выжидающе огляделся в поисках главного. Главный был тут как тут.
— Представьтесь для начала, — сказал Кларк сухо.
— Лейтенант Дональд Смоллвуд, — отрекомендовался парламентер. — Командир мобильного отряда Республиканской армии.
— Республиканской армии, вот как, — усмехнулся бывший дальнобойщик. — Что-то я не помню, чтобы Макриди о таком говорил в своих радиообращениях.
— Название принято совсем недавно, — с достоинством сказал Смоллвуд. — Я уполномочен от лица командующего Республиканской армией генерала Эрвина Макриди предложить вам сдаться. После капитуляции поселения мы обещаем сохранить всем жизнь. Ваше оружие, продукты питания, горючее, вода и прочее переходят в собственность Республиканской армии и будут распределяться согласно правилам, установленным в ней.
— Интересно было бы познакомиться с правилами, — заметил Шибанов.
Лейтенант изучающе посмотрел на него, снова поправил очки и продолжил, проигнорировав реплику:
— Комендантом поселения буду назначен я.
— А зачем? — спросил Шибанов. — Насколько я понимаю, принцип так называемой Республиканской армии — забрать все, что есть, и двигаться дальше, чтобы награбить еще. Вы же не собираетесь заниматься здесь, скажем, сельским хозяйством?
— Вы кто? — со вздохом обратился к нему лейтенант.
— Лейтенант Шибанов, — не удержался Ростислав.
— Лейтенант, вы слишком много знаете, как я посмотрю.
— Я быстро учусь. Как и вы… Гофер?
Парламентер опять привычным движением поправил очки и улыбнулся одними губами:
— А я-то пытался вспомнить, где раньше вас видел… Неожиданная встреча, ничего не скажешь.
— Расти, ты знаешь этого типа? — недоуменно спросил Кларк.
— Итак, продолжим, — сказал лейтенант. — Вы согласны капитулировать?
— Какие у вас гарантии?
— Никаких. Вы либо капитулируете и остаетесь живы, но подчиняетесь новым законам и правилам, либо погибаете. Тем, кто выживет в случае штурма, я ничего гарантировать не могу и подавно.
— Послушай, Гофер, — мягко произнес Шибанов, беря лейтенанта за рукав и разворачивая к себе. — Убирайтесь отсюда, пока не поздно. Может быть, вы и возьмете Уотерхоул. Но делить награбленное будут далеко не все ваши бандиты. И ты в том числе, я об этом позабочусь лично.
— Не смейте меня трогать! Я парламентер! — взвизгнул лейтенант, вырывая рукав из пальцев Ростислава. Перед русским сразу предстал тот, прошлый Гофер: трясущийся очкарик в шортах и футболке с рекламой пончиков, переминающийся с ноги на ногу, словно из боязни обмочиться.
Вокруг засмеялись.
— Идите себе, сэр, — вежливо сказал Фил Гибсон, подталкивая парламентера к вновь приоткрывшимся воротам. — Идите. Скажите своим, может, они передумают и поедут по домам.
Однако по лицу Гофера-Смоллвуда было ясно, что он ничего никому не скажет.
— Секунду, Фил, — попросил Ростислав и остановил лейтенанта. — Что все же случилось? Мне в самом деле интересно.
— Что случилось? — повторил Смоллвуд. — Что случилось… Ваш приятель, тот, полицейский… Он показал мне, как нужно теперь жить. В заново сложившихся условиях.
— Он не был полицейским, — сказал Шибанов.
— То есть?
— Он был обычным преступником, который переоделся в форму копа. Неплохим человеком, да, но — преступником. А кем были вы? Риэлтором?
— Как вы угадали? — лейтенант сделал было еще шаг к воротам, но замер.
— Интуиция, — сказал Ростислав.
Гофер повернулся и вышел. Пошел к джипу, потом ускорился и побежал трусцой. Шибанов подумал, что лейтенант отчаянно удерживается, чтобы не оглянуться назад через плечо. С вышки кто-то презрительно заулюлюкал.
— Ты не ответил, Расти, — сказал бывший дальнобойщик. — Знал этого типа?
— Встречались. Тогда он был никем. Думаю, мы правильно поступаем, что не сдаемся армии, в которой такие лейтенанты, Рой.
— Тогда идем на стену, потому что вот-вот начнется самое интересное. Хочешь хлебнуть?
Кларк протянул Шибанову початую бутылку виски.
— Ты уже принял дневную норму, Рой, — с улыбкой сказал Ростислав. — А я не пью.
— Сегодня особенный день, Расти, — с такой же улыбкой сказал Кларк. — А в раю виски точно нет. Там только амброзия, а я не уверен, что мне она понравится. Наверное, чересчур сладко.
Ростислав взял бутылку и сделал большой глоток.
Противник выжидал. Во время своего визита в Уотерхоул лейтенант Смоллвуд имел возможность рассмотреть вблизи танк и вышки с турельными пулеметами. Что еще в запасе у защитников городка, они даже не представляли. Вероятно, сейчас шли активные переговоры с генералом Макриди по поводу того, начинать штурм или ждать подкрепления.
— А что, если они развернутся и уберутся восвояси? — с надеждой предположил Фил Гибсон. Он взобрался на мостик вместе с Минни и Джеем-Ти, который заметно хромал, но на невинный вопрос Ростислава «болит ли боевая рана?» так окрысился, что Шибанов от греха отошел подальше.
— Они никуда не уйдут, Фил. Что там с детьми?
— Сидят в автобусе. Если что, мы сломаем заднюю стену, они успеют уехать. Вряд ли эти негодяи нас собираются окружать, их не так уж много.
— Хорошо. Кажется, они начинают.
В самом деле, цепь машин противника начала двигаться. Перед этим из покрытого тентом грузовика вылезли пехотинцы, человек двадцать, и рассредоточились на местности, а еще несколько человек отцепили безоткатное орудие и принялись его устанавливать.
— Следите по флангам, пехота может попытаться проникнуть незаметно, — велел Кларк.
Видимо, рейдеры сообразили, что с танком что-то не так, иначе не наступали бы столь решительно. Правда, они не учли других сюрпризов, приготовленных защитниками Уотерхоула. И поняли это, когда один из джипов провалился в замаскированную яму. Машина рухнула вниз, вертикально вонзившись в дно. Вокруг засуетились, и тут же немного левее провалился «хамви».
На стенах радостно завопили, но наступающие тоже не были идиотами. Бросив безнадежно застрявшую технику, они пустили вперед солдат, прощупывающих дорогу, и благополучно миновали еще несколько ловушек. Бронетранспортер, который если и пострадал от выстрелов РПГ, то незначительно, въехал на холм и открыл огонь из автоматической пушки, пристреливаясь.
В этот момент в игру вступил капитан Ульрих, бывший владелец писчебумажного магазинчика. Танк повернул башню и выстрелил. Снаряд ударил в нескольких метрах от бронетранспортера.
— Мимо! — выдохнул Фил Гибсон, прижав к груди винтовку.
С вышек открыли огонь из пулеметов, заработала недавно установленная автоматическая пушка, несколько темнозеленых фигурок упало. Огонь перенесли на безоткатное орудие. Один из джипов остановился, потом сдал назад. Бронетранспортер продолжал палить, с грохотом обрушилась правая пулеметная вышка Уотерхоула. Кто-то дико закричал от боли, голос был женским. У Ростислава кольнуло сердце, но он знал, что и Атика, и Мидори — не на стене, они ждут штурма внизу.
И тут со второго выстрела Ульрих накрыл бронетранспортер. Боевая машина окуталась клубами дыма, а когда он рассеялся, стало видно, что бронетранспортер разъехался, словно жаба. Башня отсутствовала, а по склону катилось горящее колесо.
На стене снова завопили, кто-то фальшиво запел американский гимн, его подхватили. Танк выпустил третий снаряд, целясь в приближающийся «хамви», но опять промазал. Теперь танк был бесполезен, но нападающие этого не знали — «хамви» шустро развернулся и помчался назад.
Начала отступать и пехота, укрываясь за дюнами. Кое-кто полз по-пластунски, вокруг вскипали песчаные фонтанчики от пуль. Несколько фигур так и осталось валяться, то ли раненые, то ли убитые. Безоткатка так ни разу и не выстрелила — видимо, снаряды автоматической пушки защитников Уотерхоула серьезно ее повредили. Короче, по очкам пока уверенно вел городок.
— Похоже, мы их сделали, — признал Кларк. — Интересно, надолго ли?
— Они ждут подкрепление, — проскрипел Ульрих, вылезший из ставшего никчемным танка и незаметно взобравшийся на стену. — Не хотят зря рисковать. Куда им торопиться?
— Прожектора работают? — осведомился Кларк у Фила. Гибсон закивал:
— Все шесть, если что, ночью будет светло, как днем.
Но они пришли раньше, еще при свете дня, и прожектора Фила Гибсона не понадобились.
У армии Макриди было достаточно танков. Спустя три часа два «абрамса» выползли на пригорок, где еще истекал черным дымом подбитый БТР, и расстреляли неподвижного собрата у ворот Уотерхоула. Потом они сбили оставшиеся вышки и медленно, с достоинством поползли к городку.
— Вот теперь нам кранты, — заключил Рой Кларк, пока доктор Салазар перебинтовывала ему раненую руку. — Если кто-то хочет покинуть город, я не возражаю. Женщины и дети в автобусе могут отправляться уже сейчас. Минни, ты старшая.
Минни заплакала. Фил Гибсон рассеянно погладил ее по голове.
— Фил, разбирай заднюю стену, — велел Кларк. — Сам садись за руль, вези их, пока хватит горючего.
— Да, сэр! — отозвался Фил.
Шибанов тем временем безуспешно пытался остановить пехоту, сменив упавшего мертвым возле автоматической пушки товарища. Набегающие фигурки рейдеров падали под огнем со стен городка, но против танков защитники Уотерхоула не могли сделать ничего. Ростислав видел, как из ворот выбежал Красный Олень со связкой гранат, как он полз по песку и подорвал один танк. Второй раздавил индейца, словно змею на дороге.
Видел, как близнецы Райт отстреливались плечом к плечу из пистолетов до тех пор, пока их не расстреляли в упор превосходящие силы армии Макриди, ворвавшиеся через сломанные ворота в городок.
Видел, как Джулия Салазар бросилась с мачете на пехотинца, и тот проткнул ее штыком.
Видел, как капитан Ульрих с двумя гранатами в руках ждал возле штабного «грейхаунда» и взорвал гранаты, когда вокруг него собралось десятка полтора рейдеров.
Шибанов высматривал лейтенанта Гофера, чтобы исполнить обещанное, но тот либо намеренно прятался, либо просто находился в другом месте. Плюнув на поиски бывшего риэлтора, Ростислав уже готовился дорого продать свою жизнь, отстреливаясь с крыши одного из вагончиков, когда его буквально сдернул оттуда за штанину Рой Кларк.
— Расти! — крикнул он, размахивая забинтованной рукой, на которой проступали кровавые пятна. — Быстро в мою «Мадонну»!
Шибанов подумал, что в пылу сражения бывший дальнобойщик спятил. Мадонной он называл свой тягач, ныне составляющий неотъемлемую часть крепостной стены Уотерхоула.
— В «Мадонну»! — кричал Кларк. — Там твои и Профессор! Бензина хватит, чтобы уйти!
— Что?! — заорал в ответ Ростислав. Звуки боя уносили обрывки фраз Кларка.
— Уезжайте на «Мадонне»! Она на ходу, я берег пятьсот литров с самого начала! Остальные уже уехали в автобусе с Филом, но твои отказались. Быстрее, мы все равно проиграли! Вы должны спастись!
Шибанов, не находя слов, обнял краснолицего дальнобойщика и бросился к «Мадонне». В самом деле, Атика и Мидори уже сидели в кабине. У обеих в руках были пистолеты.
— Где Джей? — крикнул Ростислав.
— Ищет Минни, — отозвалась Атика.
— Черт… Минни уехала с детьми и Филом! Я сейчас вернусь!
Ростислав побежал, петляя между жилыми вагончиками, к задней стене. Она и в самом деле была разобрана, а у выломанного куска ограждения рыдал Джей-Ти. Шибанов вздернул его за шиворот и закричал в самое ухо:
— Не ныть! Минни спаслась вместе с детьми, ты тоже должен спастись! Вспомни гетто, ниггер!
— Мы здесь рулим, — послушно повторил негр, размазывая слезы по грязному лицу.
— За мной! Быстро!
Усевшись за руль «Мадонны», Шибанов все равно не верил, что тягач сможет вырваться из западни. Вокруг стрекотали автоматные очереди, что-то рвалось, раскидывая обрывки человеческих тел… Но мощный двигатель заработал, стоило повернуть ключ зажигания, и Ростислав нажал на газ.
Колеса провернулись в песке, «Мадонна» дернулась, но разнокалиберные крепления не пускали ее.
— Не едет! — заорал Джей-Ти.
— Сейчас поедет, — процедил сквозь зубы Шибанов, вдавливая в пол педаль газа и дергая рукоять рычага. Кларк не признавал автоматической коробки передач — на его «Мадонне» стояла обычная.
С ужасающим скрипом огромный тягач выдрался из стены Уотерхоула, потащив за собой куски стальной сетки и листов металла. Вся эта мишура осыпалась с него на ближайших ста метрах, а нападающие даже не среагировали — они были слишком заняты штурмом, чтобы обращать внимание на отдельный удравший автомобиль. В зеркало заднего вида Ростислав увидел взметнувшийся над городком огненный шар — это Кларк взорвал бензохранилище, как и обещал сделать в критической ситуации.
Их дома больше не существовало.
Нужно было искать новый.
«Вместо дыханья — хрип, глаза уже остеклели, но борется жизнь упорно»
Уолт Уитмен
…У костра сидел пузатый старик в мятой широкополой шляпе и полотняных штанах, а молодой парень арабской внешности жарил над углями куски мяса, насаженные на металлический прут.
— Привет, — сказал старик, что-то жуя. — Куда путь держите?
— В Солт-Лейк-Сити, — осторожно ответил Шибанов. Атика прижалась к его плечу.
— Славное место, славное. Однако идти вам еще далеко. Хотите перекусить?
— Нам нечем заплатить за еду. Мы всего лишь хотели спросить дорогу.
— Платить за еду вовсе не обязательно, юноша, — сказал старик, продолжая жевать. — Разве мы не добрые самаритяне, чтобы делиться тем, что у нас есть, безвозмездно? Не правда ли, Карим?
Парень кивнул, будучи поглощен своим занятием.
— Карим — мусульманин, но я убедил его, что есть одна лишь истинная вера — в господа нашего Иисуса. Вы имеете что-нибудь против?
— Ни в коем случае, — сказал Ростислав.
Старик ему определенно не нравился, но это было так называемое «первое чувство». Шибанов сам придумал такое определение и старался по возможности гасить его, потому что оно зачастую было ошибочным. В конце концов, сам он тоже выглядел весьма подозрительно с точки зрения нормального человека.
— Я жую табак, это мой маленький грех, — посетовал тем временем старик и сплюнул в огонь длинную струю густой слюны. — Раньше говорили, что от этой дурной привычки случается рак полости рта или рак губы. Но господу виднее, потому что он не наказал меня за все мои без малого семьдесят лет. Хотя он при этом забирал тысячи младенцев, посылая им опухоли мозга. Господу виднее, да.
— Иисус велик, — пробормотал с явным акцентом Карим, поворачивая мясо над угольями. Капающий жир громко зашипел.
— Все хорошо, — шепнул заметно нервничающей Атике Ростислав. Он опустился на корточки напротив старика, Атика села рядом по-турецки. Вкусно пахло жареным мясом. Потрескивали угольки.
— Сейчас все будет готово, — радушно сказал старик, поймав голодный взгляд Шибанова. — О, я не представился… Меня зовут Авессалом.
— Библейское имя, — наудачу сказал Шибанов, полагая, что настолько нелепое имя просто не может не иметь отношения к Библии. В религии бывший хоккеист разбирался примерно так же, как и в ядерной физике.
Старик захихикал, схватившись за грудь, и его смех напомнил Шибанову пустынного демона.
— Верно, верно! Авессалом, сиречь третий сын Давида от Маахи, дочери Фалмая, царя Гессура. За бесчестие сестры Фамари он убил брата Амнона, потом восстал против отца, был разбит, во время бегства запутался длинными волосами в ветвях дерева и был убит. Но у меня короткие волосы.
Сказав так, старик демонстративно снял свою нелепую шляпу, под которой оказалась лысина, окаймленная седым цыплячьим пухом.
Шибанов деланно засмеялся. Старик не нравился ему все больше. Он подумал, что зря пошел на свет костра, и уж тем более напрасно взял с собой Атику. Но внизу, у подножия холма, их ждали Джей-Ти и Мидори. Если что, они придут на помощь. Или дождутся их, чтобы пойти дальше.
— Мясо готово, — сообщил Карим, пластмассовой вилкой стаскивая истекающие соком и жиром куски на поднос с логотипом «Макдональдса».
— Присоединяйтесь к трапезе, как я уже предлагал, — сказал Авессалом, надевая шляпу. Табачную жвачку он сплюнул в ладонь и убрал в пластиковый пакетик. — Разве мы не добрые самаритяне, чтобы делиться тем, что у нас есть, безвозмездно?
«Это он уже говорил», — подумал Шибанов. Но особенных причин волноваться бывший хоккеист НХЛ все равно не видел. Да, старичок слегка не в себе. Да, он сбрендил на религии, что в сложившейся ситуации куда лучше, чем если бы он был сбрендившим на самозащите и оружии. А самое главное, пресловутого оружия нигде не было видно. В то время как у Ростислава на плече висел «калашников», в кобуре ждал своего часа пистолет, да и Атика в случае чего могла поддержать огнем. Не говоря уже о Джее-Ти и Мидори, которые сразу включатся в перестрелку, если она начнется.
Карим протянул Шибанову пластиковую тарелочку, на которую переложил с подносика пару кусков мяса.
— У нас нет хлеба. Я давно уже его не ел, — печально поведал Авессалом, принимая свою порцию. — Но у меня есть виски, а его делали из зерна. Стало быть, в какой-то степени это тоже хлеб. Выпьете? Это еще один мой маленький грех, но ведь и господь наш Иисус начинал с того, что на свадьбе превратил воду в вино. Кабы он был против, то превратил бы вино в воду, не правда ли?
— Совершенно с вами согласен, — сказал Шибанов и взял протянутую стариком поллитровую стеклянную фляжку «Баллантайна». Запасы спиртного, как он уже успел заметить, сохранились вопреки ожиданиям куда лучше, чем запасы продовольствия. Разумеется, в первую очередь это было связано с тем, что спиртное не портилось.
— Вы не боитесь ходить по пустошам вдвоем? — спросила Атика, держа двумя пальцами кусок мяса и аккуратно дуя на него.
— Но ведь и вы ходите по пустошам вдвоем, — Авессалом зашипел, обжегшись горячим жиром. — Опять же сказано у Матфея: «Где двое или трое соберутся во имя Мое, там Я среди них». Или вы собрались не во имя Его?
Ростислав промолчал. Мясо было вкусным, хорошо прожаренным — Карим знал свое дело, как любой восточный человек. Не хватало хлеба, но глоток виски пришелся весьма кстати. Отхлебнув, Шибанов вернул флягу старику, который тут же к ней присосался.
— Очень вкусно, — похвалила Атика, с наслаждением вгрызаясь в свой кусок. — Это оленина?
— Это божья тварь, милая, — сказал Авессалом. — Вот что самое главное. Кстати, вы можете взять немного мяса с собой; наши запасы все равно испортятся, потому что у нас нет холодильника.
Они отужинали, передавая бутылку по кругу. Впрочем, «по кругу» было громко сказано: Карим не пил совсем, а Атика сделала лишь пару небольших глотков. Когда тарелки опустели, а бутылка подошла к концу, Шибанов спросил:
— И все-таки, что это за дичь?
— Это самая главная дичь на свете, — торжественно произнес Авессалом, завинчивая крышечку.
— И какая же?
— Человек.
Атику тут же вырвало. Ростислав еле сдержал рвоту, нащупывая пистолет и расстегивая кобуру. Авессалом тем временем встал на колени в свете костра и заговорил хорошо поставленным, красивым голосом:
— И глаголет Левит, глава двадцать шестая: «Если и после сего не исправитесь и пойдете против Меня, то и Я пойду против вас и поражу вас всемеро за грехи ваши, и наведу на вас мстительный меч в отмщение за завет; если же вы укроетесь в города ваши, то пошлю на вас язву, и преданы будете в руки врага; хлеб подкрепляющий истреблю у вас; десять женщин будут печь хлеб ваш в одной печи и будут отдавать хлеб ваш весом; вы будете есть и не будете сыты. Если же и после сего не послушаете Меня и пойдете против Меня, то и Я в ярости пойду против вас и накажу вас всемеро за грехи ваши, и будете есть плоть сынов ваших, и плоть дочерей ваших будете есть; разорю высоты ваши и разрушу столбы ваши, и повергну трупы ваши на обломки идолов ваших, и возгнушается душа Моя вами; города ваши сделаю пустынею, и опустошу святилища ваши, и не буду обонять приятного благоухания жертв ваших; опустошу землю, так что изумятся о ней враги ваши, поселившиеся на ней; а вас рассею между народами и обнажу вслед вас меч, и будет земля ваша пуста и города ваши разрушены».
— Аминь! — закричал Карим, падая ниц.
— А разве не говорил господь наш Иисус Христос: «Приимите, ядите: сие есть Тело Мое, еже за вы ломимое во оставление грехов! Пиите от нея вси: сия есть Кровь Моя Новаго Завета, я же за вы и за многия изливаемая во оставление грехов. Сие творите в Мое воспоминание»? — продолжал Авессалом, воздев руки к черным небесам.
Атика содрогалась от рвотных спазмов. Ростислав трясущейся рукой наконец выволок из кобуры пистолет, но тут над его головой грянул выстрел, и старик с пробитой головой завалился назад. Карим вскочил, бросившись в темноту, но второй выстрел настиг и его. Араб шумно покатился вниз по склону, ломая ветви падуба, и никто не пошел проверять, жив ли он.
Стало совсем тихо, лишь потрескивал костер и где-то далеко завывал койот. Джей-Ти вышел из темноты, поблескивая драгоценными камнями на своей единственной серьге.
— Я никогда не верил этим дерьмовым проповедникам, — сказал он, поднимая выпавшую из руки Авессалома недопитую флягу «Баллантайна». — А этот к тому же белый. Черномазые проповедники хотя бы хорошо поют. А тетки еще и пляшут в церкви.
Ростислав погладил по спине трясущуюся Атику. Внезапно ему сделалось совсем плохо; вскочив, Шибанов бросился к краю оврага и наткнулся на поблескивающие в свете костра свежие кости. Судя по размеру черепа, это был ребенок.
Тут Шибанова вывернуло, после чего он потерял сознание.
Очнулся Ростислав оттого, что в рот ему текла едкая жидкость. Закашлявшись, он оттолкнул от своих губ сосуд и перекатился набок.
— Живой, — удовлетворенно заключил склонившийся над ним негр. — А я думал, сдыхаешь.
— Это его виски?! — прохрипел Шибанов, едва удерживающийся от новых спазмов. — Выбрось…
— С какого хрена, чувак?! — возмутился Джей-Ти. — Тут написано: «Сделано в Шотландии». Вряд ли этот поганый людоед нассал в бутылку. С другой стороны, я не уверен, что какой-нибудь мой прадед, живя в Африке, не жрал время от времени врагов, которых приканчивал своим каменным топором или чем там они мочили друг друга. Братан, будь попроще!
— Пошел ты в задницу, Джей, — пробормотал Шибанов и засмеялся. Джей-Ти подхватил:
— А этот-то, этот, Авессалом, мол, волосами зацепился, а у меня волосы короткие! И помогла ему плешь? Хренушки!!! Всю башку ему разнесло!
Негр с сожалением допил остатки и бросил бутылку в затухающие уголья костра.
— Кстати, я обыскал обоих. Ни черта, даже дрянного двадцать второго калибра, и того нет. У араба был большой нож, видать, им они и управлялись. С божьей помощью, хе-хе…
Атика так и не пришла толком в себя. Она брела рядом с Ростиславом, вцепившись обеими руками в его локоть, глядя прямо перед собой и не отвечая на вопросы. Мидори, напротив, интересовалась, на что похоже человеческое мясо, вкусное ли оно, правда ли, что имеет сладковатый привкус. Девчонка договорилась до того, что Шибанов грубо прикрикнул на нее, после чего Мидори шла на несколько метров позади и ни с кем не разговаривала, надув губы. Джей-Ти, как обычно, сосредоточенно бормотал:
— Джей, богом прошу, заткнись, — устало сказал Шибанов. — Без тебя тошно, а песенка твоя далеко не позитивная.
— А я что? А я ничего, чувак. Это старина Ноториус[33]. Кстати, его замочили, как любого толкового ниггера. Я тоже как-то прикидывал: вот разбогатею, стану знаменитым, и меня сразу замочат, словно Ноториуса или Тупака Шакура[34]. Или посадят в тюрягу белые, как Тайсона.
— Если я правильно помню, Тайсон был сам виноват[35]. Он же кого-то изнасиловал, разве нет? — осторожно уточнил Шибанов.
— Это все белые придумали, — со знанием дела заявил Джей-Ти. Ростислав махнул рукой и не стал больше спорить.
После побега из городка Уотерхоул, разоренного Республиканской армией генерала Макриди, прошло без малого три месяца. Трейлер, ту самую «Мадонну», которую так любил Рой Кларк, им пришлось бросить на шоссе, как только в баках иссякло горючее. Оставив машину, они решили идти к СолтЛейк-Сити, потому что там царил порядок. Хуже, чем в пустыне, просто не могло быть.
Как же они заблуждались…
Хотя Солт-Лейк-Сити частенько называли «Священным Городом Святых», название в буквальном переводе означало «Город у Соленого Озера». Действительно, так оно и было: город раскинулся в долине большого озера. Сама долина сразу после ледникового периода была заполнена водой, здесь находилось описанное геологами озеро Бонневиль. Пласты его донных отложений до сих пор видны на холмах, выстилающих долину. Однако со временем озеро практически высохло, оставив насыщенные солями воды — Большое Соленое Озеро.
Город у озера был основан в 1847 году религиозной группой мормонов — членов Церкви Иисуса Христа Святых последних дней. Мормоны, ведомые своим лидером Бригамом Янгом, отправились на поиски удаленного местечка, подальше от мирской суеты. Согласно легенде, Бригам Янг увидел долину во сне, и когда наяву его взору предстала Долина Соленого Озера, воскликнул: «Это оно».
— Это оно! — крикнул и Профессор Джей-Ти, когда впереди показался город на берегу озера, блестящего под лучами закатного солнца.
— Был здесь? — спросил Шибанов, вытирая со лба обильный пот.
— Неа. Тут, чувак, живут мормоны. Я ничего не имею против нескольких жен, как у них обычно заведено, но чо-то маловато я видал черных мормонов. Да и остальные их порядки мне не нравятся. Ниггеру нечего делать в таком месте.
Город заметно пострадал, но большая его часть, прилегающая к озеру, осталась практически невредимой. Ростислав вспомнил Солт-Лейк-Сити до эпидемии — да, вон Храмовая площадь со штаб-квартирой, собором Церкви Святых последних дней. Раньше здесь ежедневно выступал на закате дня всемирно известный хор. На таком выступлении Шибанова познакомили с писателем Дэном Брауном, автором «Кода Да Винчи», который изучал здесь символы мормонской культуры. Ростислав потом пробовал читать его книги, начал пару, но бросил — нудные. Интересно, что сейчас поделывает Браун? Может, тоже где-то ходит в поисках крова и пищи?
Вообще на Закрытой Территории должно было находиться довольно много известных личностей, куда более известных, чем сам Шибанов или Джей-Ти. Актеры, политики, спортсмены, писатели, музыканты. В том же Вегасе постоянно кто-то тусовался… Однако никого из них встретить пока не пришлось. Или великим не досталось своей доли иммунитета, и теперь они бесились в каменных лабиринтах больших городов, отыскивая новые жертвы?
— С виду городишко вполне ничего, — заметил тем временем Джей-Ти, критически оглядывая пейзаж. В самом деле, город выглядел неживым, но почти целым в своей главной части. Стена из бетонных блоков, выстроенная вокруг, говорила о предусмотрительности местных жителей. В паре мест на стене Ростислав заметил движение.
— Решайте, — сказал Шибанов, когда они присели на лавочку на автобусной остановке. — Мы можем пойти в Солт-Лейк, но вы слышали, что говорят об этом месте.
— Хуже, чем в пустыне, не будет, — устало произнесла Атика. — Возвращаться нельзя, идти можно только вперед. Говорили, что здесь настоящее государство. Я не могу больше идти, Расти… Я хочу есть.
— Я тоже хочу есть, — сказала Мидори. Это было вполне понятно, с учетом того, что последним их ужином был полусырой койот, подстреленный и зажаренный на костре сутки назад. Собственно, и патронов у них осталось всего ничего — пара обойм для пистолетов и полупустой магазин для «калашникова» с погрызенным демоном прикладом. Был еще «браунинг» Мидори, который она свято хранила и не доверяла никому.
— Итак, мы идем в Солт-Лейк, — подвел черту Шибанов.
— А что нам остается, чувак? — это был Джей-Ти. — Вряд ли нам там выдадут благотворительный суп и по телке на брата… простите меня, девочки… но я уже устал таскаться по горам. Тем более я уверен, что там не жрут людей. Что угодно, но только не жрут людей.
— Хорошо, — сказал Ростислав. — Идем.
Без помех они прошли часть разрушенного города, по которому явно когда-то стреляла артиллерия. Руины магазинов были опустошены, над дверью одного из них болтался полуистлевший человеческий скелет, подвешенный за шею.
— Хреновые тут флюиды, брат, — заметил Джей-Ти.
— Ну, это еще не город, — возразил Ростислав. — И потом, могли вздернуть мародера или убийцу. Вот и висит в назидание.
На улицах стояли брошенные автомобили — некоторые почти целые, другие изрядно «раскулаченные». Из пыльных витрин печально смотрели манекены.
Когда впереди за перекрестком улиц показалась стена, сложенная из бетонных блоков, Ростислав напрягся. В памяти сразу же всплыли все истории, услышанные им от скитальцев по Закрытой Территории. Одни ни в коем случае не велели соваться в Солт-Лейк-Сити, другие называли это место землей обетованной, куда, к великому сожалению, пускают далеко не всех…
Вблизи стена выглядела еще внушительнее, чем издали. Куда там Уотерхоулу с его разномастными железяками.
Шибанов перевесил старый добрый «калашников» с плеча на грудь в тот самый момент, когда из-за угла здания с перекошенной вывеской «Кафе Италиано» выехал «хаммер». Из машины с редкой прытью выскочили трое человек с автоматами, один из которых крикнул:
— Стоять! Откуда вы? — спросил человек в камуфляже. Он выглядел как самый настоящий военный: в добротной форме, кевларовом шлеме со щитком, никак не походя на бандитов псевдогенерала Макриди, даже на нарочито военизированного Гофера.
— Уотерхоул, — устало сказал Ростислав. — Маленькое поселение в пустыне. Нас захватила Республиканская армия. Спаслись четверо.
— Положите оружие на асфальт, — приказал человек в кевларовом шлеме. Ростислав положил «калашников», оглянулся на своих и кивнул. Атика и Мидори расстегнули ремни с кобурами, Джей-Ти возился чуть дольше. Из «хаммера» появился еще один солдат, быстро все подобрал и унес в машину.
— А вот теперь позвольте приветствовать вас в Солт-Лейк-Сити, — тем же бесстрастным голосом сказал человек в камуфляже. — Я — капитан Долтри. Добро пожаловать, дамы и господа.
И, сказав это, капитан Долтри довольно неприятно рассмеялся.
Их не обижали. Посадили в затентованный кузов японского грузовичка и куда-то повезли. Даже не связали. Вместе с ними сидел охранник, упитанный белобрысый парень, к которому тут же привязался с расспросами Джей-Ти.
— Слышь, чувак! — сказал он добродушно. — Как тут у вас жизнь? У нас там разное рассказывали, но людям верить, сам знаешь, себя не уважать. Мамаша учила меня: «Если хочешь составить о чем-то мнение, не спрашивай у людей, а посмотри сам, пни ногой».
— Заткнись, ниггер, — лениво произнес охранник.
— Ты назвал меня ниггером, чувак?! — возмутился Джей-Ти. — Он назвал меня ниггером, вы слышали? Да какое имеешь право ты, белобрысая задница…
Негр не успел договорить, потому что охранник заехал ему прикладом винтовки в челюсть.
— Сиди тихо, ниггер, — сказал он в завершение. — С такими, как ты, у нас не церемонятся.
В этот момент Шибанов понял, что они зря пришли в Солт-Лейк-Сити. Но было уже слишком поздно. Когда же он наконец научится понимать, что ждет впереди? Сначала история с безумным людоедом-проповедником, теперь вот это…
В прорези тента мелькали дома, деревья, припаркованные автомобили. Город за стеной выглядел так, словно здесь ничего не произошло. Правда, почти все прохожие были в форме и с оружием, но и в том же Уотерхоуле редко кто расставался с пушкой, даже ложась спать. Пару раз Ростислав заметил бронетехнику, а на некоторых домах торчали стволы зенитных установок, хотя над Территориями давно уже почти никто не летал.
— Куда нас везут? — не выдержав, спросил Шибанов.
— Куда надо, туда и везут, — буркнул белобрысый, почесывая нос-картошку. Потом присмотрелся и спросил:
— Слушай, ты мне кого-то напоминаешь. Ты не играл в американский футбол?
— Я играл в хоккей, — сказал Ростислав.
— Точно! — белобрысый обрадованно хлопнул себя по колену. — То-то я смотрю, знакомое лицо! А за кого шайбу гонял?
— За «Нью-Джерси», — Шибанов заставил себя приветливо улыбнуться.
— Точно! — заорал белобрысый. — Ты русский, да?! Шаманов!
— Шибанов, — поправил Ростислав, внутренне сетуя на то, что один из немногих его встреченных поклонников оказался идиотом и расистом.
— Точно! Шибанов! Черт, я помню, как на чемпионате мира вы надрали задницу этим гребаным канадцам! Слушай, я никогда не мог подумать, что увижу такого человека…
Теперь в голосе белобрысого звучало нескрываемое благоговение. Этим нужно было воспользоваться, и Ростислав тут же спросил:
— Тебя-то как зовут, приятель?
— Стив, — расплылся в улыбке белобрысый. — Стивен Шоу. Я-то сам в хоккей не того, но в бейсболе был неплохим бэттером. Однако хоккей люблю. Мы с батей обычно возьмем пивка и смотрим, а мамаша ворчит — делом бы занялись, дескать… Газон там, то-се… А батя ей: «Пошла ты в задницу, Мэри Сью! Мы с сыном хоккей смотрим!».
— Стив, а можно тебя спросить, куда нас везут?
— Да к Мастеру, — тут же ответил белобрысый. — Обычно всех, кто приходит, везут к Мастеру.
— И много народу приходит?
— Когда как. Раньше много было, но их пулеметами отгоняли. Чокнутые лезли, а там разберись поди, кто в самом деле чокнутый, а кто не до конца… Сейчас мало народу приходит, поэтому кого гонят, кого, как вас, пускают в город. А там уже смотрят — пригодятся или нет.
— А почему нас пустили, сэр? — спросила Мидори. Белобрысый замешкался, словно раздумывая, стоит ли здесь с кем-то разговаривать, кроме хоккеиста, но все же ответил:
— Ну, вы не чокнутые — раз. Не бандиты — два, хотя бандитов тоже иногда пускают. И вообще компания у вас занятная, такие велено забирать.
— А ваш Мастер, он не устает беседовать со всеми прибывшими? Дело-то к ночи.
— Мастер никогда не устает и никогда не спит, — сказал Стив Шоу. В голосе его прозвучали страх и почтение. — Он скажет, что с вами делать. Прости, но я больше не могу с тобой разговаривать. Мы подъезжаем.
Грузовичок остановился, и белобрысый коротко сказал:
— Выходим.
Он даже попытался помочь Атике вылезти из кузова, но девушка брезгливо отдернула руку. Шибанов огляделся: грузовичок стоял посередине огороженного каменной стеной двора. Кладка была старой, видимо, какое-то историческое здание; по ней прихотливо вился густой плющ. Возле стены стоял белый «ролсс-ройс», под капотом которого возился человек в спецовке, насвистывая почему-то гимн Армии спасения [36].
— Ага, вот они, — сказал уже знакомый всем капитан Долтри, выходя из арки. — Еще раз добро пожаловать.
— Вы и есть Мастер?! — наивно удивилась Мидори, внимательно разглядывая капитана.
Долтри нахмурился, потом перевел взгляд на белобрысого:
— Ты им уже все разболтал?
— Я только… — пробормотал виновато Стив Шоу, но капитан его перебил:
— Ты пойдешь на гауптвахту, придурок. За свой длинный язык. Ты что, гребаный экскурсовод? Простите, мэм… — повернулся он к Атике.
Шоу скис.
— Шагом марш! Доложишь сержанту Клементи, он с тобой разберется.
— Есть, сэр… — промямлил Шоу и побрел прочь.
— Так что с нами-то? — напомнил о себе Шибанов.
— Сейчас я провожу вас к Мастеру. Идите за мной.
…В полутемной зале, куда привели четверку, стояло кресло наподобие трона. В кресле сидел седой человек с пронзительными глазами, которого Шибанов явно где-то видел. Ростислав никогда не интересовался американской политикой, но Мастер оказался ему знаком. В самом деле, как и говорили — то ли министр, то ли сенатор… На нем были безукоризненный черный костюм, белая рубашка, синий шелковый галстук. У стен застыли человек десять автоматчиков. Маленький столик стоял по правую руку от кресла Мастера. На нем лежала стопка старых газет, рядом стояла статуэтка Богоматери — с виду золотая, но вполне могла быть мексиканской или китайской копеечной поделкой.
— Приветствую вас в Солт-Лейк-Сити, — торжественно произнес Мастер, и его слова гулко отдались под высокими сводами. — Капитан, я думаю, черномазого можно сразу увести. И снимите с него побрякушки.
— Что?! Чего?! — закричал было Джей-Ти, но его уже поволокли прочь охранники.
— Это наш друг! — возмутился Шибанов. — Что с ним будет?!
— Ничего страшного, — мирно сказал Мастер и улыбнулся. Он напоминал дедушку, беседующего со внуками. — Негр должен работать на общее благо. Ему найдут достойное занятие. Это угрожало и вам, мисс, — обратился он к Атике, — но пред вашей красотой я падаю ниц и не могу отдать такого распоряжения.
— Я не мисс, — сурово ответила Атика. — Я миссис. Миссис Атика Шибанофф. Вот мой муж.
— Шибанофф… Русский?! — удивился Мастер, встал с кресла и подошел ближе. Вгляделся в лицо Ростислава. — Русский… Что ты здесь делаешь? Из эмигрантов?
— Нет, я приехал сюда работать. Я играл в хоккей, — честно признался Шибанов. Он не видел смысла врать, к тому же информацию при желании ничего не стоило проверить.
— Хоккей… — задумчиво повторил Мастер, возвращаясь на свой трон. — Это хорошо. Хоккей — интересная игра. Правда, она давно превратилась в постановку. Скажи мне, ты дрался в игре честно? Я имею в виду моменты, когда вы охаживали друг друга по морде.
— Когда как. Иногда для вида, иногда — всерьез.
— Впрочем, это неважно, — сказал Мастер. — Мы не для того здесь собрались. Кстати, я хотел вам представить полковника Роулинсона. Полковник, выйдите к нам, прошу.
Из тени к креслу, где сидел Мастер, вышел человек, похожий на мумию. Его горло от воротника форменной куртки до самого подбородка было замотано пожелтевшими бинтами, серая кожа на лице высохла и отслаивалась чешуйками, а волосы напоминали мочало. Роулинсон напоминал ракового больного в четвертой стадии, стоящего одной ногой в могиле. От полковника одуряюще пахло лосьоном, но искусственный запах свежести не мог перебить естественного запаха гниения и разложения.
— Меня зовут Роулинсон, tovarishch. Полковник Чарльз Роулинсон, — сказал человек с забинтованной шеей скрипучим, натужным голосом. — Я очень рад видеть у нас в гостях русского. Я уже сталкивался с одним. Он меня обманул. Убил и бросил умирать.
— Мы не имеем к этому никакого отношения, — возразил Шибанов.
— Кто знает, кто знает… — полковник сел на складной стульчик рядом с креслом Мастера, напоминая средневекового шута. — Мастер, вы здесь говорили о хоккее и о схватках. У меня есть предложение немного развлечься.
— Слушаю вас с нетерпением, — благосклонно сказал Мастер.
— Разрешить русскому сразиться с одним из моих людей, сэр?
— Спросим у него. Слышали, мистер Шибанофф? Хотите встретиться с парнем полковника? — с надеждой поинтересовался Мастер. — Не скрою, от этого во многом зависит ваше будущее.
— Готов, — сказал Шибанов, потому что ему больше нечего было ответить. — Надеюсь, сражаться придется не в настольный хоккей? Терпеть его не могу.
— Браво, браво, — Мастер засмеялся и даже хлопнул еле слышно в ладони.
— Хорошо, tovarishch, — с удовлетворением произнес и Роулинсон. — Русские — храбрые, я в этом никогда не сомневался. И, отвечая на ваш вопрос: нет, это будет не настольный хоккей. Куда интереснее.
Он повернулся и крикнул:
— Позовите Сонни!
Атику и Мидори автоматчики отвели в сторону, освободив таким образом место, готовое стать рингом. Сонни, очевидно, требовалось некоторое время на подготовку, потому пауза затянулась.
— Скажите, Мастер, я могу задать вам пару вопросов, пока мы ничем не заняты? — довольно нахально спросил Шибанов. Мастер пожал плечами:
— Отчего же нет? Только, прошу вас, обращайтесь ко мне «сэр».
— Хорошо, сэр. Я безусловно знаю вас. Где я мог вас видеть?
— О, я ждал этого вопроса. Дело в том, мистер Шибанофф, что отвечать на него бессмысленно. Та прошлая жизнь бесповоротно закончилась. О причинах столь плачевного конца можно рассуждать бесконечно, но я привык следовать исключительно фактам. Потому я — Мастер, и только Мастер. Человек, который щелкает здесь пальцами, а все присутствующие обязаны спросить, насколько высоко они должны подпрыгнуть.
Это была фраза из какой-то книги, боевика, прочитанного Шибановым года три тому назад.
— Тем не менее, — упрямо продолжал Ростислав, — вы ведь были сенатором, сэр?
— Был, — кивнул Мастер. — Но сената Соединенных Штатов в его привычном виде нет, есть жалкая пародия на него в Североамериканском Альянсе, который сам по себе — жалкая пародия на Соединенные Штаты, за которые я отдавал жизнь. Стало быть, можно считать, что я сложил полномочия.
— И строите здесь то общество, которое вам нравится? В котором люди обязаны спрашивать, насколько высоко им подпрыгнуть?
— Найдите место и постройте другое, — предложил Мастер. — Я, как видите, так и сделал. И вы пришли ко мне, а потому извольте подпрыгивать.
— Спрашивать, насколько высоко, я все равно не стану.
— Именно сейчас мы это и проверим.
— Сонни готов, сэр! — известил полковник Роулинсон, поправляя свои бинты.
В зал вбежал Сонни, одетый только в боксерские шорты. Соперник Шибанова был бос, худощав, мал ростом и быстр в движениях. В жилах его явно текла азиатская кровь. Казалось, что против бывшего хоккеиста, привыкшего к силовой борьбе, он не выстоит, но Ростислав прекрасно понимал, что находится в невыгодном положении. На хоккейной площадке он боролся против таких же парней, стоявших на коньках, облаченных в щитки и шлемы, плюс ко всему рядом находился судья, который был готов разнять их, если драка переходила все правила приличия.
Сейчас перед ним был убийца. Шоу закончилось. Оно давно должно было закончиться, но до сих пор продолжалось, если верить покойному Рику Манчини, он же Джерри Романо.
— Выстоишь против Сонни, tovarishch? — спросил полковник Роулинсон, поглаживая ладонями бинты на шее, словно боясь, что они расползутся, и мертвая плоть выскользнет из-под них.
— Посмотрим, — сказал Шибанов, прикидывая.
— Вы можете снять одежду, которая вам мешает, — сказал Мастер. — Как видите, пока мы стараемся соблюдать правила. Вот-вот это прекратится.
— И так сойдет, — буркнул Шибанов. В самом деле, тяжелые ботинки снимать не следовало — они, конечно, замедляют движение, зато берегут ногу и усиляют удар. Сонни был бос, но Ростислав отлично представлял себе, что за страшное оружие — босая нога каратиста.
— Тогда деритесь.
В малолетстве Шибанов ходил по улицам Кирова и не раз нарывался на гопоту. Гопота отличалась как раз быстродействием. Нет, избиению предшествовал разговор на тему «а ты откуда?», «а кого тут знаешь?», «а дай рублей десять», «а сиги есть?», но заканчивалось все банальной дракой. И, поскольку за гопников часто стояли серьезные пацаны, отсидевшие в колонии и умевшие драться, Ростислав усвоил простые уроки деда Сани.
— В драке, внук, выбирай главного, — говорил дед, сворачивая самокрутку. С некоторых пор он курил только самосад, утверждая, что от покупных сигарет «не стоит». — Вальнешь главного, остальные растеряются. Тогда бей самого мелкого, сильно бей, чтобы кровью умылся и заорал. Это вроде психологической атаки. А дальше действуй по обстоятельствам.
Но сейчас против Ростислава вышел один боец. На этот случай у деда была своя метода.
— Если выходишь один на один, забудь все правила, — учил дед Саня, выпуская желтые клубы махорочного дыма. — Это не бокс с братьями-кубинцами, не Олимпийские игры. У мужика что важнее всего? Яйца, внучек. Бей по яйцам. Схватится за них — в глаза коли пальцами. В колено, в голень бей ногой, если не босиком, а то пальцы себе выбьешь. Короче, выживай.
Шибанов прекрасно понимал, что перед ним — не уличная шантрапа, насмотревшаяся фильмов с Ван Даммом и Джеки Чаном. Такого против него не выпустили бы. Но слова деда вертелись в мозгу плотным хороводом, и как только Сонни, легко подпрыгивая на пружинистых ногах, подобрался на подходящее расстояние, Шибанов врубил по яйцам.
Сонни легко ушел от удара, снисходительно улыбнувшись.
Ростислав выжидал. Противник явно выбрал защитную тактику, учитывая телосложение бывшего хоккеиста. Он прыгал туда-сюда, двигал кулаками, обмотанными эластичной лентой, и улыбался. Эта улыбка бесила Шибанова сильнее всего, но он старался не обращать на нее внимания.
— Эй, что за балет?! — крикнул Мастер. — Деритесь уже наконец!
В его голосе слышалось равное недовольство как Ростиславом, так и своим собственным бойцом. Сонни встрепенулся и пошел в атаку. Он явно был специалистом по восточным единоборствам, но против лома нет приема. Эту поговорку вспомнил Шибанов, схватив стоявший у стены канделябр и запустив его во врага.
Сонни увернулся, а полковник Роулинсон хрипло закричал, придерживая бинты:
— Не по правилам!!!
— Правил нет, полковник, — возразил Мастер, который теперь искренне наслаждался зрелищем. — Бой начался, а в бою правил нет, и это главное правило. Вы не должны забывать об этом.
— Да, сэр, — виновато отозвался полковник.
— К тому же Сонни — боец, дравшийся за деньги, а мистер Шибанофф — всего лишь хоккеист.
Роулинсон молчал, повесив голову.
Ростислав тем временем чудом увернулся от очередного удара. Чертов Сонни мельтешил перед глазами Шибанова в диком танце, перемещаясь почти незаметно, появляясь то там, то здесь. Это был противник высокого класса, особенно для Ростислава, весь опыт которого в подобных делах заключался в уличных драках. Похоже, Сонни наслаждался беспомощностью Шибанова и разрешал ему немного поиграть и подергаться перед неизбежным финалом.
Ростислав глубоко вдохнул и провел руками по бедрам. Ладонь проехалась по кожаному футляру на ремне, в котором покоилась фигурка скорпиона. Все тело словно пронзил электрический ток. Мышцы налились силой, в глазах что-то вспыхнуло, осветив самые дальние углы полутемного помещения, и Шибанов прыгнул вперед. И сразу получил удар по лицу, зубодробящий, безжалостный, едва не погасивший сознание.
Тем не менее Шибанов выдержал. Он лишь отшатнулся и снова бросился в атаку, потому что Сонни этого не ждал. Азиат явно надеялся, что русскому досталось на славу, и готовился добивать его.
Таранная атака Ростислава не удалась — в последний момент Сонни потерял равновесие, но не упал. Удар кулака Шибанова он отбил легко, точно так же парировал и второй. Но третий — тот, которому учил дед — бесславно пропустил.
Сонни согнулся, и Шибанов, понимая, что другого случая ему уже не представится, с размаху нанес удар коленом в лицо. Сонни упал на спину, Шибанов, вспомнив увиденные по телевизору соревнования по кетчу, с размаху прыгнул ему коленями на грудь. Под коленями хрустнуло, Сонни замолотил руками по полу и замер. Изо рта широкой струей хлынула кровь.
Мидори победно завизжала.
— Отлично, — сказал Мастер, медленно хлопая в ладоши.
Шибанов застыл над распростертым безжизненным телом, сплюнул выбитый зуб, запрыгавший по каменным плитам пола.
— Ты победил, русский, — с удовлетворением произнес Мастер. — Я всегда знал, что вы хорошие бойцы, и потому вас следует опасаться. К великому сожалению, меня никто не слушал. Сейчас мы расплачиваемся за это.
— Я выиграл, — просипел Ростислав. — Что я получу?
— За это ты получишь возможность выбора, русский, — сказал Мастер, приглаживая ладонями свой седой ежик волос. — Ты, верно, думал, что получишь свободу? Нет, русский. Ты в Америке, а Америка — это страна великого обмана, как ни печально. Потому ты получишь только возможность выбора, и больше ничего.
Ростислав молчал. Все его избитое тело болело, и он боялся посмотреть на Атику и Мидори, стоявших справа. Подбежавшие люди в форме утащили тело Сонни, схватив его за ноги. Тут же появился сутулый негр с ведром и шваброй, принялся торопливо замывать кровь с камней.
Шибанов был уверен, что его противник мертв.
— Ты готов сделать выбор, русский?
— Это зависит от того, что за выбор вы имеете в виду, — сказал Шибанов, закашлялся и выплюнул кровяной сгусток.
— Выбор — он и есть выбор, — ответил за Мастера Роулинсон. — Его можно делать или не делать. Когда ты спрашиваешь, какой именно выбор ты готов сделать, это уже совершенно другой выбор. Выбор между выборами, если ты еще не понял.
Мастер глухо засмеялся.
— Вот за что я люблю этого человека, — сказал он. — За то, что умеет красиво, но запутанно говорить, и за то, что не любит мексиканское пиво, потому что оно отдает мочой. Я тоже так считаю.
— Вам так часто приходилось пить мочу, сэр, что вы легко распознаете ее вкус? — спросил Шибанов, не удержавшись.
Мастер нахмурился, а потом снова расхохотался.
— Я положительно люблю русских, — заявил он. — Шутит он, видите ли. Хорошо, что мы не начали с ними воевать раньше, чем это могли себе позволить. С такими замашками они нас победили бы в два счета. Черт, да я видел это во Вьетнаме, где вьетконговские ублюдки были во всем натасканы советскими инструкторами. Парни из «зеленых беретов» рассказывали мне, как поймали одного комми. Что они с ним только не делали, а он лишь кричал «fuck you», пока не сдох. Великая страна, великая нация. Жаль, что ее изгадили либералы. Мы могли бы сговориться. Теперь уже поздно, да…
— Так что за выбор? — напомнил Шибанов.
— Выбор простой, — сказал Мастер. — И сейчас ты узнаешь, в чем там соль.
«Нерушимые договоры, богатства, тайна,
Вечный прогресс, космос и современные открытия.
Вот она, жизнь…»
Уолт Уитмен
— Здравствуйте, Владимир Владимирович, — сказал Гумилев, когда на экране появился Путин.
— Здравствуйте, Андрей Львович. Какие у вас новости успехи в отношении работ по «Армагеддону»?
— Более-менее обнадеживающие. Действующей вакцины пока нет, но мы, кажется, на верном пути.
— Это хорошо, — сказал Путин. — Это очень хорошо. А как вы посмотрите на то, чтобы возглавить специальную миссию ООН, которую планируется разместить в штате Айдахо?
Гумилев замялся. Информация для него была совершенно новой, за что он тут же решил взгреть своих соответствующих сотрудников, в том числе отвечающих за ооновские каналы.
— Вижу, вы не в курсе этих планов, — правильно понял ситуацию Путин. — Неудивительно, потому что пока никто не знает. Даже, собственно говоря, в самой ООН знают два-три человека, включая генерального секретаря. Сегодня утром я беседовал с президентом Североамериканского Альянса, они согласны. База будет размещена в Твин-Фоллз, основные заботы по ее обустройству и содержанию возьмет на себя Россия. Но это не главное, Андрей Львович. Главное то, что нам дают разрешение на работы внутри Закрытой Территории.
Гумилев едва удержался, чтобы не выкинуть какую-нибудь мальчишескую штуку. Он надеялся, что рано или поздно об этом договорятся, но новость пришла неожиданно. Андрей тут же решил, что по такому случаю не станет наказывать тех, кто прошляпил ооновские инсайды.
— В таком случае эффективность работ многократно вырастет, — сказал он, стараясь выглядеть по возможности спокойнее. Судя по внимательному и добродушному взгляду Путина, это ему удалось. — Единственная просьба: номинальным руководителем миссии должен быть другой человек.
— Основания? — коротко спросил Путин.
— Я не люблю быть на виду. И потом, руководитель миссии будет заниматься неизбежной хозяйственно-бытовой рутиной, утрясать неизбежные мелочные проблемы с американцами, устраивать бесконечные пресс-конференции…
— А вы, я так понимаю, хотите работать, что называется, «в поле»?
— Хочу, Владимир Владимирович.
Путин помолчал.
— Почему-то я не удивлен, — сказал он, наконец, с легкой улыбкой. — Кого предлагаете на должность руководителя? Раз уж сами отказались, помогайте с кадрами. Знаю я вас, все равно протащите нужную кандидатуру.
— Нет-нет, пусть руководит кто-то из заметных фигур с мировым именем. Академик, например. А у меня сотрудники узкопрофильные, не заместителя же по административно-хозяйственной части на такой пост предлагать.
— Хорошо, Андрей Львович. Найдем вам академика. Ну, и поскольку я вам сделал сейчас такой сюрприз, сами понимаете, что не так уж все будет просто.
Этого следовало ожидать, но Гумилев не боялся новых неожиданностей. Разумеется, договоренность о разрешении на работы внутри Закрытой Территории была достигнута не просто так.
— Я готов, Владимир Владимирович, — сказал Гумилев.
— В таком случае к вам сегодня в 16:30 приедет от меня человек, который введет в курс дела. Фамилия — Решетников. Не удивлюсь, если вы и сами многое знаете по данному вопросу, но так будет лучше. Можете пригласить на встречу пару своих специалистов, но учтите, что тема щекотливая. Скажем так — американцы не в курсе этих нюансов. И еще — скоро вам придет один файл, просмотрите его. Вам пригодится.
…«Джон Сидни Маккейн III родился 29 августа 1936 года на американской военно-морской базе Коко-Соло в зоне Панамского канала. Окончив в 1954 году епископальную среднюю школу в Александрии (штат Вирджиния), пошел по стопам отца и деда: оба они были адмиралами ВМС США. В 1958 году окончил Военноморскую академию США в Аннаполисе (штат Мэриленд). Успехи в учебе были у него довольно скромными: в рейтинге успеваемости курса он занимал одну из последних строчек.
В 1958 году Маккейн поступил на службу в военно-морскую авиацию. Принял участие во Вьетнамской войне. В 1967 году силы ПВО Северного Вьетнама сбили самолет Маккейна над Ханоем. Молодой офицер оказался в лагере для военнопленных. Там он провел пять с половиной лет, подвергаясь унижениям и пыткам. Его жизнь спасло лишь то, что отец Маккейна, адмирал Джон Маккейн-младший, командовал американскими силами на Тихом океане, и вьетнамцам стало об этом известно. Военнопленному было предложено досрочное освобождение, но он отказался. Под пыткой Маккейн подписал признание, которое вьетнамское командование использовало в пропагандистских целях: «Я грязный преступник, совершивший акт воздушного пиратства». Одним из последствий пребывания Маккейна в плену стала его преждевременная седина — впоследствии из-за нее он, бурно включившись в политическую жизнь США, получил прозвище Белый Торнадо.
По возвращении в США Маккейн занял должность офицера по связям ВМС с Сенатом. В 1974 окончил Национальный военный колледж в Вашингтоне. Вышел в отставку в 1981 году. Имеет несколько военных наград: орден «Бронзовая звезда», крест «За летные боевые заслуги», орден «За боевые заслуги», орден «Пурпурное сердце», орден «Серебряная звезда».
После непродолжительной работы в компании своего тестя — «пивного барона» Джеймса Хенсли Маккейн начал политическую карьеру. В 1982 году как член Республиканской партии был избран от штата Аризона в Палату представителей, а затем, в 1986 году, — в Сенат. В 1996 году Маккейн участвовал в президентской кампании своего друга — республиканского кандидата Боба Доула, а двумя годами позже решил попробовать свои собственные силы в президентской гонке. В 2000 году он принял участие в республиканских праймериз, но проиграл губернатору Техаса Джорджу Бушу-младшему».
— Если не ошибаюсь, Буш потом говорил, что Маккейн — именно тот человек, который им необходим как президент, который может принимать твердые решения и не будет пасовать перед лицом опасности, — сказал Санич.
— Два сапога пара, — кивнул Гумилев и продолжил чтение присланного файла.
«Сенатор от Аризоны известен как один из ведущих «ястребов» — еще со времен конфликта в Косово, когда он упрекал администрацию Билла Клинтона за недостаточно решительные действия против сербского правительства. Маккейн не только выступал против вывода американских сил из Ирака, но и призывал к увеличению контингента в этой стране.
С приближением президентских выборов 2008 года Маккейн оказался потенциальным республиканским фаворитом. В июне 2006 года по рейтингу популярности он оставил позади вероятного демократического кандидата — сенатора Хиллари Клинтон. Голосовал за запрет абортов, против контроля над стрелковым оружием, за использование смертной казни, поддерживал программу противоракетной обороны.
Завоевал репутацию одного из главных «русофобов» США. Маккейн утверждал, что Россию — страну, в которой «крайне слабы проблески демократии» и которая сотрудничает с Ираном, — не следует допускать в клуб ведущих развитых стран, «Большую восьмерку». Известен как защитник антироссийски настроенных режимов на пространстве бывшего СССР. В 2005 году выдвинул Виктора Ющенко и Михаила Саакашвили на получение Нобелевской премии мира. Заверял руководство Грузии, что США непременно защитят эту кавказскую страну от имперских амбиций Москвы.
Потерпел поражение на всеобщих выборах 4 ноября 2008 года, набрав 47 процентов голосов против 51 процента у Барака Обамы.
После эпидемии вируса «Армагеддон» Маккейн находился в Солт-Лейк-Сити (штат Юта), неоднократно обращался к президенту и правительству США с требованием принятия еще более жестких мер. Заявлял, что эпидемия является частью биологической войны против США, развязанной Россией и Китаем. После апреля 2013 года о Маккейне ничего не известно; по слухам, он по-прежнему находится в Солт-Лейк-Сити, являясь главой самопровозглашенной Республики Солт-Лейк».
— Довольно подробная сводка, — вежливо сказал Санич, внимательно глядя на физиономию Маккейна, появившуюся на экране монитора. — Но какое отношение она имеет к нашей деятельности, Андрей Львович?
— Это нам объяснит человек, которого мы ждем. Кстати, где это он?
Гумилев посмотрел на часы — шестнадцать двадцать пять. За окном шел проливной дождь, крупные капли стучали по стеклу.
— Пробки, — сказал Санич, в кабинете которого они сидели. — Даже с мигалками все равно опоздает, там черт знает что творится. Нанороботов делаем, а Москву от пробок разгрузить не можем.
— Не ворчи, Олег, — попросил Гумилев. — Москву от пробок пускай мэр разгружает, а я уж лучше по привычке буду нанороботами и искусственными интеллектами заниматься. С ними проще.
Пискнул сигнал.
— Андрей Львович, к вам товарищ Решетников. Назначено на шестнадцать тридцать, — сказала секретарша Санича, на армейский манер именующая всех «товарищами».
— Пусть заходит, Наташа.
В кабинет вошел высокий мужчина лет сорока пяти в промокшем плаще бежевого цвета и такой же мокрой шляпе.
— Здравствуйте, — сказал он. — Ах, извините. Какой же я рассеянный. Нужно было оставить в приемной на вешалке.
Вернувшись, он еще раз извинился и представился:
— Решетников, Константин Кириллович.
— Я — Андрей Львович, — сказал Гумилев, — а это мой руководитель службы безопасности. Полагаю, можно ввести в курс дела еще и его.
Подавая руку, Гумилев сочувственно заметил: «Промокли-то как».
— Пока от метро добежал… Льет, как из ведра, — ответил Решетников.
Гумилев и Санич переглянулись. Мужик, судя по всему, был толковый, добрался на монорельсе, минуя пробки. Хотя человек явно не последний — судя по возрасту и внешности, скорее всего, генерал. Фамилию Гумилев раньше не слыхал, хотя и не взялся бы утверждать, что знает всех генералов спецслужб. Потом можно было проверить, однако вовсе не факт, что Решетников вообще назвался настоящей фамилией.
Высокий, полный, с улыбчивым круглым лицом, Олег Санич производил впечатление добродушного увальня. В действительности это был жесткий и цепкий профессионал, прошедший две локальные войны капитаном, а затем майором Главного разведывательного управления Генштаба. После тяжелого ранения, полученного в бою с боевиками «Аль-Каиды», Санич был вынужден выйти в отставку. Травма позвоночника не позволяла ему поддерживать физическую форму постоянными тренировками, отчего майор очень переживал. Гумилев, искавший специалиста, который мог бы возглавить службу безопасности его растущей империи, сделал Саничу предложение, от которого тот не смог отказаться — стать «экспериментальной моделью» для лаборатории, занимавшейся разработкой искусственных имплантантов. В течение двух лет Олегу заменили поврежденные позвонки на металлокерамические детали, вшили в мышцы специальные электростимуляторы, увеличивающие силу и быстроту реакции, усовершенствовали вестибулярный аппарат, слух и зрение. Теперь коллеги, уважительно посмеиваясь, называли Санича Робокоп, но он, кажется, не имел ничего против.
Санич и Решетников пожали друг другу руки.
— Если не секрет, почему мы встречаемся не в вашем кабинете, а в кабинете товарища Санича? — напрямую уточнил Решетников, приглаживая ладонью седоватый ежик волос.
— Здесь удобнее во всех отношениях, — сказал Гумилев. Решетников пожал плечами — мол, хозяин — барин, сел на гостевой кожаный диванчик и сказал:
— Итак, вы уже проинформированы о том, что в штате Айдахо, а конкретно — в городке Твин Фоллз, планируется разместить базу специальной миссии ООН. Руководитель миссии пока не утвержден, — тут Решетников выразительно посмотрел на Гумилева, — но этот вопрос будет решен в ближайшие сутки. Не буду ничего сейчас говорить о том, что касается научно-исследовательских работ на Закрытой Территории. Не стану утомлять вас и анализом обстановки на Территории — вы, верно, и сами прекрасно знаете, что там происходит. К тому же аналитическую записку и целый ряд дополнительных материалов мы уже переслали на ваш адрес, Андрей Львович. Вы уж потом ознакомьтесь.
— Непременно, — кивнул Гумилев.
— Наша встреча касается тех функций миссии, о которых американская сторона не имеет ни малейшего представления. Само собой, подавляющее большинство членов миссии тоже не в курсе, включая будущего руководителя. Обо всем будете знать лишь вы двое плюс — уже непосредственно перед выполнением задания — те люди, которых вы сочтете нужным привлечь в любой форме.
Сочетание «выполнение задания» в устах представителя спецслужб звучало несколько угрожающе. «Привлечь в любой форме» почему-то сразу ассоциировалось у Гумилева с приставленным к чьему-то лбу пистолетом.
— Как вам известно, — продолжал Решетников, усаживаясь поудобнее, — штат Айдахо граничит со штатом Невада, который нынче входит в Закрытую Территорию. Это один из самых спокойных штатов, контроль границы давно уже не выявлял попыток проникновения. Население самоорганизовалось, решает свои проблемы самостоятельно. Частично вымерло.
Что ж, он называет все своими именами, подумал Гумилев. Краем глаза он заметил, как Санич наморщил лоб.
— Простите, я все-таки коснулся анализа обстановки… Так получилось, что именно в штате Невада располагается объект, который нас интересует. В обычное время посетить его не представлялось никакой возможности, а сейчас все складывается совсем иначе. Речь идет о так называемой Зоне 51.
Гумилев удивленно поднял брови:
— Так это не сказка?
— Зона 51 располагается на территории военной базы Неллис, — бесстрастно, как на лекции, начал Решетников. — Площадь — сто пятьдесят пять квадратных километров. Находится рядом с высохшим озером Грум-Лэйк, между мертвыми городами Аламо и Рэйчел. До мая 1955 года входила в состав испытательного полигона Военно-морских сил США, на котором проводились подземные ядерные испытания. Материалы аэрокосмической съемки я вам передам отдельно, как старые, так и сделанные после 2012 года. В 1955 году авиаконцерн «Локхид» выбрал это место для испытаний легендарного самолета-шпиона U-2. Место как нельзя лучше подходило для подобных работ: безжизненный «лунный» ландшафт на высоте полутора километров от уровня моря, абсолютно гладкое пятикилометровое русло высохшего озера, отрезанного от внешнего мира высокими горными хребтами. Полеты гражданских самолетов запрещены в связи с проводимыми в этом районе ядерными испытаниями, полное отсутствие местного населения — сами понимаете, идеальное место для сохранения секретов. В начале 1977 года здесь же, за десять лет до официального обнародования, впервые подняли в воздух штурмовик-невидимку F-117A, разработанный по технологии «Стелс». Некоторые из разработчиков утверждали, что идеи этой технологии, как и некоторые другие, использованные в самолетах B-2 и F-117A, были, так сказать, заимствованы у разбившихся НЛО.
Решетников сделал паузу, понимая, что по ходу его повествования у слушателей могут возникнуть вопросы.
— Прошу прощения, — сказал Санич, — но ведь американские власти постоянно опровергали эту информацию. Клинтон, если не ошибаюсь, даже устраивал что-то вроде расследования, а перед эпидемией на базу даже возили экскурсии.
— А вы бы хотели, чтобы американцы во всем признались? Что же до Клинтона, то этому саксофонисту-неудачнику даже свои ничего не стали сообщать. Экскурсии — да, возили, но вовсе не на базу. Экскурсантам показывали старый ядерный полигон с воронками, который к непосредственно Зоне 51 никакого отношения не имеет.
Подождав пару секунд и поняв, что больше вопросов пока нет, Решетников продолжил:
— Информацию пришлось собирать буквально по крупицам, причем нам изрядно навредили всевозможные уфологи со своими выдумками. Если же объединить имеющиеся сведения, картина выглядит примерно так: основные генетические исследования и сравнительный анализ биологической структуры землян и инопланетян проводились именно на подземной базе в Зоне 51. Около десяти лет назад появилась информация о расположении такого центра в городе Дьюлс, штат Нью-Мексико, но мы полагаем, что утечка была организована преднамеренно, чтобы отвлечь внимание от Зоны 51. Верхние три уровня комплекса занимают служба безопасности, коммуникации, жилые помещения, управление, бюро и лаборатории. Четвертый и пятый уровни отведены для экспериментов по контролю над разумом и изменению генетического строения людей так, чтобы они могли работать в опасных условиях. Здесь же проводились опыты по вживлению в мозг людей особого рода имплантантов, так называемых транспондеров — микропередатчиков, позволяющих на любом расстоянии контролировать поведение человека.
— Радиогипнотический интерцеребральный контроль, — кивнул Гумилев. — Об этом я слышал.
— На этом же уровне отрабатывались методы клонирования. На шестом уровне находится так называемый «зверинец» для подопытных. Самый нижний, седьмой уровень — холодильная камера. Все эксперименты проводились в рамках особо секретных программ Агентства перспективных оборонных исследовательских проектов США. Всего на базе было занято около трех тысяч ученых и двух тысяч человек обслуживающего персонала. Что с ними сейчас — неизвестно, хотя определенная активность на территории базы присутствует.
— И что требуется от нас? Вообще-то я, конечно, специалист по искусственному интеллекту и даже по контролю над разумом, если угодно, но не вижу связи… Наша задача — победить вирус, и я не понимаю, при чем тут… Вирус — инопланетный?!
— Такое тоже не исключено. Однако дело не только в вирусе.
— Нам что-то нужно забрать из базы? — в некотором недоумении поинтересовался Гумилев.
— Нет, — возразил Решетников. — Дело в том, что до Зоны 51 могут добраться другие люди, из Солт-Лейк-Сити. Люди Джона Маккейна, досье которого вы сегодня получили. Есть такая информация, и это очень опасно.
— И мы…
— И вы должны будете уничтожить Зону 51.
«Не для того произведен ты на свет матерью и отцом, чтобы стать прахом, но для того, чтобы стать Личностью,
Не для того ты рожден, чтобы стать человеком нерешительным, но чтобы принимать решения»
Уолт Уитмен
— Может быть, вы хотите немного передохнуть? — уточнил Мастер, нахмурившись и стряхивая с плеча своего безукоризненного костюма невидимую соринку. — Мы никуда не торопимся.
— Хотите предложить мне отужинать вместе? — снова съехидничал Шибанов.
— Отужинать, пожалуй, вполне хорошая идея, — согласился Мастер и прикрикнул на негра, все еще старательно возившего шваброй по каменному полу:
— Убирайся вон, Абрахам!
Негр тут же собрал свое нехитрое хозяйство и, кланяясь, исчез в неприметной нише, закрытой черной занавесью.
— Полковник, распорядитесь. Мы поужинаем вдвоем с нашим гостем, — попросил Мастер. — Прямо здесь, пусть принесут стол и два кресла.
Роулинсон замешкался — вероятно, в его обязанности не входило заниматься подобными вещами — но встал со своего стульчика и, обдав Шибанова очередной волной смеси лосьона и тухлятины, скрылся за той же занавесью, что и негр-уборщик.
— А девушки?
— О девушках позаботятся, — успокоил Мастер. — Не переживайте, мистер Шибанофф, с ними все будет в порядке. Уж что-что, а лгать я даже в Сенате не научился, поэтому совершенно искренен с вами. Эй, сержант! Отведите этих леди в столовую и окажите им настоящее южное гостеприимство, вы же из Джорджии, если не ошибаюсь?
— Так точно, сэр! — обрадованно отозвался сержант, польщенный тем, что Мастер помнит о его происхождении.
— Вино можете взять из моих личных запасов, — добавил Мастер.
Шибанов успел поймать взгляд Атики, когда ее вели мимо, и ободряюще подмигнул. Жена грустно улыбнулась в ответ.
— Давно поженились? — тоном старого друга, не видевшего тебя с колледжа, спросил Мастер. Глаза его почему-то были такими же грустными, как улыбка Атики.
— Меньше года.
— Красивая девушка. А вторая? Она слишком взрослая, чтобы быть вашей дочерью, даже от первого брака.
— Так получилось, что мы путешествуем вместе. Мы… Мы оказались в одной лодке, когда все началось. Ну, вы понимаете.
— Понимаю, — серьезно сказал Мастер. Шибанов заметил, что на отсутствие обращения «сэр» всесильный правитель Солт-Лейк-Сити больше не реагировал. Может быть, не так все плохо? С человеком, которого планируют прикончить, редко садятся поужинать. Мир возвращается в средневековье, и поединок с покойным Сонни — тому доказательство. Поединок Шибанов выиграл, теперь понять бы, что имеется в виду под выбором, который его ожидает.
— Вы до сих пор не хотите мне ничего объяснить? — спросил на всякий случай Шибанов, когда два солдата приволокли стол красного дерева на гнутых ножках, пару мягких кресел и начали расстилать белоснежную скатерть. — Я имею в виду, что за выбор меня ждет по окончании трапезы?
— Тогда этот выбор потеряет свой смысл, — возразил Мастер. — Любой выбор особенно ценен лишь тогда, когда он быстр. Если человеку разрешить думать долго, он чаще всего выбирает неправильно. Уж поверьте, в своей долгой жизни я видел тому массу примеров. Самый примитивный: вы ведете шайбу, у вас есть выбор — отдать пас товарищу по команде или ударить по воротам. На решение — мгновения, иначе у вас попросту отберет шайбу защита противника. Верно? Садитесь, мистер Шибанофф, вот ваше кресло.
— Верно, — согласился Шибанов, садясь.
Роулинсон не появлялся, видимо, обидевшись, что не приглашен к трапезе. Оно и к лучшему, потому что Шибанову не хотелось ужинать в присутствии этого ужасного типа, похожего на живой труп. Автоматчики так и стояли у стены, а на столе быстро появлялись блюда, приносимые двумя пожилыми негритянками в таких же белоснежных чепчиках и передничках, как и скатерть. Прямо постановка «Хижины дяди Тома», которую Ростислав как-то видел в Кировском ТЮЗе.
Он надеялся, что с Атикой и Мидори все хорошо. Нужно отвлечься от дурных мыслей и поесть. Это было еще одним правилом деда: «Солдат никогда не отказывается, если можно пожрать, поспать и помыться в бане». Шибанов подозревал, что в списке деда имеется еще один пункт, который он попросту не стал озвучивать малолетнему внуку. В любом случае жареные цыплята на блюде пахли просто восхитительно.
— Берите, берите цыпленка, — одобрительно закивал Мастер. — Я люблю, когда они зажарены вот так, с корочкой. Недавно вычитал где-то, что на Юге их называли «рваные парнишки». Правда, учитывая, что вы только что потеряли зуб, есть их будет несколько… э-э… неудобно…
— Я справлюсь, — успокоил хозяина Шибанов, отламывая ножку. Он положил себе печеного картофеля, салата из шинкованной капусты, маринованную свиную ножку и вареный початок кукурузы. Ужин был тяжеловат для непривычного человека, но притом прост и вкусен. Да что там, Ростислав так не ел с незапамятных времен.
— Раньше в России был любопытный способ определить, хорош ли работник, которого нанимают работать в поле и по хозяйству, — неожиданно начал рассказывать Шибанов, хрустя салатом. — Его сажали за стол и смотрели, сколько съест. Много съел — хороший работник, надо брать.
— Занятно, — вежливо посмеялся Мастер, наливая белое вино в бокалы. — Вероятно, для России это применимо, но только не у нас. Черные привыкли трескать за обе щеки, а потом заваливаться кверху пузом на солнце и ничего не делать. Беда в том, что у нас теплая страна.
Шибанов не стал возражать. Вино оказалось ледяным, слегка ударило в голову. Ныла воронка от выбитого зуба, и в самом деле немного мешавшая есть, но в сравнении с наслаждением от ужина это была сущая ерунда.
— Вашим дамам подали примерно то же, — сообщил Мастер с заботой. — Еще у них будет сладкое. Я его не ем, но могу распорядиться, чтобы вам принесли.
— Нет, спасибо, — помотал головой Ростислав. — Того, что на столе, вполне достаточно.
Далее они ужинали молча. Тишина стояла и в зале, лишь иногда поскрипывали или позвякивали амуницией торчавшие у стены автоматчики. Вначале Шибанов ощущал спиной их взгляды, как любопытные так и неприязненные, но быстро привык и перестал обращать внимание.
— Долтри доложил, что вы прибыли из очередного поселения, разгромленного армией Макриди, — сказал Мастер, когда ужин подошел к концу, и давешние негритянки принялись сноровисто убирать со стола посуду. Интересно, когда капитан успел это сделать? Он вроде бы не разговаривал с Мастером…
— Да, маленький городок. Даже не городок, а лагерь на водяной скважине.
— Я пытался связываться с ним, с этим Макриди. Очень любопытный человек. Но слишком самостоятельный. Понял, что я готов сотрудничать с ним только как с подчиненным, и прекратил переговоры. Его можно понять: Закрытая Территория велика. Прежде чем мы неизбежно пересечемся, пройдет много времени…
— А кто он, этот Макриди? Я слышал всякое: генерал, глава мафиозной группировки, начальник полиции Юмы…
— Макриди-то? По моим данным, источнику которых я не склонен не доверять, Макриди владел несколькими гаражами. Покупал и продавал подержанные автомобили.
— Вот как, — Шибанов покачал головой. — Что ж, это многое объясняет.
— Что именно? — заинтересовался Мастер.
— Долго рассказывать.
Мастер явно остался недоволен ответом, но настаивать не стал. Стол унесли, оставив кресла, хотя Мастер вернулся на свой трон.
Появился и Роулинсон, демонстративно проигнорировав свободное кресло рядом с Шибановым, за что Ростислав ему был благодарен. С собой Роулинсон принес плоскую бутылку с чем-то темным. Мастер покосился на него, но не возразил. Видимо, выпивать «на рабочем месте» полковнику дозволялось из медицинских соображений.
— Сержант, приведите леди! — крикнул Мастер. — Надеюсь, они уже поужинали.
— Есть, сэр! — отозвался сержант из Джорджии.
Ростислав терялся в догадках, что же случится дальше. Мирная беседа расхолодила его, съеденный ужин мягкой тяжестью лежал в желудке. А если еще одна драка или что-нибудь пострашнее? Шибанов машинально погладил футлярчик на ремне, и это движение не утаилось от Мастера.
— Что там у вас? — спросил он быстро. — Оружие?
— Нет, — сказал Шибанов и достал скорпиона. Наверное, не время и не место, но он хотел именно сейчас прикоснуться к прохладному металлу. Да и фигурка была всего лишь талисманом, безобидной штучкой…
— Семейная ценность? — уточнил Мастер, даже не попросив подержать скорпиона.
— Вроде того.
— Я что-то подобное видел в Мексике, — проскрипел Роулинсон со своего стульчика. Впрочем, он тоже не особенно заинтересовался талисманом русского.
Привели Атику и Мидори. Девушки выглядели немного спокойнее, чем прежде. Ростислав издали показал жене скорпиона — мол, не бойся, он со мной.
— Итак, все снова в сборе. Дайте мне ваш пистолет, полковник, — сказал Мастер.
Роулинсон всем телом повернулся к нему.
— Что?
— Дайте мне ваш пистолет, полковник, — не меняя интонации, сказал Мастер.
Роулинсон вытащил из кобуры тяжелый «дезерт игл» и подал Мастеру рукоятью вперед.
Шибанов сидел, не понимая, что эти двое перед ним разыгрывают.
— Держите, мистер Шибанофф.
Мастер протягивал Ростиславу пистолет. Ростислав отрицательно покачал головой.
— Ваши люди начнут стрелять, как только я его возьму.
— Нет, мистер Шибанофф. Мои люди начнут стрелять, если вы вздумаете убить меня. Но я хочу предложить вам совершенно иной вариант. Вот стоят две человеческих самки. Выберите одну из них.
— То есть?!
— Одна останется жить. Ей будет предоставлено все, что только может предоставить Солт-Лейк-Сити. Другую вы должны убить. Сделайте свой выбор. Считайте это входной платой. Вы сильный человек, я вижу. Вопрос теперь в том, насколько вы сильны.
Шибанов оглянулся. Атика заплакала. Мидори держалась, она даже нашла в себе силы подмигнуть Ростиславу, бедная девочка…
— Вы чудовище, Мастер, — сказал Ростислав. — Вы знаете об этом?
— Знаю ли я?! — горько рассмеявшись, спросил седой человек в кресле и положил пистолет на столик. — Знаю ли я?! Я каждое утро вижу себя в зеркале, когда бреюсь. Мне этого достаточно, русский. Итак, вы готовы сделать выбор?
— А если я откажусь?
— Если вы откажетесь, мы убьем обеих, — просто сказал Мастер. — Это нам ничего не будет стоить, кроме пары истраченных патронов. Конечно, я буду сожалеть, но вина-то в первую очередь будет лежать на вас.
Полковник Роулинсон сделал большой глоток из бутылки и хрипло засмеялся. Наверное, так смеялась бы ожившая мумия: плоско, картонно, выталкивая из горла давно забытые звуки.
— Если вы собираетесь выстрелить в меня или в Роулинсона, или в любого из охранников, вас убьют до того, как успеете это сделать. Если же вы окажетесь слишком шустрым, то кого-то застрелите, но после этого в любом случае убьют ваших женщин. Обратите внимание, русский: я гуманен. Я мог бы отдать их своим солдатам или рабам, которые нашли бы им применение на пару часов. Но итог один — смерть. А я считаю, что она должна наступать благородно и быстро.
Ростислав молчал.
— Ну?
Мастер снова протянул «дезерт игл», вопросительно глядя на своего гостя.
— Хорошо, — сказал Ростислав Шибанов и взял пистолет. — Я сделал свой выбор.
Юрий Бурносов родился в 1970 году в маленьком древнем городке Севске, что в Брянской области. Закончил Брянский государственный университет: по диплому — преподаватель русского языка и литературы, но ни дня в этом качестве не работал. Зато был санитаром (в том числе в морге), журналистом, редактором, пиарщиком, кинокритиком, чиновником и даже банкиром.
Автор сценариев нескольких популярных телесериалов и пятнадцати книг, в том числе написанных под псевдонимом Виктор Бурцев. Лауреат целого ряда литературных премий — от экзотических типа Почетной грамоты университета МВД Украины до номинации на «Национальный бестселлер». Роман «Чудовищ нет» был признан Книгой года-2007 по версии журнала «Мир фантастики» и сейчас перерабатывается в киносценарий.
Живет и работает в Москве, куда перебрался из Брянска пару лет назад. Хобби — военная история (особенно бронетехника и авиация), огнестрельное оружие, кино, музыка. В написании «Армагеддона» автору помогали его любимые коты Сеня и Вася.
Здесь много разных причин, но одна из главных — я очень полюбил компьютерную игру Fallout 3. Это мир, в который буквально вживаешься. А когда вокруг постоянно напоминают про конец света, начинаешь поневоле думать: «Что бы я сделал, если в самом деле случится катастрофа»? К тому же сюжет отлично ложился в общую канву проекта «Этногенез». Мы посоветовались с коллегами, выработали некие идеи, которые необходимо было воплотить, отсюда и начался «Армагеддон».
Нет, ни разу не был и вряд ли побываю, потому что страдаю аэрофобией и не летаю на самолетах. Впрочем, если вдруг по «Армагеддону» в Голливуде соберутся снять фильм, придется как-то справляться с собой. Хотя, если что, туда можно и поплыть на корабле. Но, опять же, что я там не видел? Вокруг полно прекрасных мест, куда можно добраться пешком, на автобусе или на поезде. На мой век явно хватит.
Совершенно не боюсь. Посмотрите — уже двадцать лет, как нет пресловутого Железного занавеса, а в той же Америке продолжают писать книги и снимать фильмы, в которых русские с фамилиями Пушкин или Лермонтов сплошь и рядом играют на балалайках, одетые в ушанки и тулупы, а медведи пляшут. В самом деле, я уверен, что «Армагеддон» куда более правдивая и точная в деталях книга об Америке, чем девяносто пять процентов зарубежных книг о России или СССР. Так что бояться нечего.
Нет, я изучил историю майя исключительно в тех пределах, которые требовались для написания двух первых глав, в которых археологи находят подземный склеп. Что касается пролога, то его написал по моей просьбе мой хороший и старый друг Кирилл Бенедиктов, по совместительству — один из авторов «Этногенеза» и главный редактор проекта. Вот он в самом деле очень сильный специалист по индейским цивилизациям. Я даже знаю, что Кирилл вынашивает планы съездить в Центральную Америку на поиски заброшенных городов. Уверен, что с его настойчивостью и целеустремленностью он этого рано или поздно добьется. Кстати, к тексту приложил руку не только Кирилл, но и моя жена Таня. Это вторая книга, над которой мы работали вместе. Думаю, третья (пока не знаю, какая именно) уже официально появится за авторством Юрия и Татьяны Бурносовых.
А вы посмотрите, что происходит вокруг. Представьте, что завтра, не дай бог, случится подобная эпидемия. Вспомните тот же ураган «Катрина», накрывший Новый Орлеан в 2005 году, когда якобы цивилизованные люди, расталкивая плавающие в воде трупы, грабили магазины… Так что «Армагеддон», не побоюсь этих громких слов, в своем роде роман-предупреждение.
Путин является Путиным. По-моему, этого вполне достаточно.
Нет, очень легко. Я вообще люблю хоррор, постапокалиптику и прочие вещи подобного рода. Книги в жанре «хоррор» даже коллекционирую, равно как и фильмы. А в романе просто пришлось многое менять. Например, изначально он начинался с того, как бывший президент Обама сидит на обочине дороги в перевернутом автобусе и жарит на костре человеческую ногу. Потом мы решили эту сцену убрать — Обама все же далеко не самый плохой президент США, очень адекватный человек. А дальше все изменилось кардинально.
Я думаю, читатель и сам заметил, что Ростислав Шибанов — внук капитана Александра Шибанова из «Блокады», а красавица Атика — внучка или правнучка девушки, с которой Николай Гумилев встречался во время своего путешествия в Абиссинию в «Революции». А вот как попал к Шибанову-старшему Скорпион, принадлежавший Николаю Гумилеву — будет подробнее рассказано в одной из книг серии «Блокада». Что же касается миллиардера Андрея Гумилева, думаю, все ясно. Будут и другие пересечения, весьма интересные, но их я раскрывать здесь не стану, потому что впереди еще как минимум две книги.
Про Нефедова я вообще ничего сейчас не буду рассказывать кроме того, что он почувствовал и нашел Линзу. Это понятно и из истории с хихикающим демоном, который победно шествует по страницам «Этногенеза» с моей легкой руки. Про Нефедова ждите много интересного.
Роулинсон — беспредметник. На самом деле не спешите прощаться с некоторыми героями первой книги — дальше вас ждет масса сюрпризов.
У меня слишком много далеко идущих планов, взять хотя бы продолжения «Революции» и «Армагеддона», не говоря о семейно-бытовых. Поэтому конца света я попросту не допущу, уж будьте в этом уверены.
«Не оставляй в живых того, кто сделал тебе добро, чтобы никогда не быть в долгу»
Я хочу тишины. В горах ее нет. Пространство вокруг нас наполнено звуками. Ветер тихонько скулит в острых гранях утесов. Шуршат осыпи. Гулко бьют в барабаны камнепады. Ущелья отзываются эхом. Ревут срывающиеся с круч водопады. Хрустит снег под ногами. Вечерами нагретые за день солнцем камни потрескивают, отдавая полученное тепло. Тревожно кричат птицы, кружащиеся над непреступными вершинами. Мы с Нефедовым говорим редко и очень тихо, но наши голоса далеко разносятся окрест и слова, отражаясь от мертвых скал, начинают жить своей самостоятельной жизнью.
Даже ночью, когда все успокаивается, я слышу еле заметный гул. Он идет со всех сторон, тихий, но мощный. Так гудят провода высоковольтных линий, так гудят рельсы. Поначалу я никак не мог понять, откуда берется этот звук, а потом догадался. Это разговаривают между собой сами горы. Увенчанные снежными шапками пики ведут бесконечные беседы. Им нет никакого дела до двух уставших, измученных людей, ползущих неведомо куда в этом царстве камня, снега и облаков.
Я хочу тишины и покоя. Но, как это обычно и бывает в жизни, получаю обратное. Пятый день люди Надир-шаха преследуют нас.
Пятый день мы пытаемся оторваться, уйти, спрятаться. Гиндукуш при желании может сокрыть в себе целую армию. Но среди его вершин нет места двум беглецам. Наверное, все дело в том, что мы плохо знаем эти места, а те, кто идет по нашему следу, наоборот, слишком хорошо. Это их дом, их земля.
Долго так продолжаться не может. Нас убьют, рано или поздно. За нами идет по меньшей мере три десятка человек. Все вооружены, все прекрасно ориентируются в хаосе гор. Нас может спасти только чудо. Чудо — и английская винтовка «Ли-Энфильд» образца 1895 года, модификация «Бур». Наш козырь, джокер и прикуп одновременно. Правда, патронов осталось всего семнадцать штук. Но это лучше, чем ничего…
Все началось пять дней назад у развалин той самой крепости, где в незапамятные времена погиб внук Чингисхана Мутуген и где серебряный конь открыл мне великую тайну Потрясателя Вселенной.
Мы едва успели закончить скудный походный ужин, как на равнине внизу появились люди. Они приехали на нескольких машинах и рассыпались полукольцом, окружая нас. Нефедов сразу побежал вверх по склону, я же попытался остановить профессора. Мне казалось, что можно договориться с этими людьми, узнать, что им нужно. Выстрелы и цокающие по камням пули очень быстро убедили меня, что никаких переговоров не будет.
Потеряв драгоценные минуты, мы уходим. Наш осел сбежал, и поклажу приходится тащить самим. Нас спасают ночь и ущелье, узкий проход между двух горных вершин, ведущий вглубь горной страны Гиндукуш.
…На рассвете, добравшись до выхода из ущелья, устраиваем привал у нависшей над ручейком скалы. В небе разгорается заря нового дня, снега на дальних вершинах озаряются светом восходящего солнца.
Привалившись спиной к холодному камню, я смотрю, как Нефедов скидывает со спины тяжелый мешок, и тихо спрашиваю:
— Почему они стреляют в нас?
— Мстят за Надир-шаха, — раздраженно отвечает профессор.
— То есть им нужен ты?
— Мы оба. Они же не знают, что я был один.
— Кто такой этот Надир-шах?
— Местный правитель. Феодал, если говорить по-научному. Это его земли.
Сплевываю вязкую слюну и продолжаю допрос:
— Зачем ты его убил?
Профессор исподлобья смотрит на меня, жестко усмехается.
— С чего ты взял, что это сделал я?
— Не убивал?
— Нет.
— Тогда откуда у тебя еда и оружие?
— Оказался в нужном месте в нужное время.
— Ты можешь нормально рассказать, что произошло?! — взрываюсь я. Эхо прыгает по ущелью.
— Т-ш-ш! — Нефедов прикладывает палец к губам. — Никогда не кричи в горах. Жрать будешь?
— Потом. Так что же…
— У нас может и не быть «потом», — с угрозой в голосе произносит он, доставая сверток с едой.
— Я не отстану.
— Вот ты упертый! — в голосе профессора сквозит раздражение. — В общем, так: когда я ушел из военного городка, у меня при себе был только табельный «Макаров» и фляжка с самогоном. Повар у нас гнал, большой специалист по этому делу. Ну, ты в курсе, пробовал. Я готовился уйти, собрал снарягу, продукты, но взять не сумел — обстоятельства так сложились…
— Погоди-погоди, а зачем ты вообще ушел? Ты что, знал…
— Тормози на повороте! — Нефедов отрывает кусок от лепешки, передает мне. — На вопросы отвечать не стану. Хочешь — слушай, нет — я вообще ничего не буду говорить.
«Вот же козел, — думаю я, разглядывая своего спутника. — И ведь не заставишь…»
— В районе Баклина я наткнулся на расстрелянный джип. Подошел, постучал, залез внутрь. Живых, как мне тогда показалось, не было никого…
— Что значит, показалось?
— Потому что там были неподвижные люди, изрешеченные пулями, залитые кровью, со стеклянными глазами…
— И там был этот Надир-шах?
— Там и был… Я забрал все, что нашел и что мог унести с собой… в этот момент один из душманов очнулся, стал скулить… Видимо, запомнил меня, решил, что я и есть убийца. Потом описал меня этим… — Нефедов кивает куда-то в сторону преследователей.
— И что? Ты не помог раненому?
— Я что, скорая помощь? Что я, по-твоему, должен был сделать? Взвалить на себя и тащить до ближайшего населенного пункта?
— Ты оставил его умирать!
— Как видишь, он не умер… если успел показать на меня.
Я пожимаю плечами. Неизвестно, как бы я поступил в такой ситуации.
— Мне нужны были припасы. И оружие, — запальчиво говорит профессор. Он словно бы оправдывается. — Дайте человеку цель, ради которой стоит жить, и он сможет выжить в любой ситуации. Я обязан был выжить, потому что у меня есть…
— Цель? — заканчиваю я за него. — Какая?
— Да пошел ты! — профессор уже открыто прикладывается к фляжке. — Но ты не сомневайся, Артем, мы уйдем от них, оторвемся, вот увидишь. Главное — что я нашел тебя! Вот это главное! Вот это…
«Он что, уже успел хлебнуть до этого? — прислушиваясь к словам профессора, думаю я. — Если так, то дело плохо. Пьяный на войне — труп. И меня за собой утянет».
— Цель? — вновь заканчиваю я за него и, предупреждая очередной всплеск эмоций, протягиваю руку. — Дай глотнуть.
Теплая фляжка заполнена больше чем наполовину. Глядя прямо в глаза Нефедову, переворачиваю ее и выливаю самогон на камни.
— Ты что?! — он бросается на меня, растопырив руки.
Я предвидел такую реакцию. Сил у меня немного, поэтому я даже не пытаюсь встать, увернуться — просто выставляю ногу. Это не удар, он сам натыкается животом на мою ступню и сгибается пополам, хрипя ругательства.
— Дурак ты, Игнат, — я бросаю опустошенную фляжку на сверток с едой.
— Гнида!
Он садится, опустив голову. Здоровый, крепкий мужик, то ли потерявший в жизни все ориентиры, то ли, наоборот, слишком хорошо знающий, что ему нужно.
Спрашиваю безо всякой надежды на ответ:
— Кто убил Генку Ямина?
— А? Что?! Какого еще Ямина?
— Пацана, который лежал со мной в полевом медпункте. Он выпил отравленной глюкозы. Ее должны были закачать в меня.
Нефедов поднимает на меня мутные глаза.
— Погоди-погоди… Ты уверен?
— Я видел все своими глазами.
— Выходит, они знают… — бормочет он.
— Кто — они? Что — знают?
— Про предмет. Ох, черт! Тебя выследили. Понимаешь?
— Кто выследил? Кто?!
Он открывает рот, чтобы ответить, и тут из ущелья оглушающе бьет выстрел. За ним второй, третий. Одна из пуль попадает в камень рядом со мной и с визгом рикошетит в небо.
Мы прячемся за скалой.
— Уходим! — рявкает Нефедов. Он подхватывает мешки, я — винтовку и сверток с едой. В тучах пыли, обдирая локти и колени, мы съезжаем по склону к подножью скалы и бежим, спотыкаясь, вдоль ручья.
Я оборачиваюсь и вижу наверху несколько человеческих фигур. Руки сами делают то, что должно — передергивают затвор, вскидывают винтовку. Глаз привычно ловит цель.
Выстрел!
Отдача у «Бура» чудовищная. Меня едва не разворачивает на месте. Но это неважно. Я попал. Один из людей падает. Остальные прячутся и начинают стрелять.
Поздно, ребята, поздно. Мы уже под защитой уступов очередной скалы. Впереди — проход между двумя горами, заваленный гигантскими глыбами. Там вы нас не возьмете.
Следующий привал делаем далеко за полдень. Неприметная ложбинка, белый корявый ствол давно высохшего дерева. Нефедов, тащивший тяжелые мешки, опускается на землю, пьет воду и засыпает. Я закидываю в рот горсть урюка из запасов Надир-шаха и забираюсь повыше — нести караульную службу. Мне очень хочется верить, что душманы отстали, потеряв нас в этом лабиринте.
Попутно осматриваю винтовку. Это явно заслуженное, боевое оружие. «Бур» хорошо смазан, ложе заботливо отлакировано, приклад покрывают насечки и прихотливый узор из множества крохотных золотых гвоздиков. Узор — круги, спирали, треугольники — не закончен. То ли у мастера не хватило золота, то ли…
И тут я вдруг понимаю, в чем дело. Это не просто орнамент, не просто гвоздики. Это своеобразный победный отчет, список трофеев. Во время войны наши летчики рисовали на фюзеляжах своих истребителей звездочки за каждый сбитый немецкий самолет. Хозяева «Бура» вбивали золотые гвозди после каждого удачного выстрела. На прикладе винтовки — целое кладбище, жертвоприношения этому стальному монстру, сконструированному сто лет назад инженером Ли и увидевшему свет на оружейных фабриках Энфильда.
Начинаю считать гвоздики — и на второй сотне сбиваюсь. Черт возьми, а ведь я сегодня утром тоже внес свой посильный вклад в узор на прикладе! Жаль, у меня нет ничего, чем можно было бы зафиксировать свое достижение. Хотя — почему нет? Где-то в кармане старой хэбэшки, надетой на мне, лежит половинка бритвенного лезвия «Спутник», обнаруженного в тумбочке Генки Ямина. Им я разрезал полотнище палатки, когда выбирался из медпункта.
На поиски уходит несколько секунд. Примостив винтовку на коленях, я осторожно, двумя пальцами беру лезвие и вырезаю на прикладе, ближе к цевью, крестик.
Да, я тоже варвар. Я тоже горжусь своими победами над врагом. И пусть меня осудят, но чтобы победить врага, я должен стать таким, как он, только еще коварнее, еще хитрее, безжалостнее и кровожаднее. Таковы законы войны. Так воевал Чингисхан…
Пятый день погони катится к своему закату. Надир-шах может быть спокоен в своем мусульманском раю — у него верные подданные. Они висят на нашем хвосте, как хорошие гончие псы. Девятерых я отправил к сюзерену. Оставшихся это, похоже, только раззадорило и обозлило донельзя.
Мы почти не разговариваем — нет сил. Только «да», «нет» и матерная ругань. Материмся от усталости.
У нас разделение труда. Я несу «Бур» и бутыль с водой, Нефедов — мешки с припасами и одеждой. Без стеганых халатов и шерстяных покрывал мы бы уже давно замерзли — по ночам тут очень холодно, камни покрываются инеем. Плохо, что осталось мало еды. И еще меньше надежды, что мы выберемся из этой передряги живыми.
Сегодня утром я дал Нефедову по морде. Он потратил впустую три драгоценных патрона. Было это так: я спал, а профессор сторожил, забравшись на скалу, чтобы заметить преследователей как можно раньше. Дозоры мы несем по очереди — один спит, другой караулит.
Разбудили меня звуки выстрелов. Нефедов, поднявшись во весь рост, палил из «Бура», азартно дергая затвор. Стреляные гильзы звенели по камням.
Взобравшись к нему, я отобрал винтовку и от души врезал профессору по бородатой физиономии. Удар, правда, вышел слабым — я все еще не оклемался после тех блужданий по безводным пустошам, что привели меня в полевой медпункт.
— Ты что?! — оскалился он.
— Не умеешь — не берись, — пробурчал я.
Это был самый длинный наш диалог за последние дни.
Впрочем, вру — накануне вечером у нас состоялся разговор, в котором я решил расставить все точки над i. Я спросил у Нефедова о предметах — что это такое, откуда взялись, для чего нужны?
Он не стал юлить и изворачиваться. Отвечал четко и ясно: эти серебряные фигурки известны с незапамятных времен. Все они зооморфны, то есть изображают различных животных. У каждого предмета — свои свойства, которые они даруют владельцам.
— Практически за каждой выдающейся исторической личностью стоит такой предмет, — объяснял мне Нефедов. — Почти все великие завоеватели древности носили на себе фигурки.
— А куда девается предмет после смерти хозяина?
— По-разному. Многие теряются, что-то передается по наследству или доверенным людям. Но, согласись, пойти на такое может далеко не каждый. Своими руками отдать символ могущества — зачем?
Я киваю. Теперь ясно, почему Чингисхан не расстался с волком. Он надеется возродиться, а раз так, то этому монголу из рода Борджигинов в новой жизни обязательно понадобится предмет.
Потом Нефедов рассказывал про тайные организации, могущественные ордена и ложи, ставившие своей целью охоту за предметами. Скрытая от глаз обычных людей война велась и ведется много сотен лет. В двадцатом веке в нее включились спецслужбы.
— И англичане, и французы, и немцы, и мы отряжали целые экспедиции для поиска предметов. Кому-то везло, кто-то оказывался на бобах. Ход и итог Второй мировой войны во многом есть отражение этих поисков.
— Ясно, — я снова кивнул и спросил напрямик: — Ты тоже охотишься за фигурками?
Он некоторое время медлил, потом усмехнулся, пряча за усмешкой нежелание давать прямой ответ:
— Охотишься — не совсем правильное слово. Скажем так — я изучаю их и то воздействие, которое они оказывают на историю человечества. Именно поэтому КГБ следил за мной. Но я не свернул с выбранного пути. Не забывай, я все-таки историк.
«Историк-мародер», — едва не сорвалось у меня с языка. Нефедов понял, почему я молчу, поднялся с камня, на котором сидел, и как бы через силу сказал:
— Артем, покажи мне свой предмет. Пожалуйста.
Ответ у меня был готов давно. Наверное, он появился даже раньше просьбы профессора:
— Нет.
— Почему? Я же не отниму его.
— Нет.
— Тогда хотя бы расскажи, как он действует.
«Рассказать? — я подбросил на ладони горсть мелких камешков. — Почему бы и нет».
— Это как в кино. Я вижу то, что хотел мне показать человек, живший много-много лет назад. Его жизнь.
— Этот человек… — Нефедов впился в меня взглядом. — Этот человек… Чингисхан… У него ведь был предмет? Так? И ты знаешь, какой?
Я промолчал. Это уже перебор. В конце концов, перед началом разговора мы не давали друг другу клятвы говорить правду, только правду и ничего, кроме правды.
Поэтому с чистой совестью я ответил:
— Понятия не имею.
Профессор кинул на меня полный злобы взгляд и замолк. С этого момента между нами возникло откровенное недоверие. Я не верю Нефедову. Множество предметов, сверхспособности, спецслужбы… Не верю. В сухом остатке — мой конь и большой интерес профессора к предметам. Это объективная реальность, и мне придется с нею считаться.
Перед сном меня неожиданно — давно уже такого не было! — уносит в прошлое. Серебряный конь бьет копытом, и я вижу горы Богдо-ула, почитавшиеся монголами как обитель недобрых духов.
Заросшие густым лесом, где сосны и кедры перемежались осинниками и березняками, горы разделяли поречья Керулена и Туулы. Не всякий кочевник решится проложить путь своего коня через мрачные чащобы. Злые духи не любят людей. Заморочат, закружат путника, положат под ноги коню вместо ровной тропы острые камни, навалят буреломов, ночной порой заведут к обрыву и погубят человека. Мертвое тело пожрут дикие звери и не останется на свете и следа от дерзнувшего ступить в земли духов.
Об этом Темуджину говорил брат Бельгутей, когда крохотный отряд из трех человек пробирался краем степи к берегам Туулы. Третьим на черном мерине ехал младший брат Темуджина Хасар. Он не участвовал в разговоре, задремав в седле.
— Мы — дети Есугея-багатура, — ответил Темуджин Бельгутею. — Нам ли бояться духов? Я должен повидаться с побратимом нашего отца Тоорилом Кераитским. Духи, демоны, враги — никто не остановит меня. Вечное Синее небо поможет. Эй, Хасар, хватит целовать лошадиную гриву! Вперед, братья!
И вытянув коня плетью, Темуджин помчался вперед, к темнеющим впереди горным склонам. К седлу старшего сына Есугея был приторочен перевязанный ремнями тюк с собольей шубой. Свадебный подарок от отца Борте Дэй-сечена. И самая большая ценность, сокровище, с которым Темуджин собирался расстаться. Бельгутей вздохнул, переглянулся с проснувшимся Хасаром и пустил своего скакуна вскачь, следом за братом.
Уже неделю были братья в дороге. Сразу после свадьбы, оставив красавицу Борте в своей юрте, Темуджин объявил, что собирается к кераитам.
— Мне не у кого больше искать помощи. Если хан Тоорил откажет — горька будет наша участь. Станем мы прахом костра, пылью под конскими копытами, опавшими листьями на осеннем ветру. Испытаем же судьбу, братья!
Оэлун как старшая в роду, как мать отговаривала Темуджина от этой поездки. Путь не близок, в степи неспокойно. А в укромном урочище Гурельгу тихо. Лихие люди сюда не заходят.
— Какой же я сын Есугея, если, как суслик, буду отсиживаться в безопасной норе? — спросил ее сын. — Врага не убить, держа меч в ножнах. Из лука не выстрелить, не достав стрелы. Пора спросить с каждого, кто разорил улус отца. Пора вернуть свое и взять плату за все обиды. Так будет справедливо. Так хочет Вечное Синее небо.
Ночная мгла застала братьев в пути. Лесная тропа, ведущая в самое сердце Богдо-ула, исчезла во мраке. Тревожно шумели исполинские кедры над головами, в подлеске трещали ветвями то ли звери, то ли принявшие их обличие хозяева гор — духи. Темуджин объявил ночевку.
Костер, разведенный на гранитном камне, разогнал тьму. Стреноженные кони щипали траву на склоне. Бельгутей жарил на углях вяленое мясо, Хасар нес дозор, забравшись на изогнутую, раскоряченную сосну. Сквозь древесные кроны проглядывал месяц. Где-то вдали перекликались ночные птицы. Время шло к полуночи.
Темуджин, привалившись к тюку с собольей шубой, смотрел на огонь и мысли его текли легко и ровно, как воды родного Керулена. Голоса он услышал не сразу. Сначала в шум кедровых веток вплелись отдельные слова. Тихий шепот, похожий на бормотание дряхлого старика, перепившего архи на празднике.
— Темуджин-н-н… Ночь темна… Путь опасен… Остановись… Не ходи к кераитам… Вернись домой… Ночь темна…
Вскинув голову, юноша посмотрел на Бельгутея. Быть может, это хитрый брат вышептывает исподволь, думая, что может напугать Темуджина? От Бельгутея можно ждать всякого. Второй сын второй жены Есугея, волоокой Сочихэл, он делил с сыновьями Оэлун все тяготы многолетних скитаний. Когда его старший брат Бектер решил предать Темуджина и выдать его таджиутам Таргитай-Кирилтуха, Бельгутей не поддержал брата. Темуджин вдвоем с Хасаром, которому тогда едва исполнилось семь лет, убил Бектера. Убил, чтобы спасти остальных, потому что Таргитай-Кирилтух, вознамерившийся стать ханом, не пощадил бы никого из детей своего двоюродного брата Есугея.
Перед смертью Бектер просил не трогать Бельгутея. Воля умирающего священна. Темуджин взял с мальчика клятву верности и с тех пор старался, чтобы Бельгутей всегда был рядом. Мог сын Сочихэл затаить злобу и готовить месть за брата? Много раз размышлял над этим Темуджин и всякий раз склонялся к тому, что да, мог. Но шли годы, а Бельгутей оставался верным товарищем своему старшему брату. Наверное, живи братья вдали друг от друга, все сложилось бы иначе, но Темуджин никогда не отпускал от себя Бельгутея. Он знал — что надето ближе к телу, то сильнее греет.
— Эй, — тихонько позвал брата Темуджин. — Бельгутей! Что ты сказал?
Но тот даже не пошевелился, уткнувшись подбородком в грудь. Палка, которой он помешивал угли, выпала из рук Бельгутея. Трещало в костре подгорающее мясо.
«Уснул», — понял Темуджин. И тут снова зашумела тайга. Голоса накатили с новой силой:
— Темуджин-н-н… Ночь темна… Не ходи к кераитам…
— Во имя Вечного Синего неба — изыди! — сказал Темуджин, глядя в глаза ночи.
Но священное прозвание Тенгри не испугало шептунов. Во тьме силы света бессильны. И Темуджин понял, что может надеяться только на себя. Он выхватил из костра пылающую ветвь, поднялся на ноги. Голоса окрепли. Они уже не шептали — выли, взвизгивая, словно голодные псы:
— Не ходи к кераитам! Остановись! Это путь смерти!
— Хасар! — закричал Темуджин, размахивая своим факелом. — Ко мне, Хасар!
Брат не отозвался. Тогда Темуджин толкнул ногой спящего Бельгутея. Тот завалился на бок, сладко всхрапнул во сне. «Один, — понял старший сын Есугея-багатура. — Я остался один. Духи Богдо-ула перехитрили меня. Но я не сдамся! Я буду сражаться, как сражался отец!»
Выхватив меч, он двинулся навстречу голосам. Ветер усилился. В лицо Темуджину полетели сорванные с веток листья, кедровые иглы, чешуйки коры.
— Я не боюсь вас! — крикнул юноша, отчаянно размахивая горящей веткой. — Моя дорога — моя судьба!
— Твоя судьба — смерть! — захохотало из тьмы.
— Я не сдамся!
— Ты умрешь!
— Нет!
Темуджин рванулся в заросли, мечом прорубая себе дорогу.
— Где вы?! Покажитесь!
Он едва успел отскочить — огромный кедр со стоном рухнул на землю в двух шагах от Темуджина. Треск веток заглушил шум ветра и проклятые голоса. Тяжело дыша, юноша опустил факел. Два шага — и ствол дерева раздавил бы его голову, как кусок сыра, переломал кости, вдавил искалеченное тело во влажный мох.
— Трусы! — Темуджин едва не плакал от бессилия.
В ответ тьма расхохоталась сотней глумливых голосов. Они доносились теперь со всех сторон и даже сверху, с затянувшегося низкими тучами неба, хрипло каркало и ухало.
«Пропаду! — пронеслось в голове Темуджина. — Сейчас пропаду… Отец! Дай знак, что слышишь меня, подскажи, что делать!» И едва только он воззвал к давно почившему Есугею, как холодный порыв ветра донес до слуха юноши далекий волчий вой.
«Волк! — обожгла Темуджина короткая мысль. — Как я мог забыть! Или… Или это духи Богдо-ула заморочили меня?» Сунув руку под стеганый кафтан, он сжал в кулаке ледяную фигурку — и небо над головой Темуджина расколола молния. Громовой грохот сотряс тайгу, горы и едва не сбил человека с ног. Но страх перед духами уже ушел, остались только ярость и ненависть.
— Моя судьба — свет! — выкрикнул Темуджин и сунул затухающий факел в густой кедровый лапник.
Пламя весело побежало по смолистым веткам. Затрещала сгорающая хвоя. Огонь, пожирая ее, вырос, разлился окрест, убивая темноту.
— Что ты делаешь?! — в смятении закричали голоса. — Нет! Нет!!
— Да! — теперь уже пришел черед Темуджина смеяться. — Убирайтесь с моей дороги! Я сожгу ваши леса, я сравняю с землей ваши горы — но не отступлю. Такова воля Вечного Синего неба — и моя!
Ответа он не получил. Гудело, набирая все большую силу, пламя. Грохотал над головой гром. Темуджина шатало, как пьяного. Впервые в жизни он сложил волю Тенгри со своей. Впервые поставил себя вровень с божеством. Шаман Мунлик всегда говорил, что человек — ничто в сравнении с Вечным Синим небом и если кто-то дерзнет покуситься на такой порядок вещей, кара не заставит себя ждать.
Темуджин дерзнул — и теперь ждал возмездия. Оно пришло быстро. Огонь, охватив кусты и деревья окрест, заключил юношу в кольцо. Темуджин уже чувствовал на лице обжигающее дыхание сотворенного им пожара. Трещали, курчавясь, волосы, затлела одежда. Духи оказались правы — он не сумел перехитрить судьбу. И подчинить ее себе он тоже не смог. Сгореть заживо — найдется ли смерть ужаснее этой? Надо молить Тенгри о милости, надо поклониться Вечному Синему небу и просить пощады…
— Никогда, — сказал огню Темуджин. — Мольба — удел слабых. Я — Темуджин Борджигин, сын Есугея-багатура! Я не отступлю!
Ливень хлынул с небес сплошной стеной. Огонь опал, зашипел, точно тысяча змей, все вокруг заволокло белесым дымом. Темуджин закашлялся, упал на одно колено, вонзив в землю меч.
— Брат! Ты где, брат?! — послышались позади взволнованные голоса Бельгутея и Хасара.
— Здесь… — отозвался Темуджин и без сил распростерся в мокрой золе.
…Ставка хана кераитов Тоорила раскинулась на высоком берегу реки Туулы. Маленький отряд сыновей Есугея здесь встретили радушно. Тоорил вместе со своими нойонами сотворил молитву распятому богу Есусу, которому поклонялись кераиты, затем повелел приготовить кушанья для дорогих гостей.
В ожидании пира, жмуря и без того узкие глаза, он угощал Темуджина и его братьев ароматным кумысом, вел степенные речи о здоровье родственников, об охоте, о том, как обстоят дела в дружественных племенах и родах.
— Есугей-багатур, да не знает его душа в райских кущах ни в чем отказа, был мне названным братом, андой. Вы, его дети, мне как родные сыновья, — говорил Тоорил. — Почему так долго не приезжали? Темные слухи доходили до ушей моих. Трижды тридцать раз оплакал я тебя, Темуджин.
— На все воля Вечного Синего неба, — отвечал юноша. — Я рад, что обрел отца. Как покорный и любящий сын, привез я тебе, о Тоорил Кераитский, подарок. Бельгутей!
Брат кинулся к выходу из ханской юрты, вернулся с тюком. Ножом взрезав стягивающие ремни, он развернул перед Тоорилом соболью шубу. В пламени факелов и масляных ламп мех заиграл, рассыпая тысячи искорок.
Хан кераитов от удивления положил палец в рот, глаза его округлились. Поднявшись с ханского ложа, Тоорил на кривых ногах заковылял к расстеленной на войлоке шубе, принялся, цокая языком, ощупывать подарок. Темуджин помог названному отцу облачиться, провел рукой по пушистому меху.
— Воистину, это дар от царя царю! — проговорил Тоорил, улыбаясь.
Он обнял Темуджина, потом Хасара и Бельгутея. В юрту заглянул нукер, сказал, что кушанья готовы. Вождь кераитов вышел из юрты, не снимая шубы. Нойоны и сыновья Тоорила начали громко хвалить удивительное одеяние, тревожно переглядываясь. Многие поняли — сыновья Есугея приехали не просто так. Но пока не было съедено все мясо и выпита вся арха, о делах речи не заводилось — таков степной обычай.
И лишь когда сам Тоорил перевернул свою золотую чашу кверху дном и вытер рукавом блестящий от бараньего жира рот, давая понять, что сыт и доволен, Темуджин подсел поближе к хану, чтобы поведать ему о своей нижайшей сыновней просьбе.
Он так и сказал, чем немало польстил сыто отдувающемуся Тоорилу.
— Возлюбленный сын мой Темуджин, — напыщенно заговорил хан, — нет на этом свете ничего такого, в чем бы я тебе отказал.
— Кераитские воины славятся своей доблестью от одного края мира до другого, — осторожно начал Темуджин, поглядывая на братьев.
Здоровяк Хасар растянулся на узорчатых коврах у ног Тоорила, блаженно улыбаясь. Арха увела его на небесные луга, в страну грез. Худощавый Бельгутей, выпивший не меньше, напротив, был сосредоточен, сидел прямо и внимательно прислушивался к словам брата.
— Не раз бились багатуры-кераиты плечом к плечу с монголами против общих врагов, — продолжил Темуджин.
Тоорил прикрыл глаза и стал похож на спящего, но узловатые пальцы хана, быстро-быстро перебирающие жемчужные четки, свидетельствовали о том, что владыка кераитов внимательно слушает.
— Козни недругов и злые сердца ложных друзей привели ныне наш род к прозябанию. Отец мой, могущественный Тоорил! Дай мне воинов своих, чтобы восстановить улус отца! Я прошел через забвение, через голод и нищету, я носил кангу, но смерть отступилась от меня. Горные духи Богдо-ула не смогли одолеть меня. Вечное Синее небо позволило мне вознести волю мою вровень со своей. Я не опозорю памяти твоего анды Есугея-багатура. Дай мне воинов, отец!
Тоорил выпустил из пальцев четки, задумчиво пощипал реденькую бородку.
— Сын мой Темуджин. Речи твои удивительны, но правдивы. Ты храбр. Ты умен. Большое начинается с малого. Но…
— Половина всего имущества, захваченного в куренях таджиутов — твоя, отец, — быстро сказал Темуджин.
Хан кераитов засмеялся — точно ворон закаркал.
— А ты не просто умен, ты мудр, Темуджин Борджигин, сын мой возлюбленный! Ха-ха, отныне твои враги в большой опасности. Хорошо!
И подняв грузное тело, Тоорил выпрямился и громогласно объявил, подняв руку с четками:
— Эй, слушайте все! В знак благодарности за сыновью любовь и почтение, в ответ на царский подарок — вот эту соболью шубу, я говорю Темуджину, сыну Есугея-багатура, брата моего: я соберу твой рассеянный улус, как собирает хозяин для гостя лучшие куски бараньей туши. Таково мое слово. Амен!
— Амен! Во славу Есуса! — закричали со всех сторон.
Темуджин бросил быстрый взгляд на Бельгутея. Сводный брат побледнел, смешался, но нашел в себе силы изобразить улыбку…
— Дайте мне ваш пистолет, полковник, — сказал Мастер.
Роулинсон вытащил из кобуры тяжелый израильский «дезерт игл» и подал Мастеру рукоятью вперед.
Шибанов сидел, не понимая, что эти двое перед ним разыгрывают.
— Держите, мистер Шибанофф.
Мастер протягивал Ростиславу пистолет. Ростислав отрицательно покачал головой.
— Ваши люди начнут стрелять, как только я его возьму.
— Нет, мистер Шибанофф. Мои люди начнут стрелять, если вы вздумаете убить меня. Но я хочу предложить вам совершенно иной вариант. Вот стоят две человеческих самки. Выберите одну из них.
— То есть?!
— Одна останется жить. Ей будет предоставлено все, что только может предоставить Солт-Лейк-Сити. Другую вы должны убить. Сделайте свой выбор. Считайте это входной платой. Вы сильный человек, я вижу. Вопрос теперь в том, насколько вы сильны.
Шибанов оглянулся. Атика заплакала. Мидори держалась, она даже нашла в себе силы подмигнуть Ростиславу, бедная девочка…
— Вы чудовище, Мастер, — сказал Ростислав. — Вы знаете об этом?
— Знаю ли я?! — горько рассмеявшись, спросил седой человек в кресле и положил пистолет на столик. — Знаю ли я?! Я каждое утро вижу себя в зеркале, когда бреюсь. Мне этого достаточно, русский. Итак, вы готовы сделать выбор?
— А если я откажусь?
— Если вы откажетесь, мы убьем обеих, — просто сказал Мастер. — Это нам ничего не будет стоить, кроме пары истраченных патронов. Конечно, я стану сожалеть, но вина-то в первую очередь ляжет на вас.
Полковник Роулинсон сделал большой глоток из бутылки и хрипло засмеялся. Наверное, так смеялась бы ожившая мумия: плоско, картонно, выталкивая из горла давно забытые звуки.
— Если вы собираетесь выстрелить в меня или в Роулинсона, или в любого из охранников, вас убьют до того, как успеете это сделать. Если же вы окажетесь слишком шустрым и кого-то застрелите, то после этого в любом случае убьют ваших женщин. Обратите внимание, русский: я гуманен. Я мог бы отдать их своим солдатам или рабам, которые нашли бы им применение на пару часов. Но итог один — смерть. А я считаю, что она должна наступать благородно и быстро.
Ростислав молчал.
— Ну?
Мастер снова протянул «дезерт игл», вопросительно глядя на своего гостя.
— Хорошо, — сказал Ростислав Шибанов и взял оружие. — Я сделал свой выбор.
Глубоко вдохнув, он щелкнул флажковым предохранителем и поднял тяжелый полуторакилограммовый пистолет.
У Шибанова был только один выстрел. Всего один прицельный выстрел, сильная отдача «игла» не позволила бы ему тщательно прицелиться еще раз. Он имел дело с такими пистолетами и прекрасно понимал свои возможности.
На счастье, Ростислав попал. Тяжелая пуля «магнум» ударила в ржавый блок, на котором была укреплена система из пяти огромных люстр, висящих под потолком. Блок являл собой часть механизма, который помогал поднимать и опускать люстры, чтобы чистить их, менять лампочки и проводить прочую профилактику. Его Ростислав заметил еще за едой, украдкой разглядывая помещение.
Блок разлетелся в стороны, и пять люстр с ужасающим скрежетом обрушились вниз. Одна из них пришлась аккурат в то место, где недавно стоял стол, за которым чинно ужинали Шибанов и Мастер, заставив последнего испуганно отшатнуться и закрыть лицо руками. Две люстры грохнулись об пол, разбросав вокруг осколки лампового стекла и хрусталя, еще две — крайние — упали в боевые порядки охранников. Впрочем, Ростиславу некогда было разглядывать последствия причиненных им разрушений. Он в два прыжка обогнул стол, успев крикнуть своим девицам: — За занавеску! — после чего схватил Роулинсона за обмотанную бинтами шею и поволок за собой, уперев ствол пистолета в висок полковника. Конечно, хватать нужно было самого Мастера, но тот уже забрался под свой трон и явно не выбрался бы оттуда быстро и без сопротивления.
Мидори и Атика, натренированные за время своих странствий по руинам Америки быстро реагировать и ориентироваться в пространстве, бросились к малозаметной деревянной двери. Это был чистой воды экспромт, причем экспромт опасный — Шибанов не ручался, что за занавеской не окажется обычный чулан, куда и скрылся давеча негр-уборщик. Однако выбирать не приходилось. Девушки исчезли за черной завесой, и только теперь опешившие охранники принялись стрелять, делая это довольно сумбурно. Как ни крути, свою армию Мастер набирал с бору по сосенке. Скорее всего, большинство ее составляли гражданские люди, в лучшем случае — бойцы Национальной Гвардии, служившие в регулярных войсках в незапамятные времена.
Ростислав, таща за собой упирающегося и смердящего полковника, успел заметить, как от «дружественного огня» упали двое охранников с правой стороны, а Мастер шустро вылез на четвереньках из-под трона, отчаянно крича:
— Прекратить! Не стрелять!
За занавеской оказался широкий коридор, и Шибанов поспешил по нему, не отпуская Роулинсона и изредка придавая ему ускорение пинками под зад. Коридор закончился еще одной дверью, за которой открылся двор, ярко освещенный укрепленными на столбах фонарями. Судя по густому плющу на каменных стенах и белому «роллс-ройсу», это был тот самый двор, куда их привезли перед визитом к Мастеру.
— В машину! — быстро велел Ростислав, рассудив, что Мастер вряд ли боится угона, а потому дверцы должны быть открыты и ключ оставлен в замке зажигания. Его ожидания оправдались. Роулинсона запихали на заднее сиденье, словно тряпичную куклу, Шибанов вручил Атике пистолет, а сам сел за руль. Двигатель завелся мгновенно, «роллс-ройс» прыгнул вперед и через пару секунд выбил деревянные ворота. С радиатора отлетел фирменный шильдик, в мягком верхе салона застряла пробившая его острая щепка, но в остальном машина, кажется, не пострадала. Автомобиль, освещая дорогу мощными светодиодными фарами, помчался по улице, которая постепенно уходила вниз.
Ночной Солт-Лейк-Сити был безлюден — наверное, здесь действовал комендантский час. Четкого плана действий у Шибанова не имелось, но он рассчитывал как минимум укрыться где-нибудь в руинах, а потом уже пешком попытаться выбраться с охраняемой территории. Что делать с Джей-Ти, Ростислав не знал — оставалось надеяться, что бывшему рэперу не придется слишком худо, потому что спасти его пока не представлялось возможным.
Винить и проклинать себя за то, что они вообще влезли в Солт-Лейк-Сити, тоже было не время, да и ни к чему. Что сделано — то сделано, надо исправлять ситуацию.
Поскольку их никто не преследовал, Ростислав сбавил скорость. Самым глупым сейчас было бы вмазаться в стену какого-нибудь здания, и тогда весь побег насмарку… Насколько Шибанов помнил, такой «фантом дропхед» разгонялся по трассе до двухсот пятидесяти километров в час, но здесь гонять было негде и незачем.
— И что вы думаете делать дальше, tovarishch? — ехидно поинтересовался сзади полковник Чарльз Роулинсон, когда Шибанов свернул в темный проулок и остановился.
— А что бы вы посоветовали?
Шибанов опустил стекла, потому что салон уже наполнился неприятным запахом, исходящим от Роулинсона — смесью дорогого лосьона и разлагающейся плоти. Сидевшая рядом Мидори тут же высунула голову наружу.
— Сдайтесь, — хрипло сказал полковник. — Мастер оценит вашу находчивость. Думаю, никаких наказаний не последует.
— Нет уж, полковник. Этот вариант я даже не рассматриваю. Как мы можем выбраться из города? Учтите, я по натуре человек добрый, но могу сделать вам очень больно. У меня нет совершенно никаких поводов гуманно к вам относиться.
— Справедливо. Но больно вы мне не сделаете, tovarishch. Вы не знаете, что такое боль. А я… Я — знаю.
Полковник произнес эти слова с горьким сарказмом. Видимо, этот человек был очень серьезно болен, и Ростиславу на миг даже стало его жалко и захотелось отпустить. Но эту крамольную мысль он решительно отмел и сказал:
— Я постараюсь открыть перед вами новые горизонты в области таких познаний. Вы готовы нам помочь?
— У вас в любом случае нет шансов, — пожал плечами Роулинсон. — Это, по сути, крепость. Стены охраняются. «Роллс» — тяжелая машина, но выездные ворота вы ей не пробьете. К тому же по пути вы не раз нарветесь на патрули. Странно, что не нарвались до сих пор, это я спишу на удачное стечение обстоятельств. А если учесть, что уже объявлена тревога…
— Мастер готов пожертвовать вами?
— Мастер готов пожертвовать всеми. Разумеется, он будет недоволен, если вы меня прикончите. Но отпускать вас со мной в качестве заложника не станет, уверяю, tovarishch.
— По-моему, этого вонючку все же надо пристрелить, — со свойственной ей прямотой заметила Мидори. — Пользы от него никакой, а дышать в салоне невозможно.
Роулинсон захихикал — звучало это так, словно кто-то пытается запустить старый заржавленный мотор.
— Девочке не откажешь в рассудительности. Давайте же покончим с этим, tovarishch, а далее вы можете ехать дальше, чтобы убедиться в правдивости моих слов.
— Убирайся, — решительно сказал Шибанов, вылез из-за руля и открыл дверь.
— Что?! — не понял полковник. Атика и Мидори смотрели на Ростислава с явным недоумением.
— Убирайся! — повторил Шибанов, откидывая водительское кресло, потому что у «фантома» было всего две дверцы. Полковник не спеша выбрался из автомобиля, отряхнулся и произнес, склонив плешивую голову набок:
— Неожиданно. Что ж, я постараюсь замолвить за вас словечко.
Сказав так, Роулинсон повернулся и зашагал прочь, постепенно исчезая в темноте.
— Ну и зачем ты это сделал? — разочарованно спросила Атика, выбираясь из машины.
— Хватит с нас бесполезных убийств. Давайте решать, что делать дальше.
— А что решать? Приступ пацифизма у тебя прошел? Тогда рванули дальше! — сердито сказала Мидори.
Шибанов покачал головой:
— Полковник прав, на машине нас быстро засекут. Предлагаю передвигаться пешком, сориентироваться, где крепостная стена, а там уже подумать, как смыться за периметр.
— Получается, Джея-Ти мы бросаем? — уточнила Мидори, нехотя вылезая из салона автомобиля.
— Пока мы ничего не можем сделать… Вернуться назад — значит, добровольно сдаться. Мы ведь даже не знаем, где его держат.
— Хорошо, — сказала Атика и вздохнула. — Бедный Джей… Как-то он там…
— В какую сторону двигаемся? — деловито спросила Мидори.
— В ту же, в какую ехали, — пожал плечами Шибанов.
— О’кей, — Мидори села за руль и лихо начала разворачивать машину. — Надо запутать следы, ждите, я скоро.
«Роллс» пронесся мимо Атики и Шибанова и свернул на дорогу.
Затем несколько часов они плутали, пробираясь по ночным улицам, прячась от патрулей. В самом деле, им повезло — после того, как они бросили автомобиль, им несколько раз попались «хаммеры» с установленными прожекторами, а также несколько пеших групп. Отбиться в случае чего шансов не имелось — один «дезерт игл» с восемью патронами в обойме против автоматических винтовок или пулемета «хаммера» ничего бы не сделал. Однако до руин добраться удалось без осложнений. На пустынных улицах было относительно чисто, как минимум, в той части города, которая казалась населенной: двери крепко заперты, окна первых этажей аккуратно забиты досками. Окна же верхних этажей были плотно занавешены, хотя Мидори пару раз замечала мерцающий огонек за занавесками. Вся компания тут же прижималась к стенам домов и старалась двигаться как можно тише и незаметнее. Ростислав дважды забирался по пожарным лестницам на крыши зданий, чтобы сориентироваться на местности и не кружить по Солт-Лейк-Сити, но толку от этого было мало. К сожалению, никто из троих города не знал. Еще больше осложняла задачу темнота.
Но двигались они, похоже, в правильном направлении. Вскоре дома приобрели гораздо более обветшалый вид, мусора под ногами поприбавилось и продвигаться стало труднее — нет-нет да треснет оглушительно под ногой в темноте какая-нибудь пластмасса. Атика едва не сломала ногу, когда из арки наперерез им с топотом бросилось что-то, неразличимое в темноте. Судя по размерам, это была крупная крыса или кошка. Хотя последнее — вряд ли. Но Атика инстинктивно отшатнулась и попала ногой на корпус разбитого телевизора. Нога с треском провалилась, и если бы Шибанов вовремя не подхватил падающую Атику, то весь поход для них мог бы закончиться плачевно. Атика еле слышно застонала:
— Нога!
Шибанов поднял Атику на руки и огляделся.
— Так, пора слегка передохнуть, — сказал Ростислав и двинулся к ближайшей выбитой двери.
Мидори подобрала с потрескавшегося асфальта старую жестяную банку и запустила внутрь — все тихо. Они осторожно вошли в разрушенное здание.
— С виду бывший ресторанчик, — сказала Атика, как только глаза привыкли к темноте.
Шибанов усадил супругу на какую-то железяку, которая оказалась пивным кегом, и, достав из кармана зажигалку, посветил на ногу Атики.
— Убери сейчас же! — зашипела Мидори, — ты нас спалишь!
— Все-все, — примирительно сказал Ростислав, пряча зажигалку. Надо же было посмотреть — насколько серьезная рана и можем ли мы двигаться дальше. В принципе — можем.
— А что, если пересидеть тут до утра? — деловито предложила Мидори. — Утром появятся жители, мы будем не так заметны среди них… Тогда и разберемся, что к чему.
— Я думаю, здесь тоже не дураки обитают. Патрули будут знать, кого искать. Или думаете, мы не настолько приметная троица?
— Я согласна с Расти, — сказала Атика. — Нас сразу же поймают. Нужно делать что-то прямо сейчас.
— Тогда давайте захватим патрульный «хаммер», — просто ответила Мидори, поправляя стянутые резинкой волосы.
…Профессор Джей-Ти сидел под замком в комнате, более всего напоминающей тюремную камеру. Одна ее стена представляла собой металлическую решетку со сдвижной дверью, а внутри находились двухъярусная кровать с тощими матрасами, приделанный к стенке столик и унитаз за ширмочкой.
После того, как седой человек по кличке Мастер велел охранникам «увести черномазого», Джея-Ти привели сюда, сняли с него все оставшиеся украшения и заперли. Побегав по камере и покричав угрозы, бывший рэпер успокоился и сел, чтобы обдумать сложившееся положение.
От печальных мыслей его отвлек негр, стучавший по прутьям решетки. Это был пожилой сутулый мужчина с седым венчиком волос на голове. В руках он держал металлическую миску и стучал ею по решетке.
— Меня звать Абрахам, — без обиняков представился негр. — Велено принести тебе пожрать. Будешь?
— Еще бы, — буркнул Профессор и взял просунутую через специальное продолговатое отверстие миску с едой. Это оказался подсохший чизбургер, початок вареной кукурузы и немного жареного картофеля.
— Жри. Сейчас кофе принесу, — пообещал Абрахам и ушел, громко шаркая ногами по бетонному полу.
Джей-Ти уселся за столик и принялся за еду. Несмотря на свое унылое положение, он не мог не признать, что давно уже не ел такой приличной пищи, пусть даже все было холодное и не совсем свежее. Он управился довольно быстро и, когда Абрахам вернулся с дымящейся кружкой, уже облизывал пальцы.
— Быстро ты схавал пайку, ниггер, — с явным одобрением заметил Абрахам, забирая пустую миску и передавая кофе. Кофе оказался очень сладким, даже приторным, притом низкого сорта, но нынче и такой был сродни бальзаму. Прихлебывая и обжигаясь, Джей-Ти вернулся на свою койку, сел и обнаружил, что Абрахам за ним с интересом наблюдает.
— Что тебе? — спросил бывший рэпер.
— Откуда ты взялся? Чего приперся сюда? Думал, тут рай? — ворчливо спросил Абрахам.
— Мало ли, что я думал… А что, здесь ад?
— Да нет, не ад, — равнодушно пожал плечами пожилой негр. — Будь ты белый, так и совсем неплохо. Но черным тут несладко, приятель. Мать мне рассказывала, как они жили на Юге в те времена, когда все делилось на «Для белых» и «Для цветных»: магазины, рестораны, автобусы, даже скамейки. У нас примерно то же самое. Потому, приятель, ни хрена ты не правильно угадал, когда поперся в Солт-Лейк.
— Ясно, — кивнул бывший рэпер, делая последний глоток. — Кстати, меня зовут Джей-Ти. А ты здесь чем занимаешься? И что со мной дальше будет?
— Я тут занимаюсь всем, — сказал Абрахам. — Подметаю, убираю, мою пол, жрать вот приношу, если надо… Нормальная работка для черномазого, ага? То же будет и с тобой, если не станешь рыпаться. Будешь иметь кусок хлеба и даже немного виски по праздникам и выходным.
— А если стану рыпаться?
— Тогда тебе придется худо. Пошлют на тяжелые работы, где подгоняют уже не криком или тумаками, как меня, а кнутом. Если не остепенишься — могут и повесить. На моей памяти, а я тут полгода, человек десять вздернули. Не считая тех, кого на месте шлепнули.
— Да у вас тут весело, — произнес Джей-Ти, возвращая кружку. — А моих друзей ты не видел?
— Белый парень и две девки, одна желтая, вторая вроде как мулатка? Видел, отчего же не видеть. Парень подрался с Сонни и уделал его, Сонни подох. Мне пришлось кровищу замывать.
— Какой Сонни?!
— Был тут один драчун. Мастер свел его с твоим приятелем, типа проверить, не тонка ли кишка. Тот Сонни и прибил. Переломал все ребра.
— Молодец, Расти! — Джей-Ти даже подпрыгнул, издав воинственный клич, словно на бейсбольном матче или боксерском поединке. — И что с ним сделали?
— Не знаю. Когда я в последний раз его видел, он жрал с Мастером, сидя за столом. Девок куда-то увели.
— Что с ними будет?
— Откуда мне знать. Белого могут взять в солдаты, девок — отправить в монастырь, или на кухню, или ублажать офицеров… Мало ли. Как решит Мастер, а у него наперед не угадаешь.
— Я этого Мастера где-то видел… — задумчиво произнес Джей-Ти, прищурившись. — В политике я не секу, брат, но он вроде из ихних. У всех политиков противные рожи.
— Ты угадал, но мне пора идти. Еще хватятся, а я тут с тобой трещу.
Абрахам медленно зашаркал прочь по коридору, оставив Профессора в одиночестве.
Подкрепившись, Джей-Ти почувствовал себя более уверенно. Порадовали его и новости о друзьях. У Расти все хорошо, если уж он ужинает с местным паханом, с девочками тоже все в порядке… если не вспоминать слова Абрахама про «ублажать офицеров», но не все ведь кончается обязательно плохо?
Черт с ним, реши л Джей-Ти. Если надо притвориться послушным и учтивым черномазым, который говорит всем «да, сэр» и «что вам угодно, масса?», он может немножко поиграть. В конце концов, гангстер из него на сцене получался вполне убедительный. Можно, конечно, устроить тут борьбу за права афро-американцев, но Абрахам вряд ли врет насчет здешних порядков, а попасть на виселицу в планы Джея-Ти не входило.
Часы у Джея-Ти тоже забрали, но он догадывался, что уже стояла глубокая ночь. Профессор улегся на койку, подложив под голову руки за неимением подушки, и задремал, рассудив, что утро вечера мудренее. Впрочем, поспать ему не удалось, потому что появился Абрахам, который зашипел:
— Вставай! Вставай!
— Что еще случилось?! — недовольно спросил Джей-Ти, садясь на койке.
— Твой приятель удрал.
— Расти?! Как?!
— Не знаю. Устроил стрельбу, захватил в заложники полковника Роулинсона и смылся вместе с бабами на машине. Везде переполох, на меня все равно никто не обращает внимания, я и пришел тебе сказать. Поди, рад?
— Конечно!
— А зря. Поскольку ты из их компании остался один, несладко придется. Ладно, я пошел, а ты подумай, что дальше делать.
Абрахам ушел, лениво волоча за собой швабру, а Джей-Ти заметался по тесной камере. В самом деле, обстоятельства складывались для него как нельзя хуже. Снова подергав решетку, он занялся запиравшим ее замком. Замков полагалось два: врезной и навесной, продевающийся в специальные петли. Сейчас навесного не было — то ли его потеряли, то ли не стали заморачиваться с двумя замками, посчитав, что пленный и так никуда не денется.
Ощупав и осмотрев врезной замок, Джей-Ти задумался. Хотя большая часть его улично-гангстерской жизни была специально выдуманной для публики легендой, кое-чему он в свое время научился. В том числе искусству работать отмычкой, пусть никогда и не применял этого умения на практике.
Маркус Мэйн, по сложным родственным взаимоотношениям считавшийся дядюшкой Джея-Ти, научил его мастерству взломщика в промежутке между двумя тюремными отсидками.
— Ты не думай, старина, что я советую тебе залезть в магазин или взломать чей-нибудь сейф, — наставительно говорил Маркус, попивая из бутылки дешевое калифорнийское красное вино. — Нет, если ты будешь заниматься такими вещами, то закончишь как я, в тюряге. А ты пацан способный, у тебя другой путь. Но уметь открыть замок без ключа иногда нужно. Скажем, тебя ни за что зацапали копы. Потом они разинули рты и пошли жрать пончики, а ты сидишь в машине, скованный наручниками. Сейчас я покажу тебе, как открыть наручники булавкой — а булавку, чтоб ты знал, нужно всегда носить с собой, прицепленной к одежде. Лучше — несколько булавок.
Дядюшка Маркус открывал и закрывал бог весть откуда имевшиеся у него наручники, после чего заставлял это делать Джея-Ти. Точно так же они попрактиковались на автомобильном замке старого маминого «датсуна» и на дверных замках. У Джея-Ти получалось плохо, после чего дядюшка махнул рукой и сказал:
— Ни черта из тебя не выйдет взломщика, Джей. Ну, оно и к лучшему. Пойду-ка я лучше куплю еще винища…
Из следующей отсидки дядюшка Маркус не вернулся, потому что его прирезали в тюремной драке бритоголовые парни из арийского братства. Науку работы с отмычками продолжить оказалось некому, и Джей-Ти благополучно забыл все ее азы. Вернее, думал, что забыл. Сейчас он пытался вспомнить уроки дядюшки, и небезуспешно. Он понял, что перед ним за замок и как его вскрыть…
Времени терять нельзя: пока все заняты поиском удравшего с девчонками Ростислава, о надежно запертом в камере узнике никто не вспомнит. Но чем открыть замок? Джей-Ти порылся в карманах, но не нашел ничего подходящего. Пожалел, что не следовал заветам дядюшки Маркуса и не прицепил к одежде несколько булавок. Попытался поискать под койкой — вдруг там завалялось что-то, оставшееся от предыдущих узников. Вспомнил даже, что один из передних зубов, который он выбил во время пустяковой автомобильной аварии в Висконсине, установлен на титановом штифте. Почти прикинул, как выбить зуб, чтобы использовать штифт, но потом громко шлепнул себя по лбу и сказал с улыбкой:
— Вот же я идиот.
Охранники, которые обыскивали Джея-Ти и отнимали у него сохранившиеся за время скитаний побрякушки, не польстились на проволочный браслет. Браслет представлял собой несколько колец из анодированной стальной проволоки, ценности не имел и был дорог бывшему рэперу исключительно как подарок давнего приятеля, умершего от лейкемии. Когда-то Джей-Ти даже украсил браслет золотыми бусинами, потом, когда они надоели, бусины убрал… Но браслет-то остался!
Сняв его, Джей-Ти принялся сгибать и разгибать проволоку, пока не разломил одно из колец на две части. Вспоминая уроки дядюшки, изготовил из куска проволоки некое подобие отмычки и начал возиться с замком, то и дело прислушиваясь, не идет ли кто по коридору.
Замок не поддавался. Взломщика из Джея-Ти и в самом деле не вышло бы, прав был дядюшка Маркус… Выругавшись, бывший рэпер отшвырнул в сторону проволоку и опустил руки. Что же делать? Время уходит. Если охранникам Солт-Лейк-Сити не удастся поймать Расти, то они скоро придут сюда и займутся им. Просто от злости.
Джей-Ти снова выругался.
— Чего это ты, приятель? Моя мамаша заставляла за такие слова вымыть рот с мылом и прочитать десять страниц из Библии.
Абрахам заглядывал в камеру из-за угла, расплывшись в щербатой улыбке.
— Что, поймали?! — тревожно спросил Джей-Ти.
— Кого? А, белого парня с девчонками? Нет, еще ловят. Но не уверен, что у них получится удрать из города. Я вообще давно не видел, чтобы все так переполошились.
— Слушай… — Джей-Ти помолчал, пожилой негр внимательно смотрел на него в ожидании. — А мне никак нельзя отсюда удрать?
— Хм… — нахмурился Абрахам. — Ключей у меня нет, если ты вдруг про них.
— А сломать замок ничем нельзя?
— Замок? Если только у тебя есть отмычка.
— Отмычка у меня есть, — признался Джей-Ти. Уборщик выглядел вполне доброжелательным, да и терять уже было нечего. — Только ни хрена не получается…
— Ты что, сидел? — спросил Абрахам.
— Н-нет…
— А я сидел. В Сан-Квентине, в Синг-Синге[37]… Давай сюда свою отмычку.
Джей-Ти нашел на полу выброшенную в сердцах проволочку и протянул Абрахаму. Тот со знанием дела повертел ее в руках, что-то поправил сильными пальцами и всунул в замок. Щелчок, еще один…
— Готово, — с чувством собственного достоинства произнес негр, сдвигая дверь в сторону. — Вали отсюда, приятель.
— А ты как же?!
— А я останусь. Все равно никто не подумает, что я тебе помог. Меня почти не замечают, и это хорошо. Кстати, дай-ка я закрою дверь обратно. Пусть эти сукины дети подумают, как это ты так выбрался из закрытой камеры, словно Гудини[38].
Джей-Ти оглядел коридор. В обе стороны тянулись такие же камеры, совершенно пустые. Абрахам закрыл замок, а импровизированную отмычку сунул в карман.
— Куда мне идти? Что посоветуешь?
— А вон туда, — махнул рукой Абрахам. — В конце дверь, она не закрывается. Там будут мусорные баки, если получится и никто не засечет — перелезай через забор. Дальше сам. Если собираешься идти к озеру — двигай на север, там есть указатель на перекрестке. Точно так же поймешь, где остальные части света. Если тебя поймают, про меня ни слова, понял!
— Сдурел? — обиделся Джей-Ти. — Ладно, спасибо за помощь, Абрахам. Если доведется, постараюсь отплатить тебе тем же.
— Удачи, парень.
Бывший рэпер пожал уборщику руку и направился в указанном направлении. Действительно, снаружи стояли несколько мусорных баков, от которых воняло тухлятиной. Вокруг никого не было. Не теряя времени попусту, Джей-Ти взобрался на бак, ухватился за край кирпичной стены, подтянулся и огляделся.
За стеной была темная улица. Где-то далеко слышались звуки сирен, на стенах мелькал отсвет прожекторов. А здесь была тишина. Видимые в свете луны дома выглядели заброшенными, посередине проезжей части ржавели несколько автомобилей со снятыми колесами. Похоже, в этой части города никто не жил. Почти никто — поправился Джей-Ти, заметив маленького чернокожего пацана, с интересом наблюдавшего за ним из-за помятого «Понтиака».
Бывший рэпер перебрался через стену, спрыгнул вниз и, добродушно помахав пацану рукой, отправился на север, к озеру Солт-Лейк.
…Патрульный «хаммер» остановился. Из открывшейся дверцы спрыгнул человек в форме и, держа наготове М-16, осторожно двинулся к лежащей в свете прожектора женской фигуре.
Из другой дверцы вылез еще один, громко спросив:
— Что там такое, Клем?
— Баба, — отозвался первый. — Не пойму, живая или нет…
— Из тех, что мы ищем?
— Не видно. Она мордой вниз лежит.
Клем подошел поближе и аккуратно потыкал лежащую стволом винтовки. Второй сделал шаг вперед.
— Мертвая?
— Сейчас… — Клем закинул винтовку на плечо и опустился на корточки. В тот же момент Шибанов бросился из темного проулка к «хаммеру» и с размаху припечатал второго члена экипажа грудью к борту автомашины. Подобные столкновения с учетом массы и разгона Ростислава на хоккейном корте часто заканчивались для того, в кого он врезался, переломами ребер. На солдате Мастера был надет кевларовый бронежилет, но от удара воздух выбило у него из легких. Рывком развернув солдата лицом к себе, Шибанов коротко ударил его в лицо, отправив в нокаут.
Клем хотел было вскочить, но ему в живот уперся пистолетный ствол. Быстро перевернувшись, Мидори с улыбкой произнесла:
— Приве-ет!
Клем молчал, боясь пошевелиться и зная, что при выстреле в упор из «дезерт игла» бронежилет его не спасет.
Атика, выскользнувшая из того же темного проулка вслед за мужем, быстро освободила обоих солдат от оружия. Затем Ростислав велел им раздеться. Точнее, второй до сих пор валялся без чувств, и снимать с него обмундирование пришлось все тому же Клему.
— Не стреляй, крошка, — робко попросил Клем, зябко ежась в грязной майке и белых боксерских трусах перед Мидори, не опускавшей пистолета. У второго трусы оказались розовыми в цветочек и с кружевами по краю, что заставило Ростислава усомниться в моральных качествах армии Солт-Лейк-Сити. Правда, отношение к геям в армии США было вполне терпимым еще до Катастрофы, так что ничего удивительного…
— Надевай, — кивнул Шибанов на кучу одежды. Атика, брезгливо морщась, натянула на себя куртку и брюки Клема, который был поменьше и посубтильнее своего спутника. Ростислав напялил второй комплект, заставил Атику надеть бронежилет, затем связал солдатам руки и ноги специальными пластиковыми полосками, обнаруженными в бардачке «хаммера».
— В какой стороне ближайший выезд из города? — спросил он у Клема.
Тот молчал, и тогда Ростислав поманил к себе Мидори. Девочка подошла и направила в лицо Клему пистолет, держа его двумя руками.
— Мы торопимся, — пояснил Ростислав. Клем испуганно заморгал глазами и сказал:
— Ближайший — если сразу свернуть направо и проехать мимо большого торгового центра… потом налево…
— Охрана?
— Шесть человек… сейчас, наверно, б-больше, потому что объявлена т-тревога… из-за вас…
— Ворота укреплены? На таран сможем взять?
— Нет-нет, — замотал головой Клем. — Ворота крепкие, «хаммером» вы их не выбьете…
— Как еще можно выбраться из города?!
Клем судорожно сглотнул.
— Как еще можно выбраться из города?! — угрожающе повторил Ростислав. Мидори щелкнула предохранителем.
— Н-никак… Только через ворота…
Ростислав пожал плечами и заткнул Клему рот кляпом, свернутым из его же носка. Они оттащили солдат подальше в проулок, после чего Ростислав сел за руль. Атика в форме поместилась рядом, Мидори — позади. Прожектор они тут же вырубили, чтобы не привлекать лишнего внимания.
— Отлично сработали, — заключила Мидори. Шибанов не уставал удивляться способностям девчонки, но еще больше — ее милой кровожадности. Пожалуй, в этом мире Мидори прижилась куда быстрее и комфортнее, чем они все. Дети адаптируются быстрее? Может быть. А может, японская кровь. Самурайские гены.
— Отлично-то отлично, — сказал он, — но что теперь делать? У нас есть «хаммер» с пулеметом, есть две автоматические винтовки, пистолеты. Но взять штурмом ворота мы не сможем — нас расстреляют из гранатомета или перебьют по одиночке, если мы попытаемся прорваться без машины.
— Значит, надо найти другой путь, — Атика поправила ремешок шлема. — Это все-таки не крепость, а простой город. Вернее, кусок простого города, огороженный стеной. Не везде же они охрану выставили?
— Может и не везде, но, не зная ничего, мы очень рискуем. В конце концов, расставить посты так, чтобы перекрывать весь периметр стены, труда не составляет.
Мидори заерзала на заднем сиденье:
— Неужели нет способа?
— Есть, — неожиданно осенило Ростислава. — Канализация!
— Канализация? — одновременно переспросили девушки.
— Я с детства увлекался хоккеем. Соответственно — зимними Олимпийскими играми. Помню много всякой ерунды обо всех «белых Олимпиадах», само собой запомнилось… Так часто бывает — что-то полезное запомнить трудно, а разная белиберда хранится в голове на каких-то специальных полочках… Так вот, я читал, что когда в Солт-Лейк-Сити была зимняя Олимпиада, все канализационные люки на улицах города подключили к единой сети оптико-волоконной связи, позволяющей из командного центра контролировать их положение в реальном времени. Понятное дело, что эта система давно уже не работает, скорее всего, ее сразу после Олимпиады демонтировали. Но канализация-то осталась! А ведь эти подземные коммуникации проложены подо всем городом и соединены между собой!
— Не может быть, чтобы их не охраняли, — усомнилась Атика.
— А зачем охранять? На самом деле крепость Мастера предназначена для защиты извне, и уже во вторую очередь — для того, чтобы не позволить кому-то отсюда сбежать. Да я и не думаю, что отсюда многие бегут. Скорее всего, население очень даже счастливо.
— Ну, это их проблемы, — проворчала Мидори и хмыкнула. — Значит, полезем в дерьмо?!
— Да. Бросаем машину, ищем ближайший люк и спускаемся под землю. Единственная сложность — нельзя потерять направление, иначе будем кружить по тоннелям бесконечно. Мидори, в бардачке я видел маркер, возьми его. Пригодится ставить отметки.
— Есть! — воскликнула девочка.
— В таком случае идем искать торговый центр, он будет отправной точкой. Как там сказал наш приятель Клем? От него налево. Вот и постараемся сделать то же самое, но только под землей.
Атика вздохнула:
— Бросаем машину и уходим?
— Зачем идти? До центра мы можем с комфортом доехать на «хаммере», никто не обратит внимания. Подумают, что патруль, тем более зря вы, что ли, надевали форму этих ублюдков?
— Иногда я тебя боюсь, Ми, — со смехом призналась Атика и обняла девочку.
Торговый центр они нашли сразу, его трудно было не заметить. Попавшиеся навстречу два таких же «хаммера» их не остановили, лишь помигали фарами. Маскировка работала исправно.
Огромное здание было, разумеется, заброшено. Без огромных стеклянных блоков оно выглядело уныло и напомнило Ростиславу замороженное строительство начала века в Москве. Такие же пустые бетонные блоки, правда, огороженные забором, на котором время от времени появлялись яркие граффити. Все граффити были на английском языке, чтобы выдержать стиль. А ведь граффити именно в том виде зародились в Америке, в Нью-Йорке, как часть хип-хоп культуры. И те граффити на российских стенах заимствовали их стиль.
Ростислав вздохнул. Мидори же с грустью посмотрела на развороченный автомат «кока-колы» на входе — ей вдруг отчаянно захотелось глотнуть этой известной всему миру газировки. А ведь ее придумали тоже в Америке… Сглотнув слюну, девочка сердито отвернулась — она давно дала себе слово не поддаваться мимолетным слабостям.
Погруженные почти в одни и те же мысли, они молча доехали до въезда на стоянку, которая находилась под зданием центра. Шлагбаум давным-давно кто-то снес, и Шибанов, не останавливаясь, поехал вниз.
Загнав машину на стоянку, где она не слишком выделялась среди десятков брошенных еще во время Катастрофы автомобилей, они принялись искать канализационный люк. Он обнаружился здесь же, на стоянке, недалеко от распахнутых и покореженных дверей лифта. Сдвинув тяжелую крышку, Ростислав посветил вниз фонариком, найденным в «хаммере». В глубину уходили вмурованные в стену металлические скобы, метрах в пяти виднелось бетонное дно трубы.
— Спускаемся, — сказал он. — Атика, ты первая, потом Мидори, а я закрою за нами люк. Незачем оставлять такие явные следы. Хотя сюда вряд ли кто заглядывал уже кучу времени. И вряд ли заглянет.
— Надо было снять с джипа пулемет, — укоризненно сказала Мидори.
— Он весит килограммов сорок, и без станины отдача унесет меня в Монтану. Поэтому обойдемся тем, что у нас есть.
Шибанов передал жене фонарь и та, цепляясь стволом винтовки за стенки узкого люка, полезла вниз. Подождав, пока за Атикой последует Мидори, Ростислав спустился следом и задвинул крышку.
Солт-Лейк-Сити исчез.
Теперь они были под землей.
— Вот, — сказал начальник службы безопасности Олег Санич, садясь в кресло и кладя на стол перед Гумилевым тонкую пластиковую папку. — Вся группа в сборе. Я имею в виду, группа, которая будет работать непосредственно на интересующем нас объекте. Остальная часть специальной миссии ООН будет утверждаться академиком Делиевым, как вы и просили.
— Да, — кивнул Гумилев, — мы особо обсудили этот вопрос с Владимиром Владимировичем. Тем более в сложившейся ситуации… До научной части у меня явно руки не дойдут, хотя, если честно, было бы весьма любопытно. Впрочем, оставим это Игорю Синцову, на то он и микробиолог плюс вирусолог.
— Кесарево — Кесарю, — поддакнул Санич. Гумилев с интересом посмотрел на него и раскрыл папку. Невзирая на упреки за старомодность — мол, в век компьютеров перелистывать бумажки просто глупо — он любил читать важные документы именно с листа, а не с экрана.
— Это кто? — сухо спросил Гумилев, помахав в воздухе первой страничкой.
— Я… — смущенно произнес Санич.
— А я-то думаю, кто такой! А заранее согласовать со мной ты не собирался?
— Я подумал, что автоматически должен лететь с вами… В конце концов, меня должность к этому обязывает. Я вас одного не отпущу, Андрей Львович. Хватило с меня Арктики…
— Хорошо, хорошо, — примирительно сказал Гумилев и, не читая, перевернул лист с данными по Саничу.
— Володя Лобачевский, — прокомментировал Санич следующего кандидата. — Вы его знаете, из моих. Бывший десантник, капитан.
— Лобачевского знаю, толковый мужик, — согласился Гумилев. — Великому математику Лобачевскому не родственник?
— Нет, Андрей Львович, — с улыбкой ответил Санич. — Не вы первый спрашиваете.
— Этого берем. Та-ак… — Гумилев взял очередную страничку. — Оксана Иванова.
— Наш новый кадр. Уникальная девушка, мастер спорта по трем видам единоборств, рукопашному бою, отличный стрелок… Переманил из очень серьезной конторы. Даже поссорился с хорошими людьми, пришлось потом поляну накрывать совершенно астрономическую, чтобы не обижались за кражу ценных кадров.
Иванова была красивой. Даже очень красивой. С короткой мальчишеской стрижкой, немного нагловатым выражением лица типа «Да, я такая, и чо?!», едва заметным шрамом на правой скуле. Тридцать лет. Поди ж ты, а больше двадцати не дашь…
— Не боишься, Олег? Сам знаешь, куда отправляемся…
— Вот и проверим, Андрей Львович. Под мою личную ответственность.
— Ты часом не влюбился?! — подмигнул Гумилев. Санич покраснел и возмущенно воскликнул:
— Что вы такое говорите?! Да если бы и так, чего бы я тогда с собой ее тянул в такое пекло?!
— Ладно, — заключил Гумилев. — Коли под твою ответственность, то берем… Слушай, давай я пролистаю твоих бойцов, а? Ты их лучше знаешь, чем я, тебе и карты в руки. Если что не так — на месте и взыщу, ты меня знаешь. Договорились?
— Договорились, — Санич обошел стол, встал рядом с Гумилевым, наклонился и пролистнул несколько страниц. — Моих тут пятеро, не считая меня самого… Чтоб знали — там среди них Грищенко.
— Старый знакомый! — Гумилев вспомнил капитана, с которым искал в тайге пропавшую жену Еву. Человек был весьма толковый, и Гумилев поручил тогда Саничу любыми путями забрать Грищенко к себе. Санич забрал, многократно хвалил бывшего капитана, но работал Грищенко на объекте в Сибири и с Гумилевым ни разу больше не пересекся. Вот, стало быть, и выпал случай…
— А вот это — ученые, — продолжал Санич. — Те, которые пригодятся именно нам, а не миссии ООН и академику Делиеву.
— А вот и ученые… из пробирки извлеченные… — рассеянно пробормотал Гумилев нехитрый стихотворный экспромт. Он прекрасно понимал, что без ученых в Зоне 51 ему делать нечего, но внутренне опасался брать с собой необстрелянных гражданских людей. Рисковать собой он мог, имел право, а вот подставлять под удар других… Да, есть понятия «долг» и «обязанность». Но следовало признать, что с Закрытой Территории могут вернуться не все. А могут и все не вернуться. Нет, пессимистом Гумилев себя не считал, но и сквозь розовые очки смотреть на жизнь разучился давно и бесповоротно.
— Нестор Тарасов… — Гумилев внимательно рассматривал симпатичное, но немного усталое лицо. Двадцать пять лет. Сотрудник вирусологической лаборатории. Ни разу не попадался на глаза, хотя Гумилев, конечно же, и не мог знать всех своих сотрудников, тем более низшего звена. — Кто рекомендовал?
— С учеными сложнее, Андрей Львович. Вначале я отбирал по чисто физическим параметрам. Специально провели ряд тестов — разумеется, ничего не объясняя, просто, дескать, нужда возникла. Потом устроили спартакиаду по отделам. Оно и полезно — кто жирок подрастряс, кто мышцы накачал чуток… А уже после всего этого я тех, кто проходил по всем пунктам, обсудил с начальниками отделов, лабораторий, секторов. Отобрали уже с профессиональной точки зрения всех, кто мог пригодиться согласно вашей разнарядке. Вот набрали. Тарасов, в частности, специализируется по онкологии, добился уникальных результатов, его шефу слов не хватало его расхваливать.
— Онкология? А зачем нам онкология?
— Это у него побочное. На самом деле специалист по вирусам. Классный специалист. Плюс хорошее знание английского.
— Хорошее знание английского, не говоря уж о русском, должно быть у любого образованного человека, — наставительно произнес Гумилев. — Твои бойцы, кстати, когда начнут массированно изучать языки? Ты мне давно обещал. Выполнил? А, Робокоп?
— Мы помаленьку уже начинаем, Андрей Львович, — сказал, кашлянув, Санич. Гумилев прекрасно понимал, что начальник службы безопасности врет, но журить его не стал, не время. Тем более теперь, раз Гумилев показал, что помнит о своем внесенном вскользь пожелании, то Санич исполнит его непременно и на двести процентов.
— Берем Тарасова, раз такое дело… Кто у нас следующий? Следующий у нас Игорь Синцов. Ну, этот «Армагеддоном» занимается с самого начала, его грех не взять.
На Гумилева глянуло длинное сухое лицо психолога Артемьева. Его он хорошо знал.
— Артемьев? Я думал, он не пройдет тесты по физподготовке и врачебный осмотр.
— Как видите, прошел.
— Сложный человек, но полезный. Ой, помотает он нам нервы… Но с ним лучше, чем без него. Рад, что Артемьев прошел. Я грешным делом его даже и приглашать не стал, думал, пожилой человек.
— Этот пожилой человек, Андрей Львович, при мне на спор пятьдесят раз подтянулся.
— Ну так и молодец. Э-э… А это еще кто? Ксенобиолог[39]… Я вроде бы всех наших ксенобиологов знаю.
— А это и не наш. Прикомандирован лично Решетниковым.
— Индро Вессенберг… Эстонец?
— По отцу. Там все написано.
— Если это человек Решетникова, написанному можно и не верить. Хотя что это я, эстонец так эстонец. Хоть папуас, лишь бы специалист был хороший. Ишь ты, он еще и криптозоолог[40]! С учетом того, что нас может ожидать в Зоне 51, весьма и весьма благодарен Решетникову.
— Кстати, он звонил недавно. Сказал, что с нами не летит, прибудет в Твин Фоллз немного позже. Из прочего — с нами очень просился Дмитрий Краснов. Тот, который вас в свое время взорвать хотел.
— Я помню, Олег. Обижаешь. И что с ним?
— Не прошел по физике. Сердчишко у парня не ахти… — сокрушенно развел руками Санич.
— Вылечить. Если нужно — сделать пересадку. Скажи… Впрочем, не надо, я сам распоряжусь. А пока его можно приставить к Делиеву, у академика есть чему поучиться. Они будут под надежной охраной, надеюсь, там ничего серьезного не случится. Естественно, на Закрытую Территорию мы его не возьмем ни под каким соусом.
Гумилев еще раз пролистал страницы папки и вернул ее Саничу, сказав:
— Не буду я все подробно читать. Одних и без того хорошо знаю, других ты хорошо знаешь, третьих — как этого Вессенберга — нам все равно навяжут. На чем летим, разобрались?
— Военный борт. АН-124-210 «Руслан», тяжелый дальнемагистральный транспортник. Вылет с военного аэродрома Сеща в Брянской области. Вы летите с нами или на собственном «джете»?
— Знаю такой аэродром. Конечно, лечу вместе со всеми. Когда определится точное время вылета, проинформируй. И скажи там, пусть машину подают. Покачу домой, обещал Маруську в цирк сводить.
…На сцене прыгал разноцветный клоун в огромных башмаках и с красным носом. У клоуна не получалось сыграть на рояле — то из-под клавиш брызгали ему в лицо струйки воды, то вместо музыки слышалось разъяренное мяуканье, и из инструмента выбегала целая стая кошек, а в конце концов рояль и вовсе развалился, после чего шпрехшталмейстер выгнал клоуна вон, а бутафоры унесли черные доски за кулисы.
Маруся весело смеялась и скакала на кресле рядом с Гумилевым, хлопая в ладоши. Периодически она пихала отца локтем в бок:
— Па! Смешно же!
Гумилев вымученно улыбался и тихо говорил дочери:
— Марусь, я, наверное, старый для этого и этих шуток не понимаю. Это же для детей…
На что Маруся, хитро улыбаясь, заявила:
— Да знаю я, что для детей! Я этот номер видела, когда мне еще три года было! Мы еще тогда в цирк с мамой ходили… — и осеклась, помрачнела, закусила губу.
Гумилев расстроился — называется, привел ребенка в цирк порадоваться. Почему ж всегда все наперекосяк?! Но пока думал, что сказать и не уйти ли вообще, Маруся оживилась и снова хохотала над тем, как потешная болонка отбирала у бутафора кольца и еще какие-то причиндалы, которые он раскладывал на арене для следующего номера. Гумилев облегченно вздохнул и мысленно пообещал сделать дочери какой-нибудь подарок, какой только попросит. Тем более что вскоре им предстояло расстаться, и кто знает — надолго ли…
Сам Гумилев цирк никогда не любил: животные казались ему уставшими и измученными, шутки — несмешными, выступления гимнастов и разных там фокусников — неинтересными. Но Маруся все это любила, и Гумилев старался по возможности ходить с ней.
— Ты чего такой задумчивый, папа? — заботливо спросила Маруся, пока сцену готовили к выступлению эквилибристов.
— Работы много, милая. Скоро полетим в Америку, нужно серьезно подготовиться.
— Это туда, где все люди болеют?
— Да. Мы хотим им помочь. Придумаем лекарство, ну и еще кое-что надо там сделать. Опередить злых людей, пока они не совершили очень плохой поступок.
«Что я делаю?! — подумал Гумилев мимолетно. — Рассказываю восьмилетней девочке о секретном проекте».
— Папа! Ты прямо со мной как с маленькой разговариваешь — «злые люди»! Кто они? Бандиты? Или преступники?
— Не знаю, Марусь. Честно не знаю — бандиты они, преступники или вообще непонятно кто такие… Давай не будем об этом. Считай, я ничего не говорил, ладно?
Маруся нахмурилась:
— Нет, папочка, не ладно. Я буду волноваться. А если эти «злые» будут в вас стрелять? Между прочим, в кино злые всегда стреляют, — сказала Маруся. Она действительно смотрела очень много фильмов, старых и современных. Ева в свое время пыталась это ограничивать, но потом… Потом Гумилев решил, что умный ребенок сам разберется, что ему смотреть, а что — нет. Разумеется, всякую заведомую эротику с порнографией он отсек, зато исторические фильмы, боевики, фантастику и даже разный там артхаус разрешал.
— Если злые будут в нас стрелять, мы будем стрелять в них, — ответил Гумилев. — К сожалению, жизнь — такая штука, что иногда приходится стрелять.
— Ух ты! А можно мне с тобой полететь в Америку?
Гумилев улыбнулся.
— Нет, Марусь, никак нельзя. Во-первых, туда летят только взрослые, которые будут заниматься определенной работой. Кто-то — вирусы исследовать, кто-то — придумывать лекарство, кто-то — наблюдать за экологией, готовить еду, ремонтировать технику. Во-вторых…
— Я тоже умею готовить еду! — возмутилась Маруся. — Я позавчера борщ варила!
Результатом приготовления борща стали до потолка загаженная кухня и примерно поллитра неаппетитной на вид густой бурды, которую Гумилеву пришлось съесть, рассыпаясь в благодарностях. Справедливости ради следовало сказать, что бурда оказалась неожиданно вкусной, хотя и на редкость неприглядной.
— Ты же не все умеешь готовить. А вдруг кто-то борщ не захочет, а захочет гречневую кашу?
— Нет, кашу я не умею, — подумав, сказала Маруся. — И стрелять я тоже пока еще не умею.
— Вот видишь!
— Ладно, тогда обещай мне, что ты будешь там себя хорошо вести, поможешь, кому надо, и прилетишь обратно. А злых, если попадутся, вы застрелите.
— Обещаю! — сказал Гумилев, торжественно поднимая руку. — А теперь давай смотреть дальше, а то мы разговариваем и другим мешаем.
Эквилибристы вертелись на каких-то блестящих приспособлениях под рукоплескания публики, а Гумилев просчитывал в уме, все ли необходимое ушло в погрузку. Здоровенный «Руслан» мог поднять сто пятьдесят тонн груза — вроде бы предостаточно, но это как поездка в командировку: все равно забудешь или зубную щетку, или бритву. Разумеется, какое-то оборудование предоставляла принимающая сторона, но беда была в том, что часть груза никак не предназначалась для глаз американцев.
Особенно это касалось оружия и полевой амуниции. После длительных консультаций с Решетниковым было решено брать с собой только американское стрелковое оружие. Во-первых, оно не вызывало излишних подозрений. Во-вторых, в случае соприкосновения с вероятным противником давало возможность использовать трофейные боеприпасы. Накануне вылета Санич должен был провести специальный курс стрелковой подготовки со всеми членами группы. То-то удивятся господа ученые, подумал Гумилев. А может, и не удивятся. Они ведь прекрасно представляют себе, куда летят и что их там может ждать. Закрытая Территория — это, по сути, сплошная ловушка, где на тебя могут напасть все, кто угодно, от диких зверей до одичавших людей.
С американской стороны, по информации все того же вездесущего Решетникова, их должны были сопровождать федеральные агенты Ковальски и Маккормик. Официально об этом заявлено еще не было, но какие-то неведомые источники уже были в курсе. Конечно же, ни Маккормика, ни Ковальски с собой в Зону 51 брать не собирались. Точно так же пока не был решен вопрос о переброске группы в Неваду на базу Неллис. Гумилев не представлял себе, что придумали ребята Решетникова — угон вертолета или пеший поход. Чего-чего, а бардака на границе с Закрытой Территорией не наблюдалось — периметр жестко отслеживался на предмет проникновения инфицированных. Помимо сухопутных патрулей, вертолетов и беспилотников незримую границу уже пару месяцев охраняли «Итеры».
Название «Энергетически автономного тактического робота» (Energetically Autonomous Tactical Robot), разработанного компанией Robotic Technology еще в 2009 году, для удобства было сокращено до многозначительного EATR (почти что eater, по-английски — «едок»). «Итер» был способен находить и заглатывать биомассу, и извлекать из нее энергию, используя различные органические источники. Он мог питаться и традиционными видами топлива, причем почти любыми — бензином, керосином, дизелем, нефтью, пропаном, углем. Но изначально робот был рассчитан на пожирание животной органики — в частности, трупов людей и животных.
В мирное время определенные этические нормы не позволяли запустить «Итеров» в широкое производство и тем более — в активное использование. Роботы-людоеды еще на стадии разработки вызвали нездоровый ажиотаж, когда информация просочилась к газетчикам. Но после Катастрофы выбирать не приходилось. Северо-Американский Альянс решился на использование «Итеров» после того, как в одной из частей Национальной Гвардии, охранявших периметр, поднялся бунт — гвардейцы отказались стрелять в людей, просивших помощи.
С «Итерами», по информации опять же Решетникова, возникла масса проблем. Некоторые отрубились и начали существовать автономно, не подчиняясь приказам операторов. Другие перестали распознавать сигнал «свой — чужой», устраивали перестрелки с гвардейцами и солдатами регулярной армии. Третьи вели себя пристойно, но иногда «сходили с ума» — в том же Айдахо, куда предстояло лететь Гумилеву, робот прямо на базе сожрал трех солдат и капрала.
— Папочка, папочка! — закричала Маруся, отвлекая Гумилева от мыслей о плотоядных роботах. — Купи мне такого котика!
На арене лохматый манул прыгал через кольцо.
— Купим, — рассеянно пообещал Гумилев. — Только пообещай, что на руках не будешь таскать, он кусучий.
— Хорошо, не буду! — радостно закивала Маруся.
Что-то там еще было насчет одичавших пум, вспомнил Гумилев применительно к «котику». Даже не просто одичавших, а мутировавших. Самка пумы рожает четырежды в год, сущее раздолье для мутаций…
Из цирка он ехал все в той же задумчивости, автоматически отвечая на марусины вопросы, порой совершенно невпопад.
— Папа! Так что, купишь мне котика? Ты пообещал!
— Да-да, — рассеянно сказал Гумилев.
— Тогда почему мы уже подъезжаем к дому? — требовательно спросила Маруся.
— Как почему? — растерялся Гумилев, — потому что уже поздно и…
— Ничего не поздно! Мне же нужен кто-то, кого я буду воспитывать, пока ты будешь в Америке!
— Маруся, я же не сегодня уезжаю в Америку… Да и где мы сейчас найдем тебе манула?! Это не быстро делается. Мне нужно позвонить специальным людям…
Маруся хитро улыбнулась:
— Да ладно, пап, не нужен мне манул. Раз он кусучий. Давай купим просто котика в торгошке, это же рядом. Там есть такой отдел, где рыбки продаются, птички и котики!
Но зоомагазин в торговом центре уже закрылся, и через стекло на посетителей грустно смотрели хомячки, белые мыши, махонький кайман и три шиншиллы. Котят не было совсем, но Маруся все равно расстроилась. Пришлось Гумилеву клятвенно пообещать дочке, что завтра, прямо с утра, они отправятся за котенком в магазин.
Дома Гумилев отправил Марусю умываться и надевать пижаму, сказав, что скоро зайдет пожелать спокойной ночи. И тут же набрал Санича.
— Олег, выручай. Маруське срочно кот понадобился, воспитывать его будет, пока я в отъезде.
— Да без проблем, Андрей Львович. А какой кот? Породистый?
— Она вообще манула хотела, в цирке на мою голову увидала. Но манула, пожалуй, все-таки не надо. Да и вообще возни с этими породистыми… Ну их. Пусть будет обычный котенок. Посимпатичнее найди, да и все. Только надо, чтобы он утром здесь уже был, к тому времени, как она проснется.
— Сделаем, Андрей Львович. Знаю я, где кота взять. И то, хорошее дело — некогда девочке скучать будет с котом-то.
Гумилев положил трубку и тяжело вздохнул. Им тоже скучать не придется и без всяких котов…
Маруся уже лежала в своей кроватке, чинно сложив руки на одеяле. Гумилев улыбнулся — до чего послушными делает детей обещанный подарок… Он пожелал дочке спокойной ночи.
— Спокойной ночи, папочка! Хороших снов! — прощебетала Маруся свою традиционную ночную формулу. Но хорошие сны Андрею Гумилеву не снились. Снились человекоподобные роботы, пожирающие вопящих людей, простирающиеся до горизонта руины и выжженные кукурузные поля.
Утром Гумилева разбудил радостный Марусин визг. Затем дверь в его спальню распахнулась, и Маруся, вереща от счастья, стала тыкать Гумилеву в нос какой-то крошечный пушистый комок. Гумилев сел в постели, протер глаза:
— Папа! Папа! Он круче манула в стотыщпийсят раз! Можно, я назову его Мурзик?
— Ну-ка, покажи мне, что тут еще за Мурзик…
Маруся положила котенка ему на ладонь, где он, собственно, целиком и уместился. Из мягкого рыжего меха на Гумилева уставились два синих и неожиданно наглых глаза.
— Какой же он Мурзик? — удивился Гумилев. — Откуда ты вообще это имя взяла? Так котов, по-моему, с прошлого века не называют. Простенько как-то.
— А что, по-твоему, его нужно назвать Иннокентий Павлович? Или Даниил Андреевич?
— С чего это ты решила, что я думал так назвать кота? — опешил Гумилев.
— А у моего знакомого кошку звать Аделаида Петровна. Может, ты тоже думаешь, что котов так нужно называть!
— Нет-нет. Мурзик, так Мурзик, — сдался Гумилев, и Маруся, схватив котенка, понеслась его кормить.
Гумилев еще возился с выборкой из свежих газет, подготовленной референтом, когда ожил селектор.
— К вам господин Вессенберг.
— Пропустите, — велел Гумилев, сразу вспомнив эстонца-ксенобиолога.
Вессенберг вошел, благоухая дорогим парфюмом. Он был такой же, как на фотографии, только светлые волосы длиннее раза в два, чем там. Очки в тонкой золотой оправе были, скорее всего, с простыми стеклами, без диоптрий, просто для красоты. Пижон, решил Гумилев.
— Милости прошу, — сказал он, радушно указывая на кресло.
Вессенберг сел и только тогда сказал:
— Здравствуйте, господин Гумилев.
— И вам не болеть, — сказал в ответ Андрей. — Могли бы известить о визите.
— Я знаю, что вы не щепетильны в данных вопросах, — с едва заметным прибалтийским акцентом произнес Вессенберг. — К вам можно попасть практически с улицы.
— Теперь уже нет. Слишком много людей приходили просить денег. Из них деньги по-настоящему были нужны одной десятой, и это в лучшем случае. Один, не поверите, просил на новый «майбах».
— Дали?
— Дал. В лоб.
— Разумное действие.
Гумилев посмотрел на часы — девять с небольшим. Потом оценивающе глянул на кипу документов. На Вессенберга.
— Пьете? — спросил он. — Я не алкоголик, с утра обычно не пью, но вчера прочел в газете, что старушка в Великобритании дожила до ста десяти, каждое утро выпивая сто граммов виски. Таков рецепт ее долгожительства.
— Мы совершенно не старушки, потому предлагаю выпить по сто пятьдесят, — не чинясь, сказал эстонец.
Гумилев достал из ящика стола — на самом деле это был, скорее, встроенный бар — бутылку «макаллана» и налил в стаканы на три пальца. Чокнулись, пригубили.
— Хорошее начало, — отметил эстонец.
— Вы в самом деле ксенобиолог? — напрямую спросил Гумилев, ставя стакан прямо на стопку бумаг.
— Ну не понарошку же.
— Нет, я не в том смысле… Видите ли, даже у меня в штате есть несколько ксенобиологов. Более того, они даже изучают определенные вещи. Вполне материальные. Но толку от этого я не вижу. Поэтому и спрашиваю, перефразируя — вы настоящий ксенобиолог?
— Я неоднократно работал с вполне материальными объектами, — уклончиво ответил Вессенберг. — Не могу рассказать вам более детально. Может быть, потом. На месте.
— На месте, я надеюсь, у нас будут под рукой свои материальные объекты, если вся информация о Зоне 51 окажется реальной… Вы сами-то верите?
— Отчего же не верить. Свято место пусто не бывает. Нет дыма без огня.
— Вы, часом, еще не филолог? Пословицами разговариваете.
— Хобби, — с виноватой улыбкой сказал Вессенберг. — Я их коллекционирую. Поневоле запоминаю и использую в повседневной речи.
Эстонец-ксенобиолог разговаривал довольно странно, словно компьютер. Эта манера Гумилева не покоробила, а напротив, позабавила. Он был уверен, что плохого человека Решетников в группу не посоветует. Эксцентричного — да, запросто. Но и сам Гумилев был эксцентричным с точки зрения других. Рыбак рыбака видит издалека? Черт, вот и он заговорил пословицами. Неужто заразно?!
— И почему вы ко мне пришли?
— Представиться. И сообщить, что в группе я буду являться вашим непосредственным заместителем.
— А вот это мне уже не нравится, — насупился Гумилев. — У меня есть Санич. Человек, прошедший огонь, воду и медные трубы. Робокоп, которому я всесторонне доверяю. Вас же я, простите, при всем уважении вижу в первый раз.
— Я ожидал такое непонимание, — с готовностью закивал Вессенберг, вертя в пальцах стакан с «макалланом». — Решетников предупреждал меня, что вы сложный человек. Однако вы не должны забывать, кто стоит за организацией вашего, э-э, анабазиса[41]. Поэтому у нас есть определенные просьбы и условия.
— Черт с вами, — сказал Гумилев сурово. — Кто вы по званию хотя бы?
— Ксенобиолог, — расплылся в широчайшей улыбке эстонец. — А Санич?
— Начальник службы безопасности, — парировал Гумилев.
— Таким образом, кадровый офицер у нас в составе группы только один — Решетников.
— Не понял. Решетников идет с нами, но мой заместитель — вы?
— Я только что об этом сообщил. Так будет удобнее во всех отношениях.
Гумилев решил, что сейчас задавать еще какие-то вопросы бессмысленно — его посетитель слишком уклончив и осторожен, лучше уж потом поговорить с более открытым для диалога Решетниковым. Заместитель так заместитель, какая разница, в конце концов.
— Как вас, простите, по имени-отчеству? Я видел личное дело, но запамятовал.
— Индро Юльевич.
— Очень приятно. Андрей Львович. Итак, вы пришли представиться и сообщить, что у меня появился заместитель. Ваши функции в группе?
— Все, что касается Зоны 51 и того, что мы в ней обнаружим. Организационная часть полностью остается за вами.
— Туда еще пробраться надо, — задумчиво произнес Гумилев. — Вы же не думаете, что это будет легкая пешая прогулка? Я видел результаты спутниковой съемки — база не безжизненна, там кто-то есть. И этот кто-то вряд ли ждет нас с распростертыми объятиями.
— Давайте решать проблемы по мере их поступления, Андрей Львович.
Вессенберг поставил недопитый стакан на край стола.
— Собственно, у меня все, — сказал он. — Если возникнут вопросы, всегда можете связаться со мной через Решетникова. Если нужно будет подъехать — я тут же подъеду.
— В таком случае не смею вас задерживать.
Гумилев поднялся из-за стола и проводил гостя. Когда Вессенберг вышел, он вернулся, нажал кнопку селектора и произнес:
— Олег, зайди, пожалуйста. И захвати дело эстонца.
Признаться, в канализации Ростислав Шибанов сроду не был.
В детстве имел такой шанс, когда, играя в войнушку, убегал от «немцев» и наступил на люк, который рабочие халявно прикрыли какими-то тонкими дощечками. Провалившись, Ростислав уцепился за край люка и так висел, оглашая окрестности тоскливыми воплями. «Немцы» с перепугу смылись по домам, решив, что Ростик убился, поломал себе все ноги и орет перед смертью. Не исключено, что тем бы и закончилось, но мимо шел пьяненький мужичок, который извлек будущую звезду НХЛ из люка, надрал уши и дал прощальный поучительный пендель, сказавши:
— В другой раз под ноги смотри, лишенец!
Дальнейшее знакомство Шибанова с канализационными системами заключалось в чтении «Отверженных» Гюго. Описание мрачных парижских недр, по которым Жан Вальжан тащит раненного Мариуса на баррикадах во время восстания 1832 года, поразило Ростислава до глубины души. Вот и сейчас он подсознательно ожидал увидеть обросшие мхом и плесенью кирпичные стены, позеленевшие скелеты, прикованные цепями в зарешеченных нишах…
А ничего такого не обнаружилось. Сухие коридоры с проложенными по стенам кабелями и трубами напоминали обычный подвал какого-нибудь учреждения. Видимо, непосредственно как канализация они уже давно не использовались, с самой Катастрофы, а дожди промыли стоки, унеся почти весь мусор.
Стараясь сохранять выбранное направление, Шибанов пошел вперед по узкому коридору, освещая его трофейным фонариком. По идее, здесь имелось аварийное освещение, но оно вряд ли работало, да и как его включить, Ростислав не представлял.
Девушки шли следом, тихо перешептываясь. Как и Шибанов, они тоже вряд ли когда-либо бывали в канализации. Мидори довольно долго не могла поверить, что им не приходится брести по колено в дерьме. Да и вообще, наученная горьким опытом последних лет жизни, она постоянно ожидала, что мир встанет с ног на голову и какая-нибудь дрянь случится непременно. Так что тихие и чистые подземные коридоры ее только больше настораживали.
Они продвигались довольно быстро, останавливаясь только для того, чтобы Мидори поставила очередную отметину маркером на стене.
— Я читала, что в канализационных коммуникациях водятся аллигаторы, — вполголоса произнесла Мидори, озираясь по сторонам.
— Это газетные утки, — сказал Шибанов. — Хотя как-то в Нью-Йорке, кажется, действительно поймали в канализации крокодила. Но он был маленький и убежал совсем недавно. А долго жить и тем более размножаться они в таких местах не могут, ученые это регулярно объясняют, а газетчики регулярно придумывают очередную страшилку.
— А, нет! Я не в газете читала, меня приглашали сниматься в таком кино, — припомнила Мидори. — Не помню уже, что там пошло не так. Роль охотника за крокодилом должен был играть Джейсон Стэтхэм.
Шибанов уже привык к рассказам Мидори о ее неудавшихся кинопроектах. Иногда он подозревал, что девочка все выдумывает, но, с другой стороны, был в курсе, что таких неснятых картин в Голливуде тысячи.
— Судя по всему, фильм не стали снимать, потому что крокодил отказался работать со Стэтхэмом? — уточнил он.
Мидори и Атика захихикали, потом жена Ростислава со вздохом пожаловалась:
— Очень хочется есть…
— Вы же поели в гостях у Мастера.
— Да я понимаю, но… Наверное, это нервное.
— Вот, — сказала Мидори, чем-то зашуршав. — Батончики. Они довольно старые, но думаю, есть можно. Шоколад же не портится?
— Где ты их взяла? — удивилась Атика.
— В джипе, в бардачке. Эти уроды плюс ко всему оказались еще и сладкоежками.
— Расти, хочешь кусочек? — спросила Атика. Ростислав покачал головой и, продолжая шагать, предупредил:
— Насколько я помню, шоколад все-таки портится. Батончику минимум два года. Вы с ним поаккуратнее.
Прозвучало это строго, но Шибанов знал, что никто батончиком не отравится. Скитания, во время которых приходилось питаться просроченными консервами, собачьим и даже крысиным мясом, дали хорошую тренировку их желудкам.
С батончиками девушки разобрались мгновенно. Ростислав про себя отметил, что у них нет воды и нет даже емкости, куда можно было бы ее налить, если вдруг вода обнаружится. Наверное, в «хаммере» валялась какая-нибудь канистра или термос, но не возвращаться же теперь наверх…
Интересно, что там поделывают людишки Мастера? Шибанов, за последние пару лет нахватавшийся основ боевой тактики, оценивал их действия довольно скептически. Хотя оно и понятно: основные силы, бывшие кадровые военные, видимо, стерегут стены или отбивают атаки рейдеров, если таковые случаются. Возможно, даже наносят какие-то превентивные удары, патрулируют прилегающие территории. Именно так в свое время рассказывали Ростиславу те, кто бывал в Солт-Лейк-Сити. Вокруг же Мастера сидят обычные полицаи, которые могут стукнуть по зубам человека, имея на поясе пистолет, а на плече — штурмовую винтовку. Бойцы из них никакие, и Мастер это, вполне возможно, поймет после случившегося побега.
Наверное, рвет и мечет, подумал Ростислав и улыбнулся.
Мастер не рвал и не метал.
Он стоял на балкончике третьего этажа и смотрел на просыпающийся город: черные силуэты мертвых небоскребов, далекое соленое озеро, мечущиеся по улицам лучи фар патрульных автомашин. Никаких следов беглецов не обнаруживалось, по крайней мере, Мастеру о них до сих пор никто не доложил.
Рядом в шезлонге сидел полковник Роулинсон и пил джин «Бомбей» прямо из горлышка бутылки.
— Радуетесь, что живы? — поинтересовался Мастер без особенного любопытства. Он давно уже понял, что полковник — человек непростой, и чувства, свойственные простым людям, Роулинсону не свойственны. Мастер и сам был человек непростой, что греха таить, но Роулинсоном порой втайне восхищался, хотя никогда не признался бы в этом. Потому, кстати, Роулинсон и оставался при нем кем-то вроде советника, хотя явно был способен на большее.
— Скажем так — не сильно опечален этим событием. А вот вы должны радоваться. Порой вас заносит, сэр. Подобные эксперименты ни к чему хорошему не приведут. Он мог бы выстрелить в вас.
— Не успел бы.
— В блок, крепящий эти чертовы люстры, он выстрелить успел.
— Потому и успел, что никто не сообразил, что он затевает.
— Вот-вот, а потом начался кавардак, эти идиоты едва не перестреляли друг друга, а вся троица благополучно сбежала. На вашем же «роллсе». Сколько раз я говорил, что нужно усилить внутреннюю охрану?
— Прецедентов не было, полковник… — покачав головой, сказал Мастер. — Теперь, разумеется, усилим. Дайте распоряжение капитану Долтри.
— Долтри такой же идиот, как и остальные… — с омерзением произнес Роулинсон. — Я давно уже заметил: если нужно завалить какое-то важное дело, надо поручить его военным.
— Лучшие, к сожалению, сейчас дерутся с Макриди.
Войска так называемой Республиканской армии генерала Эрвина (по другим данным, его звали Карл) Макриди доставляли массу хлопот Солт-Лейк-Сити. Что обидно, до Катастрофы Макриди был самым обыкновенным торговцем подержанными автомобилями. Это подтверждало сентенцию Роулинсона про то, как нужно заваливать важные дела, потому что штатская крыса Макриди организовал вполне боеспособную группировку, легко подминающую под себя «свободные города» и более мелкие псевдоармейские образования. Штурмовать Солт-Лейк-Сити они пока не решались, потому что на Закрытой Территории хватало добычи. Но и Макриди, и Мастер понимали, что рано или поздно им придется разобраться, кто здесь главный. И старались по возможности наносить друг другу мелкие, но болезненные уколы.
— Сэр? — заискивающе-вопросительно произнес человек, вышедший на балкон сквозь высокие двойные двери.
Мастер оглянулся — это был капитан Долтри. Легок на помине…
— Что у вас, капитан?
— Боюсь, еще одна неприятность, сэр… — капитан замялся. Квадратное лицо его выглядело бесстрастным, но Мастер знал, что Долтри боится.
— Выкладывайте, не тяните.
— Черномазый удрал.
Роулинсон отвратительно захихикал.
— Каким образом? — холодно поинтересовался Мастер.
— Не знаю. Замок закрыт, а негра в камере нет. Последним, кто его видел, был Абрахам, приносил ему пожрать, потом забирал посуду. Словно в воздухе растворился, сэр.
— Роулинсон! — Мастер повернулся к полковнику. — Заканчивайте надираться джином, пусть даже очень хорошим, и займитесь делом, которое вам по вкусу. Дано: пустая камера, запертый замок, отсутствующий чернокожий. Решение загадки за вами. И не забудьте, что на днях нужно будет решить проблему с Лос-Аламосом.
— Охотно займусь, — согласился полковник, неуклюже выбираясь из шезлонга. Бутылку он поставил на пол и, случайно задев, разлил ароматную голубую жидкость, но даже не обратил на это внимания. — А про Лос-Аламос я всегда помню, сэр.
Долтри переминался с ноги на ногу, ожидая распоряжений для себя.
— Я вами недоволен, капитан! — сурово сказал Мастер. — Замените всех, кто сегодня упустил пленников — я имею в виду всех, кто был в зале. Отправьте в патруль за периметр, подальше. С вами я разберусь позже. Исполняйте! Если будут новости, докладывайте немедленно.
— Есть, сэр!
Долтри, заметно обрадованный тем, что расправа отложена, убежал. Роулинсон подошел к перилам балкона и посмотрел вниз, где суетились охранники, подъезжали и отъезжали автомобили.
— Вы не торопитесь, я вижу, — заметил Мастер.
— А куда торопиться? Если негра в камере нет, то его там все равно нет. Дайте подышать свежим воздухом.
Мастер хотел было поиронизировать на предмет неожиданной любви полковника к свежему воздуху, но тут неожиданно вернулся Долтри.
— Вы просили докладывать немедленно, сэр…
— Нашли?!
— Нет, сэр. Они захватили «хаммер», оружие и обмундирование. Двух наших людей связали и бросили в проулке. «Хаммер» мы пока не нашли…
— Обоих расстрелять, — не раздумывая, приказал Мастер. — Ищите машину. Задействуйте всех, кого сочтете нужным. Быстро!
— Есть, сэр!
— А вы займитесь, наконец, этим чертовым негром! — еле сдерживаясь, чтобы не перейти на крик, сказал Мастер полковнику. — Я хочу знать, черт побери, куда он делся!
Джей-Ти сидел в заброшенном сувенирном магазинчике и высматривал, нет ли здесь чего полезного. Погромы, случившиеся в дни Катастрофы, и тщательные зачистки магазинов, особенно продуктовых и скобяных, регулярно производимые потом, миновали эту небольшую лавочку по причине полной непригодности ее ассортимента. Умирающему куску цивилизации ни к чему оказались пластиковые макеты мормонского молельного дома Табернакл и собора Солт-Лейк, равно как и карты Большого Соленого озера или легкой железной дороги Метролинк. Джей-Ти перевернул пол-лавочки вверх дном, тщетно пытаясь найти карту самого Солт-Лейк-Сити, но кроме дурацких открыток с панорамой города на фоне горы ничего не нашел.
Все, что обнаружил Джей-Ти, это завалившийся под груду туристических брошюр складной нож с символикой зимних Олимпийских игр 2002 года. В качестве оружия — крайне сомнительно, но ничего другого под рукой не было.
Светало, и бывший рэпер задумался, как поступить дальше. Судя по слою пыли и целым рыболовным сетям паутины, в сувенирную лавчонку давно никто не забредал, поэтому можно было провести день здесь. С другой стороны, несколько раз осторожно выглядывая наружу, он заметил, что чернокожих на улицах довольно много. Видимо, в этом районе города они и живут. А для белого, как известно, все негры — на одно лицо. Тем более для белого, который негров не любит — а Джей-Ти пока сталкивался здесь только с подобными.
Выбравшись из магазинчика и чуть-чуть изменив внешность, можно было спокойно добраться до озера, не привлекая особого внимания. С внешностью Профессор справился легко: нахлобучил на голову зеленую бейсболку с эмблемой национального парка Антилоуп, надел дешевые солнцезащитные очки с пластмассовыми стеклами. Сверху полевой куртки пришлась как нельзя впору широкая майка с логотипом яхтклуба Солт-Лейк. Немного разорванная по шву, она не заинтересовала мародеров и валялась на пустой полке.
— Вряд ли у них тут всем раздали фотороботы, правда, братан?! — спросил сам у себя Джей-Ти и, оглядевшись, выскользнул из магазинчика.
Никто не обратил на него внимания. Бывший рэпер угадал верно: в данной части города было организовано негритянское гетто, которое охранялось спустя рукава. Хорошего здесь было мало, но имея кусок хлеба и даже выпивку по праздникам, как говорил старый Абрахам, чернокожие предпочитали эти нехитрые блага сомнительным перспективам выживания за пределами города. Разумеется, кто-то убегал, кого-то ловили и наказывали, но в целом гетто жило своей собственной, довольно спокойной жизнью. В конце концов, рассуждали многие его обитатели, их деды и прадеды как-то ведь жили в годы оголтелого расизма южных Штатов. Что поделать, если время повернулось вспять? Правильно, устраиваться по мере возможностей.
И Клем, и Роулинсон могли дать полезный совет Ростиславу и его спутницам — уходить именно через гетто. Но Роулинсон просто умолчал об этом, а Клем даже и не подумал, да и знать не знал. Поэтому Шибанов с девушками двинулись к свободе сложным путем, а Джей-Ти — довольно простым.
Он шел по растрескавшемуся тротуару, поглядывая по сторонам. Навстречу попадались в основном пожилые женщины, спешившие по хозяйственным делам, и детишки, мал мала меньше. Дети были одеты в разномастные обноски, один карапуз сидел на кевларовом армейском шлеме, который, судя по всему, заменял ему горшок.
Наверное, здесь можно было укрыться, найти оружие, пищу, узнать дорогу. Но Джей-Ти давно уже разучился вот так запросто доверять незнакомым людям, независимо от того, какого цвета у них кожа. Скорее всего, за его шкуру уже назначили награду, и не факт, что первый же черный брат, к которому он обратится с просьбой, не сдаст его солдатам Мастера за галлон виски или несколько банок консервированных бобов.
— Нет уж, нафиг, — пробормотал Джей-Ти, поправляя сползавшую бейсболку, которая была ему великовата. И только тогда обнаружил, что за ним наблюдают.
Давешний пацан, что ночью засек его лихой побег из кутузки, ехал по противоположной стороне улицы на раздолбанном велосипеде. Джей-Ти узнал его по приметной прическе — голова пацаненка была местами выбрита, но выбрита весьма затейливо — под футбольный мяч. Тот мяч, который для соккера, а не для нормального американского футбола.
Велосипед был собран из разноцветных частей. Судя по раме, изначально это был «швинн» — Джей-Ти тоже катался на подобном лет в десять. Заметив, что Джей-Ти его засек, пацан развернулся и собрался было удрать, но бывший рэпер приветливо подмигнул ему и поманил пальцем.
Пацан уезжать не стал, но стоял, держа ногу на педали.
— Иди сюда, чувак! — позвал Джей-Ти. — Я ничего плохого тебе не сделаю.
— Откуда я знаю? — резонно спросил пацан.
— Я тебя первый раз в жизни вижу, зачем бы я тебе делал плохое?
Логики в этом умозаключении содержалось маловато, но пацану хватило. Он подъехал ближе и продолжал медленно двигаться параллельно идущему Джею на таком расстоянии, чтобы тот не успел его схватить.
— Тебя как звать?
— Шеммонд, — сказал пацан.
— Красивое имя. А я — Джей-Ти.
— Тоже ничего, — снисходительно сказал пацан. Ржавая велосипедная цепь отчаянно скрипела.
— И хаер у тебя прикольный. Кто тебя так подстриг? Брат?
— Сестра, — с гордостью сказал пацан, — это она сама так придумала!
— Да ладно? — поразился Джей-Ти, — девчонка, а в футболе шарит?
— Она играла за школьную команду.
— Только ни фига это не футбольный мячик у тебя на голове, чувак, — наставительно заявил Профессор. — Это мяч для соккера. Девчонкам он, может, и сойдет, а пацан должен любить американский футбол. «Нью-Йорк Джетс», «Канзас Сити Чифс», «Индианаполис Кольтс»… Вот это для американских пацанов, а в соккер пусть играют девчонки и европейцы.
— Да пошел ты, — обиженно сказал пацан и явно собрался отвалить. Джей-Ти поспешил исправить положение:
— Стой, стой! Да черт с ним, с соккером. Классный причесон, клево.
Пацан передумал уезжать, но смотрел подозрительно.
— Слушай, мне помощь нужна, — сдался Джей-Ти.
— Я так и думал. Я видал, как ты удрал из Обезьянника.
— Обезьянника? Это почему вы его так называете?
— Как это почему? Там же одни белые, в этом большом доме.
— Слушай, — серьезно произнес Джей-Ти. — Белые — такие же люди, как ты или я. Среди них полно хороших и достаточно плохих. Вот скажи, среди черных много ублюдков? Таких, которые своему же брату готовы сделать гадость?
— Хватает, — признал Шеммонд.
— Та же фигня и с белыми, братан. Ладно, об этом мы как-нибудь позже побеседуем, а пока мне нужно отсюда свалить.
— А что ты натворил? Замочил кого?
— Нет, просто я пришел с запада, и город мне не понравился. А меня хотели здесь оставить против моей воли. А я этого, братан, очень не люблю.
— Кажись, понял. Это твои кореша удрали? Копы их искали всю ночь, злые были, как собаки.
— Мои.
— Белые небось?
— Один белый, его жена — такая же как мы. Еще одна девчонка — частично японка.
— Японок я люблю, — мечтательно сказал Шеммонд, и Джей-Ти едва удержался, чтобы не рассмеяться, потому что пацан внешне тянул максимум лет на десять. — Их вроде пока не поймали. А ты чего не с ними?
— Меня посадили отдельно.
Джей-Ти проворно оглянулся по сторонам. Заболтавшись со своим новым приятелем, он совсем расслабился. Слава богу, никто внимания на них не обращал. Вот если появится патрульный автомобиль, придется прятаться… Но, видимо, у патрулей были дела в других местах.
— Так чем тебе помочь, братан? — деловито спросил пацан, подъезжая почти вплотную. Видимо, решил, что враг обитателей Обезьянника может являться для него только другом.
— Да слинять мне надо из города. Сказали, лучше сделать это по озеру. Правда или нет?
— По озеру можно слинять. Там охраны нету. И забора тоже. Если взять лодку и поплыть типа ловить рыбу… — задумчиво предположил Шеммонд. — Рыбы тут почти что и нету, вода в озере слишком соленая, но некоторые ниггеры ловят. Жрать-то надо.
— А где взять лодку?
— Украсть, ясное дело, — пацан посмотрел на Джея-Ти с недоверием. — Слушай, ты точно крутой?
— Крутой, крутой, — заверил Профессор. — Можешь не сомневаться.
И прочитал из старой песни Public Enemy:
Без практики Джей-Ти подрастерял свое мастерство читать рэп, пару раз довольно позорно запнулся, но пацан был в экстазе.
— Фигасе! — вытаращив глаза, пробормотал он. — Да ты круче Фифти Цента! Сам сочинил?
— Сам, — на всякий случай соврал бывший рэпер, потому что песня была старая и Шеммонд ее, скорее всего, не слышал. Тот тут же подтвердил:
— У меня есть несколько рэперских дисков, но слушать такое копы не позволяют. И электричество у нас дают редко, а батарейки давно все кончились. А ты давай сворачивай вон туда, я знаю, где Брюс прячет свою лодку на озере. Это хорошая лодка, если белые узнают, то отберут ее. Лучше ты ее украдешь, чем белые.
Пожав плечами, Джей-Ти свернул в указанном направлении. Это был нежилой квартал, почти полностью выгоревший — вместо деревянных домов стояли черные каркасы, под ногами скрипели уголья.
— Тут все сгорело, еще когда чокнутые бегали, — пояснял Шеммонд. Он слез с велосипеда, потому что ехать по пепелищу было неудобно, и вел его, держа за руль. — Потом чокнутых по большей части перестреляли, несколько раз они еще нападали на нас, но их отбили. Сейчас или передохли сами, или в другой город ушли. Давно уже не видел чокнутого.
— А твои родители где?
— Мать на плантации, а отца нету. Чокнулся, его и замочили.
Пацан поведал об этом трагическом событии обыденно, словно колонка происшествий в газете. Да ведь так оно все и было, вспомнил Джей-Ти. Два года назад — а словно лет десять прошло… И убивали именно так — пока зараженный не успел убить тебя. Шибанов как-то сказал ему, что эпидемия в США унесла меньше жизней, чем унесла бы эпидемия в России, потому что там нельзя свободно продавать гражданам оружие. Поэтому здоровым нечем было бы защититься от больных.
Профессор не мог представить себе государство, в котором нельзя свободно купить пистолет, чтобы защищать себя. Ростислав тогда развел руками и сказал, что это тот случай, когда и у Америки есть чему поучиться. Дальше они принялись спорить, забрались в дебри политики и экономики (причем оба разбирались в ней на довольно потешном уровне), плюнули и решили больше подобных диспутов не устраивать.
Вспомнив об оружии, Джей-Ти сказал:
— Я пустой, чувак. Пушку можешь достать?
Шеммонд закатил глаза.
— Я что, оружейный магазин? Знаешь, что бывает, если у меня найдут пушку?!
— Насколько я помню, раньше из этого тоже ничего хорошего не выходило, если пушка незаконная, — согласился с пацаном Джей-Ти. — И тем не менее?
— Тебе же даже нечем со мной расплатиться, — прищурился Шеммонд. Велосипед, подскочив на крупной головешке, громко дзинькнул звонком, спугнув стайку каких-то птиц, сидевших на каркасе дома.
— Ножик хочешь?
Пацан критически осмотрел средство оплаты, ногтем проверил остроту лезвия и сунул ножик в карман.
— Идет. Мне все равно ствол не нужен, только неприятности с ним, да и большой… Отдача очень сильная. Только за ним нужно съездить. Ты пока спрячься, братан.
— Где?
— Сейчас покажу.
Джей-Ти привел его к ряду приземистых строений, расположенных не слишком далеко от берега озера. Была видна гладкая поверхность воды, небольшие ржавые кораблики, вытащенные на берег, перевернутая набок белоснежная яхта, зарывшаяся мачтой в прибрежную смесь песка и соли.
— Тут сиди, — Шеммонд по-хозяйски подтолкнул рэпера к сложенной из бетонных плит будочке. Если, как предположил Джей-Ти, когда-то этот комплекс строений был частным яхт-клубом, здесь должен был находиться пост охраны.
Внутри будочки ничего не было, потому он сел на пол и принялся ждать. Своего рода лотерея — вернется ли Шеммонд? А если вернется, принесет ли пушку? А что будет, если он вернется не один?
Хорошо бы Расти и девчонок не поймали. Наверное, ему так все легко и удалось именно потому, что головорезы Мастера отвлеклись на них… Еще бы — Расти ушел с боем, угнал машину. Такое не простят. А он, Джей-Ти — просто еще один черномазый, о побеге которого даже не факт что уже известно.
Сняв нелепые очки, Профессор аккуратно положил их на подоконник, а сам привалился к стене и закрыл глаза. Уже несколько часов он был совершенно один, тогда как с самого бегства из Неверлэнда они практически не расставались. И Джей-Ти отвык от одиночества. Сейчас он чувствовал это особенно остро.
Направление они выдерживали, благо трубы и коридоры не слишком петляли. Мидори делала пометки, хотя Ростислав надеялся, что возвращаться не придется.
Пару раз им пришлось преодолевать вброд заполненные мутной водой провалы в полу — результат отсутствия профилактических работ и дождей. Пить эту воду, конечно же, не следовало.
Атика явно устала и весьма заметно стала прихрамывать. Значит, все-таки потянула связки — отметил Ростислав и постепенно замедлил ход. Атика ничего не заметила, а Мидори, улучив момент, показала ему глазами на ногу Атики и одобрительно кивнула. Девчонка держалась как всегда молодцом, по дороге старалась занять Атику разговорами, зная, что так меньше обращаешь внимания на боль.
— Если бы не эта фигня с Катастрофой, я, наверное, в армию пошла, — доверительно сообщила она Атике.
— Ты? В армию? — засмеялась Атика. — Ты же актрисой собиралась быть. Зачем бросать такую прибыльную профессию?
— Актрисе армия тоже не помешала бы. Между прочим, тогда меня чаще бы приглашали на роли — ведь не надо было бы нанимать дублерш всяких, если я и сама могу сальто крутить и прочие трюки делать.
— В армии не трюкам учат, — заметил Шибанов.
— А то я не знаю, чему там учат! — огрызнулась Мидори.
Некоторое время она молчала. Затем тихо сказала:
— Я в армию хотела, чтобы себя научиться защищать. От всяких…
— От всяких кого? — удивился Шибанов. — Ты же еще мелкой школьницей была, когда все это случилось… А потом всегда рядом с нами, тебя никто не обижал.
— А ты думаешь, в школе мало всяких уродов было? — возмутилась Мидори. — У меня одноклассник один был… урод. Меня к нему приставили помогать с учебой…
— Серьезно? У вас тут такое тоже было? А я думал, только у нас, — поразился Ростислав.
— Какое? — не поняла Мидори.
— Что к разным уродам отличников приставляли с учебой помогать.
— Не знаю, как у вас, а в нашей школе почему-то это было. Вот навязали мне этого урода, прихожу я к нему, а он дверь закрыл и говорит: «Хорошо, что ты пришла! У меня есть топор. Поиграем в расчлененку?».
Ростислав и Атика одновременно прыснули со смеху.
— Ничего смешного, — строго сказала Мидори, сама еле сдерживаясь, чтобы не засмеяться.
— А ты что? — спросила Атика.
— Я что? Я ему кулаком в солнечное сплетение засветила, а потом ему пришлось выучить наизусть всю поэму Лонгфелло «Песнь о Гайавате».
Тут уже Ростислав и Атика расхохотались так, что по коридору заметалось эхо. Да и Мидори тоже рассмеялась. Но их веселье продолжалось недолго.
В квадратной комнате наподобие коллектора им попался человеческий скелет. Он лежал, скорчившись в углу, некоторых костей недоставало. Никто не испугался — такого добра они насмотрелись на Закрытой Территории предостаточно — и скелетов, и трупов на разных стадиях разложения… Шибанов внимательно осмотрел останки и предположил:
— Давно лежит, по-моему. Может, во время начала эпидемии забился сюда и умер с голоду.
Но потом им попалось еще несколько скелетов — как целых, так и разбросанных на несколько ярдов. Вперемешку с костями валялись куски одежды, обувь, в одном месте — полицейский револьвер без патронов, в другом — разбитый радиоприемник… У шестого по счету костяка Мидори остановилась, наклонилась и сказала:
— По-моему, его кто-то грыз.
— Что?! — переспросил Шибанов.
— По-моему, его кто-то грыз, — повторила Мидори.
Ростиславу сразу же представились морлоки, существа из романа Уэллса «Машина времени», ушедшие жить под землю и питавшиеся мясом оставшихся наверху жителей… Скривившись — всплывет же не ко времени дрянь всякая — Шибанов поторопил Мидори, потянув ее за руку:
— Давайте не будем задерживаться, раз такие дела.
А еще через пару сотен ярдов Ростислав Шибанов предостерегающе поднял руку.
— Слышите?! — шепотом спросил он.
Впереди, в глубине коридора, что-то происходило. Шуршание, перешептывание, царапанье… Словно орда мерзких гномов выбралась из своих каменоломен, чтобы напакостить людскому племени. В далеком шипении и шуршании чувствовалась несомненная угроза, мало того, оно явно двигалось им навстречу, и Шибанов снял с плеча М-16.
— Что это?! — так же шепотом спросила испуганная Атика.
— Не знаю…
— Я видела ответвление, это шагов тридцать назад, — сообщила Мидори. Бывшая кинозвезда выглядела спокойной, тяжелый пистолет не дрожал в ее руке.
— Откуда мы знаем, что там, Ми?
— По крайней мере, там тихо, — резонно заметила девушка.
Они вернулись к ответвлению, шорох и шуршание следовали за ними по пятам, оставаясь пока за пределами света фонарика. В боковом коридоре обнаружилась пластиковая дверь с зарешеченным окошечком. Она была заперта, но врезной замок выглядел весьма хлипким.
— Укроемся здесь, — решил Шибанов. — Если что — попробуем выбраться наверх, это похоже на какой-то запасной выход.
Дверь в самом деле вылетела от удара плечом. За ней были уходящие вверх ступеньки. Пристраивая дверь на место, Ростислав услышал, как таинственный звук еще приблизился. Он выглянул в коридор, поднял фонарик и отшатнулся от отвращения.
Захлопнув дверь, Шибанов привалился к ней спиной.
— Нужно чем-то ее укрепить, — выдохнул он.
Девушки не стали задавать вопросов — изобретательная Мидори тут же взяла у Атики М-16, уперла прикладом в ступеньку, а стволом — в дверную ручку.
— Придется бросить, — вздохнула она. — Что там?
— Крысы, — коротко сказал Ростислав.
Сотни серых грызунов бежали по коридору. Шибанов навсегда запомнил их сплошной шевелящийся ковер, круглые уши, похожие на человеческие, отблескивающие красным глаза, острые зубы. Серая крыса — тварь, обитающая везде, кроме Антарктиды.
Что вспугнуло или приманило их? Может быть, движение — канализация выглядела так, словно людей здесь не было уже очень давно. Те же несчастные, чьи скелеты они видели в коридоре, становились для крыс лакомой добычей. Нет ничего удивительного, что грызуны так быстро среагировали и явились позавтракать…
Дверь уже ощупывали тонкие крысиные пальцы, скреблись и царапались. Зверьки злобно пищали, понимая, что добыча рядом, вкусно пахнет, но добраться до нее нельзя.
Затем они азартно принялись грызть дверь.
Гумилев всматривался в лица членов группы, собравшейся в малом конференц-зале.
Сам он сидел, что называется, в президиуме — за легким пластиковым столом, размещенным на невысоком подиуме. Рядом с ним озабоченно листал папку с бумагами Санич.
Члены группы рассредоточились по залу, собравшись, так сказать, по интересам. Люди Санича сидели с левой стороны, в ряд, торжественные, словно готовясь к вручению правительственных наград, и о чем-то вполголоса переговаривались. Посередине был Грищенко, который приветливо поглядывал на Гумилева.
Ученые сидели справа. Тарасов и Синцов вдвоем, на первом ряду кресел, за ними — критично озирающийся Артемьев, на значительном расстоянии от него — Вессенберг.
Ну вот, мрачно подумал Гумилев, уже начинаются проблемы. То, что вояки сидят отдельно, в принципе, принимается — у них будут свои собственные функции, ученые для них — объект защиты. А вот Артемьев, как и ожидалось, оригинальничает. И Вессенберга его парни пока не приняли, что ожидаемо, но нежелательно. Как бы там ни сложилось впоследствии, не надо бы вот так сразу показывать, что мы — сами по себе, а ты в нашу песочницу не лезь.
Эстонец, казалось, не обращал на это никакого внимания. Он добродушно разглядывал стены конференц-зала, сделанные из панелей мореного дуба, потом поймал взгляд Гумилева и улыбнулся.
Саничу Вессенберг не понравился. Еще больше ему не понравилось то, что неведомый ксенобиолог будет заместителем Гумилева. Не он, боевой робокоп Санич, не даже сотрудник спецслужб Решетников, а ученый. Притом настолько несолидного вида — длинные волосы, пижонские очочки.
«Павиан белобрысый», — так охарактеризовал Санич эстонца в приватной беседе с Гумилевым после того, как Вессенберг приходил к нему отрекомендоваться.
Усилия ребят Санича ни к чему особенному не привели — Вессенберг был тем, кем он есть, то бишь ученым редкой и в чем-то даже шарлатанской специальности. Отчасти известный в таких же кругах за рубежом, автор нескольких брошюр, изданных малым тиражом в частных мелких издательствах. Холост, родители живут в Пскове, пенсионеры.
Решетников при всей доверительности их отношений объяснять тоже ничего не стал.
— Это лучший специалист, — коротко пояснил он Гумилеву. — Если все, что мы собираемся там найти, на самом деле существует, то без него не разберемся. Извините, Андрей Львович, но я сам поначалу был против, а потом понял, что Вессенберг необходим. В любом случае мешать он не будет.
Вессенберг снова улыбнулся, видимо, ожидая, что Гумилев сделает это в ответ. Но Гумилев отвернулся к Саничу и тихо произнес:
— Начинай, что ли.
— Прошу внимания! — с готовностью сказал Санич. В зале затихли. — Сегодня мы собрались, чтобы ознакомиться с данными операции «Илиада». Вам уже было сообщено заранее, но повторюсь для тех, кто вдруг не осознал всей серьезности — после текущей беседы вы уже не покинете территории комплекса и не будете иметь возможности связаться с родными и близкими. Скорее всего, послезавтра с утра мы отправляемся на аэродром, откуда вылетим в Соединенные Штаты.
Про Соединенные Штаты все знали давно, потому что международная миссия в Айдахо давно стала объектом газетных статей и телерепортажей. Гумилев устал отбиваться от журналистов, приказав в конце концов пресс-службе на все вопросы отвечать «Без комментариев». СМИ подергались немного и отстали.
А вот про вторую часть, а именно проникновение на территорию Зоны 51, не знал никто. Кроме Санича, Решетникова и, как ни печально, Вессенберга.
— Личные вещи с собой вам не пригодятся, — продолжал Санич. Гумилев укоризненно посмотрел на начальника службы безопасности, и тот, поняв, как двусмысленно прозвучала его фраза, тут же поправился:
— Я не в том смысле, что… ну, вы поняли… а в смысле, что члены группы будут обеспечены всем необходимым с учетом наших целей и места пребывания, а также из расчета общего груза.
Ученые заулыбались забавной оговорке Санича, вояки сидели спокойно.
— Если есть вопросы, поднимайте руки, — предложил Санич.
Руку поднял Вессенберг.
— Почему именно «Илиада»? — поинтересовался он, поправляя свои пижонские стеклышки.
— Разрешите, я отвечу, — вступил в игру Гумилев. — Видите ли, одно время я пытался ввести в своей…э-э… организации схему, используемую в некоторых зарубежных спецслужбах — когда компьютер выбирает случайное слово для наименования проекта или операции. Вроде бы так теряются все ассоциации, которые могут возникнуть в случае, если название придумывает человек. Но после того, как компьютер предложил назвать одну из программ по исследованию проблем омоложения организма «Харон», а проект по поддержке талантливой молодежи в одном из лицеев — «Лопух», я это нововведение отменил.
«Илиадой» операция названа потому, что это одна из моих любимых книг — вы, верно, заметили ее на моем рабочем столе во время прошлого визита.
— Но, насколько я могу знать, в данном случае как раз работает ассоциация. «Илиада» — это произведение о путешествии, войне, секретной операции данайцев…
— Вы считаете, если бы моей любимой книгой было, скажем, «Великое путешествие кроликов» Ричарда Адамса[42], ассоциации бы не наблюдалось?
— Вопрос снимается, — с улыбкой сказал Вессенберг. Тарасов что-то зашептал на ухо Синцову, косясь на эстонца.
— Если вопросов больше нет, разрешите приступить к информационной части.
Санич нажал кнопку. Шторы за спиной у них разъехались, загорелся экран, на нем появились кадры космической съемки: похожее на неровный осколок зеркала озеро, окруженное горами.
— Перед нами — высохшее озеро Грум-Лэйк, возле которого на территории военной базы Неллис располагается так называемая Зона 51, — начал Санич, выйдя из-за стола и взяв указку. До мая тысяча девятьсот пятьдесят пятого года база входила в состав испытательного полигона Военно-морских сил США, на котором проводились подземные ядерные испытания…
Гумилев не слушал Санича, потому что все эти данные прекрасно знал. Он наблюдал за своими будущими спутниками, прикидывая, правильный ли выбор сделал. Даже самые свежие данные не проливали света на то, что происходит на территории Зоны 51 и непосредственно объекта S-4. Там могли остаться военные. Базу могли захватить инфицированные, могли — обычные люди, попавшие туда в поисках убежища. Все три варианта гарантировали проблемы… Ладно, решил он, посмотрим, что будет дальше.
— Самые разные источники утверждают, что сюда с конца пятидесятых годов постепенно стали перемещаться работы по исследованию внеземных технологий с базы Райт-Паттерсон, штат Огайо. О том, что в Зоне 51 испытываются инопланетные аппараты, потерпевшие крушение в конце сороковых годов в штате Нью-Мексико, в свое время в доверительной беседе признался физик Отто Краузе, — продолжал Санич. — Целью программы, по его словам, было создание двигателей, аналогичных тем, что установлены на летающих тарелках. Через увеличительную оптику металлические тарелки над Грум-Лэйк не раз видели участники ядерных испытаний в Неваде.
Оксана Иванова что-то сказала сидящему рядом Грищенко. Майор — так решил звать его по старой памяти Гумилев — согласно кивнул. Удивленными вояки не выглядели, потому что за время работы у Гумилева привыкли, что многие фантастические вещи вовсе таковыми не являются. Доклад же Санича, построенный на суммированных фактах и точных описаниях, был привычен и понятен их армейской натуре. Нужно захватить объект? Хорошо, для исходных данных нужны координаты, места проникновения, вероятное количество противника. То, что хранится на объекте, уже второстепенно.
— Бывший сотрудник спецподразделения ВМС Дерек Хенесси, служивший на объекте S-4, рассказывал: «На объекте, не считая самого верхнего, вырубленного в скалах, имеется четыре подземных этажа. Там находятся ангары, связанные друг с другом лифтами, с помощью которых летающие тарелки доставляются на поверхность». На третий и четвертый уровни допускались только люди со специальными полномочиями. Каждый из них имел специальную магнитную карточку, кроме того, специальные сканирующие устройства проверяли их отпечатки пальцев и рисунок радужной оболочки глаза. Хенесси, охранявший лифт на втором подземном уровне, не знает, что находится на более глубоких этажах. Зато он дал детальное описание второго уровня и нарисовал подробный план его помещений. Он рассказал, что в девяти ангарах в то время находилось семь «летающих тарелок». С помощью гидравлических систем их с какими-то целями периодически поднимали на верхний этаж, — Санич сделал небольшую паузу, словно наслаждаясь вниманием слушателей, и продолжал:
— Хенесси обозначил на схеме место, где в специальных контейнерах хранились тела инопланетян. «Стеклянные трубы высотой сто восемьдесят и шириной шестьдесят сантиметров стояли вплотную друг к другу. Они все одинаковые, и существа, находившиеся в них, тоже выглядели одинаковыми. Я не знаю, какого они пола, так как цилиндры посредине были прикрыты кольцом из алюминия. Цилиндры стояли на постаменте из черного полированного камня высотой тридцать сантиметров и были заполнены раствором, в котором плавали тела. Эти существа имели худощавое телосложение, сужающиеся к подбородку головы и длинные руки. Глаза в складках. Век не видно. У них была сероватая пигментация кожи, они совершенно безволосые. Голубоватые углубления вместо ушей, две щели вместо носа и одна вместо рта. Похоже, у них нет ни сосков, ни пупка, во всяком случае, я их не видел. Но я помню, как кто-то сказал, что у них совершенно не такое, как у нас, строение тела».
В зале наконец-то зашептались. Санич, не обращая внимания, продолжал рассказывать про то, как американцы пытались скрывать сведения о Зоне и о том, кто собирается наложить на них руки. О самопровозглашенной Республике Солт-Лейк слышали все, хотя писали о ней все меньше и меньше — Закрытая Территория была недоступна для журналистов, а стало быть, не являлась поставщиком достоверных новостей. Североамериканский же Альянс не считал Республику законным государством и старался всячески блокировать информацию со своей стороны.
— Итак, вы понимаете, что от нас требуется, — обратился Гумилев к собравшимся, когда Санич закончил свое выступление, выключил экран и закрыл шторы. — Пробраться на территорию Зоны 51, попытаться разобраться с тем, что мы там обнаружим, а затем уйти, уничтожив остальное. Операция очень сложная, потому что мы не знаем, что происходит на территории Зоны. Возможно, там вообще никого нет, хотя данные космической съемки фиксируют некие перемещения. Возможно, нас встретят во всеоружии. Послать более крупный отряд мы не имеем возможности — Североамериканский Альянс любезно пригласил нас для медицинских исследований, но ни за что не разрешит нам попасть на этот объект. Разумеется, вы имеете право отказаться — я не вправе вас осудить. Уверяю, что никаких репрессий в случае отказа не последует. Все мы люди, у всех есть семьи, родные, планы на будущее. Это не оборона Москвы в сорок первом, когда врага нельзя было пропустить дальше. Хотя в каком-то смысле это почти то же самое.
В зале молчали. Вессенберг по-прежнему улыбался, словно бы Гумилев рассказал нечто смешное. Грищенко смотрел в пол. Румяный Антон Миллерс, бывший офицер-десантник, задумчиво грыз ноготь. Насколько помнил Гумилев из досье, Миллерс два месяца назад женился. Еще один безопасник, Максим Дербенев, что-то записывал в блокнот.
— Я так понимаю, никто не отказывается? — уточнил Гумилев, выждав достаточную паузу. — Спасибо. Я верил в вас. Однако вопросов я услышал мало. Всем все понятно?
— Андрей Львович, вы уж простите, что я так упрощаю, — сказал, не поднимаясь, пожилой Артемьев. — Но мы же видим, что все решится только на месте. Чего же воду в ступе толочь? Лично я лучше пойду в тире немного позанимаюсь, благо домой меня уже не отпустят.
— Логично. Что ж, тогда не смею никого задерживать, — развел руками Гумилев. — Вас известят, в какой день и во сколько мы встречаемся на вертолетной площадке.
— У меня вопрос, — неожиданно сказала Оксана Иванова, когда все уже встали и начали пробираться к выходу. — Какие гарантии, что наш противник не успеет добраться до базы раньше нас?
— Никаких, — Гумилев покачал головой. — Больше того, возможно, они уже там побывали. Хотя, по данным Решетникова, Республика Солт-Лейк слишком занята сейчас вооруженными столкновениями с армией Макриди — одним из наиболее серьезных военизированных формирований на Закрытой Территории. С другой стороны, это противостояние может подтолкнуть Мастера к отправке отряда на базу в поисках… э-э… новых технологий. Как вы понимаете, это чревато большой бедой.
— Вы говорите о Маккейне? — уточнила Иванова.
— Я говорю о Мастере, — сказал Гумилев.
Шеммонд вернулся спустя час с небольшим. Солнце уже поднялось довольно высоко, никто Джея-Ти в его укрытии не тревожил. Лишь пробежала мимо бродячая собака, удивив бывшего рэпера — как это ее до сих пор не съели?!
Пацан явился уже без велосипеда. Он постоял на открытом месте, внимательно осматривая окрестности, и только потом рысцой побежал к будке. Хвоста за ним, вроде, не наблюдалось. Не подвел, стало быть.
— Вот пушка, братан! — сказал Шеммонд, вытаскивая из-под ремешка штанов большой револьвер. Это оказался здоровенный «Кольт-Анаконда», дорогущая и смертоносная игрушка, способная стрелять мощными патронами «магнум» калибра 44 миллиметра. Судя по внешнему виду, мальчик тщательно за ним ухаживал. Джей-Ти отщелкнул барабан — все шесть патронов находились на месте, в своих гнездах.
— Больше нету, — виновато шмыгнув носом, сообщил Шеммонд. — Я его у покойника забрал, давно еще. Его люди Мастера ловили и подстрелили, он потом помер в развалинах. Там, может, и запасные патроны были, но я побоялся искать по карманам, вдруг схватит и станет кровь сосать… Сейчас бы не побоялся, конечно.
— Спасибо, чувак, — с чувством сказал Джей-Ти и пожал пацану руку. Тот буквально засветился от счастья, но тут же смутился, принял серьезный вид и все тем же деловым тоном промолвил:
— Я еще пожрать принес.
Это оказалась банка дешевого колбасного фарша, такой раньше покупали бездомные и Джей-Ти в рот бы его не взял. Как, однако, изменились с тех пор его вкусы, подумал бывший рэпер, чувствуя, как рот наполняется слюной. Вчерашний ужин, казалось, всосался работающим в экстренном режиме организмом без остатка.
— Присоединяйся, — велел Джей-Ти, дергая за колечко и вскрывая банку. — Можно пальцами.
— Зачем же пальцами, — солидно возразил мальчишка. — У меня есть четкий складной нож.
…Лодка неведомого Брюса оказалась стекловолоконной трехместной плоскодонкой с двигателем «эвинруд», заботливо укрытой различным мусором в нескольких ярдах от берега. Заметить ее случайно было практически невозможно. На борту красовалось написанное через трафарет синей краской название: «Летучий Голландец». То ли Брюс был начитанным, то ли от предыдущего хозяина осталось.
— И что, работает? — недоверчиво спросил Джей-Ти, кивая на испачканный маслом и местами поржавевший двигатель.
— А то! Только бензина нету. Брюс его где-то здесь прячет, недалеко.
— И ты не знаешь, где именно?!
— Неа… Щас найдем, братан, не мельтеши, — успокоил Шеммонд.
Приступив к поискам, они обнаружили жестянку с бензином под останками пирса, над которым угрожающе кренился небольшой портовый кран. Жестянка оказалась полна, и Джей-Ти, открутив завинчивающуюся крышку, перелил топливо в бак.
— Брюс, поди, расстроится, — предположил Джей-Ти, пытаясь столкнуть лодку с отмели.
— Тебе нужнее, да и с рыбой хреново, — просто сказал Шеммонд и стал помогать. Вдвоем они спустили плавсредство в маслянистую, полную соли воду. Когда она дошла до колен, Джей-Ти запрыгнул в лодку и попытался завести мотор.
— Погоди!
Джей-Ти удивленно воззрился на мальчишку. Тот немного посопел и опустил глаза.
— Что не так? — заволновался Джей-Ти.
— Ты это… напиши мне слова песни, — попросил пацан, неловко вытаскивая из кармана огрызок карандаша и помятые бумажки. — Ну, как мы должны бороться с властью.
Джей-Ти хмыкнул, огляделся нервно, но не выполнить просьбу мальчишки не мог. Даже если сейчас выскочат автоматчики из-за всех прибрежных валунов. Быстро нацарапав на бумажке слова, бывший рэпер сунул листки ему в руку и снова принялся за мотор.
Тот кашлянул пару раз, но потом на удивление послушно завелся.
— Прощай, чувак! Привет сестре! — крикнул бывший рэпер. Мальчишка помахал ему вслед и побрел к берегу.
— Не было бы у тебя мамаши и сестры… — с сожалением пробормотал Джей-Ти, провожая взглядом маленькую фигурку, ковыляющую среди мусора к развалинам клуба. Он понимал, что на пустошах с ребенком пришлось бы тяжело, но и оставлять Шеммонда здесь, в этом странном мирке, не хотелось. Успокаивало лишь то, что пацан, кажется, отчетливо представлял себе, что нужно делать, и вряд ли здесь задержится.
«Летучий Голландец» уверенно шел, рассекая острым носом низкую волну, но разгоняться Джей-Ти не спешил — мало ли, что за два года могло здесь затонуть. Стеклопластик не выдержит, если на полной скорости наткнуться на корпус утопшего корабля или какое-нибудь бревно. А кораблекрушение в его планы никак не входило.
Солт-Лейк-Сити оставался позади — мрачные заброшенные небоскребы, полуразрушенный собор, мертвая прибрежная полоса… Впереди рос остров Антилоуп, где находился одноименный парк штата. Остров Джею был ни к чему, он даже не знал, что там сейчас находится и живы ли еще антилопы и бизоны, которые там обитали. Если и живы, то идут на стол Мастеру и его прихлебателям, а значит, туда плыть не надо.
Джей принялся помаленьку отворачивать от острова, уходя на запад, подальше от населенных мест. На моторных лодках он плавал всего лишь пару раз и не представлял, хватит ли на такое путешествие бензина, но надеялся, что в крайнем случае возьмется за весла, валявшиеся на дне «Летучего Голландца».
Отойдя подальше от берега, Профессор увеличил скорость. Никаких патрульных судов в пределах видимости он не обнаружил. Наверное, нападения с воды Мастер не боялся, потому что у противника не имелось боевых кораблей должного размера. Высадить на побережье десант еще можно, а вот доставить, к примеру, танк — уже никак. В то же время защитники Солт-Лейк-Сити могли встретить вражескую флотилию артиллерийским огнем еще на подходе. Макриди это должен был понимать и вряд ли сунулся бы с этой стороны.
— Черт, я рассуждаю, как хренов полководец, — проворчал Джей-Ти.
В этот момент лодка подскочила на волне, и бывший рэпер едва не свалился в озеро. В последний момент уцепившись за борт, он выругался и оглянулся.
Примерно в миле от него шел небольшой корабль, бывшее прогулочное судно, с укрепленным впереди рубки крупнокалиберным тяжелым пулеметом на треноге.
— Нормально я попал, — сказал Джей-Ти и вытащил из-за пояса револьвер.
Крысы пытались ворваться внутрь, а Шибанов безуспешно старался открыть дверь наверху. Эта, в отличие от нижней, пластиковой, была металлической. Отсутствие замка не помогало — дверь приоткрывалась лишь сантиметров на двадцать, отвориться дальше ей что-то мешало. Сколько Ростислав ни ударял по ней всем корпусом, ничего не выходило. Мидори, наблюдавшая за вторжением крыс, крикнула:
— Они сейчас будут здесь!
— Стреляй! — крикнул в ответ Ростислав. Послышались выстрелы из М-16, истошный визг… И в тот же момент сквозь приоткрытую щель, возле которой стоял Шибанов, в узкий коридорчик ворвался настоящий шквал. Сверкание глаз, когтей и зубов в свете фонарика заставило Ростислава отшатнуться и прижаться к стене, а вот Атике не повезло — от удара разномастной шерстяной волны она упала на колени и закрыла голову руками. Мидори внизу развернулась, но Шибанов успел крикнуть:
— Не стреляй!
Судя по всему, крысы успели уже прилично прогрызть дверь, потому что стая кошек, бросившаяся в канализацию сверху, буквально пробила пластик. Тотчас же в коридоре началась беспощадная бойня. Истошно верещали крысы, завывали и орали коты, время от времени о дверь что-то тяжело ударялось.
— Откуда их столько? — спросила Атика, поднимаясь. На лице ее краснели несколько царапин, одежда в паре мест была разорвана когтями. Кошки сделали это не со зла — просто спешили на битву с исконным врагом. Кстати, судя по удалявшемуся шуму, крысы сдавали позиции.
— Если в канализации существует такое количество крыс, почему бы наверху не существовать тем, кто их ест? — вопросом на вопрос ответил Шибанов. — Видимо, у кошек есть свои разведчики. Они узнают, когда в подвале собираются крысы, и спускаются навести порядок.
— Ты серьезно, Расти?! — недоверчиво покосилась Атика, вытирая со щеки струйку крови.
— Вполне. Животные гораздо умнее, чем мы думаем. А если судить по тому, что случилось за последние два года, — и подавно умнее…
Он еще раз на всякий случай толкнул заблокированную дверь. Безуспешно.
— Здесь мы не пройдем, — покачал головой Ростислав.
— По-моему, крыс они прогнали. Мы можем пойти дальше по канализации, — предложила Мидори. Ей тоже слегка досталось, а левую штанину кошки располосовали по всей длине.
— Ну-ка… — Шибанов спустился вниз и выглянул в коридор. Подгрызенная крысами и выломанная затем кошками дверь валялась на бетонном полу. В коридоре там и сям лежали крысиные трупы, попались и несколько погибших кошек. Сидели здесь же и несколько живых — пока соратники преследовали противника, эти лентяи уже лакомились добычей.
— Ну и ну, — только и смог сказать Ростислав. Из-за его плеча выглянула Атика.
— Ой, сколько они перебили… А вон котик еще живой… Бедненький…
«Еще живой котик» представлял собой рыжую бандитскую морду с погрызенными в минувших драках ушами. Сейчас он вроде бы не особенно пострадал — на короткой шкуре сочились кровью несколько укусов, но ничего серьезного не произошло. Умирать кот не собирался, скорее, отдыхал после боя. Покосившись на людей, он с трудом поднялся, уселся поудобнее и стал вылизываться.
— Все с ним в порядке. Идем, пока никакая новая напасть не приключилась, — поторопил Шибанов. Но Атика и, кто бы мог подумать, Мидори уже хлопотали вокруг раненого. Кот принимал уход снисходительно, иногда на всякий случай прижимал уши. А после того, как девушки его погладили, кот бесцеремонно забрался на колени к Атике и громко заурчал. Ну, все, девчонок теперь за уши не оттащишь, печально подумал Шибанов. И его опасения немедленно подтвердились.
— Можно мы его с собой возьмем, милый? — просительно протянула Атика.
— Расти, он классный! — поддержала Мидори.
— Вы с ума сошли? Кто его будет тащить?!
— Я, — одновременно сказали девушки.
— Тьфу ты… — рассердился Шибанов. — Это же кот. Он тут живет. У него тут друзья, родственники. Еды вон полный подвал.
Но девушки наперебой начали его убеждать:
— Расти, ты посмотри, он же совсем домашний! Смотри, как ластится, с нами хочет!
— Да, он точно не против. Он, наверное, по людям сильно соскучился… И потом, он же нас спас.
— Не он один, — буркнул Ростислав, внутренне уже смирившись и надеясь лишь на то, что кот удерет по дороге. Как он и думал, ему всучили вторую М-16, и кота на руках понесла супруга. Рыжий бандит уткнулся носом куда-то ей под мышку и вроде бы дрых. Его новые хозяйки обсуждали, как назвать кота, и почему-то остановились на претенциозной кличке Крысиный Король.
— Он же не крыса, — увещевал Ростислав, брезгливо пробираясь среди разбросанных на полу серых трупиков. Нескольких грызунов, которые даже будучи полудохлыми, злобно щелкали зубами и угрожающе пищали, пришлось добить каблуком ботинка.
— Он король крыс, Расти. Видел, как он погнал этих маленьких ублюдков? — возразила Мидори.
Шибанов далее спорить не стал, про себя назвав кота просто Крыс. Что-то в этом было, особенно после сегодняшней схватки двух армий.
На поверхности они оказались неожиданно. Миновали поле боя, причем коты, видимо, погнали разбитую крысиную орду какими-то незаметными ходами, потому что по дороге больше не попадались. Прошли полузатопленный участок, бредя по пояс в холодной вонючей воде. Пробрались через завал — потолок просел и треснул, засыпав путь грунтом, так что несколько метров пришлось ползти по-пластунски. Проснувшийся кот пролез сам, но на той стороне завала тут же запрыгнул на руки Мидори — ехать в качестве багажа Крысу явно нравилось.
Когда Ростислав уже собрался объявлять очередной привал и доесть единственный оставшийся батончик, они пришли к развилке. Куда идти, Шибанов не представлял — никаких указателей на стенах не наблюдалось. Он уже хотел бросить жребий, как вмешалась Атика:
— Расти, давай пустим кота. Может, он почует выход.
Крысиный Король посидел немного на полу в свете фонарика, уже начинающего тускнуть. Потом закинул ногу за ухо и принялся мыться.
— Долго будем ждать? — скептически поинтересовался Ростислав.
Кот, словно услыхав его, прервал свой нехитрый туалет и трусцой побежал в правый коридор. Через несколько минут он привел их к двери. Замок был открыт, дверь — тоже, сквозь щель пробивался серый свет.
— Осторожно. Мы не знаем, что там наверху, — вполголоса предупредил Ростислав. — Оставайтесь здесь, я посмотрю. Не хватало еще нарваться на патруль или выбраться возле постоянного поста.
Кот попытался последовать за ним, но Мидори успела подхватить его на руки. Крыс тут же уснул.
Ни патруля, ни постоянного поста охраны снаружи не оказалось. Дверь выходила на поверхность на склоне небольшого холма, на котором находилось заброшенное строение — то ли небольшая фабрика, то ли станция очистки. Неподалеку виднелась асфальтированная дорога, возле которой на боку лежал желтый школьный автобус. За ним начиналась пустыня, а за пустыней — горы.
— Кажется, мы вышли в удачном месте, — сказал Ростислав с облегчением.
Из двери показались Атика и Мидори с котом.
— Где это мы? — спросила Шибанова жена.
— Ума не приложу. Главное — мы выбрались из Солт-Лейк. Где-то на юге, если я все-таки не перепутал направление под землей.
— И что это означает? Назад в Неваду?!
— Почему бы и нет? — неожиданно сказала Мидори, поглаживая блаженствующего кота. — На севере нас пристрелят с вертолета пограничники Альянса. Мы слышали об этом множество историй. В Солт-Лейк-Сити мы уже были, я лично туда возвращаться не намерена. Можно, конечно, попытать счастья в Аризоне, но я давно ничего не слышала об Аризоне. На дороге почему-то о ней говорят редко.
«На дороге» давным-давно стало устоявшимся термином. Многочисленные путники, спасавшиеся от остатков банд чокнутых, от рейдеров, от простых бандитов, иногда пересекались на просторах Закрытой Территории, а именно — «на дороге». Дорога была средством массовой информации, газетой, телевидением и интернетом в одном лице. Все новости узнавали только на дороге. Правда, за эти новости порой приходилось заплатить провизией, оружием, а то и жизнью. Но таковы были сложившиеся правила.
— Неплохо бы кого-нибудь встретить и узнать, что происходит, — задумчиво сказала Атика.
— Тогда нужно двигаться к дороге. Надеюсь, по пути мы не наткнемся на посланцев Мастера. Мы все-таки совсем недалеко от города.
— Интересно, как там Джей. Надеюсь, его не обижают.
Ростислав в этом уже не был уверен. Непредсказуемый Мастер мог отыграться на Профессоре за их бегство. Рэпера было искренне жаль, и Шибанов мысленно пожелал ему удачи, надеясь, что их пути непременно пересекутся.
Корабль пытался догнать лодку, но то ли был чересчур перегружен — ведь установка крупнокалиберных пулеметов на этом легком прогулочном судне изначально явно не планировалась, то ли «Летучий Голландец» был намного легче, и даже поношенный «эвинруд» позволял ему развивать приличную скорость. Преследователи пока не стреляли, вероятно, рассчитывая рано или поздно догнать беглеца. Джей-Ти не был уверен, что они знают, кого именно ловят. Как сказал Шеммонд, некоторые негры ловили здесь рыбу, хотя в соленой воде ее водилось маловато. Может быть, на корабле просто хотели подразжиться свежим уловом или надавать по башке слишком досужему черномазому, чтобы не заплывал далеко.
В любом случае начинать палить из «анаконды» не следовало. Присев на скамью, Джей-Ти пригнулся и крепче ухватился за рукоять мотора.
— Эй, придурок! — заорали с корабля в мегафон. Наверное, его долго не могли найти, поэтому до сих пор молчали. — Ты, на лодке! Тормози, иначе мы откроем огонь!
Джей-Ти обернулся и неопределенно помахал руками, мол, не слышу ни хрена!
— Тебе говорят, клоун! — рассердились на корабле. — Глуши мотор!
Джей-Ти вздохнул. Теперь они точно не отделаются. Он заложил крутой вираж и по прямой пошел к видневшемуся очень далеко западному берегу озера. Корабль последовал за ним. По палубе забегали фигурки, одна встала у пулемета. Еще двое держали в руках черточки автоматических, а то и снайперских винтовок — отсюда не было ясно видно.
— Если у вас там снайпер, парни, то я в глубокой заднице, — пробормотал Джей-Ти. От пули не убежишь.
Почему-то рэперу вспомнился его первый концерт, в маленьком клубе на окраине. Он очень боялся, потому что на той же сцене должен был выступать известный исполнитель с тремя дисками, прикативший на розовом «Мерседесе» с приборным щитком из чистого золота. Больше всего Джей-Ти опасался, что его освищут — зрители в таких клубах отличались простотой выражения эмоций, по слухам, кого-то даже замочили за то, что песня не понравилась. Но все прошло отлично, а приехавший вместе со звездой продюсер подошел к Джею, угостил виски и предложил завтра заехать к нему в звукозаписывающую фирму и подписать контракт.
С тех пор все шло замечательно до тех самых пор, пока черт не занес Джея-Ти в поместье «Неверлэнд» в тот самый момент, когда его вздумали штурмовать гребаные заразные психи. Что бы ему стоило улететь в Вашингтон или, скажем, Новый Орлеан?
— Последний раз предупреждаем! — хрипло завопили с корабля-преследователя.
Что-то они долго его предупреждают. Это может означать лишь одно — на корабле поняли, кто в лодке, и хотят поймать его и доставить Мастеру живьем. Вот уж нет.
Джей-Ти взвесил в руке револьвер. Шесть патронов. Хороших патронов «магнум», но это чересчур мало. Даже если он ухитрится подстрелить одного или двух людей на корабле, к пулемету встанет еще кто-нибудь, их же там человек пять, а то и поболее. Он даже не мог попасть в мотор, хотя теоретически, маневрируя на большой скорости вокруг корабля, это можно было устроить. Беда в том, что это не лодка, как у него — мотор скрывался внутри корпуса. А вот если они попадут в «эвинруд»…
На корабле словно прочли мысли Джея и дали пристрелочную очередь. Она прошла далеко за кормой «Летучего Голландца», но Профессора это не успокоило. Он принялся вилять, лихорадочно думая, что делать. Догнать его не могут, значит, разобьют мотор. Вот вам и легкая добыча, парни. Негритос на дырявой лодке.
А ведь у них тоже не крейсер, неожиданно сообразил Джей-Ти.
И решительно сбавил ход.
На корабле, наверное, решили, что беглец захотел сдаться. Пулеметчик для острастки выпустил вторую очередь, на сей раз левее курса «Голландца», в мегафон закричали:
— Встань и подними руки!
— Щас, разогнался, — мрачно сказал Джей-Ти и прицелился в носовую часть догоняющего корабля немного выше ватерлинии.
Сорок четвертый калибр, насколько он помнил, оставлял здоровенные дыры в чем угодно — хоть в человеке, хоть в легком корабельном алюминии. Из шести выстрелов он попал четыре раза, что на такой скорости было очень неплохо. На корабле поначалу попрятались, потом поняли, что беглец палит черт знает куда, заулюлюкали в микрофон и дали очередь выше головы Джея. Но потом корабль стал заметно отставать. Встречные волны, в которые зарывался нос глубоко сидящего в воде преследователя с четырьмя пробоинами, заливали трюм. Идиоты на палубе засуетились, кто-то выпалил из автомата вслед уходящему Джею, потом ожил пулеметчик, но тут же прекратил огонь — видимо, ситуация была даже хуже, чем ожидал Профессор, и идиотам стало не до стрельбы.
Когда он в последний раз оглянулся на корабль, тот криво торчал из воды, задрав корму. Несколько фигур взобрались на рубку.
— Если не потонете, Мастер вставит вам во-от такущий пистон! — мстительно пообещал Джей-Ти и больше уже не оборачивался.
К западному берегу он доплыл уже ближе к вечеру. Мотор несколько раз вырубался, причем однажды пришлось провозиться с ним минут сорок, а под конец закончился бензин. Пришлось идти на веслах, и Джей с непривычки сильно натер ладони.
Он подумал, что выволакивать «Летучего Голландца» на берег бессмысленно. Лодка ему больше не понадобится, бензина в ней нет. Если Брюсу повезет, то рано или поздно ее прибьет назад, а если нет… Если нет, не видать старине Брюсу свежей жареной рыбки.
Выбравшись на каменистый склон, Джей-Ти уселся на плоский валун и печально осмотрел стертые руки. Потом повертел в руках тяжелый «кольт» с пустым барабаном. Выбросить? Нелепо, все-таки оружие. Но где найти для него патроны? Джей почти уже решился спрятать револьвер под тем же валуном, где сидел, но передумал. Выглядел «кольт» весьма угрожающе и в качестве пугача вполне годился. А там, может, и патронами разжиться удастся. На пустошах можно найти самые неожиданные вещи в самых неожиданных местах — Джей до сих пор помнил, как с полгода назад, заглянув в почтовый ящик возле давно заброшенного городка на шоссе, нашел там несколько банок бобов, мясных консервов, консервированных мандаринов и бутылку бренди, а в довесок — две ручные гранаты и маленький пистолет неизвестной ему европейской марки с запасной обоймой. Тогда у них был праздник…
Джей-Ти вспомнил Расти, девочек, и пригорюнился. Они хотя бы вместе, а он совсем один на этом дурацком голом берегу. Даже «Летучего Голландца» уже отнесло ярдов на сорок. Отчаянно хотелось пить, и вид огромного озера с тошнотворно-соленой водой раздражал.
Бывший рэпер поднялся и пошел прочь, но далеко уйти ему не пришлось.
— Кто это у нас тут? Никак, шпион мормонов?!
Они организовали засаду очень грамотно. Четыре человека, и Джей-Ти не заметил ни одного, пока они не поднялись из-за камней. Все в оранжево-желтом пустынном камуфляже, с автоматами, направленными на Джея.
— Я не шпион, — миролюбиво сказал бывший рэпер, поднимая руки. Раз речь зашла о шпионе мормонов, стало быть, он попал к солдатам Макриди. Не самый плохой вариант, вот только начало разговора ему не нравилось.
— А что здесь делать обычному человеку? И откуда ты взялся? — спросила женщина, уже немолодая, с мексиканскими чертами лица.
— Я удрал из Солт-Лейк-Сити на лодке.
— Что, там так плохо?
— Мне не понравилось.
— И где твоя лодка?
— Бросил на берегу. Вернее, возле берега. Бензин в моторе кончился, обратно плыть я не собирался, поэтому она где-то там плавает.
— Где-то там плавает… — повторила женщина. Видно было, что она не доверяет пленному. — Что у тебя за поясом? Осторожно вынь и брось на песок.
Джей-Ти выполнил приказ. Человек с рыжей бородкой быстро поднял револьвер, осмотрел и сказал:
— Пустой сорок четвертый, из него недавно стреляли.
— В кого стрелял? — равнодушно продолжила свой допрос женщина.
— В корабль из Солт-Лейк-Сити. Они меня преследовали, что же я должен был, сдаваться?
— Корабль… Джин, ты что-то говорил о пулеметных очередях со стороны озера?
— Да, было такое, — согласно кивнул чернокожий с «ингрэмом» в руках. — Вроде крупный калибр.
— И как тебе удалось уйти от крупного калибра?
— Я их потопил на хрен, — сказал Джей-Ти, прекрасно понимая, что ему не верят.
Женщина улыбнулась, остальные захохотали.
— Брат, ты потопил военный корабль Мастера из револьвера? — уточнил Джин, качая головой. — Я слыхал, как люди брешут, но до тебя им далеко.
— Это была обычная прогулочная калоша, — попытался объяснить Джей-Ти. — Никакой брони. А у меня все-таки сорок четвертый Магнум.
— Из сорок четвертого рано утром кто-то перестрелял трех парней из разведотряда, — устало произнесла женщина. — Не так уж далеко отсюда. Ты вполне мог за день добраться, и в эту историю я верю больше, чем в морской бой.
— Эй, люди! — заволновался Джей-Ти. — Я не шпион! Смотрите, у меня даже ноги еще мокрые, я слезал с лодки и шел к берегу!
— Если даже и мокрые, что из того? — скептически спросил рыжебородый.
— Может, ты не слушал мамочку и писал против ветра, вот и надул себе на ботинки, — добавил чернокожий Джин. Все, кроме женщины, снова засмеялись.
— В машину его, — велела женщина.
Не позволяя опустить руки, Джея-Ти отвели за ближайшую скалу, где в тени редких деревьев стоял грузовик. Небольшая фермерская модель, перекрашенная в маскировочный цвет и усиленная бронелистами.
— В кузов, — Джин легонько толкнул Профессора в спину. Тот послушно забрался в закрытый брезентовым тентом кузов и сел на какие-то ящики.
— На пол! — рыжебородый столкнул его с ящиков.
Женщина и третий мужчина сели в кабину. Мотор завелся, грузовик стал разворачиваться.
— Сейчас, братан, мы отвезем тебя во временный лагерь, — пояснил зачем-то Джин, хотя Джей-Ти ни о чем его не спрашивал. — Там с тобой поговорит босс и решит, чего делать. Но хорошего не жди — в последнее время много потерь, а тут ты со своим сорок четвертым. Еще и разведчиков убили. Хреновое дело, уж поверь.
— Заткнись, Джин, — вяло и беззлобно сказал рыжебородый.
Грузовичок ехал достаточно долго, но через откинутую заднюю часть тента Профессор видел только пыль, вздымающуюся из-под колес. Бежать было бессмысленно — что можно сделать голыми руками против двух автоматов?.. Может, удастся что-то объяснить? Про Макриди ходили разные слухи, но вдруг он не настолько сдвинутый, как Мастер?
Джей-Ти попросил попить, рыжебородый молча протянул ему пластиковую флягу. Вода была теплой, с привкусом химии — видимо, ее чем-то обеззараживали. Напившись, Джей-Ти поблагодарил рыжебородого, но тот снова промолчал. Джин таращился на пленного, потом не выдержал и спросил, как его зовут.
— Джей-Ти, — сказал Профессор.
— А я Джин. Юджин точнее. Имечко редкое для черного, да?
Джей-Ти пожал плечами.
Потом грузовик остановился, и ему велели выходить. Очевидно, это и был временный лагерь, устроенный в небольшой рощице, окруженной с трех сторон скальными выступами. Особо разглядывать Джею было некогда, но он успел заметить два танка и несколько разномастных бронемашин, а также артиллерийские орудия, прицепленные к грузовикам «РИО», на которых обычно возили Национальную Гвардию. Судя по аппетитному запаху, где-то рядом работала полевая кухня.
Бойцы, прилично экипированные, как и те, что его задержали, не обращали на пленного внимания. Рыжебородый и Джин провели Джея мимо зеленого трейлера с крупными красными крестами на борту в большую штабную палатку, где за складным столом сидел человек в настоящей генеральской форме. Джей-Ти не служил в армии и не разбирался в званиях, но много раз видел генералов в кино и знал, что на погонах у них должны быть большие серебряные звезды. У этого типа они были, по четыре штуки на каждом погоне.
На вид Макриди можно было дать лет сорок пять. Бледное, гладко выбритое лицо, большие карие глаза, достойные фотомодели, узкий подбородок, тонкие губы. Генерал смахивал на симпатичного киноактера, который играет полководца в боевике про вторую мировую, про какой-нибудь «День Д» или там Иводзиму.
— Задержали недалеко от озера, сэр, — доложила женщина, неслышно вошедшая в палатку вслед за ними. — При нем был револьвер сорок четвертого калибра, пустой, из которого недавно стреляли.
— Ну и зачем вы расстреляли парней из нашей разведки? — мягко поинтересовался Макриди.
— Я никого не расстреливал. Я сбежал на лодке из Солт-Лейк-Сити, отстреливался от корабля, который за мной гнался.
— Утверждает, что потопил его, — вставила женщина.
Макриди улыбнулся, отчего лицо его сделалось еще приятнее.
— На войне бывает и не такое, — сказал он, кивая головой. — Я слышал и видел более необычные вещи.
Джей-Ти едва удержался, чтобы не расплыться в ответной улыбке. Если Макриди ему поверит…
— Это не все, сэр, — сурово сказала женщина. — Я вспомнила этого человека. Я видела его давно, два года назад.
— Вот как? Это интересно, Бетси. Где, при каких обстоятельствах?
— В Неваде, сэр. Мы на двух машинах преследовали по вашему приказанию дом на колесах, кажется, «виннебаго». Они открыли огонь, сбили нас с шоссе. Потом застрелили двоих, третьего пытали — с ними был коп, он прострелил ему ногу. Выясняли, кто мы и откуда, кто нас послал… Со мной был капитан Смоллвуд, он может подтвердить.
— Пригласите Смоллвуда, капрал, — распорядился Макриди. Джин мгновенно выбежал из палатки. — Вот незадача. Со старыми врагами мы обычно не церемонимся, как и с новыми. Видите, как причудливо переплетаются человеческие судьбы?
— Вижу, не слепой, — буркнул Джей-Ти. Теперь и он вспомнил ту встречу на дороге. Вшивые и грязные бандиты, с которыми Манчини не стал церемониться. Теперь один из них капитан, да и Бетси, кажется, не из рядовых… Стоп, Смоллвуд? Черт, это же тот урод, который приходил предлагать капитуляцию в Уотерхоул!
Подозрения Джея подтвердились, когда капитан Смоллвуд вошел в палатку. Те же усики, те же золотые очки, разве что немного отъелся. А на трассе, когда он стоял, обмочив штаны, его звали Гофером.
— Привет, Гофер, — сказал Джей-Ти, потому что терять было уже нечего. — Как дела, чувак?
— Полагаю, дальнейшее опознание бессмысленно? — уточнил Макриди.
— Да, этого человека я знаю, сэр, — кивнул Смоллвуд, внимательно посмотрев на Джея. — Впервые я видел его на дороге вместе с лейтенантом Мартинес. Затем — в городке, уже не вспомню названия… Вы посылали меня парламентером.
— Вот как. Последовательный, упорный враг, — произнес Макриди, наставительно подняв палец. — Зачем вас послал Мастер?
— Никто меня не посылал, понял, чертов клоун! Думаешь, если ты надел генеральский мундир, так сразу стал генералом?! Я видел, как один ниггер наширялся и надел костюм Бэтмена, но Бэтменом он так и не стал — прыгнул с балкона и разбился на хрен в лепешку, его лопатой собирали на носилки!
Джей понимал, что его понесло, но злоба на нелепость последних событий не давала остановиться.
— Капитаны, лейтенанты… Ты небось слишком много играл в компьютерные игрушки, когда сидел у себя в офисе? Кем ты был, пока все это не началось? Бухгалтером? Продавцом в магазине сельскохозяйственных товаров? А твои капитаны и лейтенанты небось жрали тухлую пиццу из мусорных контейнеров или сидели за изнасилование малолетних?
Джей хотел сказать что-то еще, но только махнул рукой. Макриди выслушал его внимательно, потом спросил:
— У вас все? В таком случае будем считать, что право на последнее слово вы использовали. Возможно, я поступил бы более гуманно, возьми мы вас в плен на поле боя. Но поскольку вы прибыли сюда со шпионской миссией, да к тому же виноваты в гибели трех разведчиков, к которым, как я понимаю, следует приплюсовать еще убийство два года назад двоих наших людей из команды Смоллвуда и Мартинес…
Генерал не договорил. Поднявшись и одернув и без того безукоризненно сидевший на нем мундир, он вышел из палатки. Остальные двинулись за ним, Джей чувствовал, как в спину ему между лопатками воткнулся ствол автомата.
— Во-он тот холм, — указал Макриди в наступающих сумерках. — Смоллвуд, помните, что мы сделали с человеком, которого наши враги прислали отравить колодец в Форт-Грин?
— Так точно, сэр, помню, — отозвался капитан.
— Полагаю, эту поучительную процедуру следует повторить. Распорядитесь, чтобы плотник все приготовил, а когда я решу оставить это место, солдатам будет на что посмотреть.
— А что с ним делать до тех пор, сэр? — осведомился капитан Смоллвуд.
— Покажите ему южное гостеприимство, капитан. Гуманизм не бывает излишним, тем более если человека ожидает подобная смерть.
Разговор с губернатором Айдахо, куда предстояло отправиться в ближайшем будущем, состоялся наутро после общего собрания по операции «Илиада». Гумилева разбудил референт, сказав:
— Андрей Львович, с вами хочет говорить губернатор штата Айдахо. Соединять или сказать, что вас нет на месте?
— Соединяй, конечно.
Гумилев сел на кровати, стряхивая остатки сна. Снилась какая-то страшная дрянь, поэтому он был даже рад, что его разбудили. В последнее время ему почти каждую ночь снилось черт знает что. Иногда он даже вскакивал и потом долго не мог понять, где находится. Нервишки стали сдавать…
— Алло? Мистер Гумилев? — раздался в трубке жизнерадостный голос.
— Да, мистер Джонсон. Доброе утро.
— Это у вас в Москве утро, но я не мог откладывать. Я еще раз хочу уточнить, устраивает ли вас Твин-Фоллз? Понимаю всю важность миссии, я хотел бы со своей стороны обеспечить все необходимое для ее успешного проведения. Мы выделим вам отель «Америтель Инн». Полагаю, вам будет там очень удобно. Я уже распорядился, чтобы вас выслали все материалы, фотографии и прочее. Если будут особые пожелания, мы их непременно учтем.
Гумилев спросонья попытался вспомнить, что он уже знает о Твин-Фоллз. Маленький туристический городок, чуть больше сорока тысяч населения, вокруг — достопримечательности типа Шошонского водопада… Недалеко от границы… Тихое и спокойное место… Да какая разница, в самом деле? Какие еще могут быть особые пожелания? Там и так небось готовы встречать миссию ООН во всеоружии.
— О’кей, мистер Джонсон, — сказал он. — Но я думаю, никаких особенных пожеланий не будет, мы же все-таки едем работать, а в этом плане, как мне сообщили, все уже подготовлено.
— Отлично, мистер Гумилев! Если возникнут какие-то вопросы, обращайтесь напрямую ко мне. Все контактные данные будут в отправленных вам материалах.
— Спасибо, мистер Джонсон. Всего доброго!
Гумилев положил трубку.
Штат Айдахо входил в Североамериканский Альянс, но во многом был, по сути, самостоятельным государством. Он не стала отделяться, как это сделал Техас, но независимость его была немногим меньше. Несмотря на близость к Закрытой Территории, штат Айдахо сохранил неплохо развитую сельскохозяйственную базу, и теперь кормил половину Североамериканского Альянса.
Разумеется, правительство Североамериканского Альянса с радостью согласится передать право принять миссию ООН Айдахо, как верно сказал в телефонном разговоре Джонсон. Меньше головной боли. Если что-то случится, всегда можно сказать, что виноват губернатор со своей независимостью. Если же все пройдет успешно — Айдахо часть Альянса, стало быть, его руководство и есть молодцы.
Гумилев принялся одеваться, потому что день планировался сложный и суетливый. Необходимо было окончательно согласовать вылет рейса с членами группы и оборудованием, переговорить с целым рядом чиновников и людей из спецслужб, дать последние указания своим бойцам. «Своими бойцами» Гумилев мысленно называл всех, кому предстояло участвовать в операции «Илиада»: и сотрудников Санича, и ученый люд.
Наскоро перекусив овсянкой и морковно-сельдереевым соком, в холле Гумилев наткнулся на Марусю.
— Папочка, ты куда?!
— Ты чего так рано? Спи давай, у тебя же каникулы.
— Я не хочу спать. Когда спишь, ничего интересного не происходит, если только во сне. А во сне — оно же не по-настоящему… Лучше я что-нибудь сделаю хорошее.
— Полей цветы у меня в кабинете, — попросил Гумилев.
Маруся сморщила нос.
— Разве это хорошее? Цветы у тебя и так специально поливают.
— А ты полей, и тот, кому положено специально поливать, в это время отдохнет.
— Хорошо, папочка, — кротко сказала Маруся.
Гумилев усмехнулся — такой послушной дочь бывала редко, обычно все происходило совсем наоборот. Если с раннего утра дочери, которой положено спать на каникулах вволю, внезапно хочется сделать что-то полезное, значит, дело тут нечисто. Гумилев пристально посмотрел на дочь и грозно произнес:
— А ну, признавайся! Что вы с Мурзилкой натворили?
Но Маруся неожиданно по-взрослому сказала:
— Да ничего, пап. Мурзик спит, это я специально рано встала, чтобы тебя увидеть.
Гумилев растерялся. Он привык, что Маруся легко относится к его отъездам-приездам, к всевозможным задержкам на работе и прочим сложностям. А сейчас явно происходило что-то не то. Повзрослела дочь — печально подумал Гумилев и провел рукой по светлой Марусиной макушке. Маруся подняла на него серьезные глаза:
— А ты скоро улетишь в Америку?
— Вот сейчас поеду и все узнаю, — пообещал Гумилев.
— Привезешь мне оттуда чего-нибудь?
— Я же буду в пустыне. Там ничего нет.
— Привези тогда кактус. В пустыне же есть кактусы?
— Кактус привезу, — согласился Гумилев и подумал, что нужно бы заранее дать поручение купить кактус и спрятать где-нибудь до его возвращения.
Поцеловав Марусю, он спустился вниз и сел в машину.
— Давай в министерство обороны, — велел Гумилев водителю. — А пока я там буду возиться — это на час, а то и полтора — съезди в какой-нибудь цветочный магазин и купи большой кактус.
— Хорошо, Андрей Львович, — сказал водитель. — А какой именно? Они разные бывают, кактусы.
— Пустыню видел по телевизору? Вот такой и купи. Главное, побольше.
Когда машина подъехала к министерству обороны, Гумилев сказал водителю:
— Отбой по кактусу.
— Понял, Андрей Львович.
— Сам привезу. Настоящий. Из пустыни…
Вылетать пришлось в тот же день вечером, потому что согласовалось все неожиданно быстро. Часть груза, принадлежащую миссии ООН, отправили еще днем, а скарб гумилевской «Илиады» находился в Сеще в ожидании группы. До Сещинского аэродрома добрались на вертолете, и теперь Гумилев стоял возле огромного «Руслана» и смотрел, как бортовые передвижные краны загружают на нижнюю палубу самолета вездеходы. Это были специальные машины на базе армейских «Тигров», доработанные и модернизированные в гаражах гумилевской конторы его специалистами. В опломбированных контейнерах, помимо научной аппаратуры и других причиндалов, хранилось оружие и обмундирование. А пока все члены группы были одеты в одинаковые темно-зеленые комбинезоны, на груди — нашивки с фамилиями на русском и английском, на рукаве — голубые флажки ООН.
Вессенберг о чем-то разговаривал с Артемьевым, оба курили: эстонец сигару, а Артемьев тоненькую папироску, он их набивал сам. Вояки держались вместе, тоже переговаривались, потом Санич побежал к самолету за что-то ругать аэродромных работников.
— Давно я не летал на таком мастодонте, — сказал Решетников. Он стоял рядом с Гумилевым и тоже был одет в темно-зеленый комбинезон.
— Я вообще на таком не летал, Константин Кириллович.
— Ничем не отличается от простого лайнера, разве что комфорта поменьше. У них там есть на верхней палубе кабина для сопровождающих, туда нас и посадят. Стюардесса, ясное дело, не положена.
— Ну, на этот случай у нас с собой все припасено, — подмигнул Гумилев.
К ним подошел командир корабля, невысокий подполковник.
— Заместитель командира авиаполка Синицын, — шепнул Решетников.
— Все готово, товарищи, — сказал подполковник. — Погрузка идет к концу, можете занимать свои места. С погодой, вроде, все порядке, тьфу-тьфу.
— Есть, товарищ Синицын, — отозвался Гумилев. — Через минуту рассядемся. В Америку прибудем по графику?
— Если ничего не случится, — развел руками подполковник и снова плюнул через левое плечо.
Кабина для сопровождающих оказалась достаточно уютной. Гумилеву приходилось летать на обычных военных бортах, и в памяти навсегда остались их холодные полутемные салоны с приделанными к стенкам жесткими сиденьями. Здесь, как и говорил Решетников, все напоминало обычный авиалайнер. Усевшись, Гумилев поерзал, устраиваясь поудобнее, и объявил:
— Поскольку полет предстоит долгий, разрешаю это дело отметить. Но только после того, как взлетим, и в разумных пределах. То, что каждый с собой чего-то да протащил, я в курсе. Надеюсь, это будет первым и последним нарушением полученных инструкций.
Он оглянулся — все улыбались, только Грищенко отчего-то покраснел. Видимо, слишком много всего с собой нагрузил.
Синицын объявил по радио, чтобы приготовились к взлету. Гумилев пристегнул ремень, а Решетников выглянул в иллюминатор и зябко поежился:
— Сколько раз летаю, и всегда боюсь. Дернул меня черт как-то прочесть книгу «История авиакатастроф»… Весьма жуткое чтение, уверяю. А больше всего, знаете, пугает, если, например, управление откажет. То есть самолет может еще долго лететь, но сесть — уже никак. Был случай в Японии, они несколько часов так болтались, пока в гору не врезались.
— Найдете же вы, о чем рассказать на взлете, — с деланной укоризной сказал Гумилев, который на самолетах летать вовсе не боялся. — Вероятность погибнуть на земле, в автокатастрофе, куда выше, чем разбиться на самолете.
— Это все инсинуации, — возразил Решетников. — А если посмотреть с другой стороны, то примерно один из двух миллионов полетов заканчивается катастрофой, тогда как у автомобилистов — одна из восьми миллионов поездок. И где выше вероятность?
— Надеюсь, у нас сегодня не двухмиллионный полет, — буркнул Гумилев, и «Руслан» начал разгон по взлетной полосе.
Гумилев неоднократно наблюдал за пассажирами в поездах и всегда удивлялся их поведению. Расположившись на своем месте в купе или плацкарте, они тут же начинали выкладывать на стол жареную курицу в фольге, вареные яички, картофелины, огурцы и помидоры, кое-кто ставил бутылку водки. Как только поезд трогался, большинство начинало раздирать на части курицу, чистить яйца или нарезать помидоры. Любители выпить бежали к проводнице за стаканами, если забыли вдруг купить одноразовые.
Самое смешное, что многие из этих людей только что, максимум час-полтора назад, уже перекусили дома «на дорожку» и выпили «за счастливую поездку». Но, видимо, что-то такое есть в человеческой натуре, что заставляет в путешествии развлекаться едой.
Члены «Илиады» исключением не были. Запасливый Грищенко в самом деле расстарался — копченое сало, какие-то соленья, домашняя колбаса, здоровенные помидоры «бычье сердце», даже неизменная курица. Остальные не отставали, только у Ивановой были какие-то худосочные бутерброды с торчавшими листьями салата, да эстонец вообще ничего не ел.
Гумилев и Решетников ограничились сотней граммов коньяка.
— Интересно, по прилету будет банкет? — спросил Решетников.
— Наверное, да. Губернатор Джонсон производит впечатление весьма радушного человека. Да и во время эпидемии себя хорошо проявил, не стал ждать, пока из администрации президента начнут ценные указания давать. В итоге спас множество людей.
— Я слышал, но лично с ним сталкиваться не приходилось…
— Мне тоже не приходилось, только по телефону общались. Вот и столкнемся. Ну да бог с ним, с банкетом. Что будем делать с транспортом? Как и планировали, выдвинемся на вездеходах через периметр якобы с исследовательскими целями, а потом исчезнем?
— На мой взгляд, наиболее приемлемый вариант.
— Вы по-прежнему против вертолета?
— Решительно против. Я уже говорил, что у обитателей Закрытой Территории есть средства противовоздушной обороны. По земле передвигаться значительно безопаснее, хотя и медленнее.
— То-то, что медленнее. И пропасть сложнее. А вертолет… тут-то как раз и можно сослаться на средства ПВО.
— Давайте все же решим на месте. Действуя по обстоятельствам.
— Да я понимаю, — сказал Гумилев. — Просто подумал, что каждый день на счету.
Он встал из кресла и прогулялся по проходу. Бойцы предложили угоститься, Гумилев вежливо отказался и подошел к Вессенбергу, который читал книгу.
— А что граф Суворов ничего не ест? — шутливо поинтересовался Гумилев.
— Что? Почему Суворов? — эстонец оторвался от книги.
— Была такая старая телевизионная реклама, вы, наверное, не видели. Суворов там отвечал, что до первой звезды, дескать, нельзя.
— Почему нельзя кушать до первой звезды? — удивился Вессенберг.
— Пост был, — объяснил Гумилев. — Но в самом деле, почему не едите?
— Спасибо, я кушал в столовой незадолго до вылета. Еще не время. Ешь вполсыта, пей вполпьяна — проживешь век дополна.
— Какой вы… продуманный, Индро Юльевич, — добродушно улыбнулся Гумилев. — Что читаете, если не секрет?
Вессенберг вместо ответа закрыл книгу и показал обложку.
— «Великое путешествие кроликов»?!
— Я не читал. Хотел понять смысл вашей шутки тогда, на встрече. Теперь понимаю. Очень хорошая книга, я вам благодарен за рекомендацию.
— Не стоит, — сказал Гумилев и вернулся на свое место.
— Странный человек, — заметил он, садясь.
— Какая наука, такой и человек. Представьте себе, что вы постоянно имеете дело с формами жизни неземного происхождения. Станешь тут странным.
— Вессенберг постоянно имеет дело с формами жизни неземного происхождения?! — Гумилев поднял брови. — Я полагал, что он чистый теоретик.
— Не совсем, — уклончиво сказал Решетников. — У нас есть кое-что… еще со времен Сталина… Разумеется, это очень высокий уровень секретности, да и есть некоторые нюансы… в общем, нечего там особенно исследовать. Это еще одна из причин, почему нам нужна Зона 51. Уж не знаю, почему, но в этом смысле американцам повезло больше.
— Понял, — сказал Гумилев.
Аэропорт Твин Фоллз был предназначен для местных рейсов на небольших «Эмбраерах» и физически не мог принять такую машину, как «Руслан». Сесть громадный самолет еще мог, но для взлета единственная посадочная полоса была слишком короткой. Однако стараниями все того же Джонсона полосу в кратчайшие сроки укрепили и удлинили еще тогда, когда окончательное решение о принятии миссии еще не было принято. Хитрый губернатор выбил на это деньги из правительства Альянса, здраво рассудив, что русские, может, и не прилетят, но хорошая взлетно-посадочная полоса на дороге не валяется.
К сожалению, губернатор не смог лично встретить миссию; его чиновники пообещали, что Джонсон наведается непосредственно в Твин Фоллз, где их уже ждет гостиница «Америтель Инн». Там же миссию ООН ожидали прикрепленные к ней агенты Пол Ковальски и Шон «Буч» Маккормик, прибывшие из Вашингтона.
Фургончик остановился, дико заскрипев изношенными тормозами, в полуметре от Шибанова, который уже собрался было отскочить. Ростислав опустил винтовку и подошел к открывшейся дверце, из которой вылезал вислоусый старичок в огромной стетсоновской шляпе.
— Ты еще кто такой? — сварливо спросил дед и прищурился. Лицо его было сложным переплетением морщин, из которых торчал бугристый нос. — У тебя глаза разного цвета. Это подозрительно.
— Я не сделаю вам ничего плохого, — поторопился объясниться Ростислав. — Мы и не ожидали, что встретим автомобиль…
— Автомобили сейчас тут редко ездят, это ты верно сказал, парень. Но это ни хрена и не автомобиль. На таком автомобиле только чертям в аду в сортир ездить. Потому у меня его никто и не отнимает. Я тоже никому не нужен, потому и живой. Воевать староват, отобрать у меня нечего…
— А бензин? — деловито спросила Мидори, которая вместе с Атикой тоже подошла к фургончику и стояла рядом, с винтовкой наперевес.
— А у меня нету бензина, — хитро улыбаясь, сказал старичок. — Это электромобиль, заряжается от солнца. Я всем показываю пустой бак, он специально приделан, и говорю, что остались капли. А кому нужен такой жуткий рыдван без бензина?
Старик гордо подбоченился.
— Панели батарей стоят на крыше. Я, знаете ли, изобретал на досуге, пока эта страна не провалилась в тартарары. Имею несколько патентов. Правда, ими сейчас можно только подтереться, если они еще уцелели в моем домике в Элко.
— А старичок-то по части ругательств даст фору Джею, — шепнула Ростиславу Атика.
— Я все слышу, — сказал старичок. — Вылезайте уж все из кустов, чего прятаться, раз тут еще какой-то Джей имеется.
— Джей, к сожалению, не здесь… — Шибанов протянул руку. — Меня зовут Расти. Это Атика, моя жена. Это — Мидори.
— Оливия! Оливия, вылезай! — вместо того, чтобы представиться, громко закричал дед. Боковая дверца фургона с грохотом отъехала в сторону, и с подножки с достоинством спустилась маленькая старушка в такой же стетсоновской шляпе, правда, украшенной искусственной выцветшей розой. В руках она держала дробовик стволом вниз.
— Это Оливия, моя супруга. А я — Ромео Грэнджерфорд.
Только теперь старик пожал руку Шибанову.
— Что это за молодые люди? — поинтересовалась старушка. Она была такая же древняя и морщинистая, как и ее муж, в мешковатом джинсовом комбинезоне и домашних тапочках на босу ногу.
— Господь их ведает, Оливия, — сказал Ромео. — Остановили нас.
— С утра останавливают уже третий раз, — недовольным тоном произнесла Оливия. — Хорошо хоть не стреляют.
— Третий раз? — переспросил Ростислав. — А кто останавливал и где?
— Известно кто, солдаты, — махнул рукой старичок. — Вернее, эти олухи, которые считают себя солдатами. Видите ли, у них посты. Когда я служил в Корее, в восьмой армии генерала Риджуэя, это да, мы были солдаты! А здесь какой-то сброд с оружием.
Насколько Шибанов помнил, корейская война была в начале пятидесятых годов двадцатого века. Получалось, что деду Ромео уже за восемьдесят. Собственно, так он и выглядел.
— Так что вам надо? — спросил дед.
— Воды. А вообще, наверное, на юг, — сказал Шибанов. — В Неваду.
Ростислав и девушки пробирались по пустынной местности уже несколько часов и Шибанов сам себе удивился, что у него еще хватило выдержки на светскую беседу со старичком, когда всем, включая кота, пить хотелось невыносимо.
Оливия засуетилась и вытащила из фургона пластиковую бутыль с мутноватой водой и мисочку, в которую плеснула немного коту. Такого наслаждения от глотка воды, пусть даже грязноватой, пресной и теплой, Ростислав не испытывал, казалось, никогда в жизни. Девушки, напившись, горячо благодарили старичков.
— А вы куда направляетесь? — наконец смог продолжить беседу Шибанов.
— Мы едем в Неваду, но не уверен, что хотим вас подвезти, — нахмурился дед. — Сами понимаете, что вдвоем с Оливией нас никто не трогает, а если увидят вас, да еще с оружием…
— Ромео, мы непременно обязаны подвезти этих молодых людей! — безапелляционно заявила Оливия и принялась чесать за ухом кота, который высунул морду из-под куртки Мидори, где спал. — Не будут же они идти пешком по этой ужасной дороге.
— Вот всегда так, — буркнул Ромео так, чтобы его слышал только Шибанов. — Если бы я сказал, что вас нужно взять, она бы стала пилить меня, что я собираю по дороге всякое отребье… Старая грымза постоянно говорит мне назло.
По довольному виду старичка Ростислав понял, что именно по этой причине он и отказывался посадить их в фургончик.
Внутри фургончика оказалось уютно. Шибанов поместился впереди, рядом с Ромео, а девушки — сзади, в украшенном вышитыми салфетками салоне, вместе с Оливией. Та сразу принялась радушно угощать их обедом, сетуя, что остался только вчерашний жареный койот. Койота по достоинству оценили все, включая Крысиного Короля. Ему положили изрядную порцию, и вообще придали статус почетного гостя. Оливия непрестанно умилялась, говорила, что самое хорошее, что с ними случилось за последние полгода — это вот этот милый котик. Крыс не возражал, сыто облизываясь. В благодарность за угощение он позволил себе немного полежать на коленях Оливии, но вскоре перебрался к Атике и тут же уснул.
— Вы едете в Неваду в какое-то конкретное место? — спросил Ростислав, обгладывая тонкое ребрышко и выкидывая его в открытое окно.
— Знаешь, Расти, я объехал уже все эти чертовы штаты. Могу сказать одно — везде хреново, — старичок со скрежетом переключил рычаг коробки передач. — Нахлебники вроде нас с Оливией никому не нужны. Приходится охотиться или чинить что-то нужное за еду… В Неваде мы не были с год, вот и решили посмотреть, что там. Говорят, в Вегасе до сих пор полно больных.
Ростислав подумал, что давно уже не слышал выражения «больные» применительно к инфицированным. Чокнутые, психи, дебилы… Хотя они в первую очередь действительно больные. И, если бы не иммунитет, он был бы с ними.
— Зачем же туда ехать?
— А заодно и проверим, — задорно сказал старичок. — Там хотя бы нет войны, насколько я знаю. Такой, как у нас между этим хреновым Макриди и этим хреновым Солт-Лейк-Сити. В сам Вегас мы, понятное дело, соваться не станем, в больших городах делать нечего. А вот в маленьких можем и пригодиться.
— Жили мы как-то в маленьком городе… Уотерхоул, может, слыхали?
— Не слыхал, — признался Ромео. — Мало ли их возникало и исчезало. А ты-то кем был, пока не началась эта кутерьма?
— Хоккеистом.
Шибанова давно уже никто не спрашивал, чем он занимался раньше, в мирное и тихое время. Это перестало интересовать людей, всех куда сильнее занимало, что человек может сейчас. Хорошо ли он стреляет. Может ли отремонтировать двигатель автомобиля, заменив его части снятыми с другого, порой совсем иной марки. Умеет ли вкусно приготовить крысу, койота, ящерицу. Примеров было достаточно: то же Макриди, скорее всего, действительно торговал подержанными автомобилями, а трусливый Гофер был риэлтором.
На деда слова Шибанова не произвели впечатления.
— Небось неплохо платили, — только и сказал он, объезжая перевернутый ржавый пикап. — А девчонки?
— Моя жена фотографировалась для журналов.
— Голая, что ли? — заинтересовался Ромео, но остыл, когда узнал, что Атика фотографировалась одетой для рекламы. Никак не заинтересовало старичка и то, что Мидори была довольно известной киноактрисой.
— Я кино давно не смотрю, — заявил дед. — Раньше еще были некоторые толковые картины с Джоном Уэйном, Оди Мерфи… Рейган неплохо играл, потом зачем-то поперся в президенты, как будто ему там медом намазали. А дальше началась сплошная белиберда.
И заключил:
— Странно, что вы вообще живые до сих пор. Совершенно никчемные у вас профессии, парень.
Знал бы ты еще, кто был Джей-Ти, подумал Шибанов.
Джей-Ти лежал в запертом армейском фургоне. Свет еле-еле проникал туда сквозь узкие вентиляционные отверстия под самым потолком, но разглядывать в фургоне все равно было нечего. Подстилка в виде тонкого матраса, армейское синее одеяло, подушка. По нужде Джея-Ти выводили в кусты под конвоем двух охранников — один стоял перед ним, второй за спиной. Впрочем, о стыдливости бывший рэпер давно позабыл, как и о нормальных туалетах с унитазом и биде.
В еде ему не отказывали. Жареное мясо, зеленый горошек, пюре из вареной репы с большим количеством подливки, апельсиновый джем, белые сухари, свежая вода, даже немного разбавленного виски. Виски Джей-Ти пить не стал, решив, что голова должна быть ясной.
Макриди готовил ему что-то ужасное, это было понятно по выданным капитану Смоллвуду указаниям и по тому, как грустно посматривали на узника охранники. Бояться Джей не боялся, но умирать не хотелось. Жаль, что ему так и не удалось встретиться с друзьями. Дай бог, чтобы хоть у них все сложилось хорошо.
Джей-Ти потянулся, поднялся с матраса и принялся бегать туда-сюда по фургону. Залязгал засов, дверь приоткрылась, в щель просунулась морда сержанта-охранника:
— Ты чего тут скачешь?
— Разминаюсь, — сказал Джей-Ти и начал приседать.
— Сумасшедший, — пожал плечами сержант и вновь закрыл дверь.
Сбежать возможности не представлялось — фургон ногтями не проковыряешь, при выводах в туалет строго охраняли, даже еду просовывали под дулом автомата. Наверное, Джея считали за особо опасного шпиона Солт-Лейк-Сити и обращаться с ним велели соответственно. Макриди если и был ублюдком, то очень осторожным и умным ублюдком.
Наприседавшись и наотжимавшись до тех пор, пока с него в три ручья не полил пот, Джей-Ти сел прямо на металлический пол в позу лотоса и стал ждать, что будет дальше. Он почти впал в некоторое подобие транса, когда принесли ужин. Принес его капитан Смоллвуд.
— Насколько я помню, приговоренным к смерти полагается сделать особый заказ, — сказал капитан, ставя поднос рядом с Джеем. Сквозь приоткрытую дверь за ними бдительно наблюдал сержант. — Я читал, что один человек заказал пять банок маринованных огурчиков, а другой — одну оливку с косточкой. У нас, к сожалению, уже не самая свободная страна в мире, поэтому я позволил себе сделать выбор самому. Надеюсь, ты останешься доволен.
Ужин и в самом деле был что надо. Жареный цыпленок с хрустящей корочкой, как любил Джей. Маринованные огурчики, только не пять банок, а пять штук на блюдечке. Салат из шинкованной капусты с морковью, жареная картошка, пакетик кетчупа, красное яблоко. И бутылочка ржаного виски.
— Отлично, — сказал Джей-Ти и, не меняя позы, взял цыпленка и отломил сочную ножку. Оторвав зубами кусок мяса, он принялся жевать его. Потом взял пластиковую ложку с прорезями, которую можно использовать, как вилку — он знал, что такие дают в тюрьме — и подцепил немного салата.
— Вкусно? — с неприкрытым радушием осведомился капитан, садясь рядом на матрас.
— Отлично! — повторил Джей-Ти, хрустя салатом. Потом поймал ускользающий огурчик, сунул в рот, снова заел цыпленком.
— Я думаю, что человеку в самом деле нужно доставить радость перед тем, как посылать его на смерть, — философски рассуждал капитан Смоллвуд. — В этом я полностью согласен с генералом Макриди. Смерть вообще чудовищна, и брать на себя нелегкое бремя распоряжаться человеческими жизнями — это не для каждого. Вы согласны со мной?
Джей-Ти молча кивнул, поливая картошку кетчупом.
— Я уверен, что у вас найдется для меня доброе слово, когда вы встретитесь с господом. То, что мы делаем, вся эта жестокость, которую мы допускаем сегодня — вынужденные меры. Такова жизнь, — вздохнул Смоллвуд, — и мы не можем вести себя иначе, потому что в противном случае победит хаос.
На зубах у Джея хрустнула бедренная косточка цыпленка, и он принялся ее старательно обгладывать.
— Буду искренен, я поделился собственным офицерским пайком, — доверительно сказал капитан. — Хотелось сделать вам приятное.
— Спасибо, кэп, — сказал Джей-Ти и вонзил в глаз Смоллвуду острый конец цыплячьей косточки. Капитан завопил и покатился по полу. Перепуганный сержант выпустил очередь в потолок фургона, тут же покрывшийся пробоинами, кто-то другой сунулся внутрь и поволок корчащегося и кричащего Смоллвуда прочь. Джей-Ти захохотал, размазывая по лицу кетчуп, словно кровь. Нет, он не сошел с ума, он смеялся над глупым риэлтором, думавшим, что прощение можно купить горстью картошки и пятью огурцами.
Смоллвуда вытащили, дверь захлопнули, но еще слышно было, как он визжит и бьется. Джей постарался успокоиться, понимая, что этот его смех может перейти в банальную истерику. Он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, потряс головой и спокойно принялся доедать свою прощальную трапезу.
Больше его никто не беспокоил до самой ночи. Спать Джей не лег, понимая, что за ним придут до рассвета, иначе зачем совестливому Смоллвуду было устраивать ужин смертника?
По крыше забарабанил дождь, через пробоины, оставленные автоматной очередью в потолке, закапала вода. Джей накинул на плечи одеяло.
Снаружи послышались голоса, кто-то скомандовал:
— Открывайте.
Это оказался сам генерал Макриди. В накидке-дождевике, каске и в сопровождении нескольких автоматчиков. Поодаль стоял грузовик.
— Когда я узнал о том, что случилось с капитаном Смоллвудом, решил, что сам должен присутствовать, — сказал Макриди. — Напрасно вы так поступили. Капитан был добрым человеком.
— Был?! — переспросил Джей, пока ему связывали за спиной руки.
— Э-э… Я бы сказал, что сейчас капитан несколько не в себе, — поправился Макриди. Джей осклабился:
— Надеюсь, он чокнулся насовсем.
Макриди глубоко вздохнул, словно сожалея о столь неуместном поведении пленного, и велел посадить его в грузовик.
Вместе с Джеем в тесный кузов набились еще пятеро с автоматами. По тенту продолжал стучать дождь, и бывший рэпер вспомнил старую примету, которую частенько повторяла его старая бабушка: «Дождь в дорогу — это хорошо».
— Куда уж лучше… — пробормотал себе под нос Джей-Ти.
— Что ты там бормочешь? — окрикнул его один из охранников.
— Молюсь, блин, — огрызнулся Джей-Ти.
Когда они подъехали к холму, уже почти стемнело, и его вершину пришлось освещать фарами грузовика и джипа, на котором приехал Макриди. С холма был хорошо виден временный лагерь Республиканской Армии, но не он привлек внимание Джея, а новенький крест, вкопанный в глинистую почву. Крест был сколочен из толстых брусьев; сколочен не абы как, а с умением и старанием.
Значит, вот что они придумали. Джей-Ти стиснул зубы.
— Я специально исследовал подробности распятия Иисуса Христа, — произнес Макриди. Он был все в той же накидке и каске, хотя дождь почти утих. Рядом стоял унылого вида мужчина в наглухо застегнутом плаще, из-под которого был виден воротничок священника. — Там есть интересные нюансы — евангелисты утверждают, что Иисуса прибили к кресту гвоздями, два гвоздя — в ладони, и один — в скрещенные ноги. Но многие исследователи утверждают, что человеческое тело под своей тяжестью не сможет удержаться на гвоздях, вбитых в ладони. Гвозди или выскочат из древесины, или разорвут плоть. Много говорилось и о специальной подставочке для ног, которая то ли была, то ли нет на Голгофском кресте… Я убедился, что вопросы действительно серьезные, и потому разработал систему, при которой тело отлично держится на кресте, а распятый долго не умирает. Милосердные римляне перебивали им кости голени — без опоры на ноги в таком положении очень трудно дышать, и человек умирал от недостатка кислорода. По-моему, это лишнее.
Здоровенный капрал положил на мокрую траву звякнувший сверток, развернул его. Внутри оказались длинные гвозди и молоток. Джей-Ти невольно зажмурился, но собрался и вновь открыл глаза.
— Давайте, — велел своим людям генерал. Джею-Ти развязали руки и потащили к кресту. Он не сопротивлялся, не желая доставлять удовольствие этому мерзавцу.
— Вас на всякий случай привяжут, это необходимо, — крикнул Макриди. — Заметьте еще и то, что Иисус нес свой крест на Голгофу самостоятельно. Вас я от этой неприятной обязанности избавил.
Джея в самом деле привязали поперек груди, укрепив ноги на пресловутой подставочке. Тот же здоровенный капрал взобрался на стремянку, и тут уж Джей-Ти не смог отказать себе в том, чтобы пнуть ее свободной пока ногой. Капрал тяжело грохнулся о землю.
Макриди покачал головой:
— Вы все норовите испортить.
Джей-Ти даже удивился, когда вторично взобравшийся на стремянку капрал вбил первый гвоздь, в правую руку. Да, было больно, но совсем не так больно, как он ожидал. Бывший рэпер обратил внимание, что один из державших его молодых солдат отвернулся, не в силах смотреть.
— Это ты, что ли, плотник? — стараясь говорить ровно, спросил Джей-Ти капрала.
— Я, — буркнул тот, переставляя стремянку к другой руке и выбирая гвоздь.
— Иисус тоже был плотником, ты знаешь об этом?
Капрал промолчал.
Второй гвоздь вошел больнее. Видимо, он задел одну из ладонных костей, и Джей-Ти не смог сдержать стон. Отворачивавшийся солдат не выдержал и, потеряв сознание, сполз вниз. Второй закричал:
— Помогите кто-нибудь, мне его тяжело держать!
Помог один из автоматчиков, в котором Джей узнал рыжебородого, задержавшего его на берегу озера.
— Надеюсь, тебе дали за меня медаль? — спросил Джей. — Или вам выдают в награду жратву?
Рыжебородый прикусил губу. Похоже, солдатам не нравилось то, что делает генерал. Но Джею было на них плевать, тем более он обезумел от боли, когда капрал занялся ногами. Сердце колотилось, словно готовясь пробить грудную клетку и выскочить наружу, и Джей изо всех сил старался не закричать и не потерять сознание. У него еще много времени впереди, чтобы болтаться тут без чувств в ожидании ворон.
Он даже не понял, когда державшие его солдаты отошли в сторону. Открыл глаза, когда услышал вкрадчивый голос священника:
— Ты не хочешь исповедаться, сын мой? Не хочешь поговорить со мной?
Джей-Ти помотал головой. Даже такое движение послало по всему телу новую волну ошеломительной боли. Из глаз текли слезы, смешиваясь с каплями вновь усиливающегося дождя.
— Тогда я прочту тебе псалом, — торжественно сказал священник, поднял глаза к небу и начал:
— Блажен муж, который не ходил на собрание нечестивых и не стоял на пути грешных, и не сидел в обществе губителей, но в законе господнем воля его, и закону его он будет поучаться день и ночь. И будет он как дерево, посаженное у истоков вод, которое плод свой даст в свое время, и лист его не опадет. И все, что он ни делает, будет успешно. Не так нечестивые, не так: но они — как прах, который сметает ветер с лица земли! Посему не устоят нечестивые на суде и грешники — в собрании праведных. Потому что знает господь путь праведных, а путь нечестивых погибнет.
— Пошел ты в задницу, святой отец, — громко произнес Джей-Ти. Священник ничего не сказал и, перекрестив его, смиренно удалился к джипу.
— Прощай, — сказал генерал Макриди. — Завтра с утра моим солдатам будет, на что посмотреть. А потом и твоим хозяевам из Солт-Лейк-Сити, когда они обнаружат труп. Хотя, если тебе повезет, они могут найти тебя еще живым. Видишь, я честно даю тебе шанс.
С этими словами Макриди забрался в джип. Взревев моторами и надымив, обе машины уехали, и Джей-Ти остался на вершине холма один.
— Знает господь путь праведных, а путь нечестивых погибнет… — пробормотал Джей последние слова священника. — Если бы оно так…
Электромобильчик Ромео Грэнджерфорда преодолел крутой подъем и начал спускаться. Ростислав внимательно осматривал открывшийся перед ними пейзаж, но ничего любопытного не обнаружил. Пустыня и пустыня, горы на горизонте, полузасыпанное песком шоссе…
— Ты не гони, не гони, — пожурил сидевшего за рулем Ростислава старичок-изобретатель. — Рессоры старые, ступицы тоже старые, и покрышки старые, а камеры еще хуже… На скорости что-то полетит, начнем кувыркаться. Зря я, что ли, выживал во всем этом дерьме, чтобы убиться в автокатастрофе?!
— Так нормально? — Шибанов послушно снизил скорость, хотя электромобильчик больше пятидесяти миль в час вообще не развивал, разве что под горку.
— Так нормально, — сварливо сказал дед.
Сделав короткую ночевку, они продолжали свой путь в Неваду. Мидори спала прямо на полу, в обнимку с котом, а старуха рассказывала изнемогающей Атике бесконечную историю о несчастной судьбе некоей своей подруги Мэгги-Сью, которая потеряла во Вьетнаме одного за другим троих женихов. Периодически старуха начинала перемывать кости несчастной Мэгги, которая в отсутствие женихов гуляла напропалую, но потом спохватывалась и возвращалась к лирической линии.
— Без выпивки тяжело, — уныло сказал Ромео, дергая себя за вислые прокуренные усы.
— А что вы не сделали перегонный аппарат? У нас в России много у кого такие есть.
— У меня тоже был. Что я, по-твоему, совсем дурень, если машину на солнечных батареях сумел собрать, а бухло сварить не сумел? Была у меня дома такая штука, и в машине здесь была, да старуха заставила выбросить. Она у меня трезвенница, видите ли. Да и перегонять особенно нечего. Этим надо серьезно заниматься, сырье отыскать, да где тут… Может, в Неваде чего сообразим.
Но в Неваде ничего им сообразить не удалось, потому что через десяток миль у машины отлетело правое переднее колесо. Ростислав в тот момент в очередной раз сбросил скорость, следуя совету Ромео, и только поэтому фургончик удержался на дороге и не перевернулся. Тем не менее его сильно занесло и поставило поперек проезжей части. Отскочившее колесо укатилось на обочину и, подпрыгнув на камешке, упало на бок.
— Твою мать! — отчаянно ругалась трезвенница Оливия, вылезая из машины и поправляя свою шляпу. Мидори держала вцепившегося в нее и шипящего Крыса. Атика помогала выбраться старику, который сильно ушиб колено и хромал.
К счастью, никто серьезно не пострадал. Чертыхающийся Ромео и Ростислав осмотрели машину и сообща пришли к выводу, что починить фургончик невозможно.
— Придется идти пешком, — смирившись с неизбежностью, сказал старичок. — Вечного двигателя изобрести нельзя, вечную машину — и подавно… Угораздило же нас сломаться в таком диком месте.
— Истинно наказывает господь! — заявила Оливия, не объяснив, за что господь их наказывает. Старичок почему-то принял это на свой счет и насупился.
— Давайте разгружать тачку и прикидывать, что забрать с собой, а что оставить.
С собой забрать получилось не так уж много. Многочисленные полезные для Ромео вещи в повседневной жизни, а тем более посередине пустыни, были ни к чему. Взяли всю воду, продукты, оружие и боеприпасы, аптечку с медикаментами, маленькую походную плитку с двумя газовыми баллонами, кое-что из одежды. Хромавшему старику Ростислав смастерил тросточку из снятого рычага переключения передач и какой-то тяги, валявшейся в багажнике среди запчастей.
Кота, чтобы не таскать на руках, посадили в импровизированный рюкзак, сделанный из вязаных занавесочек Оливии. Старик было предложил вести кота на веревочке, но тот возмущался, ложился на спину и задирал вверх все четыре лапы, показывая, что он не какая-нибудь тупая собака, чтобы надевать поводок. В итоге кота понесла Оливия, которой досталось меньше всех груза — тощий и поджарый Крыс весил немного.
Вначале они шли вдоль шоссе, а когда брошенный фургончик исчез из виду, Ромео сверился с картой и предложил свернуть.
— Тут была старая дорога. Ее уже нет, но мы можем срезать и выйти к заброшенному шахтерскому городку. Может, там найдется вода. Любая — я придумаю способ, как ее опреснить или очистить. Если воды не найдем, то в любом случае срежем приличный кусок и снова выйдем на трассу.
Старичок говорил дело, и они свернули, ориентируясь в дальнейшем по солнцу и горам. Безлюдный однообразный пейзаж угнетал; Ромео взялся было рассказывать байки из жизни, но, во-первых, слишком много врал, а во-вторых, они как-то не воспринимались спутниками. До шахтерского городка они добрались еще засветло, но солнце уже готовилось опуститься в раскаленный песок.
— Воды нет, — объявила Мидори, забравшись на покосившуюся водонапорную башню. Насос был снят, скважина, очевидно, пересохла, и вообще городок забросили лет тридцать назад, если судить по уцелевшим вывескам и рекламным щитам.
Собственно говоря, городком эти две пересекающиеся улицы сложно было назвать даже в далекие времена его процветания. Сейчас же он годился разве что для съемок малобюджетных ужастиков. Скрипучие дома, ужасающего вида самосвал с поднятым когда-то, да так и замершим навеки кузовом, искореженный велосипед, висящий на худосочном дереве.
— Здесь можно хотя бы переночевать с комфортом, — сказала Атика, осматриваясь. Ростислав обнял уставшую жену и засмеялся:
— Интересно, пару лет назад ты могла бы назвать комфортом дом без окон и дверей, продуваемый всеми ветрами?
Однако, вопреки словам Шибанова, им посчастливилось найти довольно надежный дом с дверью и практически без окон — здесь когда-то находился маленький бар, судя по уцелевшей стойке и руинам древнего музыкального автомата «Вурлитцер». На стенах висели выцветшие рекламные плакаты — «Кэмел» без фильтра, какие-то давно почившие в бозе сорта пива, автомобили АМС «Гремлин», которые, если Ростислав не ошибался, не выпускались аж с 1978 года. На узком подоконнике стояла оловянная пепельница в виде раковины, забитая окурками, тянущими на археологические экспонаты.
Старичок облазил все углы и выгнал пару притаившихся там гремучек, сообщив, что «эти суки меня не кусают, видать, знают, что я уже полвека женат и яд на меня не действует». Оливия комментировать слова супруга не стала, но сердито надулась.
На ночлег расположились, кто где мог. Ростислав сел у закрытой двери, которая исполняла весьма условные функции при наличии витрины с почти полностью выбитыми стеклами. Но врагов в этом месте ожидать не следовало — диким зверям здесь просто нечего делать, рейдерам — и подавно, а полулегендарные мутанты обитали дальше к северо-востоку. Тем не менее запертая на засов дверь давала ощущение спокойствия, и Ростислав сам не заметил, как задремал.
Проснулся он от кошачьего воя.
Крыс стоял перед дверью, почти рядом с Шибановым, вытянув шею и подняв правую лапу, словно собака, учуявшая дичь. Хвост был задран трубой, а из широко раскрытого розового рта вырывался угрожающий вопль.
Мидори и Атика тоже проснулись, только старички продолжали безмятежно похрапывать.
— Он что-то чует… — прошептала Атика, подтаскивая к себе лежавшую на присыпанном песочной пудрой дощатом полу винтовку М-16.
Кот прислушался, потом взвыл пуще прежнего. Так делали коты, когда вызывали на бой себе подобных, Ростислав много раз такое видел, когда жил пацаном в Кирове. Чего-чего, а уж бездомных и дворовых кошек там хватало. Но Крыс не просто злился. Он был испуган.
— Может, пума? — предположил Шибанов, снимая с предохранителя автомат. — Или койот…
— Сейчас я выгляну и скажу.
Никто ничего не успел предпринять, как Мидори встала, перешагнула через спящего Ромео и осторожно выглянула через мутное, чудом уцелевшее стекло витрины.
— Ничего, — сказала она, продолжая вглядываться в темноту. — Темно очень… Расти, брось мне фонарик.
— Я сейчас сам выйду и посмотрю, — проворчал Ростислав, сердясь на себя за то, что уснул.
— Ты что, не смотрел фильмы ужасов? — уставилась на него Мидори. — Там всегда фигня начинается с того, что один из героев говорит, что он сходит и посмотрит. Его, само собой, по сюжету съедают.
— Мы не в кино. И вообще, прекрати мерить все своей киношной линейкой! — неожиданно для себя окрысился Шибанов. — Тоже мне, Эдит Пиаф!
— Эдит Пиаф была певицей, милый, — попыталась успокоить его Атика, но Шибанов не слушал и рявкнул:
— Хорошо, Мэрилин Монро! Анжелина Джоли! Джулия Робертс!
Мидори вопреки ожиданиям не обиделась. Она отошла от витрины и села на свое место, снова перешагнув через храпящего старичка.
— Иди, — сказала она. — Но лучше бы ты этого не делал.
Ростислав осторожно отодвинул засов и вышел на крыльцо. Под ногами скрипнули доски, и Шибанову показалось, что на этот звук ответил другой, где-то за углом дома, который он еле-еле мог разглядеть в темноте. Звездное небо было закрыто клочковатыми тучами, а включить фонарик значило сделать себя мишенью. Поэтому Ростислав спустился с крыльца и огляделся.
Мертвый шахтерский городок молчал. На легком ветерке покачивалась жестяная табличка возле водонапорной башни, на которой уже ничего нельзя было прочесть из-за облезшей краски. Поскрипывал флюгер на здании конторы.
Стоп.
Когда Ростислав вышел, ветерка еще не было.
Неожиданно налетевший порыв поднял песчаную пыль и бросил ее в лицо Шибанову. Успев зажмурить глаза, он принялся отплевываться. Что-то это все напоминало…
Два года назад. Недалеко от Лас-Вегаса. Тогда все только началось, они были растеряны, они не знали, что делать… Именно тогда они услышали это отвратительное хихиканье. Все четверо — Ростислав, Джей-Ти, Атика и Мидори — стояли возле брошенного «лэндкрузера». Точно так же начиналась песчаная буря, песок взмывал с обочины и кружился, ограничивая видимость несколькими футами. Тут-то из желто-коричневой кутерьмы и раздалось внезапно вкрадчивое хихиканье, пугающее и потустороннее. И точно такое же хихиканье Шибанов услышал сейчас.
Или ему показалось?
Два года назад Шибанову помог скорпион. В последний раз он показывал его Мастеру, и талисман, похоже, снова помог. А сейчас? Может быть, скорпион поможет и сейчас?!
Ростислав отступил к крыльцу, снова огляделся, прикрывая глаза от летящего песка. Все новые и новые песчаные заряды летели из темноты, рассыпались, ударяясь о деревянные стены домика. Никого не было видно, но отдаленное хихиканье по-прежнему звенело у Шибанова в ушах.
Не раздумывая более, он юркнул внутрь и быстро захлопнул дверь. Лязгнул засов. Шибанов включил фонарик.
— Что там?! — испуганно спросила Атика. Старички тоже проснулись и тревожно смотрели на Ростислава.
— Старый знакомый, — сказал Шибанов. — Помните обезьяну возле Вегаса? Два года назад?
— Эта тварь?! Но она же…
— Нет, она не сбежала из зоопарка, как полагал Джей-Ти. И это вообще не обезьяна.
Крыс взвыл, словно подтверждая слова Ростислава.
— Тогда у нас было мало оружия, а сегодня — достаточно. Отобьемся, — уверенно заявила Мидори.
— Вы вообще о чем? — спросил Ромео. — Нас неплохо бы ввести в курс дела.
— Кого-то надо застрелить, — пояснила ему супруга, сжимая в руках дробовик.
— Сидите и ничего не делайте, — сурово приказал Шибанов. Он расстегнул заветный чехольчик на поясе. Скорпион удобно лег в левую ладонь, наполнив ее успокоительным теплом. Похоже, эта тварь его чувствует. Может быть, она уйдет с миром, как в прошлый раз?
Кот снова завыл, мелко дрожа. Выпущенные когти глубоко впились в пол. И в этот момент в дверь постучали. Вежливо, тихо — тук-тук-тук! Подождали немного и снова постучали.
— Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое; Да приидет Царствие Твое; Да будет воля Твоя и на земле, как на небе, — забормотала старуха, одновременно целясь в дверь из дробовика. Муж схватил оружие за ствол и нагнул вниз, прошипев:
— Дура, ты же выбьешь дверь к чертям собачьим!!!
— Хлеб наш насущный дай нам на сей день; и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим; и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого… — продолжала бормотать Оливия, и чтение «Отче наш» поддерживалось ритмом постукиваний в дверь. Казалось, непрошеный гость издевался.
Когда замолкла молитва, прекратился и стук. А потом послышалось знакомое хихиканье. Атика в ужасе зажала уши ладонями, а Ромео поднялся и, пошатываясь и оступаясь, двинулся к двери. Шибанов остановил его, но старик, глядя перед собой невидящими глазами, попытался обойти Ростислава. Проклятый гипноз начинал действовать.
Шибанову ничего не оставалось, как отвесить старику изрядную пощечину. Оливия ахнула, но отшатнувшийся и едва не упавший Ромео затряс головой и вполне осмысленно воскликнул:
— Какого хрена?!
— Отступаем, — сказал Шибанов. — Там сзади была еще одна дверь.
Действительно, за стойкой бара находилась «Г»-образная подсобка, в которой имелась еще одна дверь. Когда Ростислав проверял ее перед тем, как заселиться на ночь в заброшенный бар, она была заперта на огромный ржавый висячий замок.
Хихиканье возобновилось, глаза Ромео снова стали затуманиваться. Шибанов решительно схватил старика за плечо и подтолкнул к двери. За ним последовала супруга. Атика и Мидори быстро собирали разбросанные по полу вещи.
— Бросайте! — крикнул Ростислав, когда в дверь за его спиной глухо стукнуло. Потом толстая фанера прогнулась, по ней проползли четыре черные полоски, превращаясь в сквозные царапины, сквозь которые торчали острые изогнутые когти. — Бросайте все, кроме оружия!
Мидори подхватила кота, который не стал сопротивляться, и выбежала вслед за стариками. Шибанов потащил за рукав непослушную Атику, успевшую тем не менее взять сумку с продуктами. Стены домика тряслись, с перекосившейся полки посыпались пустые бутылки и какая-то проржавевшая утварь.
— Оливия! — заорал он, врываясь в подсобку. — Сбейте замок!
Старушка послушно выпалила из своего дробовика, который вместе с замком снес половину двери. Шибанов ногой распахнул ее остатки и замер на пороге. Помимо темноты, в которой мелькал мечущийся песок, внутри было что-то еще. Что-то зыбко подрагивающее, словно воздух над раскаленным асфальтом, рождающий миражи. Что-то едва заметно искрилось, переливалось… Но это выглядело куда менее угрожающим, чем взревевшее позади чудовище, судя по грохоту, уже оказавшееся внутри. Поэтому Шибанов крикнул:
— Вперед! Быстрее!
И первым шагнул в проваливающуюся под ногами пустоту, таща за собой жену.
Твин Фоллз выглядел обычным американским городком. При ближайшем рассмотрении, правда, можно было заметить, что некоторые дома закрыты, а окна забиты деревянными щитами, лужайки не выкошены, почтовые ящики забиты так и не полученной корреспонденцией. Многие уехали из города после эпидемии, другие погибли во время нее, когда принимались радикальные меры. Тем не менее Твин Фоллз жил, и в отеле «Америтель Инн», где остановилась миссия, к русским отнеслись радушно и уважительно.
Ученые сразу развернули в предоставленных им помещениях лаборатории. Конечно, большая часть разместилась в привезенных с собой и выделенных американской стороной герметичных блоках, откуда во внешний мир не могла просочиться никакая зараза. Электрики еще возились с подключением системы к городской линии энергоснабжения, а кое-кто из команды академика Делиева уже начинал работать.
Губернатор появился буквально на полчаса, выпил с Гумилевым, Делиевым и мэром Твин Фоллз по бокалу муската, еще раз попросил обращаться к нему в любое время и по любому важному вопросу и не стесняться, после чего улетел на вертолете. Из уклончивых комментариев мэра следовало, что на севере возникли какие-то проблемы — с одной стороны, бушевали лесные пожары, с другой — оживились мелкие банды, то и дело напоминавшие о себе еще со времен эпидемии. Некоторым жителям, очевидно, не нравилась мирная обстановка в Айдахо.
В нескольких километрах от охраняемого периметра была разбита база для группы Гумилева. На свой страх и риск он выпросил у военных вертолет — транспортно-десантный «Сикорский С-92». Вроде бы он предназначался для полетов исключительно «до» периметра, но Гумилев строил на эту мощную машину, вмещающую двадцать четыре человека, совсем иные планы. Решетников понял, в чем дело, но молчал.
Бойцы «Илиады» переместились на базу почти сразу же, не успев насладиться прелестями отеля «Америтель Инн». Время было дорого и, как пояснил Геращенко, «надо еще пообжиться».
Гумилев пока остался в гостинице. Как только он освободился от «официальной части», то сразу позвонил Марусе.
— Как ты там, моя хорошая?
— Привет, папочка! — затараторила Маруся. — А мы с нянечкой ходили в театр смотреть «Приключения Чиполлино»! В детстве, помнишь, я ужасно переживала. А сейчас посмотрела взрослыми глазами, и ты знаешь — принц Лимон такой смешной! А синьор Помидор такой дурак!
— Ну конечно, взрослыми глазами-то все по-другому, — засмеялся Гумилев. — А как там твой пушистый воспитанник?
— Ой, папочка, Мурзик совсем не умеет мяукать! Он рычит, мурлыкает и укает!
— Укает?
— Да, садится передо мной и говорит «ук»! Как будто икает. Так смешно! А еще он все время в дверь ванной стучится, пока я там моюсь, и рычит!
— Может он тоже хочет мыться? — предположил Гумилев.
— Да нет же, папа! Будто не знаешь, что коты моются языком! Это Мурзик боится, что я там могу утонуть! Поэтому я его пускаю в ванную. Он сидит в корзинке для белья и следит, чтобы со мной было все в порядке.
— Я смотрю, не ты кота, а он тебя воспитывает?
— Не воспитывает, а присматривает! А что ты там делаешь, в Америке? Вас президент встречал?
— Нет, президент нас не встречал. Даже губернатор нас не встречал, только заехал потом ненадолго и сразу улетел по делам.
— Все взрослые постоянно улетают по делам, — ворчливо, как старушка, сказала Маруся. — Когда я стану взрослой, я не буду никуда улетать по делам.
— К сожалению, не всегда получается так, как нам хочется… — начал было Гумилев, но осекся, подумав, что сегодня можно обойтись без философских разъяснений. А когда после еще нескольких минут веселого разговора с Марусей положил трубку, его обожгла мысль, которую он упорно отгонял от себя со времени вылета из Сещи. А что, если он не вернется?
Маруся, конечно, не пропадет. Есть друзья, родственники, но… Как она останется без отца? Сначала мать, потом — он…
— А для этого нужно вернуться, — жестко сказал сам себе Гумилев. Хотел только подумать, но произнес вслух, а вошедший в «штабной» номер Решетников переспросил:
— Простите, вы мне, Андрей Львович?
— Нет, Константин Кириллович, это я сам с собой. Рефлексирую, как и полагается русскому интеллигенту в энном поколении… Кстати, у меня тут предложение возникло.
— Внимательно вас слушаю, — сказал Решетников, приглаживая по своему обыкновению ладонями седоватый ежик волос.
— Давайте мы уже с вами перейдем «на ты». Не покоробит?
— Ни в коем случае. В смысле, ни в коем случае не покоробит. Тем более бывают ситуации, когда «на вы» просто некогда и нелепо обращаться. А мы с вами руками и ногами именно в такую ситуацию и лезем. Я сам хотел предложить, но постеснялся.
— Тогда надо… Ну, на брудершафт.
— Не вопрос, — Решетников подошел к мини-бару, извлек две бутылочки «Джонни Уокера», протянул одну Гумилеву, ловко скрутив головку, и улыбнулся. — Только целоваться не будем.
Они чокнулись и выпили. Острый зерновой вкус виски обжег язык, и Гумилев зачем-то решил для себя, что там, на Закрытой Территории, пить не будет. Это, в конце концов, не Арктика с ее морозами. А нервы успокаивать нужно другими способами. Грустно это, что любит русский человек ссылаться на такие вещи: беда у меня, выпить надо. А ты не допускай беды, чтобы пить за нее не пришлось! На радостях пей. Нужно Санича предупредить, чтобы с бойцами переговорил. И ученым тоже объяснить. С этими сложнее, конечно, но одернуть не мешает.
Гумилев, видимо, крепко задумался, потому что Решетников окликнул его:
— Андрей Львович!
— А? — очнулся Гумилев.
— Ты тут, а вроде и не тут. Отдохнешь, может?
— Может, и отдохну. Надо еще кое-какие вопросы порешать, тогда и прилягу.
Но прилег он только за полночь, вопреки данному себе приказу выпив еще две таких же маленьких бутылочки. Гумилев просто не мог заснуть, а засыпая, сделал себе поблажку — мы же еще не там…
Около девяти утра «Сикорский» уже высаживал их на площадку возле базы. Гумилев спрыгнул из вертолета первым, за ним выбрался, широко зевая, Нестор Тарасов. Парень выглядел спокойнее остальных — то ли решил себя так поставить, то ли в самом деле имел железные нервы. Даже пижон-эстонец, «павиан волосатый», зыркал из-под своих очков с видимой опаской. А что ты хотел, уважаемый? Рядом периметр, за периметром — Закрытая Территория, а на них чего только нет.
Неподалеку от посадочной площадки замерли, бессильно опустив загребущие руки, «Итеры» — те самые плотоядные роботы, которые помогали охранять периметр. Всего их было шесть, у одного американские техники как раз меняли колесо, другой был покрыт вмятинами от пуль. Видно, «Итерам» за периметром приходилось несладко.
Гумилев знал, что атаки на периметр закончились давно. Инфицированные оказались вовсе не такими безумцами, как казалось всем поначалу. Немотивированная ненависть не перекрывала в них инстинкт самосохранения и не позволяла забыть навыки владения оружием и техникой. Наиболее безмозглых — а были, конечно, и такие — перебили в первые же дни, некоторую часть — потом, во время попыток перейти периметр, а оставшиеся затаились. Точно так же поступили те, кто не был инфицирован, или же был инфицирован, но не заболел. Вообще существовали подозрения, что иммунитетом к «Армагеддону» обладает куда большее количество людей, чем считали ученые, но кто из них оставался опасным носителем вируса — просчитать не представлялось возможным. Тесты, которые делали сначала, не оправдывали себя, и Гумилев в принципе понимал правительство Североамериканского Альянса, перешедшего от научных исследований к превентивным мерам.
Над головой пролетел беспилотник, потом второй. Они возвращались на аэродром для обслуживания. Насколько знал Гумилев, использовались как управляемые операторами самолетики, так и роботы, наподобие «Итеров» сами принимавшие решения.
Тарасов стоял возле пятнистых палаток базы и тоже пялился на «Итеров».
— Что, заинтересовались? — спросил Гумилев, подойдя к нему.
— Только читал про них, Андрей Львович, — сказал Нестор. — Видеть не видел ни разу.
— Еще насмотритесь. Раньше их в Айдахо не было, но буквально пару месяцев назад привезли большую партию.
— Помните, у Айзека Азимова Законы роботехники?
— Нет, к сожалению… Напомните, если не сложно?
— «Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред. Робот должен повиноваться всем приказам, которые дает человек, кроме тех случаев, когда эти приказы противоречат Первому Закону. Робот должен заботиться о своей безопасности в той мере, в которой это не противоречит Первому и Второму Законам», — процитировал Тарасов, совсем по-детски наморщив лоб. — По-моему, в данном случае эти законы не работают.
— Азимов был фантастом, а мы в реальности… Как сами-то, готовы к экспедиции?
— Я всегда готов, Андрей Львович. Как пионер.
— Пионеров помните? — удивился Гумилев.
— Нет, конечно, не помню я пионеров, — улыбнулся Нестор. — Читал много. Кстати, не уверен, что нужно было эту организацию так уж прямо и разгонять. Много полезного делали. Их же потом даже возрождать пытались, только назывались они по-другому… как это… скауты?
Гумилев невольно улыбнулся — все перемешалось в умах молодого поколения, а объяснять — так еще больше запутать. Та история, которой они жили, теперь уже вовсе и не та. Переписали все несколько раз, кому как больше нравилось.
— А вы были пионером, Андрей Львович?
— Был.
— Расскажете как-нибудь? — загорелся Нестор.
— Может быть, может быть… — уклончиво сказал Гумилев. — Ладно, увидимся позже. Сегодня пробный выезд за периметр.
Пробный выезд был запланирован на полдень. Модернизированные «тигры» были уже подготовлены; в первый сели Гумилев, верный Санич, майор Грищенко, Иванова, Нестор Тарасов и Вессенберг. Во второй — все остальные, старшим был Решетников. По идее, как заместитель Гумилева, старшим во второй машине должен был стать эстонец, но Гумилев помнил, что он приступает к этим обязанностям только на территории Зоны 51, а они пока находились за пятьсот километров от нее.
В идеале «тигры» вмещали по девять человек плюс грузовой отсек, но в этих моделях герметичные грузовые отсеки были расширены, ибо в них планировалось транспортировать для последующих исследований инфицированных — живых или мертвых.
— Мы даем вам окно на полчаса, сэр, — рапортовал американский майор. — Потом снова закрываем периметр и ждем условного сигнала в оговоренное время. Если сигнал не поступит, ждем еще два часа, сэр. Потом вы считаетесь пропавшими. Возвращение будет возможно только после подтверждения полной безопасности.
— Есть, — кивнул Гумилев. Как он усвоил из случайно услышанных разговоров между американцами, его почему-то считали «русским бригадным генералом». Гумилев ничего против не имел.
Черта пересечения периметра была невидимой. Это не государственная граница, и отмечена она была весьма условно — башенками автоматических пулеметов и пушек, спрятанными в зарослях и среди камней. По бездорожью «тигр» шел резво, Санич за рулем даже начал насвистывать вальс из древнего по нынешним меркам фильма «Берегись автомобиля!», но потом они выскочили из редкого кустарника на раскрошенное шоссе, и начальник СБ примолк.
Перед ними были следы первых дней инфекции и последующих попыток прорыва. Сквозь небольшие пуленепробиваемые оконца «тигра» были видны сгоревшие и перевернутые автобусы, полные почерневших скелетов. Смятые и насквозь пробитые снарядами вертолетных пушек легковушки. Детская коляска и лежащая рядом бутылочка для молока. Врезавшийся вертикально в землю пассажирский самолетик мест на двенадцать. «Скорая помощь», уткнувшаяся радиатором в кусты, рядом валяются покрытые темными пятнами носилки.
— Неужели они не могли без этого обойтись? — тихо промолвил Нестор Тарасов.
— Настоящее показывает, что они поступили правильно, — сказал Гумилев. — Остановили возможных носителей ценой гибели неинфицированных. Тут сложная дилемма… Убить одних, чтобы спасти других.
— Не по-людски это, — пробурчал Грищенко, морщась.
— Мы не у себя дома, майор. Им виднее. Да и как оно было бы в России? Откуда нам знать?
Грищенко не ответил. Гумилев и сам иногда задумывался, а как оно было бы в России? И ответа не знал.
Свернув направо, «тигры» поехали по шоссе, то и дело огибая или объезжая по обочине мертвую технику. Попались даже несколько танков — разбитых, с сорванными башнями. Видимо, какая-то воинская часть пыталась вырваться из смертельно опасной зоны.
По плану бойцы «Илиады» собирались посетить небольшой городок, в котором, по данным беспилотных разведчиков, наблюдалась кое-какая жизнь. Трудно было понять, нормальные люди там живут или же больные. Периметр был хоть и невидимым, но жестко закрытым — американские военные сами за черту не совались и пресекали любые попытки пересечь границу изнутри. Уточнять, кто там ломится, никто не собирался, стреляли на поражение. Отсюда и практически полное отсутствие информации. Однако Гумилев надеялся, что можно будет взять кого-то для исследований. Если это будет нормальный, пусть даже инфицированный человек — ему же лучше. Если больной — что ж, тому все равно.
Гумилев нащупал пересохшими губами наконечник, укрепленный внутри шлема и идущий от баллона с витаминизированным лимонным соком, сделал несколько глотков. Сегодня они были в специальных бронекостюмах, разработанных все теми же гумилевскими умельцами. Созданные наподобие летных скафандров, они позволяли существовать совершенно автономно от внешней среды. Это гарантировало непроникновение вируса при контакте с инфицированными и больными, кроме тех случаев, когда бронекостюм был поврежден. Повредить его, честно говоря, было трудновато, он держал даже пулю — определенных калибров и с определенного расстояния.
Колеса еле слышно прошуршали по поваленному дорожному знаку. Звуки плохо проникали в наглухо закрытую машину, и Гумилев велел Саничу включить микрофоны. Мало ли что полезного можно услышать.
Звуков прибавилось — шум деревьев, урчание мотора второго «тигра», шедшего за ними по пятам, крики и пение птиц. На животных вирус никак не действовал, а если и действовал, то людям через них не передавался. Иначе Америка уже вымерла бы, оставшись населенной лишь ордами сумасшедших, терзающих друг друга. Хотя терзающих ли? В своем безумии многие уживались друг с другом, словно чуяли, что они — такие же.
Много, много непонятного было с этой эпидемией. Гумилев до сих пор не мог четко очертить для себя этические границы последствий «Армагеддона». Правы были американцы или нет? Сейчас он ответил Тарасову, не задумываясь, а если задуматься?
— Подъезжаем, — сказал Санич, который следовал ГЛОНАССу — другие системы спутниковой навигации на Закрытой Территории не работали. — Осталось пять кэмэ.
Городок уже был виден вдалеке, потому что «тигры» спускались с холма по извилистой дороге. Как он назывался, Гумилев не помнил, да это было и не важно. По оперативным данным, ряд таких городков после эпидемии самопереименовался, другие вообще оказались стерты с лица земли.
Этот выглядел безжизненным. Одинаковые домики, которые кажутся аккуратными только издали, на улицах — машины. А вон целый участок выгорел, торчат черные стропила, закопченный камин с трубой… Словно на архивных фотографиях деревень, сожженных гитлеровцами в Великую Отечественную.
— Притормози, Олег, — велел Гумилев, когда они проехали указатель, определяющий границу города. «Добро пожаловать». Нижняя часть, на которой значилось, куда именно добро пожаловать, была оторвана, явно целенаправленно.
«Тигр» бесшумно остановился, рядом, немного не доехав «голова в голову», затормозил второй. Сидевший за рулем Миллерс показал большой палец — мол, все в порядке, следуем за вами. Рацию они пока принципиально не включали на случай, если у местных мог оказаться сканер-перехватчик.
— Загоняй машину туда, где зелень погуще, — сказал Гумилев Саничу. — Пойдем пешком.
Когда они вышли из «тигра» и остановились среди буйной растительности, почему-то сразу вспомнился «Сталкер» Тарковского. Танки, сплошь покрытые травой. Никаких танков здесь не было, но мир выглядел новым, свежим и нетронутым. Как ни странно, даже позитивным.
— Мы не собирались идти пешком, — с укоризной сказал Решетников, подойдя вплотную.
— Нас сразу засекут. Даже если не подумают, что мы из-за периметра, все равно попрячутся.
— Или нападут.
— Или нападут, — согласился Гумилев. — Мы сюда все же не в классики приехали играть, Константин…
У машин Гумилев оставил Иванову и Вессенберга. Оба явно остались недовольны, но Оксана не стала спорить из субординации, а Вессенберг, похоже, из вредности. Он демонстративно сел на подножку и принялся дочитывать про своих кроликов. Гумилев сузил глаза — он не одобрял такой подход, не на пикник же приехали. Но говорить Вессенбергу ничего не стал.
Гумилев взял наизготовку свой М-4. Эти автоматы им выдали американцы — надежная конструкция, давно уже принятая как единая для всех американских сил специальных операций. Основными отличиями М-4 от М-16 был ствол меньшей длины и выдвижной телескопический приклад, потому что вначале планировалось вооружать ими только экипажи боевых машин. Таким образом, нелегально привезенные с собой вместе с научной аппаратурой М-16 можно было не тащить, но кто же знал заранее…
Шелестела листва, шуршала высокая трава под ногами. Если бы не сложные фильтры, наверное, пахло бы цветами… Словно на пикник.
— Движение справа, — отрапортовал Лобачевский, взглянув на биоиндикатор. Еще одна разработка гумилевских лабораторий, которую собиралось купить министерство обороны, но пока все еще думало и проводило испытания. Тем временем ученые выдали усовершенствованный образец. Шесть штук «Илиада» взяла с собой, сейчас использовали два.
— Слишком маленький объект, — отозвался Грищенко.
Из кустов выскочил перепуганный енот и помчался прочь, высоко подпрыгивая среди зарослей. Кто-то — голос Гумилев не угадал — разочарованно выругался.
— Не стреляем, пока не поймем, что это необходимо, — предупредил Гумилев. — Только при реальной угрозе. Не хватало нам еще воевать с енотами или опоссумами.
— Слышали?! — грозно поставил точку Санич, дабы показать, кто тут главный по военным вопросам.
Показались первые окраинные дома. Городок был не из самых бедных — возможно, тут жили сотрудники аэрокосмических предприятий или каких-то подобных перспективных контор. Заросший водорослями бассейн, поваленный гриль, красный «БМВ» с разбитым лобовым стеклом на подъездной дорожке… Скелет. Маленький, с продавленными ребрышками грудной клетки. Вот тебе и позитивный мир, черт бы его побрал…
— Ребенок, — пробормотал Лобачевский, тоже заметивший скелет.
— Привыкайте, — сжав зубы, сказал Гумилев. — Не то еще увидите.
— Прямо двадцать метров два объекта, — доложил Грищенко, исправно наблюдавший за биоиндикатором. — Я так понимаю, вон за тем домом с бежевыми стенами.
Санич тут же взял руководство на себя:
— Антон, Макс, Витя — со мной. Остальные на месте.
— Можно я тоже? — высунулся из-за спины Миллерса Тарасов.
— Я сказал — остальные на месте!!! — рявкнул Санич.
Гумилев застыл с поднятым автоматом, потому что тоже рефлекторно двинулся за первой группой. Четверо сотрудников службы безопасности исчезли за живой изгородью, направляясь к упомянутому дому с бежевыми стенами.
— Кстати, мы остались без биоиндикатора, — как бы между прочим заметил Нестор Тарасов. Гумилев не мог не отметить, что молодой ученый прав. Нестор по-прежнему выглядел крайне спокойным, словно не раз уже бывал в переделках, хотя по данным предоставленного Саничем досье он даже не отбывал срочную службу по состоянию здоровья. Потом, если верить медицинским тестам и нормативам по физподготовке, здоровье наладилось.
— Занять круговую оборону, — скомандовал Решетников, и Гумилев был ему за это благодарен, потому что сам не додумался. Благодарность Гумилева выросла через пару минут, когда через кустарник с той стороны, откуда они только что пришли, бросились три человека. Это были типичные безумцы, больные люди, которые жаждали только одного — убивать. Гумилев за считанные доли секунды успел рассмотреть и выпученные в злобе глаза, налитые кровью, и грязные неухоженные волосы, и оружие в руках с обломанными желтыми ногтями.
Решетников снял первого, с садовыми вилами, направленными прямо в грудь опешившему Артемьеву. Остальных двух хладнокровно застрелил Тарасов — прямо в лоб, словно стрелял по ростовым мишеням в тире.
— Я думаю, что так надежнее, — сказал он, поймав через стекло шлема взгляд Гумилева. — Я видел в фильмах про зомби. Нужно разрушить мозг.
Наверное, Нестор Тарасов был прав, потому что у двух убитых им сумасшедших в руках было куда более серьезное оружие, чем вилы: израильский «узи» и помповое ружье «моссберг». Только сейчас до Гумилева дошло — ведь он видел, что в руках у «зомби»! Видел даже ногти, но не среагировал…
Сквозь кусты уже ломился Санич со своим отрядом.
— Живы… — облегченно выдохнул он. — А мы там двоих взяли…
— Кого взяли? — спросил Гумилев голосом, не обещавшим ничего хорошего.
— Двоих… пациентов. Обездвижили, все, как полагается…
— А мы вот не обездвижили, как видишь. Палили боевыми.
Гумилев не мог сказать, что сожалел об убитых. Но вели они себя глупо, и ошибка Санича, который не оставил здесь человека с биоиндикатором, могла стоить очень дорого. Себя Гумилев тоже винил — сэкономил, пытался сохранить ценные приборы. На будущее нужно оставить два резервных, а с собой брать четыре, причем выдать их не только безопасникам, но и ученым.
— Кто стрелял? — с интересом осведомился Грищенко, разглядывая валяющиеся трупы.
— Я, — выступил вперед Тарасов.
— Метко и грамотно, — похвалил майор.
Остальная пара безопасников страховала собравшихся — мало ли кто прибежит на выстрелы.
— Олег, грузи улов, — распорядился Гумилев. Из-за кустов потащили запеленутых в сетки и обездвиженных капсулами с миорелаксатором больных. К черту больных, подумал Гумилев, теперь они — объект «Б», как об этом договорились еще в Москве. Слово «больной» тут неуместно.
Когда объекты «Б» уложили в «тигры», в каждый по одному, Гумилев сказал:
— Едем обратно.
— У нас еще огромный лимит времени, — напомнил Решетников. — Я уж не говорю о двух резервных часах.
— Я считаю, что первый блин вышел комом, — сухо сказал Гумилев. — Поэтому мы едем назад. Программа-минимум выполнена, ученым будет, чем заняться, а нас ждет разбор полетов.
По возвращении они передали так и не пришедшие в себя объекты в специальные камеры. Одну из них трейлер повез в Твин Фоллз, вторая осталась на базе, на поживу Синцову. Его Гумилев с «разбора полетов» отпустил, а остальным устроил разнос, начав с Санича.
Покрывшийся красными пятнами начальник службы безопасности неуклюже оправдывался:
— Я не учел… Мы раньше не работали с биоиндикаторами… И вообще, Андрей Львович, может быть, лучше совсем без ученых? Так мы справимся без потерь…
— Насчет того, что не работали — я виноват. Точно так же я виноват в том, что взяли с собой только два биоиндикатора из шести. Куда их беречь? На будущее кроме Решетникова, Тарасова, Вессенберга и Ивановой всем выговор. Если мы хотим жить — больше так поступать не должны.
Следующий выезд за периметр был запланирован на утро. Гумилев поехать не смог, потому что прибыл мэр с группой американских ученых, их нужно было встречать, изображать радушие, обсуждать общие темы. А когда «тигры» вернулись, уже по лицу Санича Гумилев понял: что-то случилось.
— Тарасов пропал, — убитым голосом произнес Олег. — Мы и выехали-то недалеко, пошли обследовать трейлерный поселок, там никого не нашли, пустой совершенно. На выходе уже Тарасов и Иванова пошли с одной стороны трейлера, я с павиан… простите, с Вессенбергом, — с другой. Иванова выходит — пропал, говорит, Тарасов.
Гумилев поймал настороженные взгляды американцев и, выдавив из себя улыбку, промахал рукой:
— Все в порядке! Никаких проблем, немного подвела техника.
Американцы заулыбались в ответ и продолжили переговариваться между собой.
— Искали? — спросил Гумилев.
— Искали! Биодетекторы молчат, никаких следов…
— Хорошо, — сказал Гумилев, помолчав. — Пока никуда сообщать не станем. Может, он еще вернется.
Джей-Ти был все еще жив.
Наверное, виной тому — именно виной, потому что он отчаянно хотел умереть — были непрекращающиеся дожди. Измученное тело получало влагу, не дающую ему погибнуть.
Иногда он совсем не чувствовал рук, иногда боль накатывала так, что Джей-Ти терял сознание. Приходя в себя, он видел все тот же пейзаж, все те же тучи над головой. Уход армии Макриди он пропустил, иначе прокричал бы им с вершины холма пару ласковых, хоть и не был уверен, что внизу его услышат.
Вороны пока не появлялись — не исключено, что тоже из-за дождя. Вспомнив умозаключения генерала насчет распятия Христа, Джей попытался сорвать руки с гвоздей, но не смог — было чересчур больно. Грудь стягивала веревка, ног он вообще не ощущал, как будто их ампутировали под наркозом.
Несколько раз Джей пробовал петь. Он вспоминал хиты Ice Cube, Тупака, Ноториуса, Ghetto Boys, Ice-T, даже House of Pain, несмотря на то, что они были белые, ирландцы и, вроде бы, кажется, коммуняки. Но когда понял, что не так четко начитывает текст, как делал в былые времена со сцены, а еле слышно хрипит, бросил это занятие. Он даже не смог бы отпугивать так ворон. Впрочем, птицы игнорировали его черное тело, хотя воронам-то, казалось бы, какая разница?
Процесс умирания оказался совсем неинтересным. Таким его Джей-Ти не представлял, нет. Никаких галлюцинаций, никакой жизни, которая пролетает перед глазами, как об этом пишут в книгах. Боль, боль и еще раз боль. В те редкие моменты, когда она уходила, Джей ловил губами капли дождя или наблюдал за тучами, ползущими по низкому небу. Он никогда раньше не думал, что в Юте выпадает столько дождей. Или его отвезли в другой штат? Неважно, все равно кругом чертова пустыня, даже если ее не видно за деревьями…
Когда на склоне холма появился человек в скафандре, напоминающем одежду астронавтов, Джей-Ти обрадовался. Может, это долгожданная галлюцинация и все скоро кончится?!
Но это была вовсе не галлюцинация. Откинув прозрачное забрало своего шлема, человек присвистнул, сказал что-то на неизвестном Джею языке и принялся рыться в ящичке, укрепленном на поясе скафандра. Затем он подошел к кресту и сделал укол в бедро Джея-Ти. То, как игла пронзает тело, бывший рэпер не почувствовал, но зато через несколько секунд перед его глазами все помутилось, поплыли разноцветные круги, и Джей-Ти успел мысленно поблагодарить человека в скафандре астронавта за то, что наконец умирает.
…В рот лилась кислая, освежающая жидкость. Закашлявшись, Джей-Ти пробормотал:
— Черт… Я думал, что амброзия на вкус вроде молочного коктейля. Ванильного, не клубничного.
— Ты не в раю, — послышался голос. — И это не амброзия, а лимонный сок.
Джей-Ти открыл глаза.
— И где я, на хрен?!
— Да почти там же, где и был.
Человек, который сказал это, сидел на корточках рядом с Джеем, а сам Джей лежал под плотной листвой кустарника все на той же вершине холма. Ему даже виден был крест. На кресте никого не было. Значит, это не душа отлетела от тела, с удовлетворением подумал Джей-Ти и повернул голову к спасителю.
— Какого черта ты меня снял, чувак? — осведомился Профессор. — Я спокойно себе подыхал, а ты пришел и снял меня. Зачем тебе это понадобилось?
— Считай, что у меня такая карма, — сказал человек. Это был тот самый астронавт, который сделал Джею укол, а когда Джей отрубился, стащил его с креста. Наверное, муторное было занятие, потому что спаситель выглядел уставшим.
— Я тебе, конечно, благодарен, и все такое, — Джей попробовал пошевелить руками или ногами, но не смог. То ли все отнялось, то ли до сих пор действовало обезболивающее. — Но что мне теперь делать? Ходить я не могу, руками делать тоже ничего не могу, даже задницу подтереть. На кой я нужен такой даже самому себе?
— Успокойся, — печально произнес спаситель. Говорил он с легким акцентом, примерно таким же, как Расти Шибанофф. — Я тебя вылечу.
— Доктор, блин, Дулиттл[43]… — проворчал Джей-Ти и снова уплыл в небытие.
Когда он очнулся в следующий раз, дождь уже перестал. Светило солнышко и очень сильно хотелось в туалет по-маленькому. Спасший Джея незнакомец по-прежнему сидел рядом и что-то рассматривал, держа на ладони.
— Эй, кекс! — окликнул его Джей.
Незнакомец встрепенулся и спрятал свою цацку в кармашек скафандра. Шлем был открыт, и Джей-Ти подивился, зачем он вообще его таскает. Поди, неудобно шляться с такой-то кастрюлей на голове.
— Ты со станции «Мир»?
— Бредит, — пробормотал незнакомец сам себе.
— Ни хрена я не брежу, а хочу поссать! — искренне возмутился Джей-Ти. — Если ты снял меня с креста, хотя бы расстегни мне штаны. Христу было проще, на картинах он в одной набедренной повязке, а у меня тут «молния».
— Сам расстегни, — безразлично сказал спаситель.
— Чем?! Ушами, чувак?! Или бровями?!
— Посмотри на свои руки и не ори попусту.
Джей-Ти поднес ладони к глазам и остолбенел. Вместо огромных дыр, заполненных запекшейся кровью, он увидел лишь бледные шрамы. Когда-то его в детстве укусил соседский спаниель, шрам на голени остался точно такой же.
— Не понял… — промямлил Профессор. — Сколько времени прошло?!
— День. Почти.
— И я… А как ты…
— Кстати, ты можешь ходить, — все так же безразлично и устало произнес незнакомец. — Встань и иди. Талифа куми[44].
— Шутишь, блин?!
Незнакомец промолчал, поэтому Джей-Ти плюнул и встал сначала на четвереньки, а потом — на ноги. Что с ногами, бывший рэпер видеть не мог, потому что спаситель замотал их кусками его собственной футболки. Той самой, которую Джей нашел в заброшенной сувенирной лавчонке в Солт-Лейк-Сити перед тем, как встретить маленького проходимца Шеммонда.
— Классные лекарства у вас в России, — только и смог сказать Джей.
Ноги побаливали, но идти Джей мог, а потому отошел чуть подальше и сделал все свои дела. С удовлетворением он обнаружил, что за время распятия не обмочился и не обделался — наверное, организму просто было не до этого. В любом случае новые штаны было бы найти здесь весьма проблематично.
Спаситель со скукой на лице наблюдал за своим пациентом, а когда Джей проковылял обратно и сел под куст, лениво поинтересовался:
— И кто тебя так?
— Армия Макриди, — честно признался Джей.
— Слыхал… А что ты им сделал плохого?
— Да ни хрена, чувак! Просто попался на пути, а у них там обнаружилась парочка уродов, с которыми мне пришлось столкнуться раньше. Они решили, что я шпион, и прибили меня к кресту, словно долбанного Иисуса. Видит бог, я этого ничем не заслуживал.
— В Нюрнберге многие тоже так говорили.
— Чего? В каком Нюрнберге? Который в Пенсильвании[45]? У меня там тетка живет… Кончай говорить загадками, братан. Ты не ответил — ты со станции «Мир»? Она что, навернулась где-то здесь?
— Станции «Мир» давно нет, ее затопили в океане. Есть МКС, но я не оттуда. Я из России.
— О! Я так и знал! И я знал одного чувака из России!!! — обрадовался Джей-Ти, всплеснув руками. — Расти Шибанофф, он хоккеист! А что ты делаешь здесь, русский? Вы нас захватили, пока я сидел в плену? Раньше я бы не обрадовался, но теперь считаю, что давно пора.
— Никто никого не захватывал, — сказал спаситель. — Я ученый. Мы прилетели разобраться, что тут у вас происходит. Но ты лучше ничего больше не спрашивай, если хочешь, чтобы все закончилось хорошо.
— Я молчу, молчу.
Джей и вправду посидел молча, но недолго, потому что не удержался и спросил:
— А кого вы назначите президентом США? Горбачева?
Спаситель посмотрел на него странными глазами и расхохотался. Он хохотал, утирал слезы тыльной стороной ладони, потом набирал новую порцию воздуха и вновь хохотал. Отсмеявшись, он покачал головой и сказал:
— Постарайся сильно не напрягать ноги и найди какую-нибудь обувь. Можешь протирать шрамы чем-нибудь спиртосодержащим, хотя сомневаюсь, что ты такое найдешь. А если найдешь, то, полагаю, выпьешь. Все, мне пора.
Человек в скафандре встал, и только сейчас Джей-Ти заметил, что у него за спиной висит автоматическая винтовка типа М-16, но покороче, а на поясе — кобура с пистолетом.
Точно, подумал Джей-Ти. Русские нас захватили, иначе на кой бы ученому оружие. Да и на кой ему спасать распятого негра, разве что по велению Красного креста. Джей-Ти где-то слыхал, что с пленными захватчики должны обращаться хорошо, иначе… что иначе, Джей не знал, да и знать не хотел. Захватили, так захватили. Что ж, поделом, допрыгались.
— Спасибо, — сказал он. — Скажи хоть, как тебя зовут, братан. Я вот буду Джей-Ти.
— Не стоит, — махнул рукой русский. — Имя мое тебе тоже ни к чему. Не ходи за мной.
Он зашагал вниз по склону. Джей-Ти выждал немного и, когда русский скрылся в зарослях можжевельника, пригнулся и прокрался следом. Проследить за спасителем оказалось нетрудно, потому что он даже не стал проверять, исполнил ли Джей-Ти его просьбу. По тропинке русский спустился с холма и углубился в заросли, в сторону, противоположную той, где размещался временный лагерь армии Макриди.
Бывший рэпер прятался за стволами и валунами до тех пор, пока человек в скафандре не вышел на большую каменистую проплешину, где скрываться было уже негде. Потому оставалось издали наблюдать, что же он станет делать.
Немного постояв и словно прислушиваясь, русский двинулся к дальнему краю проплешины, где в известняковом склоне чернело что-то наподобие пещеры. Именно туда, в зияющий проем, человек в скафандре и влез.
Подождав немного, не выглянет ли он обратно, Джей-Ти спустился вниз и, поска льзываясь на камнях и шипя от боли, которой время от времени отзывались его многострадальные ноги, добрался до пещеры. С виду ничего особенного, обычная дырка в земле, с потолка свисают корешки, пахнет сыростью.
Джей-Ти прислушался, но из пещеры не доносилось ни звука. Зато треснула ветка у него за спиной, в можжевеловых зарослях, переплетенных вьюнком.
Джей тревожно обернулся. Не хватало, чтобы вернулись головорезы Макриди… Нет, второй раз пришпилить его к кресту у них не получится!
Ветка снова треснула, дрогнули вершины молодых лиственниц. Кто-то пробирался через заросли, не особенно скрываясь, а значит, был уверен в себе, человек это или зверь. И Джей-Ти счел за лучшее спрятаться в пещере, прикинув, что русский, если попадется на пути, вреда уж точно не причинит. Иначе зачем «астронавту» было его спасать и лечить?
Согнувшись в три погибели, чтобы не треснуться башкой, Джей-Ти полез в прохладную темноту. Через несколько шагов свет от входа стал меркнуть, пришлось пробираться на ощупь. Нужно было напроситься идти с русским, подумал Джей, у того, небось, фонарик. В животе урчало — лимонный сок только встревожил желудок, который теперь отчаянно требовал чего-то посерьезнее.
— Эй! Русский! — негромко позвал Джей-Ти в надежде, что тот ушел недалеко.
Никто не отвечал.
Джей сделал еще несколько шагов, касаясь ладонями стенки пещеры, а потом перед глазами у него что-то вспыхнуло, и пол словно расступился под ногами. Измученному организму этого было достаточно, чтобы Джей-Ти вырубился.
— Ну, и где мы? — спросил Ромео Грэнджерфорд.
Все пятеро — точнее, шестеро, если считать кота по кличке Крысиный Король — стояли целыми и невредимыми среди нагромождения коричнево-рыжих скал. Никаких следов мертвого шахтерского городка в тусклых предрассветных сумерках не наблюдалось.
— Ума не приложу, — признался Шибанов, по-прежнему сжимавший в руках М-16. — Это совершенно другое место.
— Я вижу, что другое. Как мы сюда попали, вот что я хотел бы знать.
— Эта тварь, которая хихикает… Она гналась за нами. А когда мы выскочили через заднюю дверь, почему-то оказались здесь.
— Мы вообще на Земле? — Мидори обнимала кота, который вел себя спокойно, сидел и вертел головой. — Я читала сценарий, в котором люди вот так попали на другую планету. Еще, говорят, есть параллельные миры, туда тоже перемещаются совершенно случайно.
— Типун тебе на язык, детка, — сердито произнес старичок. — Я читал про такую хрень в дешевых журнальчиках, ну, в которых публикуют статьи типа «Я беременна от инопланетянина». И потом, вон Большая Медведица.
Ромео ткнул корявым пальцем в звездное небо.
— Мало ли, — сказала Мидори. — может, у них тут тоже есть Большая Медведица. Так что это еще не доказательство!
Ромео неодобрительно уставился на Мидори. Под его суровым взглядом девочка отступила и пожала плечами:
— Как хотите. Я только предположила.
— А не надо, — веско сказал старик. — И без всяких дурацких фантастик дерьма на нашу шею хватит.
— Нас куда-то выбросило… С дверью было что-то не так, — Шибанов вспомнил искристую темноту и зыбкое дрожание воздуха.
— А с этой тварью, которая хихикала? Да она влезла мне в чертовы мозги! — потрясая кулаком, заявил старичок. — Я чувствовал, как иду к ней навстречу… А потом ты, парень, дал мне по морде, и я малость пришел в себя.
— Рассказывали, что когда все только началось, какие-то сумасшедшие военные пытались запустить ракеты с ядерными боеголовками. Их сбили, и они упали где-то в Неваде или Аризоне… Может, после взрывов образовались дыры в пространстве? — предположила Атика. — Я помню, когда мы жили в Уотерхоуле, об этом постоянно рассуждала доктор Салазар.
— Я так думаю, неважно, что это, — заключил Ромео и взял из рук своей супруги дробовик. — Главное, что мы не провалились в Ад. Прикиньте, если нас перебросило куда-нибудь в нормальное место? Флорида, например. Я ничего не имею против Флориды. Правда, у меня нет плавок, но это фигня.
— Во Флориде, по-моему, нет таких гор, — заметила Оливия.
— Хорошо, в Монтану. Против Монтаны я тоже ничего не имею.
— Посидите здесь и разберитесь, что мы успели спасти из припасов, а я поднимусь повыше и посмотрю, что вокруг, — предложил Ростислав.
— Я с тобой, — сказала жена.
— Нет, дорогая, оставайся здесь.
С этими словами Шибанов принялся взбираться вверх по осыпи. Он подумал, что в последнее время был слишком черствым с Атикой. Понятное дело, что во время побега не до любви, но и до этого они вели себя скорее как товарищи по несчастью, чем как муж и жена. Когда они занимались сексом в последний раз? Два месяца назад? Три?
Неужели когда-нибудь все это закончится? У них будет дом, машина, бассейн, лужайка, по которой с лаем будет бегать золотистый ретривер? Они смогут завести детей? Или до конца своих дней придется бродить, глядя на разрушающиеся города, на умирающую цивилизацию, осознавая, что где-то за тысячу километров люди живут прежней, обычной жизнью?
Ростиславу приходилось видеть, как люди сводят счеты с жизнью. Чаще всего это были те, кто потерял близких родственников, но случалось, что вешались и стрелялись те, кто слишком много думал. Сидит человек, размышляет — день, два, а на третий, глядишь, пустил себе в висок пулю. Сейчас Шибанов понял, о чем именно думали эти люди.
Нет, рано или поздно все наладится. Найдут лекарство от вируса, снова откроют границы. Если нужно, пусть даже устроят что-то вроде резервации, они с Атикой готовы остаться здесь. Но пусть снова будет электричество, супермаркеты, кино и телевидение, нормальная пища… Да пусть и ненормальная, гамбургеры какие-нибудь дурацкие. Картошка фри с кетчупом, «Макмаффин», мексиканская еда… Черт возьми, тот же хоккей! Хотя играть Ростиславу уже не придется, форму растерял, не говоря о многочисленных повреждениях. Впрочем, если обратиться в серьезную клинику…
Помечтать Шибанову не удалось, потому что он споткнулся о какой-то металлический предмет. Это оказалась ржавая шахтерская каска, судя по виду, очень старая. Осмотревшись, Шибанов обнаружил несколько покосившихся деревянных столбов, торчавших из земли, и перевернутую вагонетку с еле заметной надписью «Шахта Келли». А вот и вход, наглухо заколоченный досками. Видимо, шахту закрыли очень давно, потому что доски совсем сгнили.
Обойдя по дуге вход в шахту, Ростислав взобрался еще выше и оказался на небольшом плато. Слева и сзади высились горы, справа расстилалась темная долина, а впереди… Впереди была жизнь. По крайней мере, именно так Шибанов назвал про себя мерцающие дальние огоньки, без сомнения, имевшие прямое отношение к электричеству.
Радоваться было рано — что, если это уже за периметром? Тем не менее, Ростислав взбодрился, потому что у них появился какой-то ориентир. Следовало посоветоваться со стариком.
— Потеряно больше половины боеприпасов, часть продуктов. Вода осталась только во флягах, — нарочито сухо доложила Атика, когда Шибанов вернулся. Ишь, обиделась, что не взял с собой, подумал он и начал рассказывать о том, что видел.
— Огоньки, говоришь… — задумчиво протянул Ромео. — И шахта Келли… Что ж, насколько я понимаю, мы по-прежнему в Неваде. Я когда-то работал картографом, в шестидесятых…
— И где именно мы в Неваде?
— Это так называемые горы Конюха. А долина, которую ты видел, — долина озера Грум. Озера как такового давно нет, высохло и засолилось, и те огоньки — скорее всего, база ВВС Неллис.
— Неллис?! — удивился Шибанов. — Если не ошибаюсь, это там находится Зона 51?
— Где правительство прячет дохлых инопланетяшек? Она и есть, парень, — мрачно сказал Ромео.
— Но это же ерунда, — убежденно произнесла Атика. — Это все из разряда сценариев, которые читала Мидори. На самом деле там, наверное, кто-то уцелел, военные или гражданский персонал… Если мы пойдем к ним, нас же не тронут?
— Милая, ты помнишь, что рассказывал Манчини о базах, где сидят чокнутые вояки? Именно такие и запускали ядерные ракеты, о которых ты говорила. Нас могут перестрелять просто так, для профилактики. Даже если военные вполне нормальные, это сверхсекретный объект. Туда никогда никого не пускали. Не думаю, что нам будут рады.
Шибанов взял сухарь, который протягивала Оливия, и принялся грызть.
— Жаль, карта осталась в рюкзаке, — сказал Ромео. — Но, если я правильно помню, тут вблизи ничего больше и нет. Налево лесистые горы, через которые мы с Оливией вряд ли переберемся. На севере был городок Рэйчел, но это уже далеко за территорией базы. К тому же там и раньше-то жило человек пятьдесят никому не нужных ублюдков, сомневаюсь, что он существует до сих пор. На востоке ближайшие города это Аламо и Ричардвилль, но это совсем уж далеко, да и тащиться опять придется через горы и ущелья.
— А на юге? — спросила Мидори.
— На юге, детка, вообще ничего нет. Кратеры, оставшиеся после испытаний ядерного оружия, свалки токсичных и радиоактивных отходов, города-мишени для учебных бомбежек, заброшенные военные аэродромы… Короче, все то, за что господь наконец-то проклял Америку. Если у дьявола есть задница, то мы сейчас в самой ее дырке.
— Ромео Грэнджерфорд, если ты не перестанешь сквернословить, я надаю тебе оплеух, — пообещала Оливия. Старик хмыкнул, но тут же продолжил:
— Хотим мы того или нет, но придется тащиться на эту долб… прости, Оливия… на базу Неллис.
— Не проще ли сходить на разведку и посмотреть, что там происходит? — Шибанов дожевал сухарь и сделал глоток воды из фляжки. Нужно экономить, хотя, судя по лесистым горам, тут могут быть ручьи и родники. — Зачем рисковать всем?
— Разумно, — согласился старик. — Вот с тобой и пойдем.
— Ромео Грэнджерфорд! — металлическим голосом произнесла Оливия.
— Ромео, вы же сами сказали — по горам лазить вы уже староваты. А до базы, насколько я понимаю, миль десять, не меньше, и это только по долине. А ведь еще нужно спуститься вниз.
— Хорошо, хорошо, — проворчал старик, то ли убоявшись жены, то ли внимая доводам Ростислава. — Буду сидеть здесь и ждать.
— А вот теперь я точно пойду с тобой! — заявила Атика, и по ее лицу видно было, что отрицательный ответ не принимается. Шибанов развел руками:
— Что с тобой поделать, идем. Но давай дождемся утра и еще раз попробуем все рассмотреть при солнечном свете. А пока можно и подремать.
— Никогда не знал, что попаду на старости лет в «Сумеречную зону»[46], — эти слова старого Ромео были последним, что слышал Ростислав, обняв Атику и проваливаясь в сон.
— И что ты думаешь по этому поводу, Буч? — спросил Ковальски, аккуратно завинчивая пробку на бутылке с имбирным элем.
— По поводу русских? — Шон «Буч» Маккормик оторвался от своего iPad и взглянул на напарника. — Думаю, они прилетели совать свой длинный нос туда, куда не следует. Русские всегда хотели добраться до наших секретов, а сейчас для этого самое подходящее время.
— Это я и без тебя знаю, Буч, — усмехнулся Ковальски. — Меня интересует другое: что нам с ними делать.
Агенты сидели в своем фургончике — небольшом, но хорошо оборудованном. Стоимость фургончика, внешне напоминавшего обычный дом на колесах, превышала восемь миллионов баксов — в основном за счет хитрой электронной начинки. Специальная система искажения сигналов обеспечивала обитателям трейлера стопроцентную защиту от любой прослушки.
— Выполнять приказ начальства, — пожал плечами Маккормик. — Что же еще?
— И как ты собираешься его выполнять, когда этот чертов русский генерал даже разговаривать с нами не желает? Начальство, если ты помнишь, предполагало, что мы будем сопровождать русских во время их вылазок на Закрытую Территорию.
Маккормик помнил.
Две недели назад его и Ковальски неожиданно вызвал к себе сам Директор. Для Бюро, где строго соблюдалась корпоративная иерархия, это был почти беспрецедентный случай. Конечно, после дела Али Хаваса и предотвращения грандиозного теракта в Нью-Йорке напарники высоко продвинулись в иерархии ФБР, но все-таки не достигли таких заоблачных высот, на которых задания агентам дает сам Директор. Поэтому и Буч, и Ковальски, естественно, волновались.
Директор принял их более чем радушно. Даже зная, что главный человек в Бюро — адвокат с тридцатипятилетним стажем, сделавший себе карьеру на умении очаровывать присяжных, трудно было отделаться от впечатления, что он искренне рад видеть именно их — Ковальски и Маккормика. А когда Директор открыл бутылку виски тридцатилетней выдержки и щедро плеснул в бокалы специальных агентов драгоценного напитка, стало окончательно ясно, что Бучу и Полу собираются сделать предложение, от которого нельзя отказаться.
«Плохо дело, — подумал тогда Маккормик, — в голливудских фильмах в такой ситуации героям поручают спасти мир…»
Но мир спасать не потребовалось.
— Парни, — сказал Директор, когда виски был надлежащим образом продегустирован, — не мне вам объяснять, что с этой чертовой эпидемией мы оказались по уши в дерьме.
Ковальски с готовностью кивнул.
— Когда вы были подростками, парни, вам приходилось драться на улице? — спросил Директор.
— Само собой, сэр, — усмехнулся Ковальски.
— Тогда вы помните, что в каждой уличной банде есть самый большой парень. Его боятся, но только пока он стоит на ногах. Если такому парню бросится под ноги какой-нибудь юркий малец, он вполне может потерять равновесие и упасть. А как только он окажется на земле, его несложно будет одолеть даже мелким шакалам — если их будет много и они будут действовать согласованно.
— Вы это к тому, сэр, что нас свалили? — осторожно спросил Маккормик.
— Точно, Буч, — Директор ненавязчиво продемонстрировал, что знает даже кличку, которую специальному агенту дали в Академии ФБР в Куантико. — Эта эпидемия была подножкой, и ее нам поставили преднамеренно.
— Кто же ее поставил, сэр? — подался вперед Ковальски.
Директор печально улыбнулся.
— Боюсь, это были те же ублюдки, которым вы не позволили развернуться в Нью-Йорке пять лет назад.
— Колумбийцы?
— Ну, колумбийцы среди них тоже есть. Но вообще-то это целый террористический интернационал. Мы проглядели врага, парни. И теперь из самой сильной страны мира мы превратились в чертов Альянс, от которого все норовят откусить кусок пожирнее.
Ковальски сжал свой бокал с такой силой, что у него побелели костяшки пальцев.
— Противник планирует новые теракты, сэр?
— Не все так просто, Пол, — отечески потрепал его по плечу Директор. — Нам предлагают помощь… вроде бы совершенно искренне. Обещают найти вакцину, которая покончит с эпидемией раз и навсегда, позволит открыть Закрытую Территорию. Но бесплатный сыр, парни, бывает сами знаете, где.
— В мышеловке, — быстро, точно на экзамене, отозвался Ковальски.
— На помойке, — негромко сказал Маккормик.
— Точно, — усмехнулся Директор. — Я говорю о миссии ООН, которую возглавляет академик Делиев. Наш «русский отдел» проверил — он и вправду ученый с мировым именем, и, вполне возможно, действительно хочет помочь. Но с ним зачем-то летит русский миллиардер Гумилев, который пять лет назад устроил всю эту заварушку в Арктике. Помните ту историю?
Разумеется, агенты ее помнили. Потому что проклятые колумбийцы, захватившие музей Метрополитен и Карнеги-холл, выдвинули очень странные требования: чтобы ВВС США на десять дней прекратили все полеты над Арктикой. А на Северном полюсе тем временем разворачивались события, которые сделали бы честь любому голливудскому блокбастеру. И в центре этих событий находился таинственный русский миллиардер Андрей Гумилев…
— Опять этот парень? — нахмурился Маккормик. — Что ему здесь нужно?
— Отличный вопрос, Буч, — засмеялся Директор. — Когда я получил досье русской группы, то первым же делом спросил себя именно об этом. И, подумав как следует, решил: можно смело ставить никель против ста баксов, что этот русский опять затевает какую-то заваруху. Иначе зачем бы он тащил с собой в Америку целую кучу вояк и шпионов?
— Вояк и шпионов? — с довольно глупым видом переспросил Ковальски.
— Именно, Пол. Вот список членов группы Делиева, — Директор взял со стола два отпечатанных на принтере листа и протянул агентам. — Желтым цветом помечены сотрудники спецслужб и бойцы спецподразделений. Их шестеро. Из так называемых «ученых», отобранных лично Гумилевым, десять прошли специальную подготовку по системе русского спецназа. Ну и вдобавок ко всему с Гумилевым летит некто Константин Решетников, высокопоставленный офицер русской военной разведки.
Маккормик внимательно изучал список фамилий, большую часть которых он не смог бы выговорить, не сломав язык. Артемьев, Грищенко, Лобачевский… На самом деле его интересовало только одно: откуда у Директора столь подробная информация о группе, которая еще проходила тренировки в Москве?
— Хуже всего то, что они собираются проводить свои «исследования» в районах, имеющих стратегическое значение, — продолжал Директор. — Я уверен, что они намерены проникнуть на такие объекты, как, например, авиабаза Неллис в Неваде.
— Но там ведь… — начал было Ковальски и осекся.
— Совершенно верно, агент, — голос Директора звучал теперь почти торжественно. — Зона 51. «Страна Грез».
— Простите, сэр, — смущенно спросил Ковальски, — а что, там действительно держат… держали… инопланетян?
Директор снисходительно улыбнулся.
— Я не знаю, агент. Это уровень секретности, к которому я не имею доступа.
— Даже вы? — простодушно удивился Пол.
— Даже я, — значительно произнес Директор. — Но это и не важно. Ведь вы же не сомневаетесь, что на авиабазе Неллис и без инопланетян хватает секретов, которые совершенно не обязательно знать русским?
— Разумеется, сэр. Но как же мы позволили им…
— Вернемся к началу, Пол. Мы — большой парень, которого сбили с ног. Америка сейчас не так сильна, чтобы запрещать что-то делать людям, которые называют себя ее друзьями и выражают готовность помочь. Но и позволить им хозяйничать у нас дома мы не можем. И здесь я крепко на вас рассчитываю. Вы отлично поработали в Нью-Йорке с колумбийцами, надеюсь, что и с русскими в Неваде у вас проблем не возникнет.
— Ты понял, Буч, во что нас втянули? — обиженно проговорил Ковальски, когда агенты шли по безлюдной ночной стоянке к своим припаркованным в престижном секторе «С» машинам. — Мы должны шпионить за чертовыми русскими, но не имеем права даже погрозить им пальцем, если они будут делать что-то не так! Я ни разу еще не получал такого ублюдочного задания!
— А ты думал, старик станет переводить свой драгоценный «Чивас» просто так, от нечего делать? — Маккормик вытащил из кармана брелок сигнализации своего «Доджа Вайпер». — Да, задание тухлое, что и говорить, зато, если мы его выполним, вполне можем рассчитывать на повышение. Шеф четко дал понять, что в качестве бонуса один из нас получит должность начальника регионального отделения, а второй — целый отдел в штаб-квартире.
Сигнализация тихонько пискнула. Ковальски, как обычно, неодобрительно покосился на пижонскую тачку напарника — Маккормик успел купить ее четыре года назад, за месяц до того, как в Детройте сошел с конвейера последний экземпляр легендарной модели, выкрашенный золотой краской.
— Но на твоем месте я подумал бы о другом, Пол, — Маккормик распахнул дверцу автомобиля, но не спешил лезть в салон. — Откуда у старика такая подробная информация по русской группе.
Несколько секунд Ковальски лихорадочно соображал. Потом треснул себя крепкой ладонью по лбу.
— У шефа есть информатор в команде русских!
— Ставлю никель против ста баксов, что есть, — повторил слова Директора Буч. — А это хоть и не превращает наше задание в экскурсию в Шангри-Ла, но основательно отбивает запашок тухлятины…
И вот теперь оба специальных агента сидели в своем хай-тек фургончике в ожидании визита русского «крота». Ковальски потягивал имбирный эль, до которого был большим охотником, Маккормик просматривал отчеты осведомителей на своем iPad. Осведомителей у него было трое — уборщица столовой, в которой обедали русские, шофер одного из грузовиков, выделенных мэром Твин Фоллз в помощь миссии ООН, и охранник палаточного городка. Толку от всех троих было, как с козла молока, но Маккормик всегда очень тщательно относился к своим обязанностям.
— Так что же нам с ними делать, Буч?
— Лично я, — задумчиво проговорил Маккормик, — с удовольствием устроил бы им аварию где-нибудь на Закрытой Территории. Аварию, после которой они вернулись бы домой изрядно пощипанными. Может быть, это отбило бы у них охоту совать свой нос в чужие дела.
— Сомневаюсь, — покачал головой Ковальски. — Это профессионалы, у них есть задание, и они будут его выполнять во что бы то ни стало. Не знаю, что должно произойти, чтобы они приняли решение прекратить активные действия… Может быть, если бы что-то случилось с этим Гумилевым…
Маккормик отложил iPad и с интересом взглянул на напарника.
— А что, это неплохая идея… вот только старик потом нам головы оторвет.
— Если мы облажаемся — непременно оторвет, — согласился Ковальски. — А если сделать все чисто, обставить как несчастный случай — за что тогда отрывать? Брать нас на Территории русские все равно отказываются…
— Пожалуй, ты прав, — начал Маккормик, но замолчал, потому что в этот момент раздался стук в дверь. Стучали условным стуком — три-два-два. Пришел русский «крот».
Ковальски мягко и бесшумно, как кот, поднялся с кресла и подошел к двери трейлера, встав сбоку. В руке его как по волшебству появился большой черный «Магнум».
— Входите, — сказал Маккормик приветливо, — не заперто.
Дверь отворилась, и гость осторожно перешагнул порог. Снаружи царила непроглядная южная ночь, и одетая во все черное фигура гостя казалась на ее фоне еще более плотным сгустком тьмы.
— Уберите оружие, Ковальски, — тихим голосом попросил гость на безупречном английском. — Я не желаю вам зла, но когда-нибудь могу совершенно случайно сломать вам руку.
— Мера предосторожности, — буркнул Пол, убирая «Магнум» и отходя обратно к столу. Гость осторожно притворил дверь.
— Присаживайтесь, прошу вас, — Буч встал и пододвинул к столу кресло на колесиках. — Надеюсь, вас никто не видел?
— Вы меня и сейчас не видите, — усмехнулся гость. Маккормик прикусил губу. Лицо «крота» скрывала тонкая маска из черной ткани. Помимо всего прочего, ткань меняла тембр голоса гостя, делая его неузнаваемым.
— Что ж, похвальная предусмотрительность, — на самом деле Буч так не думал. Его нервировало, что за все те дни, когда миссия находилась в Твин Фоллз, им с Ковальски так и не удалось установить личность «крота». Полная секретность — таково было условие, которое работавший на Директора ФБР русский поставил агентам в первую же их встречу. С тех пор он каждый раз приходил в черном, скрадывавшем очертания фигуры комбинезоне и черной маске. Единственное, за что могли зацепиться Ковальски и Буч, был рост — и то при условии, что «крот» не пользовался специальными вставками в ботинки, подобными тем, которые любил президент Франции Саркози.
— У меня есть кое-какие новости, — произнес гость, игнорируя приглашение сесть в кресло. — Во-первых, сегодня на Территориях произошло ЧП. Пропал один из ученых, Нестор Тарасов. Гумилев принял решение не сообщать об инциденте ни академику Делиеву, ни американской стороне.
— Как это — пропал? — не понял Ковальски. — Они что там, бродят в одиночку, как полные психи?
— Нет, передвижение в одиночку строго запрещено. Тарасов пропал, несмотря на то, что шел в паре. Пропал бесследно.
Гость специально подчеркнул последнее слово, и по спине у Маккормика прошел холодок.
— Вообще-то это неплохой предлог для того, чтобы увязаться, наконец, с ними, — проговорил Ковальски. — Мы — федеральные агенты, и исчезновение иностранного ученого на Закрытой Территории находится в нашей непосредственной компетенции…
— Гумилев будет скрывать исчезновение Тарасова до последнего, — возразил гость. — Но завтра он наверняка бросит на Территории все свои резервы — будет искать пропавшего ученого.
— И что в этом такого? — прищурился Маккормик.
— Возможно, вы еще об этом не знаете, — в голосе гостя послышалась едва уловимая насмешка, — но майор Магдоу принял решение снова запустить на Территорию «Итеров». О, нет, это не связано с исчезновением Тарасова, тем более, что майор о нем ничего не знает. Рутинная операция, военные проводят такие рейды раз в месяц, для профилактики. Но мне почему-то показалось, что сейчас это совпадение может оказаться для вас кстати.
— Неужели? — спросил Маккормик, про себя подумав: «мысли он читает, что ли?».
— Впрочем, я могу и ошибаться. В таком случае забудем все, о чем мы сейчас говорили.
Гость повернулся и, не прощаясь, вышел из фургончика. Ковальски фыркнул и плотно закрыл дверь трейлера.
— Строит из себя крутого, — неодобрительно заметил он. — Вот будет забавно, когда в конце операции я стяну с него этот черный чулок и взгляну на его рожу…
— Боюсь, это будет не слишком забавно, Пол, — Маккормик барабанил пальцами по краю стола. — Что-то подсказывает мне, что этот русский не даст снять с себя маску добровольно. А ссориться с ним мне почему-то не хочется…
Он поднялся с кресла и подошел к окну. Отдернул шторку, выглянул наружу. Там, как и следовало ожидать, было темно.
— Знаешь, Пол, мне в какой-то момент показалось, что этот русский «крот» читает у нас в головах. Во всяком случае, у меня.
— Да? — Ковальски скорчил саркастическую гримасу. — И что же он там прочитал, в твоей голове? Расписание заездов на ипподроме Лорел?[47]
Маккормик действительно любил по выходным поиграть на тотализаторе, причем обычно ему везло — у него был нюх на лошадей.
— Завтра на Территорию выйдут «Итеры», — не обращая внимания на иронию напарника, сказал Буч. — А мы с тобой имеем право доступа в их ангары.
— Что ты задумал, Буч?
— Ничего особенного, приятель. Всего лишь маленький сюрприз для наших русских друзей.
Гумилев шагал взад-вперед по палатке в напряженной тишине. Он уже выслушал доклады всех, кто принимал участие в экспедиции, потерявшей Тарасова, и теперь думал, что делать.
— Вы точно ничего больше не припомните? — остановившись, спросил он Оксану Иванову.
— Нет, Андрей Львович. Ничего. Я шла первой, Тарасов — за мной. Когда я в очередной раз обернулась, его уже не было.
— И никаких звуков борьбы?
— Никаких.
— Мы тщательно осмотрели трейлерный поселок, — убитым голосом проговорил расстроенный Санич. Он уже подробно доложил о принятых мерах, и теперь повторялся, но Гумилев не стал его останавливать. — Потом осмотрели еще раз, проверили везде, куда только могли забраться. Совершенно безлюдное место, видно, что там давно уже никто не жил. Что могли, разграбили еще в две тысячи двенадцатом.
— Получается, Нестора похитили, — заключил Синцов. Он из всей группы был наиболее дружен с Тарасовым, и теперь очень переживал. Собственно, переживали все, потому что добродушного и умелого Нестора уважали, особенно после того, как он фактически спас группу при нападении безумцев.
— С какой целью? Потребовать выкуп? Но это нелепо, Игорь, — Гумилев сел на раскладной стульчик и сложил руки на груди. — Хотя… Мало ли, что можно потребовать с нас. Лекарства, продовольствие, оружие…
— Странно, что он не сопротивлялся, — сказал Лобачевский. — Вроде крепкий парень, и стреляет отлично. К тому же Оксана ничего не слышала.
— Ладно, — Гумилев снова встал. — Американская сторона пока ничего не знает. Предлагаю сейчас совершить внеплановый выезд в следующем составе: я, Санич, Грищенко, Иванова, Дербенев.
— Простите, а как же мы? — вскинулся Артемьев, задрав бородку, которую начал отращивать еще задолго перед вылетом. — Мы тоже имеем право принимать участие в поисках…
— Пропал человек, Петр Петрович. Это чрезвычайное происшествие. И поедут те, кто имеет поисковые навыки, не говоря о боевой подготовке. Ученым в данном случае делать там совершенно нечего. У вас есть материал, займитесь объектом. В конце концов, «Илиада» «Илиадой», а непосредственных исследований вируса и его действия никто не отменял. Поняли?
— Понял, — недовольно проворчал Артемьев.
— Вот и выполняйте.
Гумилев понимал, что чересчур строг с пожилым психологом, но сейчас нужно было поступать именно так. И ни в коем случае не допускать разброда и шатаний, тем паче если Нестора Тарасова все же не удастся найти. Хоть бы какой-то след нащупать… нет ничего хуже неизвестности. Даже мертвое тело и то немного успокоит людей.
— Олег, готовь «тигра», — бросил Гумилев Саничу. — Я одеваться.
— Да что его готовить, он всегда готов, — сказал Санич, но послушно вышел из палатки и направился к машинам.
Американский майор Магдоу, тот самый, который считал Гумилева «русским бригадным генералом», для вида немного поупирался — все-таки выезды должны быть плановыми, любая самодеятельность ведет к неприятностям. Гумилеву пришлось долго и убедительно врать насчет «одного весьма любопытного места», которое срочно нужно осмотреть. Почему срочно — придумать он не сумел, но Магдоу неожиданно отвязался и сказал, что выпустит «тигра» по обычной программе: время возвращения плюс два часа, после чего группа считается пропавшей.
— Кстати, мы снова выпустили «Итеров», — предупредил майор. — На вашей машине и костюмах укреплены датчики «свой-чужой», но будьте поаккуратнее, сэр. Не доверяю я этим людоедам.
— Хорошо, майор. Спасибо за предупреждение, — поблагодарил Гумилев.
«Тигра» провожали все оставшиеся члены группы, кроме Артемьева. Психолог демонстративно сидел в трейлере и пытался общаться с запертым в специальном боксе объектом «Б», которого привезли в прошлый раз. Артемьев справедливо полагал, что осмысленные и тем более групповые действия больных говорили о наличии у них способности к общению.
Дорога была знакомой до городка, в котором поймали объектов. Здесь «тигр» не стал спускаться с холма в лощинку, а свернул направо и поехал в гору. Вокруг бушевала зелень, и у Гумилева появилось ощущение, что он едет на горный курорт. Какие места испортили…
Промелькнула триангуляционная вышка, Санич сказал, крепко держа руль:
— Сейчас будет поворот на поселок.
Это подтвердил указатель «Trailer Park», а затем показался и поселок — довольно беспорядочное сборище длинных трейлеров. Одни стояли на полуспущенных колесах, другие — на деревянных чурбаках. Поодаль ржавели раскулаченные еще в девяностые годы прошлого века старые автомобили, виднелись пустые собачьи будки — возле одной валялся собачий скелет на цепи и в ошейнике. Покосившаяся детская горка красно-оранжевого цвета. Свалка мусора почти рядом с жильем.
«Тигр» остановился у детской горки. Гумилев выбрался наружу вслед за безопасниками.
— Вон там мы шли, — показала рукой Оксана Иванова. — Я впереди, Тарасов — за мной.
— Идемте посмотрим, — сказал Гумилев. — Максим, останьтесь охранять машину. И следите за биоиндикатором.
— Хорошо, Андрей Львович, — невысокий плотный Дербенев кивнул.
Они двинулись по маршруту, указанному Ивановой. Серебристые трейлеры, покрытые пятнами ржавчины, были действительно разграблены, вокруг валялась домашняя утварь, какие-то тряпки, детские игрушки. Дорожки успели зарасти крапивой, бурьяном и ядовитым плющом.
— Интересно, здесь змеи есть? — поинтересовался Грищенко, осторожно раздвигая высокие стебли травы.
— Змея костюм не прокусит, майор, — успокоил Санич, поглядывая на свой биоиндикатор. Он тоже звал Грищенко майором, собезьянничав у Гумилева. Получалось что-то вроде официальной клички.
— Я не в том смысле. Я чисто с природоведческой точки зрения.
— Змеи везде есть, кроме Арктики и Антарктиды, — сказал Гумилев.
Они шли, пока Оксана Иванова не остановилась. В бронекостюме женщина ничем не отличалась от остальных членов группы, да и без него телосложением скорее напоминала мальчишку-подростка.
— Вот. Здесь я оглянулась, и Тарасова уже не было.
Гумилев подошел ближе. Ничего подозрительного. Вдаль от окраины поселка уходила все та же высокая трава, переходящая в редкую поросль толокнянки, сумаха и вечнозеленых карликовых дубов.
— Ничего не понимаю, — сказал Санич, громко сопя. — Словно испарился. Бермудский треугольник, да и только.
— Давайте еще раз прочешем поселок, — без особой уверенности приказал Гумилев, но его приказ тут же отменили выстрелы, раздавшиеся с парковочной площадки, где они оставили «тигр» и Максима Дербенева. Гумилев взглянул на свой биоиндикатор — только один мерцающий зеленый кружок… В кого он стреляет?!
В этот момент выстрелы прекратились, и до членов группы донесся душераздирающий вопль. Так люди кричат только в миг своей смерти.
Джей-Ти лежал, уткнувшись лицом в короткую жесткую траву. Открыв глаза, он увидел крупного жука, который полз по своим делам в нескольких дюймах от носа бывшего рэпера. Было светло, а значит, он находился не в пещере.
Перевернувшись на спину, Джей обнаружил, что на небе ярко светит солнце, веет ветерок, а валяется он на склоне абсолютно незнакомой ему горы.
— Что за фигня? — пробормотал Джей, садясь. Неужели он действительно помер, и вот так выглядит рай, а вся история с русским была предсмертным бредом?
— Тогда какого хрена в раю делаешь ты, приятель?! — спросил Джей-Ти у жука. — Что-то я не слыхал про рай для насекомых.
Потом он посмотрел на свои ладони. Бледные шрамы никуда не делись, а если попробовать сжать кулаки, то внутри больно покалывало. Ноги были замотаны все теми же кусками футболки из Солт-Лейк-Сити, и разматывать их Джей-Ти не стал.
Горный пейзаж, окружавший его, мог с равным успехом принадлежать любому штату. Однако здравый смысл говорил, что Джей находится в Юте, где и висел недавно на кресте. Как вариант: когда он влез в пещеру, то все-таки треснулся башкой о потолок, вырубился, а потом русский вытащил его наружу и приволок сюда. Ну, и бросил, ясное дело. Что взять с русского?
Поднявшись, Джей-Ти сделал несколько шагов и понял, что идти вполне может, пусть даже ноги побаливают. Интересно, что за чудесными лекарствами его вылечил русский? Ма ло того, что Джей уже собрался помирать, даже после снятия с креста с такими травмами он помер бы без антибиотиков, операций и прочих врачебных примочек. А тут — словно только что из дорогой клиники. Один знакомый Джея, наркодилер, однажды разбился на своем «Феррари», так врачи собрали его буквально из кусочков. Но валялся он в больнице больше года, а потом еще долго ездил на коляске для инвалидов, с моторчиком.
— Если попаду в аварию, обращусь к русским, — пообещал жуку Джей и стал спускаться по склону.
Внизу нашлась очень старая, заросшая тропинка. Тропинка в любом случае означала, что по ней куда-то когда-то ходили какие-то люди. Ни еды, ни воды, ни оружия у Джея не было, потому он подобрал толстую суковатую палку. С горя ее можно было использовать вместо дубины. Правда, руки сжимались не в полную силу, и удар такой дубинкой вряд ли свалил бы даже ребенка, но ведь совсем не обязательно доводить все до драки.
Поросший травой и кустарником склон сменился скальными выступами, под ногами захрустели мелкие камешки. Тропинка почти пропала, потом снова объявилась, петляя между уродливыми утесами. В тени одного из них Джей-Ти остановился, чтобы передохнуть и забормотал рэп одной из своих любимых групп — Wu-Tang Clan:
Тут он почувствовал, как в ухо упирается холодный оружейный ствол, и услыхал ехидный голос:
— А вот если я сейчас свалю тебя с ног, красавчик, что ты тогда забормочешь?
Джей-Ти выронил из руки свою корявую дубинку и сказал, стараясь не двигаться:
— Слушай, старина, не надо стрелять. Меня в последнее время уже пытались убить, притом куда более хитрым способом. Будет некруто, если ты попросту разнесешь мне башку.
— Тогда подними руки и медленно-медленно повернись. Если ты будешь делать это недостаточно медленно, я нажму на курок, и твоя голова улетит в чертов Мичиган.
Джей-Ти выполнил приказание и медленно, очень медленно, повернулся, чтобы увидеть старика с вислыми усами. Древний дед в ковбойской шляпе наставил на него дробовик и хищно скалился.
— Эй, дедан, ты зачем тычешь в меня этой штукой? — оскорбился Джей. — Я тебя в первый раз вижу, ничего тебе не делал, шел себе мимо…
— У тебя уж больно подозрительная рожа, — сказал старик. — Я не расист, у меня даже были черные приятели, вполне приличные люди, с которыми приятно было поесть барбекю и попить холодного пивка на лужайке за домом. Однако у них были симпатичные рожи, а у тебя — подозрительная. Чего ты тут вынюхиваешь?
— Я не вынюхиваю, а иду себе тихонько.
Джей прикинул, получится ли выбить у старика дробовик. Нет, тот держал оружие крепко, да и выстрелить мог быстрее, чем Джей бросится…
— Хорошо. Сейчас ты тихонько пойдешь впереди, не пытаясь удрать. Я покажу тебя своим друзьям, и все вместе мы решим, чего с тобой делать.
— Только не споткнись ненароком, — попросил Джей-Ти. Старичок мерзко засмеялся.
Идти, на счастье, пришлось сравнительно недалеко. Один раз старик чертыхнулся, и Джей-Ти похолодел, представив, как ему в спину влетает заряд дроби, и вылетает уже спереди вместе с кишками, сердцем, желудком и легкими. Но все обошлось, и вскоре они пришли к лагерю старого бандита.
Обещанных «друзей» Джей-Ти там не увидел, лишь сидела на камне старуха в такой же шляпе, как у деда. Старуха уставилась на бывшего рэпера, словно узрела черта на своем туалетном столике.
— Это еще кто?! Зачем ты приволок сюда этого проходимца? Один такой же выхватил у меня сумочку, когда я выходила из супермаркета!
— Это был не я, мэм, — учтиво сказал Джей-Ти.
— Да, тот выглядел еще более погано, — признала старуха, оглядев добычу. Старик стоял в сторонке, не опуская дробовика.
— А где все остальные? — спросил он.
— Девочка выгуливает котика, а наша парочка еще не вернулась с разведки, — ответила старуха.
Е-мое, да их тут аж пятеро, подумал Джей. Старикашки с виду зловредные, любопытно, каковы остальные.
Из-за скалы выбежал рыжий кот, увидел незнакомца и, присев на задние лапы, стал на него пялиться не хуже старухи. Вслед за котом выскочила девчонка и остолбенела.
— Джей!!! — завопила она.
— Ми!!!
Джей-Ти заключил Мидори в объятия. Старички переглянулись, старуха приложила к глазам кружевной платочек и сказала прочувствованно:
— Похоже, они были в долгой разлуке. Ромео, ты молодец, что вновь соединил их сердца!
Старик покраснел, откашлялся и сплюнул, что-то ворча себе под нос.
Неприязнь Оливии сменилась радушием, Джей ел сухари с вяленым мясом опоссума и расспрашивал, что происходило с друзьями в его отсутствие. Мидори коротко описала их побег, путешествие по канализации, встречу с крысами и знакомство с котом и четой Грэнджерфордов. Затем она рассказала, как заночевали в мертвом шахтерском городке и, столкнувшись со старым хихикающим знакомым, угодили сюда.
— Со мной, по-моему, что-то похожее стряслось, — ничуть не удивившись услышанному, поведал Джей-Ти. — В смысле, я про то, как сюда попал. Вошел в пещеру, провалился куда-то, очухался на склоне. В каком-то фантастическом кино я такое видал, там мужик ходил туда-сюда через дырку в пространстве. После того, чего я насмотрелся за два года, удивляться ничему не нужно.
— А что у тебя с руками? — заботливо спросила Мидори.
— Долгая история, потом расскажу… — отмахнулся бывший рэпер, разрывая зубами жесткое пахучее мясо. Мидори было надула губы, но тут вернулись Ростислав с Атикой, и опять начались объятия. Старуха снова прослезилась.
— Под такое дело надо бы выпить, да нечего, — разумно заметил старик.
Теперь уже пришлось рассказывать Джею. Если его плавание на «Летучем Голландце», описанное в юмористических тонах, вызвало смех, то с распятием так не вышло, как ни старался Джей-Ти смягчить повествование. Девушки вместе со старухой тихонько плакали, дед чертыхался, а Шибанов сжал губы так, что они побледнели. Когда он добрался до таинственного русского, исцелившего его, Шибанов не поверил.
— Когда это случилось?
— Вчера… Вот следы, — Джей-Ти выставил перед собой ладони.
— Стигматы[49]! — благоговейно произнесла бабка.
— Такое впечатление, что зажило очень давно, — сказала Атика, осторожно водя пальцем по бледным шрамам. — Этого просто не может быть.
— Русский сказал, что он ученый. Мало ли что таскают с собой русские ученые. В конце концов, они первыми запустили в космос спутник, собаку и человека. С чего бы таким умным типам не придумать лекарство, излечивающее раны в руках и ногах за полдня? И потом, вас же не удивляет то, как мы все попали на эту гору? Хотя история такая же нереальная, как мои раны.
— Это ты верно сказал, — закивал старичок. — Мир катится к чертям собачьим, и скоро они через эти дырки полезут к нам, если уже не вылезли.
— А что за разведка? Куда вы ходили, Расти? — спросил Джей-Ти.
— Если тебе еще не сказали, Джей, мы в Неваде. Какие-то горы севернее Лас-Вегаса. Вокруг сплошная пересеченная местность, а впереди — долина, в которой находится Зона 51. Вот за ней-то мы и наблюдали.
— Зона 51? — выпучил глаза Профессор. — Та самая, что в кино? Еще компьютерная игруха была, там ходишь по подвалам и мочишь пришельцев.
— Та самая. Уж не знаю, как там насчет пришельцев, но военная база точно имеется. Я видел несколько самолетов на взлетной полосе, кучу зданий, ангаров, какие-то баки и цистерны, радиомачты… А главное, там есть люди. Ночью в нескольких местах горел электрический свет, а сейчас мы с Атикой засекли, как они там ходят.
— И что нам это даст? Военные тут же поставят нас к стенке или посадят в карцер.
— Нужно еще убедиться, военные ли там. И в любом случае, идти больше некуда.
— Стоило ли тогда удирать от Мастера? — вздохнул Джей-Ти. — Я бы сейчас подметал себе спокойно двор вместе со старым Абрахамом, жрал гамбургеры…
— У меня, к сожалению, таких перспектив не было.
— Тогда кончай болтать, давай мне какую-нибудь пушку, и пойдем.
— Вот так, в этом тряпье?! — Шибанов показал на замотанные обрывками футболки ступни рэпера.
— У вас тут не обувной магазин, как я понимаю.
— Ромео, — обратился к старичку Шибанов, — вы не можете придумать что-нибудь для нашего друга? Вы же изобретатель.
Старичок задумался, теребя усы.
— Если вы переложите все из вон того рюкзака в вон тот, и освободите его, я что-нибудь придумаю. А ты, Оливия, дай-ка мне свою самую толстую иголку. Я знаю, что ты захватила их с собой, когда мы бросили электромобиль.
Старуха, сердито пыхтя, вытащила откуда-то из-за пазухи комбинезона коробочку с нитками и иголками. Атика вручила Ромео опустошенный рюкзак.
— А теперь не мешайте, — велел старик и занялся работой.
Атика потянула Шибанова за рукав:
— Не хочешь прогуляться со мной, милый?
Шибанов очень даже хотел. Мидори, понимающе хмыкнув, помахала им рукой. Джей-Ти проводил взглядом удаляющуюся парочку и спросил Мидори:
— Ты почему не назвала кота Джеем?
— Слишком много чести, — фыркнула девочка.
— Вот погоди, на досуге научу его мне подпевать, — пригрозил Джей-Ти.
— Да он и без тебя неплохо умеет. Если бы не его дикий ор, мы бы, может, оказались не тут, а в желудке хихикающей твари.
— Вот! А я что говорю! Это наш брат рэпер! Дай-ка я с ним поближе познакомлюсь.
Мидори протянула Крыса Джею, и через секунду с изумлением наблюдала картину, как здоровенный парень сюсюкается с котом, словно пятилетний ребенок. Крыс, впрочем, от почесываний за ушками и потока ласковых слов тут же разомлел, вытянул лапы и довольно заурчал.
Из кусков рюкзака, ремней и толстого резинового днища Ромео Грэнджерфорд сшил при помощи лески вполне приличные ботинки. Выглядели они диковато, но как обувь вполне годились, а для удобства Ростислав намотал на ноги Джею-Ти останки все той же многострадальной футболки.
— Называется «портянки», — объяснил он, с гордостью взирая на дело рук своих. — Дед в свое время научил их наматывать, я уж думал, не пригодится никогда.
Пройдясь туда-сюда и даже подпрыгнув, отчего сразу же напомнила о себе боль в ступнях, Джей-Ти благодарно пожал руки Ромео и Шибанову.
— Я готов. Пойдемте смотреть на пришельцев.
— Да нет там, скорее всего, никаких пришельцев, — скептически махнул рукой Ростислав и вручил бывшему рэперу пистолет. Таким образом, Атика и Шибанов были вооружены винтовками М-16, Оливии вернули ее любимый дробовик, а у Мидори, Ромео и Джея-Ти были пистолеты. Соответственно разделили боеприпасы, чтобы у каждого они имелись под рукой.
В глубине души Ростислав надеялся, что на базе их встретят мирно. Места здесь глухие, вряд ли персоналу приходилось так уж часто встречаться с теми же рейдерами — дорожные бандиты предпочитали добычу попроще. Точно так же нечего было здесь делать и противоборствующим армиям Мастера и генерала Макриди. Мастер, кажется, вообще никуда далеко не высовывался из своей крепости в Солт-Лейк-Сити.
Спустившись от заброшенной шахты вниз, они обнаружили едва заметную дорогу. В полумиле на развилке торчала бетонная будка контрольно-пропускного пункта, но она выглядела покинутой и безжизненной.
— Давайте держаться ближе к горам, — предложил Джей-Ти. — Если что, будет проще удирать, а так мы словно муравьи на тарелке.
Идти приходилось медленно, потому что старички постоянно отставали. Шибанов хотел было предложить им подождать в укромном месте, но передумал, потому что Оливия и Ромео наверняка встретили бы эту идею в штыки.
Постройки базы постепенно приближались. На таком расстоянии они выглядели безлюдными, ограждение из металлической сетки было местами прорвано, некоторые столбы повалены. Если на базе кто-то и жил, ее полной жизнеспособностью он явно не озаботился. Это укрепило Ростислава во мнении, что военной дисциплины в обычном смысле этих слов там нет. Хорошо это или плохо, скоро выяснится.
Они миновали первые здания базы — строения неизвестного назначения. Прошли по краю огромного карьера, в котором застыли накренившиеся экскаваторы; за карьером виднелись топливные цистерны и большие бензозаправщики для самолетов. Обошли кладбище списанной техники, где трейлеры и микроавтобусы стояли вперемешку с бронетранспортерами и автопогрузчиками. Справа показалось что-то похожее на огромную авторемонтную мастерскую, а за ней начинались ангары.
— «Ангар 18», было такое кино, — припомнил Джей-Ти. — У них там хранилась летающая тарелка. В кино обычно все врут, получается, никакой тарелки там нету.
— Да не нужна нам никакая тарелка, — сказал Ростислав. — Нам нужна еда, нужна вода. Возможно, транспорт.
— Вон сколько его, транспорта, — Джей-Ти показал на автомобили у мастерской. — Небось и горючка найдется, если поискать. По-моему, никто их даже не охраняет. Вы точно уверены, что видели здесь людей?
— Уже нет, — неуверенно признался Шибанов. — На таком расстоянии… Может, показалось.
— Ну и чего мы ждем, Расти? Оставим здесь девчонок и стариков, а сами быстренько потопаем на базу и посмотрим, кто там сидит. Если кого встретим — проведем переговоры. Судя по всему, народу тут немного, если вообще есть.
— Атика, поменяйся, пожалуйста, с Джеем оружием, — попросил Ростислав жену. Она передала негру М-16. — А теперь идите вон туда, видите, на пригорке? Что-то наподобие водяных цистерн. Укройтесь там и ждите, а мы с Джеем сходим к ангарам разведать. В самом деле, нелепо тащиться всей компанией. Если вдруг не вернемся через час — уходите на север.
— Но… — жалобно посмотрела на мужа Атика. — Как же…
— Я сказал — уходите. Надеюсь, все будет хорошо, но лучше предусмотреть все варианты.
— Тогда будь осторожнее, Расти, — Атика поцеловала мужа в щеку. Джей-Ти подмигнул Мидори:
— А ты не хочешь меня поцеловать, крошка Ми?
— Если вернешься, почему бы и нет? — залихватски подбоченясь, сказала Мидори. Шибанов отпустил приятелю легкий подзатыльник:
— Вообще-то в Штатах за такое сажают. Ей всего четырнадцать.
— Скоро пятнадцать, — Мидори нахально высунула язык.
— Ведите себя приличнее, мисс! — вспыхнула старуха. Теперь Мидори до возвращения разведчиков была обеспечена душеспасительная нотация.
Угрюмые коробки ангаров надвигались на Джея-Ти и Ростислава Шибанова с каждым шагом. Вдоль стен сиротливо стояли буксировщики, электрокары, джипы. Электрические провода и кабели кое-где были оборваны — наверное, бурей — лампы в фонарях разбиты. Через асфальтовое покрытие дороги то и дело проносились, как пыльные призраки, уродливые шары перекати-поля. База Неллис выглядела мертвой и заброшенной, а единственными звуками, доносившимися до ушей приятелей, были поскрипывание плохо прикрытой двери и завывание ветра в проводах.
— Жутко здесь, — поежился Джей-Ти.
Шибанов не мог с ним не согласиться. Он повидал много покинутых городов, где на улицах валялись скелеты. В одном местечке в опустевшей школе по какой-то причине до сих пор регулярно срабатывал электрический звонок, возвещая о переменах и началах уроков детям, которые никогда уже не придут; в другом на въезде, как предупреждение, висели на телеграфных столбах полусгнившие мертвецы. Но безлюдная военная база, титаническое сооружение за тридевять земель от ближайших населенных пунктов, нагоняла ни с чем не сравнимую тоску.
— Слушай, до меня только сейчас дошло, — сказал негр, шаркая по асфальту подошвами своих рюкзачных «кроссовок». — Всю эту хрень построили, чтобы воевать с вами. Сколько же миллионов долларов они во все это вбухали?!
— Я думаю, не миллионов, — вздохнул Ростислав. — Я думаю, миллиардов.
— Тем более! И потом, когда ваш Горби угробил Советский Союз, можно было все это снести и построить тут чертов Диснейленд. Воевать вроде как стало не с кем, ведь верно? Не думаю, что какие-нибудь сумасшедшие арабы представляют такую серьезную угрозу. Да, они врезались в Торговый Центр и все такое, но это ж дебильные террористы. Против них ядерными ракетами и реактивными самолетами воевать не станешь.
— Видишь ли, Джей, военные очень любят тратить деньги. Все эти танки, самолеты и ракеты для них как игрушки для ребенка. Генералы — это злые дети, большинство из которых, наверное, били и обижали во дворе. Поэтому теперь им хочется командовать, играть мускулами и пугать друг друга. И я думаю…
Внезапно Ростислав замолчал и остановился. Джей-Ти вопросительно посмотрел на приятеля.
— Мне кажется, я кого-то видел, — произнес Шибанов. — Вон там, у бульдозера.
Желтый японский бульдозер «комацу» стоял, подняв тяжелый нож, поперек дороги. Видимо, он направлялся к соседнему недостроенному ангару, когда что-то случилось, и бульдозерист бросил машину.
Джей-Ти присмотрелся, но ничего не увидел. На выхлопную трубу «комацу» села маленькая пестрая птичка, посидела пару секунд, потом вспорхнула.
— Нет там никого.
— Может, показалось, — Ростислав помассировал пальцами веки. — Надеюсь, это не привидения и не инопланетяне.
— Тьфу на тебя, — разозлился Джей-Ти. — Хватит уже меня пугать!
— О, бесстрашный гангстер боится мозгососов с Марса?! — беззлобно рассмеялся Шибанов. — Кстати, вот тебе идея для концепции альбома. Когда будет возможность, запишешь штук десять треков и назовешь все это типа «Джей-Ти против космических оккупантов». Детям понравится.
— Когда-нибудь я не посмотрю, что ты такой здоровый, и стукну тебя по башке, — пообещал Джей-Ти.
Они обошли бульдозер, за которым действительно никто не прятался, и свернули налево. Далеко впереди виднелось большое строение с крупными цифрами «18» на стене.
— Не врали, — заметил Джей-Ти. — В самом деле есть такой ангар.
— Сейчас и проверим, стоит там летающая тарелка или нет.
Но до ангара-18 они не дошли. Хлопнул выстрел, и в асфальт в шаге впереди ударила пуля. Джей-Ти от неожиданности подскочил и завертелся на месте, а Шибанов, напротив, застыл.
— Не стреляйте! — крикнул он. — Мы всего лишь хотели получить помощь! Если вы против, мы сейчас же уйдем!
— Не торопитесь, tovarishch, — послышался знакомый им обоим голос. До отвращения знакомый. — Не нужно торопиться. Мы и без того расстались и с вами, и с вашим товарищем при весьма печальных обстоятельствах. Надеюсь, наша нынешняя встреча окажется более теплой.
Полковник Роулинсон выступил из-за угла ближайшего административного здания, держа в руке поднятый стволом вверх пистолет. Из укрытий вокруг вышли еще несколько человек, на крыше стоял, опираясь на одно колено, снайпер. Видимо, он и сделал предупреждающий выстрел.
— Добро пожаловать в Зону 51, tovarishch. И ты, чернокожий воин, тоже. У меня нет предрассудков относительно вашего племени, в отличие от многоуважаемого Мастера.
— Может быть, мы все-таки уйдем? — на всякий случай уточнил Ростислав, хотя заранее знал ответ. — У вас свои дела, у нас — свои. Мы здесь случайно.
— Нет-нет, вы же просили помощи. Как офицер и джентльмен, я не имею права вам отказать, — Роулинсон привычным жестом поправил повязку на горле. Он выглядел все так же плохо, из-под каски свисали пряди бесцветных волос, кожа на лице шелушилась. — К тому же вы, tovarishch, отнеслись ко мне снисходительно, когда вытолкали из украденного «роллса». Я обязан отплатить тем же. Посему положите оружие на землю, пока я не дал команду стрелять.
Шибанов положил свою М-16 на асфальт, то же сделал и Джей-Ти. Сопротивляться было бесполезно, их тут же изрешетили бы автоматчики Роулинсона, не говоря о снайпере — или снайперах, которые могли прятаться на крышах других ангаров.
— Через час мы не вернемся, и они уйдут. Надеюсь, Ромео выведет их из долины, — прошептал Джей-Ти. Они медленно пошли навстречу полковнику.
— Как видите, мир тесен. Особенно если он заключен в пределы Закрытой Территории, — с пафосом произнес Роулинсон, обдавая их запахами лосьона и мертвечины. Солдаты продолжали целиться в Ростислава и Джея; видимо, после побега они считались особо опасными.
— Что вы собираетесь с нами сделать? — спросил Шибанов.
— Ничего особенного. У нас несколько иные цели, и ваше появление стало приятным сюрпризом, не более. Уверяю, мы вас тут никак не ожидали увидеть и специально не искали. Посидите пока под замком… Вашего чернокожего приятеля Абрахама здесь нет, отпереть его будет некому.
— Что с ним?! — воскликнул Джей-Ти.
— К сожалению, Мастер распорядился его повесить. Я рекомендовал не быть таким строгим, все же старик долго держался, пока раскололся, но вы же успели узнать Мастера…
— Сволочь, — прошипел Джей-Ти, сжав кулаки.
— Да, вам должно быть вдвойне обидно, потому что Абрахам погиб зря — вы-то снова в наших руках. А теперь позвольте полюбопытствовать, где ваши прекрасные спутницы? Думаю, где-то здесь, недалеко.
— Мы оставили их в Юте, — сказал Ростислав.
— Зачем же врать? Вы не оставили бы их в Юте ни в коем случае. Собственно, мои люди уже прочесывают местность. Полагаю, их вот-вот найдут.
Подтверждая слова Роулинсона, со стороны водяных цистерн донеслось несколько выстрелов. Хлопнул дробовик, потом начали стрелять из пистолетов, застрочили автоматные очереди. Ростислав молниеносно схватил полковника за горло, обмотанное бинтами, но тут же отлетел в сторону, когда в плечо ударила пуля снайпера. Джей-Ти успел подхватить друга и не дал ему упасть.
— Не волнуйтесь, — прохрипел полковник. — Я дал указания брать их живыми. Если что-то пойдет не так — сами виноваты.
— Я вас убью, — стиснув зубы от боли, процедил Шибанов. Сквозь пальцы ладони, которой он зажимал рану, текла кровь, пропитывая рукав куртки. — Я вас убью, полковник или кто вы там на самом деле.
— Да на здоровье, — грустно сказал Роулинсон и подал знак солдатам. Тут же на головы Ростислава и Джея-Ти обрушились удары прикладов, и бесчувственные тела поволокли прочь.
Отдаленная стрельба продолжалась.
Укрывшись за толстыми железными станинами, на которые опирались водяные баки, Атика перезаряжала пистолет. Пустая обойма звонко ударилась о цемент.
— Выходите! — крикнул кто-то из нападавших. — Мы не будем стрелять!
Ромео Грэнджерфорд очень неприлично выругался и выстрелил на голос.
— Перестань сквернословить! — воскликнула старушка. Именно бдительная Оливия засекла солдат, цепью поднимавшихся по склону. Здраво рассудив, что добра от них ждать не следует, особенно после далекого винтовочного выстрела где-то на базе, старушка выпалила в ближайшего из дробовика. Часть заряда пришлась на бронежилет, но примерно треть угодила в лицо и напрочь снесла нижнюю челюсть. Раненый и сейчас орал не своим голосом, и Оливия решила, если все будет хорошо, потом за него помолиться.
Из-за пригорка вылетела дымовая граната и, ударившись оземь, выпустила едкие желто-зеленые клубы. Атика зажала рот ладонью, из глаз потекли слезы. Мидори запихнула кота поглубже под куртку.
— Сдавайтесь! — в дымном тумане совсем рядом возникло несколько фигур в касках. Ромео, прижавшись спиной к станине, выстрелил в упор, одну из фигур швырнуло на землю. Очередь из автомата прострочила старика от левого плеча к бедру, и он тоже упал.
— Ромео!!!
Маленькая старушка, словно фурия, появилась из дыма рядом с убитым мужем. Загрохотал дробовик, ближайшего солдата буквально отшвырнуло назад, второго развернуло, и он с воплем схватился за брызжущее кровью запястье — кисть левой руки словно ветром сдуло.
— А, черт! — крикнул третий, отшатываясь и стреляя. Оливия выронила «моссберг», прижала руки к груди. Джинсовая ткань комбинезона из светло-голубой быстро становилась черной.
— Господи, мы с Ромео идем к тебе, — пробормотала старушка, улыбнулась и упала рядом с телом мужа. Атика подняла пистолет, но на них с Мидори уже смотрело с десяток автоматных стволов. Человек, убивший Оливию, подошел ближе, разгоняя ладонью дым перед глазами. Это оказался капитан Долтри, который доставил их в Солт-Лейк-Сити.
— Мерзкие сучки, — сказал он злобно. — Из-за вас я потерял троих!
Атика и Мидори молчали. Солдат забрал у них пистолеты, принялся обыскивать. Сунув руку под куртку Мидори, он тут же заорал и выдернул ее обратно, всю располосованную и окровавленную. Следом высунулся Крыс и угрожающе зашипел.
— Да я тебя… — начал было солдат и занес руку, но Мидори холодно сказала:
— Выдеру глаза, урод.
Солдат замер. Капитан Долтри сокрушенно покачал головой и распорядился:
— Флинн, Янсен, этих — к полковнику. И осторожнее, эти амазонки могут попытаться удрать.
— А кота, сэр? — спросил поцарапанный.
— От этого кота больше толку, чем от пары таких, как ты, — сердито оскалился Долтри. — Кота не трогать. Таунсенд, разберитесь с ранеными. Что там с Шоу?
— Шоу помер, сэр, — отозвался некто, невидимый за начавшим рассеиваться дымом. — У него половины морды нету…
— Мда… — Капитан посмотрел на трупы стариков. — Этих похоронить.
— Зачем, сэр?! — удивился поцарапанный.
— Потому что я так приказал. Поторопись, если не хочешь, чтобы тебя похоронили вместе с ними. Шоу и остальных наших — в отдельную могилу. И прочтите какую-нибудь молитву, я не знаю, что там полагается.
— Да, сэр. Все понятно, сэр.
Долтри еще раз взглянул на мертвую старушку, так и не выпустившую из рук дробовик, снова покачал головой и стал спускаться вниз по склону. Вслед за ним повели Атику и Мидори.
«Тигр» стоял с распахнутой дверью, а метрах в двадцати от него огромный робот разделывал тело несчастного Дербенева. Два манипулятора запихивали в топливоприемник оторванную ногу, а еще два алчно рылись в распоротом животе. Самое жуткое заключалось в том, что Дербенев был еще жив — за треснувшим стеклом шлема моргали выпученные глаза и кривился в крике рот.
Не раздумывая, Гумилев упал на колено и выпустил длинную очередь в грудь безопасника, прервав его мучения. Потом укрылся под прикрытие ржавого «форда», и вовремя — тонкую сталь корпуса прошила очередь крупнокалиберных пуль «Итера». Робот, бросив добычу, откатился в заросли и открыл огонь из своих пулеметов.
— Что за черт?! — закричал сквозь грохот выстрелов подползший к Гумилеву Грищенко. — Он же свой!
— Сбой системы! — заорал в ответ Гумилев, вжимаясь в землю, потому что чертов робот на сей раз взял ниже. Одна из пуль гулко ударила в обод колеса и отрикошетила, на излете стукнувшись о шлем Андрея.
— Отводи людей! — крикнул Гумилев майору. Тот закивал и пополз обратно. Остальных не было видно — попрятались кто где, потому что бронекостюм не мог выдержать калибр «Итера».
Выстрелы прекратились. Видимо, робот оценивал обстановку и раздумывал, продолжать бой или отступить. Повредить его без тяжелого оружия, к примеру, гранатомета, было сложно.
— Санич! Олег! — позвал Гумилев.
— Слушаю!
— Попробуйте обойти его с другой стороны и бейте по глазам, по объективам! Они защищены, но, может, получится ослепить.
— Есть!
Гумилев осторожно выглянул из-за колеса автомобиля, готовый сразу нырнуть обратно. «Итер», заурчав моторами, перекатился за массивный бронированный «тигр». Нашел убежище, гадина. Значит, отступать не планирует, решил, что справиться с противниками ему вполне по силам. Интересно, какой у него боезапас? Учитывая возможность длительной автономности, должен быть большой…
Тах-тах-тах-тах!
Гумилев юркнул за колесо, «форд» под ударами пуль закачался на скрипучих рессорах. Откуда-то слева послышались одиночные выстрелы из М-4 — в игру вступил Санич. Конечно, попасть в маленькие объективы будет трудновато, к тому же «Итер» мог прикрывать их специальными броневыми веками…
— Понаделали людоедов, — буркнул Гумилев. — Законы роботехники, так их за ногу… «Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человеку был причинен вред»… Вот, полюбуйтесь!
Операция, похоже, летела ко всем чертям. За три вполне легальных выезда они ухитрились потерять двоих. И, не дай бог, потеряют сегодня кого-то еще…
Робот продолжал полосовать трейлеры очередями, иногда затихая на мгновение, чтобы то ли перезарядить пулеметы, то ли осмотреться. Обойти его сзади? Но на «Итерах» предусмотрен круговой обстрел, «мертвых» секторов там нет…
И все-таки, неужели нельзя обдурить железяку? Осколочные гранаты не помогут, корпус им не пробить, а на колесах стоят самозатягивающиеся покрышки… Гумилев напряженно думал, Санич продолжал постреливать. И тут в наушнике раздался голос, который Андрей никак не ожидал услышать.
— Андрей Львович? Это Тарасов.
— Нестор?! — воскликнул Гумилев. — Ты где?!
— Я здесь, рядом. Все вижу, что происходит.
— Что случилось?
— Долгая история. Андрей Львович, я вот что хочу предложить. Открывайте ураганный огонь по роботу, отвлеките его.
— И что дальше?
— Дальше действовать буду я. Видите дерево? С двумя вершинами, толстое?
— Вижу.
Дерево находилось в тылу у «Итера».
— Я за ним.
— Хорошо, Нестор. Готовься. Санич?!
— Я.
— Открываем все вместе огонь по роботу. Можно неприцельно, главное — отвлечь его. На раз-два-три, пошел!
Четыре автомата ударили по «тигру», за которым прятался робот. «Итер», как показалось Гумилеву, сначала опешил, потом частично выдвинулся из убежища и стал обороняться, развернув в сторону нападавших еще и кормовой пулемет. На это и рассчитывал Тарасов. Выскочив из-за дерева, он сломя голову кинулся к роботу, вскочил на платформу и принялся выламывать из гнезда один из пулеметов.
Робот почувствовал, что попал впросак. Плюнув на вражеский огонь, он выехал из-за «тигра» и завертелся волчком, пытаясь сбросить Нестора.
— Не стрелять! — закричал Гумилев, боясь, что шальная пуля попадет в Тарасова. Но бойцы и без того прекратили огонь, наблюдая, как ученый борется с «Итером». Крепко вцепившись в пулемет, Нестор держался. Тогда робот изменил тактику и помчался прочь, по дороге. Что он планировал сделать, осталось загадкой.
Нестор, держась одной рукой, колотил прикладом по крышке моторного отделения. Когда ему удалось немного ее сдвинуть, отцепил с пояса гранату, сорвал кольцо и сунул ее в отверстие, после чего спрыгнул со мчащегося «Итера» и покатился по гравию.
Граната рванула в недрах хитроумной машины еле слышно. Робот на ходу подпрыгнул, пошел юзом, из вентиляционных щелей вырвались языки пламени. Упав на бок, «Итер» заскользил по дороге и врезался в бетонное ограждение.
Гумилев подбежал к Нестору первым и помог подняться.
— Цел?!
— Цел, — кряхтя, сказал Тарасов. Левой рукой он придерживал правую и болезненно морщился. — Кажется, вывихнул.
Санич с безопасниками тем временем добивали робота. «Итер» так и лежал на боку, уткнувшись бесполезными теперь стволами пулеметов в землю. Внутри что-то потрескивало и стрекотало, манипуляторы ерзали в тщетной попытке встать на колеса. Грищенко по примеру Нестора отодрал еще какой-то щиток и сунул туда пару гранат. Безопасники бросились к обочине и залегли.
Этот взрыв был куда громче и заметнее. Корпус робота треснул, один из пулеметов, кувыркаясь, отлетел в сторону и грохнулся на крышу «тигра», а сам «Итер» перевернулся вверх колесами. Пасть топливоприемника открылась, словно рот покойника.
— Людоед чертов… — пробормотал Гумилев. — Олег, набери из «тигра» бензина, облей его и подожги!
«Тигр», к которому они вернулись, сильно пострадал. Очевидно, робот застал Дербенева врасплох. Бедняга понадеялся на определитель «свой-чужой» и не ожидал нападения. Сидел, открыв дверцу… В результате пулеметные очереди разворотили приборный щиток, снесли рулевое колесо. Грищенко, осмотрев машину, развел руками:
— Придется на своих двоих.
— Зачем на своих двоих? Вызывай американцев, пусть присылают вертолет.
— Полеты же запрещены, Андрей Львович…
— А ехать сюда они и подавно не согласятся! Вызывай немедленно! У нас раненый и убитый, причем убил его американский робот! Скажи, что в случае отказа я свяжусь с губернатором, а если понадобится — лично с президентом Альянса! В конце концов, группе был выделен вертолет, значит, в экстренном случае его можно использовать! Средств ПВО здесь нет, здесь вообще ничего нет, я гарантирую!
— Хорошо, — Грищенко стал вызывать базу.
На дороге жирно чадил горящий «Итер». Санич и Волкова упаковывали в специальный мешок изуродованный труп Дербенева. Такие мешки входили в штатное снаряжение «тигра», и Гумилев надеялся, что они им не пригодятся. Вот и не пригодились… Хорошо хоть Нестор нашелся.
Тарасов стоял в стороне, баюкая вывихнутую руку, которую Оксана подвесила на перевязь.
— Спасибо, Нестор, — сказал Гумилев, подойдя к нему. — Ты появился как раз вовремя.
— Не за что, Андрей Львович. Я и так вас подвел.
— Так что произошло? Куда ты пропал?
— Я… Я не могу объяснить, Андрей Львович.
— Не понял.
— Нет, я не в этом смысле! — заторопился Нестор, видя, что Гумилев нахмурился. — Я не могу объяснить, потому что сам не знаю! Шел за Ивановой, немного отстал, и… словно куда-то провалился. Ничего не помню. Очнулся — грохот, я на земле лежу, выглянул — перестрелка… «Тигр» наш стоит. Я вас и вызвал.
— Совсем ничего не помнишь?
— Совсем ничего, Андрей Львович. Как будто потерял сознание.
— Если бы ты здесь валялся, мы бы тебя нашли. Биоиндикатор высветил бы.
— Да я понимаю, что меня еще Санич нашел бы… Но правда ничего не могу объяснить. Честное слово. Может быть, какая-то аномалия?
— Ладно, Нестор, поговорим дома. Я очень не люблю загадок.
— Я тоже, Андрей Львович, — виновато сказал Тарасов.
Грищенко все-таки удалось убедить майора Магдоу прислать вертолет. «Сикорский» известил о своем прибытии нарастающим шумом винтов, а потом появился из-за холмов и опустился неподалеку от расстрелянного «тигра». Двигатель пилот выключать не стал, погрузка прошла в хорошем темпе, и через минуту вертолет взмыл над трейлерным поселком. На полу в проходе лежал пакет с трупом Дербенева.
— Я нарушил все мыслимые инструкции, сэр! — отчитывал Гумилева негодующий майор Магдоу. — Пилот отказывался лететь, пока мистер Решетникофф не выдал ему ваш спецкостюм, да и то ему теперь придется провести несколько дней в карантине!
— Пилоту я выплачу премиальные, — сказал Гумилев, барабаня пальцами по крылу грузовика. В кузов солдаты как раз грузили цинковый гроб с телом Дербенева. Американская сторона заикнулась было о проведении вскрытия и прочих полагающихся процедур, но Гумилев заявил, что не станет предъявлять претензий к производителям «Итера» и Пентагону, и те угомонились. Даже раздобыли где-то российский флаг, чтобы накрыть гроб.
— Мистер Гумилефф! — лицо майора пылало от гнева. — У себя дома вы, я знаю, очень богатый человек! Возможно, в Российской Федерации богатые люди могут позволить себе делать все, что угодно, если в силах за это заплатить! Но пилот Камура — мой человек, сэр, а за своих людей я несу ответственность!
— Как и я за своих, мистер Магдоу, — устало произнес Гумилев. Грузовик посигналил; Андрей положил руку на плечо майора и отвел в сторону. Тот покосился, но не сопротивлялся. Магдоу вообще нравился Гумилеву — не лез не в свои дела, относился к обязанностям серьезно, был уважаем подчиненными, да и с русскими довольно быстро нашел общий язык. — У меня погиб боец, ученый был ранен. Мы потеряли транспортное средство — кстати, уничтоженное пулями американского боевого робота-разведчика. Нужно было эвакуироваться, и в сложившихся условиях я не мог выбираться с группой пешком или ждать, пока приедет второй «тигр».
— Я понимаю, сэр, — остывая, произнес Магдоу. — Но хотел бы получить гарантии, что подобное не повторится. Вертолет может использоваться только вне пределов периметра.
— Давайте поступим так, майор, — мягко сказал Гумилев. — Относительно использования вертолета я сам все улажу с губернатором или, если необходимо, с генералом Хардисти, который курирует миссию. Если ваш пилот согласится транспортировать нас на Закрытую Территорию, я отдельно обговорю с ним вопрос оплаты. Если он откажется — пилотировать вертолет будет мистер Решетникофф, который имеет соответствующие документы. Я могу быть вторым пилотом, в России я управлял различными типами вертолетов, у меня шесть штук собственных.
— Если я получу приказ от генерала Хардисти — безусловно, — сдался майор. — Но до того вы сможете выезжать за периметр только на автомобиле.
— Договорились.
Пока они разговаривали, на территорию базы въехала черная автомашина, из которой вылезли федеральные агенты Пол Ковальски и Шон «Буч» Маккормик. Они помахали перед носом дежурного сержанта своими удостоверениями и поспешили навстречу Гумилеву.
— У вас потери?! — с ходу начал Маккормик.
— Откуда вам известно? — спросил Гумилев. Чего-чего, а уж такой информированности ФБР он не ожидал. Сообщил Магдоу? Но они только что сели… Кто-то из персонала? Или, не дай бог, свои?! Нет, «крыс» в группе быть не должно. Это нереально.
— Так что, потери? — повторил вопрос Маккормик.
— Это касается только моей группы, — отрезал Гумилев. — Пока мы не разберемся, я ничего не хочу комментировать.
— Мы не журналисты, сэр, — прищурившись, сказал Ковальски. — Есть определенные вещи…
— …Есть определенные вещи, в которые вы не будете совать свой нос, пока я вам не разрешу сам, или пока мне не прикажет оказывать вам содействие генерал Хардисти! Именно через него я осуществляю все сношения с правительством Североамериканского Альянса, который, бесспорно, вы здесь представляете. Честь имею!
Сказав так, Гумилев пошел было к палаткам, но остановился, обернулся и сказал:
— Сегодня неудачный день для того, чтобы вы тут вертелись. У нас погиб товарищ. Я не угрожаю, я просто вас предупреждаю. Надеюсь, вы читали Достоевского?
Ковальски посмотрел ему вслед и озадаченно спросил у Маккормика:
— Что это он? Про Достоевского?
— Это автор романа, в котором студент убил старуху топором.
— Намек тонкий, — оценил Ковальски. — Ладно, поехали отсюда. Видать, мы и вправду не ко времени.
— Твою мать, как же мне надоела эта работа! — театрально воскликнул, обращаясь к небу, федеральный агент Маккормик.
Вернувшись в палатку, Гумилев подозвал Грищенко и тихо сказал:
— Майор, я понимаю, что сейчас не время, но для вас есть особое задание. Сегодня, когда будем поминать Максима, вы должны напоить Магдоу и подружиться с ним.
— Я же английский знаю плохо, Андрей Львович, — пожаловался Грищенко, не став спрашивать, зачем это понадобилось.
— Неважно.
— А Магдоу не пьет. То есть, возможно, и пьет дома, на День Благодарения или какие там у них праздники типа нашего двадцать третьего февраля… Но на службе ни-ни. Он даже солдат гоняет за пиво, хотя у них вроде разрешено после службы.
— Вот и постарайтесь.
Поминки были, что называется, походными. Сидели в палатке, за составленными вместе столиками. Дербенев был из новых сотрудников СБ, никто не успел с ним близко познакомиться, но в любом случае он — один из них. И он погиб. Каждый ощущал на себе часть вины за смерть Максима, хотя виноват, конечно же, был он сам. Плюс несовершенная система «Итера».
Из членов группы отсутствовал Синцов, который уехал в Твин Фоллз по срочному вызову академика. Американцы притихли, зная, что русские поминают погибшего. База словно вымерла, только Магдоу заглянул, чтобы выразить официальные соболезнования.
— Садитесь с нами, майор, — попросил Гумилев, указывая на свободный стульчик рядом с Грищенко. — У нас не принято вот так зайти и сразу уйти. Нужно проводить человека в последний путь.
— Да, сэр, — Магдоу сел на указанное место и одернул мундир. Грищенко тут же налил ему «Столичной», которую Гумилев специально заказал в Твин Фоллз. Американец хотел было возразить, но Грищенко посмотрел на него так выразительно, что Магдоу тяжело вздохнул и взял стаканчик.
— Ну, за тех, кого с нами нет… — сказал Гумилев. Все встали и, не чокаясь, выпили. Магдоу только пригубил, но Грищенко укоризненно покачал головой — мол, за такой тост нужно до дна.
Магдоу крякнул и выпил.
Гумилев посидел еще немного, поковырялся вилкой в еде, после чего встал и извинился, сославшись на дела.
— Разрешаю продолжать, но в разумных пределах. Мистер Магдоу остается за старшего. Вы не возражаете, майор?
Майор вроде бы возражал, но Грищенко уже дружески обнял его за плечи, другой рукой подливая майору водки.
— Нестор, можно вас на минутку?
— Разумеется, Андрей Львович.
Вместе они вышли из палатки в теплую американскую ночь. Глубокое ночное небо было чистым, ярко сияли звезды, но Гумилев с тоской подумал о том, что звезды здесь не те, совсем не те, что дома. Как там Маруся? С новым питомцем ей, конечно, некогда скучать, но отца котенок не заменит, как ни крути. Хотя в последнем разговоре голос дочки был веселым, Гумилев все равно чувствовал, что Маруся преувеличенно бодрится. Словно чувствует что-то…
Гумилев с трудом отогнал навязчиво-тревожные мысли и потянул Нестора подальше от палатки. Он не хотел, чтобы у кого-то была возможность слышать предстоящий разговор.
Рука у Тарасова все еще была на перевязи. Весь день члены группы приставали к нему с расспросами, но Нестор только разводил руками: ничего не помню… «Упал, потерял сознание, очнулся — гипс», — сразу вспомнился Гумилеву старый советский фильм «Бриллиантовая рука». Не доверять ученому он не мог — Нестор выглядел слишком уж растерянным и виноватым. В результате все сошлись на том, что Тарасов просто отчего-то вырубился, закатился в траву или канаву, а биоиндикатор по какой-то причине его не засек.
Однако Гумилев хотел разобраться, и потому пригласил Тарасова побеседовать.
— Давайте напрямую, Нестор. В то, что вас биоиндикатор не заметил в травке я, разумеется, не очень верю. Как я понимаю, и вы тоже. Вы говорили об аномалиях. Владеете какой-то информацией?
— Я одно время увлекался подобными вещами, Андрей Львович, — с готовностью принялся рассказывать Нестор. — И могу сказать, что в Америке часто фиксировались подобные вещи. Например, несколько детей таинственно исчезли, обходя угол одного из домов в местечке Дэвилс-Гэйтс в Калифорнийском национальном заповеднике ангелов. Свидетели утверждали, что один из мальчиков исчез из прямой видимости прямо на глазах у всех присутствующих. Каждый раз тщательные исследования окрестностей не давали ни малейшего намека на причину исчезновения. В других штатах, в том числе и здесь, в Айдахо, люди пропадали среди бела дня, выйдя покормить скотину, отправившись за покупками в лавку, которая находилась через несколько домов…
Гумилев поморщился. Все эти «факты» были весьма сомнительными, масса похожих случаев была описана и в российских изданиях, специализирующихся на аномальных явлениях. К сожалению, разговор пошел не в том ключе, в котором рассчитывал Гумилев. Но Нестор, похоже, искренне верил в газетные утки. Гумилев вздохнул:
— Можно найти множество простых и разумных объяснений этим исчезновениям.
— Да-да, «бритва Оккама», — согласился Тарасов. — Если какое-то явление может быть объяснено двумя способами, например, первым — через привлечение сущностей А, В и С, а вторым — через А, В, С и D, и при этом оба способа дают одинаковый результат, то сущность D лишняя, и верным является первый способ.
— Короче говоря, самое простое объяснение чаще всего и есть правильное.
— Но, к сожалению, далеко не всегда так бывает, согласитесь, Андрей Львович. Иначе многие научные исследования потеряли бы смысл.
— Я-то согласен, но хотел бы точно знать, что с вами произошло. Может, постараетесь еще раз вспомнить?
— Нечего вспоминать, Андрей Львович. Я пытался, и не раз. Мне самому любопытно… Могу лишь сказать как врач, что ровно никаких последствий не ощущаю. Даже когда очнулся, чувствовал себя хорошо. После обморока такого не бывает.
— Загадали вы задачку, Нестор… — проворчал Гумилев. — Хорошо, идите в палатку, отдыхайте…
— Я посижу тут немного, Андрей Львович. Подумаю. Может, что и вспомню.
— Было бы неплохо… — сказал Гумилев и удалился.
Нестор сел на подножку джипа и тихо произнес:
— Если бы я знал, откуда здесь Линза… Я и сам ничего не почувствовал, хотя должен был… И Хранителя не было, а какая Линза без Хранителя?! Это даже не Линза, а какой-то направленный прорыв, ведь я вернулся в то же место, откуда выскочил. Эх, Андрей Львович, Андрей Львович… есть такие вещи, к которым принцип «бритвы Оккама» неприменим.
Уже за полночь вернулся из Твин Фоллз Синцов. Гумилев встретил его машину у въезда на базу. Микробиолог выглядел сияющим, несмотря на все печальные события последних дней.
— Андрей Львович, тест сработал! — закричал он и выскочил из джипа, не дожидаясь, пока автомобиль остановится. — Я привез результаты!
— Наконец-то! — обрадовался и Гумилев. Разрабатываемый тест должен был выяснить, может ли исследуемый человек быть носителем вируса или обладать к нему иммунитетом. Несмотря на кажущуюся простоту, тест до сих пор не хотел работать, как следует. И вот сейчас Синцов привез результаты по всем членам группы.
— Идем, Игорь, идем, — Гумилев взял Синцова за локоть и повел к своей палатке. Включил светильник, кивнул на стул. — Садись.
Синцов сел и сказал:
— Вы, Андрей Львович, полностью невосприимчивы к вирусу!
— Хорошо, а кто еще?
— Вессенберг и Санич. Иванова и я можем быть носителями, но сами не заболеем. Остальные… остальные заразятся.
— Ладно хоть так…
— Тест пока получается очень сложным и дорогим. В полевых условиях проводить невозможно. Наши парни совместно с американцами и японцами уже разрабатывают экспресс-лабораторию, но не уверен, что опытный образец появится в ближайшее время.
— Что ж поделать… — Гумилев потер подбородок и отметил про себя, что ему не мешало бы побриться. — Все равно данные очень полезны. Мы с Саничем и Вессенбергом, получается, можем больше не таскать на себе костюмы повышенной защиты. И то хлеб. А что с вакциной?
— Топчемся на месте, — сразу угас микробиолог.
— А вот это плохо.
Оба замолчали. Снаружи донеслось отдаленное пение. Два голоса нестройно и печально выводили:
— Дивлюсь я на небо та й думку гадаю:
Собственно, выводил только один голос, а другой подпевал что-то несусветное, умудряясь тем не менее иногда попадать в мелодию и в рифму.
— Это еще что такое? — удивился Синцов.
— Дружба народов, — сказал Гумилев. — Не обращай внимания, так надо.
С утра пораньше Гумилев выхлопотал у генерала Хардисти разрешение использовать вертолет за периметром. Генерал был вдохновлен результатами, полученными миссией академика Делиева, и даже не особенно спорил.
— Вот только проблемы с пилотом… — сказал он.
— Не беспокойтесь, господин генерал, пилот у нас имеется. К тому же я неплохо пилотирую сам.
— Замечательно! Но помните, вы делаете все на свой страх и риск. Лично я бы не советовал. В свое время мы потеряли там немало самолетов и вертолетов. На Закрытой Территории осталось слишком много различного оружия, в том числе «стингеры», самоходные зенитные установки… В результате пришлось свернуть гуманитарные программы. Эти безумцы сбивали даже беспилотники!
— Я знаю, господин генерал.
— В таком случае еще раз повторю: на ваш страх и риск. Командованию ПВО я дам указания, хотя они уже давно никого не сбивали — попытки перелета через периметр прекратились примерно через полгода.
Поблагодарив Хардисти, Гумилев отключился. Теперь нужно было все уладить с Магдоу.
Майор выглядел очень хорошо с учетом того, что вчера они с Грищенко пели часов до четырех. Как будто и не пил, подумал Гумилев, и только когда подошел вплотную, понял, что Магдоу держится нечеловеческим усилием воли.
— Доброе утро, сэр, — выдавил из себя майор.
— И вам доброе утро! Я только что разговаривал с генералом Хардисти, он разрешил использовать «Сикорский». С нашим пилотом.
— Я запрошу подтверждение, но уверен, что вы меня обманывать не станете… Ох…
Пошатнувшись, майор потер висок и тут же выпрямился, опомнившись. Видать, американцу было совсем худо.
— Что, плохо? — сочувственно поинтересовался Гумилев. Какой жестокий человек Грищенко, нельзя же так…
— Да, сэр, — признался майор. — Что вы делаете в таких случаях?
— Идите к Грищенко, он вам объяснит.
— Виктор? Но он, видимо, еще спит, сэр, и я не могу его будить… — начал было Магдоу и осекся. Грищенко в одних трусах делал возле своей палатки приседания и выглядел до омерзения бодрым. Поймав взгляд Гумилева, он приветственно замахал руками. Гумилев в ответ показал большой палец.
— Идите-идите, — поторопил он Магдоу. — Скажите Грищенко, что сегодня день отдыха, но пусть будет поаккуратнее.
— Да, сэр.
И майор зашагал к палаткам, слегка покачиваясь.
— Чего это он? — Решетников, совершающий утреннюю пробежку, притормозил возле Гумилева.
— Напился вчера. Вернее, Грищенко его напоил по моей просьбе.
— А зачем?
— Да теперь уже, получается, напрасно… Я рассчитывал, что мы втихомолку сможем использовать вертолет. По дружбе, так сказать. Нам же главное — взлететь, а за периметром никто контролировать машину уже не сможет… А тут Хардисти официально разрешил, зря поили бедолагу. Вот послал к Грищенке, пусть его похмелит. Сальцем угостит, у него даже соленые огурцы, по-моему, есть из домашней контрабанды.
— Все-таки выбил вертолет… — нахмурился Решетников, который был против перелета к Зоне 51 по воздуху.
— Константин Кириллович, а что делать? На машинах мы будем тащиться, как улитки. Притом второй «тигр» брошен на Территории, эвакуировать его бессмысленно, там все разбито. А брать машину у американцев нежелательно, даже если они раздобудут нам что-нибудь с аналогичным уровнем защиты.
— Мы потеряли Дербенева, — напомнил Решетников. — А если вертолет собьют?
— Да не собьют его. Почти два года — ну, хорошо, полтора, — в воздушное пространство над Закрытой Территорией никто не совался. После того, как там наколотили разведчиков и посбивали гуманитарные транспортники. За это время те, у кого остались средства ПВО, явно расслабились. Не думаешь ли ты, что они там несут круглосуточное дежурство? Ну, услышат вертолет, выскочит кто-нибудь со «стингером» или «джавелином»[50], если он под рукой… Пока глаза продерет, мы уже из зоны видимости выйдем.
— Твоими бы устами да мед пить, Андрей Львович. Хорошо, а как ты продумал возвращение? Насколько я помню, у этой модели «Сикорского» дальность полета — как раз до базы Неллис.
— Во-первых, это все же база ВВС, там можно найти топливо. Во-вторых, ты помнишь нашу задачу? Ты сам мне ее озвучивал.
— «Вы должны будете уничтожить Зону 51». Разумеется, помню.
— Вот именно, Константин. Не вывезти, а уничтожить. Именно для этого мы взяли с собой взрывчатку, которую сработали мои парни, и которая значительно мощнее гексогена, астролита и октонитрокубана. А когда мы выполним задание, тогда и будем решать, как выбираться.
Решетников молчал, глядя на носки своих кроссовок. По лицу стекали капельки пота.
— Может быть, мы хотя бы не станем брать полный состав группы? — предложил он.
— Нет. Перед тем, как уничтожить базу, мы должны ее осмотреть.
— Перед тем, как уничтожить базу, мы должны на нее проникнуть и, вполне вероятно, захватить, — поправил Гумилева Решетников. — Захватить с боем. И потом уже изучать то, что там находится.
— Вот потому нам и нужны все. Я понимаю, после гибели Дербенева настроения изменились. Но Дербенев виноват сам. Он нарушил инструкцию, и потому сейчас летит в цинковом ящике в Москву. Мне его искренне жаль, но, по-моему, только теперь люди поняли, что они не на прогулке. В каком-то смысле смерть Дербенева даже помогла. Во время операции каждый будет стараться выжить.
Решетников снова молчал. Думал, сопоставлял. Гумилев поискал глазами майора Магдоу, но не нашел — видимо, он уже проходил курс лечения в палатке Грищенко. Мимо с речевкой прорысили американские солдаты, на бегу отдав честь. Гумилев, памятуя давнее правило «К пустой голове руку не прикладывают», просто помахал ладошкой.
— Ладно, Андрей. Ты главный, тебе решать. Москва одобрит любое твое решение, иначе сюда послали бы другого. И все равно не перестаю тебе удивляться, уж извини. Зачем человек твоего положения, твоего уровня, твоего… достатка, что ли, играет в Индиану Джонса? Ты мог бы нанять профессионалов, рекомендовать кого-то другого. А ты сразу согласился.
— Видишь ли, Константин… — Гумилев замялся, формулируя то, что хотел сказать. — Видишь ли, меня попросил человек, которого я уважал, уважаю и всегда буду уважать. Но даже если бы попросил не он, я все равно полетел бы сюда. Я привык все делать сам. Даже то, что сам мог бы не делать — а я могу вообще ничего не делать, как ты верно заметил, при моем положении и достатке. Но если я посылаю людей туда, где им грозит опасность, я считаю, что должен быть рядом с ними. Например, в Арктике. Или в Сибири, когда исчезла моя жена. Мне не восемьдесят лет, я не инвалид, я сильный, тренированный мужик. Поэтому я здесь.
Решетников кивнул, соглашаясь.
— А знаешь, я сначала не хотел с тобой лететь.
— Почему?
— Да именно потому: положение, достаток… Ожидал увидеть этакого самодура, которому захотелось поразвлечься. Тебя многие таким считают, если вдруг не в курсе.
— В курсе, в курсе. Помню, как писал «Желтый экспресс», когда пропала Ева: «Человек, поменявший семейное счастье на деньги и акции». Надеюсь, ты был приятно удивлен?
— Был, не скрою. И надеюсь, что я до сих пор не ошибся, и ты точно знаешь, что делаешь.
— Я всегда точно знаю, что делаю, — сказал Гумилев. — Вот только, к сожалению, далеко не всегда получается так, как я хочу…
Наверное, во время существования базы ВВС Неллис здесь была гауптвахта. Шибанов не знал, есть ли вообще такое понятие, как гауптвахта, в вооруженных силах Соединенных Штатов, но что еще могло располагаться в этом унылом квадратном помещении без окон, с двумя койками и унитазом? Унитаз, кстати, работал, следовательно, коммуникации базы до сих пор функционировали. Впрочем, сюда было вбухано столько денег, что все вполне могло работать в автоматическом режиме. Может, вода будет литься, а электричество — включаться еще лет через сорок, когда ангары обрушатся, а по взлетным полосам станут бегать пумы и койоты…
Ростислав посмотрел на повязку, на которой проступили кровавые пятна. Перед тем, как посадить в камеру, ему оказали первую помощь — залили рану обеззараживающим средством и забинтовали. Пуля прошла навылет и не задела кость, тут ему повезло. В остальном же все было очень плохо.
— Не переживай, Расти, — сказал Джей-Ти, прекрасно понимая, что за мысли гложут его друга. — Возможно, они отбились и ушли в горы.
— Возможно… А возможно, погибли. Ты не поверишь, что значила для меня Атика, Джей.
— Я знаю, как ты ее любил. Зачем рассказывать?
— А Мидори… Мидори я воспринимал иногда как дочь. Хотя какой из меня отец, я ненамного ее старше…
— Не дай господь кому-нибудь такую дочку, как наша крошка Ми, — не смог сдержать улыбку Профессор.
Оба они очнулись уже здесь, когда в лицо им плеснули холодной водой. Потом санитар обработал рану Ростислава, и дверь за ним закрылась.
— Нужно было идти кому-то одному, — расстроено сказал Шибанов. — Это я, идиот, все придумал…
— Кто же знал, что мы встретим здесь этого хренова вонючего зомби?! — воспротивился Джей-Ти. — Я до сих пор не понимаю, как он сюда попал. Не на самолете же прилетел!
Неожиданно в замке громко провернулся ключ, и в камеру вошли Атика и Мидори. Ростислав без слов вскочил, бросился к жене и прижал ее к груди, Атика зарыдала. Джей-Ти не остался в стороне и обнял Мидори, но тут же отскочил, потому что из-под ее куртки завопил прищемленный Крысиный Король.
— Трогательно, — сказал Роулинсон, за спиной которого маячили автоматчики. — Весьма трогательно.
Его присутствие заметили только сейчас. Ростислав, не выпуская жену из объятий, спросил:
— А где остальные?
Атика, всхлипывая, гладила повязку на его руке.
— Остальные? Вы имеете в виду бойкую чету старичков? О, они пали смертью храбрых. Я не перестаю удивляться вам и вашим людям, tovarishch. Долтри сказал, что они были стары, как Мафусаил, но положили четверых солдат.
— Они просто были очень хорошие люди, полковник. Хорошие и добрые люди. В отличие от ваших кровавых негодяев.
— Кровавые негодяи, это надо же… — Роулинсон сделал вид, что аплодирует. — Красиво. Нет, в самом деле, я удивлен. И даже опечален, потому что совершенно не хотел лишних жертв. Мы предлагали сдаться, но в ответ получали только пули. Пришлось действовать соответственно.
— Теперь-то что вам надо?
— Ничего. Я уже сказал, что оказался здесь по другим делам и никак не планировал обнаружить здесь ваш небольшой отряд. Конечно, Мастер будет весьма счастлив встретиться с вами снова, но пока вы можете спокойно сидеть здесь и отдыхать. Скоро вам принесут еду. Тут несколько тесновато, но, уверен, вместе вам будет лучше. Или хотите, расселю вас в другие камеры? Мальчики туда, девочки сюда… А можно и по парам, если угодно.
— Нам и так хорошо, — с ненавистью глядя на Роулинсона, сказал Джей-Ти. — И, когда в следующий раз придешь, купи одеколон посильнее.
— Да?! — удивился полковник и громко потянул носом воздух. — Ничего не чувствую. Сходите к доктору, приятель. Говорят, обонятельные галлюцинации — один из ранних симптомов опухоли мозга.
С этими словами Роулинсон подал своей свите знак, и они покинули помещение. Снова защелкал ключ, поворачиваясь в замке.
— Ты сильно ранен, милый? — тихо спросила Атика, вытирая слезы рукавом.
— Ерунда… А Грэнджерфорды в самом деле погибли?
— Да, этот ублюдок не врет, — ответила Мидори, поглаживая кота. — Они убили Ромео и Оливию. Капитан распорядился их похоронить.
— Какой капитан?
— Тот, что нас привез к Мастеру. Долтри, кажется, его фамилия.
— И этот здесь! — возмутился Джей-Ти. — Хренов убийца детей и стариков! Чертов расист! Когда я до него доберусь, то засуну его прямо в задницу этому вонючему разлагающемуся полковнику!
Мидори устави лась на Профессора и громко расхохоталась.
— Чего?! Чего я такого сказал?! — удивился Джей-Ти, потом до него дошло, и он тоже рассмеялся. Им вторили Атика и Ростислав. Качая головой, бывший рэпер пробормотал:
— Думаю, старики были бы довольны, знай они, что мы сейчас не рыдаем, а смеемся. Это были весьма жизнерадостные старые калоши.
Мидори выпустила Крыса из-за пазухи. Кот деловито обошел все помещение и, запрыгнув на унитаз, непринужденно справил нужду. Шибанов с Джей-Ти обалдели, а Мидори радостно захлопала в ладоши, совсем по-детски:
— Я же говорила, что он домашний кот!
Домашний кот горделиво прошествовал к койке и завалился на ней спать.
— Мне бы такую выдержку, — завистливо сказал Джей-Ти. — Впрочем, если бы я всю дорогу ехал за пазухой, как он…
— Заткнись, — миролюбиво посоветовала Мидори. — Уверена, ты в его возрасте пользоваться унитазом вообще не умел.
Спустя примерно час или полтора — часы у всех отняли — солдаты принесли еду. Вся она была в консервных банках, видимо, со складов базы Неллис. Набор получился дикий: моллюски в соевом соусе, кошерные огурчики, перепелки в вине, виноградный джем, паштет из печени с черносливом и рисовая каша. Скорее всего, в сумку побросали все, что стояло на ближайших складских полках. Помимо пищи, принесли и пластиковую бутылку с водой.
— По крайней мере, голодом нас уморить не собираются, — резюмировал Джей-Ти, вытирая губы и подцепляя пальцем джем.
— Роулинсон хочет выслужиться, — сказала Атика. — Привезти нас Мастеру в качестве гостинца. Естественно, пока он нас не тронет.
— Интересно, что он тут делает? Тоже ищет дохлых инопланетяшек? Ему-то они зачем?
— Может быть, грабит склады. Куда интереснее, как они так быстро сюда добрались, — сказал Ростислав. — Если не по воздуху, в чем я сильно сомневаюсь, то у нас появится шанс сбежать.
— Два раза снаряд в одну воронку не попадает, братан, — мрачно возразил Профессор. — Один раз мы от них уже удрали, что-то не верится, что это опять прокатит. Никто не против, если я вымою руку в унитазе, а то пальцы после джема липкие? Питьевую воду жалко… Крыс?
Кот поднял голову от консервной банки, которую выделили ему заботливые девушки, не пожалев ни моллюсков, ни паштета. Равнодушно глянув на рэпера, кот снова он занялся едой.
Джей-Ти оглядел спутников. Никто не возражал, и он направился к унитазу, шаркая по цементному полу своими «кроссовками» из рюкзака и напевая:
— Тебя-то как раз поймали, старина, — сказал Ростислав печально.
…Андрей Гумилев сидел на походной койке, застеленной толстым армейским одеялом, и читал текст на экране нетбука:
«Технологии, о которых вы уже знаете, привезли сюда существа из звездной системы Зета Ретикули 1 и 2 (Zeta Retuculi). Эти звезды находятся в созвездии Ретикули, видном только из Южного полушария. Зета Ретикули — это бинарная система, то есть в ней две звезды, и она удалена от Земли на расстояние в 30 световых лет. Существа прилетели с Ретикули-4, четвертой планеты Зета Ретикули-2. Именно так говорится о звездных системах в сообщениях, которые я читал. Они просто обозначают звезду и количество планет вокруг нее — от ближайшей к звезде до наиболее удаленной от нее. Например, наше Солнце было бы обозначено как «Sol», a Земля — как «Sol-3», так как она является третьей по счету планетой от Солнца. День на Ретикули-4 длится 90 земных часов.
Рост существ составляет 3–4 фута, вес — 25–50 фунтов. У них сероватого оттенка кожа и крупные головы с большими миндалевидными глазами, длинные и тонкие носы, рты и уши. Волосяной покров отсутствует. Все данные в сообщениях, касающиеся этих существ, были помечены 6-значной цифрой, начинающейся на 1623. Так как я не имел ни малейшего представления, с чем в настоящий момент связана эта 6-значная цифра, то я не мог и вычислить, когда прилетели эти существа или, по крайней мере, когда они появились на Земле.
Существа рассказали, что уже давно периодически посещают Землю, и в качестве доказательства представили фотографии, которым, по их словам, более 10 000 лет.
До 1979 года в центре Невады между нами продолжался обмен материалами и информацией, пока не произошел конфликт, который резко затормозил реализацию проекта. Существа покинули Землю, но должны вернуться в момент времени, обозначенный как 1623… и я не знаю, что это за дата.
Имея в своем распоряжении оставшиеся после них материальные предметы, устройства и приспособления, а также переданную ими информацию, правительство США приступило к осуществлению программы Back-Engineering (восстановительной инженерии). В мае 1987 года несколько ученых установили реактор антивещества на одной из подземных стартовых установок испытательного полигона в Неваде, чтобы провести эксперимент. К несчастью, во время эксперимента было необходимо вскрыть реактор, что для них означало смерть. Всем остальным на полигоне они сказали, что будет произведен внеплановый подземный испытательный ядерный взрыв. В декабре 1988 года меня пригласили на место одного из этих ученых.
Инопланетяне сообщили информацию о том, как можно влиять на человеческий разум, чтобы усыпить (анестезировать) тело. Это можно сделать без физического контакта, из внешнего источника. Чтобы усыпление было полным, мозг должен находиться в расслабленном состоянии, как при гипнозе. При наличии внешних стимулов, например возбуждающих наркотиков или громкой музыки, манипуляции с нервной системой оказываются неэффективными. Существа сообщили, что человек является продуктом регулируемой (управляемой) извне эволюции. По их словам, человечество как раса претерпело уже 65 генетических изменений. Они называют людей «сосудами», только я не знаю, для чего эти сосуды предназначены.
Я верен себе, и вы теперь понимаете, почему я не имею возможности документально подтвердить информацию, содержащуюся во второй части. Очевидно, что, если информация достоверна, реализация проектов будет иметь далеко идущие последствия, и не нужно быть физиком-ядерщиком, чтобы это ясно понимать».
— Прошу прощения, Андрей Львович. Отвлекаю?
В палатку заглянул Решетников.
— Нет, что ты. Заходи.
— Техники вовсю готовят вертолет к вылету, — сообщил Решетников, присаживаясь рядом. — Честно говоря, волнуюсь. Не пилотировал такую машину года два.
— Это же как велосипед, Константин Кириллович, — одобряюще улыбнулся Гумилев. — Если один раз научился, никогда уже не забудешь.
— Не скажи. Я вроде с детства машину вожу, помню, еще на батином «горбатом» «Запорожце» начинал. А недавно пришлось в… Неважно, где, но пришлось вести карьерный самосвал. Он высотой с трехэтажный дом, знаешь, наверно.
— Представляю, — сказал Гумилев.
— Вот и пришлось его вести, причем по сильно пересеченной местности. А на площадке ребята из… хорошие ребята, наши, им еще отстреливаться приходится. Употел весь, пока оторвались.
— Веселая у тебя жизнь, Константин.
— Не жалуюсь. Что читаешь?
— Доклад Боба Лазара.
— А, этот физик, специалист по двигательным системам?
— Да, человек, который устроил всю шумиху вокруг Зоны 51. Знаешь, что меня смущает?
— Что?
— Они слишком много рассказывают. Лазар и другие, бывшие сотрудники лабораторий на территории Зоны. В Штатах исчезали люди, которые знали об определенных вещах куда меньше. А этому хоть бы хны. Видеофильмы снимает, по конференциям уфологов ездит.
— Кажется, Вессенберг с ним даже немного знаком.
— Неудивительно.
— Напрасно ты так скептически к нему относишься. Вессенберг — уникальный специалист.
— Ладно, речь не о нем. Что-то здесь не так. С Зоной 51 что-то не так. Слишком много информации.
— Разве это информация? — усмехнулся Решетников. — Такую информацию нужно, как говорится, делить на сто сорок. В основе своей — досужие фантазии, но из них можно вычленить те крупицы, которые попали туда неслучайно. Чем мы и занимались. Та же схема подземных ярусов — скорее всего, липа. Но других данных попросту нет и быть не может. Ты же знаешь, что все разведки мира львиную долю чужих секретов черпают из обыкновенных газет и телепередач. Иной таблоид выдает в год оборонных тайн больше, чем купленный полковник Генерального штаба.
— Тебе, как полковнику, виднее, — подмигнул Гумилев и закрыл нетбук. — Пойдем обедать?
— Я, собственно говоря, затем к тебе и заскочил.
В столовой было пусто, только Миллерс что-то жевал в дальнем углу, читая газету. Повар-негр выглядел обиженным и заметно оживился, когда к нему пришел «русский бригадный генерал». Про Решетникова американские солдаты тихонько говорили «Кей-Джи-Би», и были недалеки от истины, но Гумилев вызывал гораздо большее почтение.
Они взяли по тарелке сосисок с бобами, грейпфрутовый сок, яблочный пирог и кофе. Миллерс похлопал рукой по свободному соседнему стулу, приглашая к себе. Субординация в группе присутствовала, но чинопочитание не приветствовалось.
— Учишь английский, Антон? — поинтересовался Решетников. Гумилев взглянул на шапку газеты, это оказалась «Лос-Анджелес таймс».
— Совершенствую, а не учу, — с достоинством сказал Миллерс.
— И что пишут?
— Террористы снова захватили самолет.
— Цитируешь кино «Москва слезам не верит»? — расплылся в улыбке Решетников, но Миллерс замотал головой:
— Нет, правда. В воздухе захватили «Эйрбас» «Люфтганзы», рейс в Сидней. Просят посадки в Тибете.
— Все ясно, — сказал Гумилев. — Когда они только с этим Тибетом угомонятся… Как будто забот мало.
— Кстати, нам всем следует сказать спасибо, что «Армагеддон» появился в не самых населенных штатах Америки. Если бы рвануло в Китае, тогда… — Решетников не договорил и принялся вилкой делить сосиску на равные кусочки. Он вообще был аккуратист.
Пообедали неторопливо, под конец трапезы вошел майор Магдоу. Он взял только сок, подошел к столику и деликатно осведомился, обращаясь к Гумилеву, как старшему:
— Можно к вам присоединиться, сэр?
— Милости просим, — сказал Гумилев. — Правда, мы уже уходим.
Магдоу сел напротив Гумилева.
— Вы не передумали насчет полета, сэр? А если не передумали, то уложитесь ли в график?
Грищенко опохмелил майора грамотно, Магдоу выглядел куда лучше, нежели утром, но явно и не перебрал. Опохмел — дело серьезное, перейдешь границу и не заметишь. Видать, домашние соленые огурчики сыграли свою положительную роль. Да и копченое сало в умелых руках тоже штука полезная.
— Не передумали. Иначе зачем бы я бил поклоны генералу Хардисти? С графиком тоже все просчитано, — Гумилев, конечно же, врал начальнику базы. Никакой высадки в Долине Смерти делать они не собирались, а намеревались сразу же двинуть к базе Неллис. Само собой, с определенной точки они перестанут отвечать на вызовы базы, когда там начнут беспокоиться. Лишь бы ПВО не вздумала принять экстренные меры. Но тут Гумилев надеялся, что американцы просто не посмеют сбить вертолет с русскими членами миссии ООН, скорее уж подумают, что во время посадки в Долине Смерти их вместе с вертолетом захватили местные. Лишний международный скандал Альянсу был совсем ни к чему.
— Пилотировать буду я, — на всякий случай напомнил Решетников.
— По-моему, вы что-то затеваете, — тем же спокойным и бесстрастным тоном сказал Магдоу.
Он посмотрел Гумилеву в глаза.
«Голубчик ты мой, — подумал Андрей, — я еще в школе в гляделки всех побеждал! Уж не знаю, чему вас там учат армейские психологи, только тут не выгорит».
И в самом деле, майор после длительной паузы отвел глаза и потупился.
— И как вы думаете, что именно мы затеваем?
— Я пока не знаю. Но я чувствую.
— Послушайте… — начал было Решетников, но Гумилев поднял руку:
— Стоп, стоп. Майор, я бы мог, конечно, оскорбиться, но не стану этого делать.
— И не нужно. Я не хотел вас оскорбить, я просто волнуюсь. Знаете, я раньше никогда не имел дела с русскими. Когда я учился на офицера, нас учили видеть в русских врагов. Со временем я понял, что это не так, но и друзей видеть в них готов не был. Нейтралитет… Да, сэр, пожалуй, это именно то самое слово. Но потом я увидел, как вы провожали своего погибшего друга. Подумал, что вы приехали сюда для того, чтобы спасти американцев, тех, кто находится за периметром, да и всех остальных. Виктор мне тоже многое объяснил. Поэтому, сэр, если вы и в самом деле что-то затеваете, я буду смотреть на это сквозь пальцы. Ибо знаю, что плохого вы не сделаете. Честь имею.
Одним длинным глотком осушив стакан с соком, Магдоу встал, коротко поклонился и вышел из столовой.
Решетников и Гумилев переглянулись.
— Вот она, волшебная сила искусства, — сказал Гумилев. — Грищенке надо премию выписать.
— А про что он говорил-то, Андрей Львович? — с интересом спросил Миллерс.
— Ты же газету на английском читаешь! Совершенствуешься!
— Я читал только результаты хоккейных матчей. Они понятные. Ну и в заголовке на первой полосе: «Тибет», «Сидней», «Люфтганза», «terrorists»… — признался Миллерс и расплылся в широкой улыбке.
Гумилев не удержался и похлопал вертолет по теплому оливковому борту. Он любил хорошо сделанную технику. Конечно, в идеале Гумилев привез бы с собой вертолет российского производства, но этот тоже был хорош. К тому же в какой-то степени С-92 имел отношение к России — основатель фирмы «Sikorsky» Игорь Иванович Сикорский эмигрировал из страны в 1919 году, успев сконструировать там такие легендарные аэропланы, как «Русский витязь» и «Илья Муромец».
Когда в прошлый раз они вывозили обстрелянную взбесившимся роботом группу и растерзанное тело Дербенева, Гумилеву было не до любопытства. Сейчас он с интересом заглянул в двухместную кабину экипажа, размещенную в носовой части, оценил приборную доску с четырьмя многофункциональными дисплеями на жидких кристаллах.
Остальные тем временем грузились в грузопассажирский отсек через большую сдвижную дверь с правого борта. Здесь были все, кроме Синцова. Микробиолога своим волевым решением Гумилев отправил в Твин Фоллз, чтобы он с людьми академика Делиева продолжал заниматься экспресс-лабораторией и вакциной. Синцов обсуждать приказы руководства не привык, но уехал весьма опечаленный, увозя с собой второго «объекта «Б».
Вессенберг был сердит, как никогда. За пару часов до вылета, еще до общего подъема, Гумилев застал его разговаривающим по мобильному телефону. Мобильники были строго-настрого запрещены и оставлены в Москве. Связываться с родными и близкими разрешалось через аппарат в «Америтель Инн», звонки с которого отслеживались. Поблажки себе не сделал даже Гумилев — с Марусей он единственный раз поговорил именно из отеля, а с тех пор не мог туда вырваться, будучи занят подготовкой к вылету.
Эстонец говорил на своем языке и осекся на полуслове, когда обнаружил, что за ним наблюдает Гумилев. Андрей не знал эстонского, но что именно на полуслове, почему-то сразу понял. И еще понял, что Вессенберг испугался.
— Индро Юльевич, как я вижу, правила на вас не распространяются? — ехидно спросил Гумилев.
— Это приватный звонок, — торопливо выключая телефон, сказал Вессенберг.
— Насколько вы знаете, отсюда не разрешены никакие звонки. Если появится нужда — вас отвезут в Твин Фоллз.
— Это было срочно. У меня дома есть некоторые проблемы.
— Дайте сюда телефон, — велел Гумилев, протягивая руку.
— Вы не имеете…
— Дайте сюда телефон!!! — повысил голос Андрей.
Вессенберг нехотя протянул аппарат, дешевую допотопную модель «нокиа». Гумилев взял его, размахнулся и с размаху врезал о дверцу армейского грузовика. Эстонец вздрогнул от удара пластмассы о металл и стука дробью разлетевшихся кусков телефона.
— Вы напрасно сделали это, — злобно произнес он.
— Идите в свою палатку и собирайтесь, — приказал Гумилев, повернулся, показывая, что дальнейший разговор не состоится, и ушел.
Потом он пожалел, что разбил аппарат или, в крайнем случае, не подобрал обломки. Можно было проверить, кому звонил Вессенберг. Решетников, которому Андрей нелицеприятно высказался по поводу его протеже, только развел руками:
— Он очень неорганизованный человек. Не любит ограничений и приказов.
— Ну и подарочек вы мне подсунули, Константин Кирилыч! — сказал Гумилев, со злости перейдя обратно «на вы». — И не начинайте снова эту волынку про уникального специалиста! Понятное дело, что я его уже никуда не отчислю. Не я назначал. Но если что, я вас предупреждал!
Сейчас Вессенберг стоял в стороне от остальных и протирал платочком свои очки. Автомат висел у него на плече, словно теннисная ракетка в чехле, а из-под каски болтались длинные волосы. В закрытом герметичном шлеме эстонец выглядел куда опрятнее, но поди ж ты, оказался полностью иммунным. Ему, Саничу и Гумилеву откровенно завидовали — еще бы, не таскать на себе тяжелый колпак, не дышать через фильтры…
Мимо КПП проехал черный автомобиль, и у Гумилева аж скулы свело. Федеральные агенты снова были тут как тут. У них определенно был источник в комендатуре, или… Нет, про это теперь думать не нужно. Однако появлялись они с редкой избирательностью.
— Простите, но у меня нет времени на беседу с вами, — заявил Гумилев, когда Маккормик и Ковальски подошли к вертолету. — Как видите, мы заняты.
В подтверждение его слов Лобачевский и Миллерс протащили мимо контейнер со снаряжением. Лобачевский при этом специально наступил на ногу Маккормику и сделал вид, что не заметил. Агент с ужасом посмотрел на свой вычищенный ботинок, понесший тяжелую утрату.
— Мне кажется, или пересечение периметра на летательных аппаратах запрещено? — спросил он.
— Запрещено. Но мы имеем специальное разрешение генерала Хардисти.
— Могу я на него посмотреть? — Ковальски протянул руку. Гумилев некоторое время разглядывал ладонь агента и заметил глубокомысленно:
— Ваша линия жизни внушает мне серьезные опасения.
— Что?! — не понял Ковальски. Потом лицо агента вытянулось, и напарник поспешно потащил его за рукав плаща к машине, что-то еле слышно говоря. Гумилев улыбнулся — происшествие доставило ему небольшое удовольствие. Мальчишество, конечно, но какая у агента была рожа!!!
— Чего это они, Андрей Львович? — спросил Санич с таким серьезным видом, словно готов был тут же пристрелить обоих агентов, если они чем-то обидели Гумилева.
— Любопытствовали, Олег. Они всегда… любопытствуют…
С тем же вопросом подошел и майор Магдоу.
— Мне не нравятся эти люди, — сообщил он. — Я понимаю, что это ФБР, но им нужно заниматься другими делами.
— Вы уверены вообще, что они из ФБР?
— Да из ЦРУ они, — убежденно сказал Санич. — Я чую.
— Возможно, — согласился майор. Агенты тем временем сидели в машине и смотрели на погрузку. Маккормик что-то наговаривал на диктофон. — Хотя ЦРУ не имеет права заниматься оперативной деятельностью на территории США. В любом случае я свяжусь с командованием и уточню, не вышвырнуть ли их с территории базы.
— Да они сами уедут. Мы взлетим, и они сразу уедут.
— На будущее не повредит.
Гумилеву было немного стыдно перед майором. Магдоу был с ними честен, старался помочь… Вот и об агентах собрался «позаботиться» а ведь не знает того, что никакого будущего уже не будет. И если «Сикорский» все же вернется на базу много позже назначенного срока, сюда приедут не эти два агента-нюхача, а серьезные люди с большим количеством звезд на погонах. Впрочем, об этом Андрей пока не хотел и думать. Сначала надо добраться до Зоны 51.
— Андрей Львович, давайте в кабину! — крикнул Решетников. Огромный четырехлопастный винт, раскручиваемый двумя двигателями «Дженерал электрик», начал вращаться, постепенно ускоряясь и наполняя окрестности угрожающим свистом.
Гумилев поспешно пожал руку Магдоу и побежал к вертолету. Забравшись в кабину, он сел в подрагивающее кресло второго пилота и надел шлем. Панель управления перемигивалась огоньками, сияли жидкокристаллические дисплеи. На текущий момент все это являлось епархией Константина Кирилловича, а Гумилеву предназначалось командовать скорострельными автоматическими пушками и прочей оборонительно-наступательной машинерией.
Санич задвинул дверь грузопассажирского салона. Вертолет задрожал сильнее и стал подниматься. Внизу остались трепещущие от поднятого ветра палатки, ряд грузовиков и джипов, уцелевший «тигр» чуть поодаль, разинувшие рты солдаты и машущий рукой майор Магдоу. У своей приземистой черной автомашины торчали федеральные агенты Маккормик и Ковальски; длинные полы их плащей развевались, словно у вампиров.
Развернувшись, «Сикорский» полетел в сторону периметра, постепенно набирая крейсерскую скорость в триста километров в час. Все молчали, глядя через большие окна на расстилающуюся внизу утреннюю зелень. Внезапно Грищенко сказал:
— Что мы, словно на похороны?
И запел:
Гумилев обернулся и вместе со всеми подхватил:
Дальше вступил Решетников, очень в тему, так как управлял машиной:
И бойцы снова грянули припев. Пели все, даже Вессенберг, который раскрывал рот нешироко и стеснительно, как обычно делают люди, плохо знающие текст. И Гумилеву стало радостно оттого, что рядом с ним эта команда. Константин Кириллович Решетников, полковник, совсем не похожий на полковника при ближайшем рассмотрении. Верный и надежный Олег Санич, старый добрый Робокоп. Грищенко, с которым они шастали бок о бок по Баракам Ада, разыскивая пропавшую Еву и отбиваясь от диких морлоков. Оксана Иванова, похожая на задорного пацаненка. Сосредоточенный Нестор Тарасов, загадочно исчезнувший и загадочно возвратившийся, победитель робота-людоеда. Володя Лобачевский и Антоша Миллерс, чем-то неуловимо схожие между собой, хотя на первый взгляд абсолютно разные. Противный Вессенберг, который, наверное, в самом деле звонил в Псков маме или отцу, потому что собирался лететь туда, куда еще недавно даже не мечтал попасть. Бородатый и сердитый Артемьев, даже подпевавший с таким видом, словно от этого произойдет некая неприятность. Не хватало только Синцова и Дербенева.
Пропели последнюю строчку припева, и Решетников доложил:
— Периметр прошли. Мы уже на Закрытой Территории, но на самом ее краешке. Может, сядем, пока не поздно?
Это была, конечно же, шутка.
Строения базы Неллис, разбросанные на берегу ярко-белого высохшего озера Грум, были видны издалека. Вертолет летел уже пару часов, и время запланированного контакта с парнями Магдоу давно прошло. Что творилось сейчас в Твин Фоллз, Гумилев даже не мог себе представить. Академик Делиев, наверное, бегает по холлу отеля «Америтель Инн» и басом кричит: «Что я скажу Владимиру Владимировичу?!». Магдоу скорбит, полагая, что их все же сбили, а федеральные агенты Маккормик и Ковальски торопливо строчат донесения своему руководству.
Когда Гумилев улетал из Москвы, он предупредил всех, чтобы в случае его исчезновения Марусе ничего не говорили. Папа в командировке, в Америке. Разумеется, по телевидению и в газетах сразу же начнут говорить о его пропаже, но и от этого Марусю должны были оградить. Потому что он обязан вернуться, вернуться во что бы то ни стало.
— Фигасе! — присвистнув, сказал Лобачевский. — Хорошо, что мы с ними не воевали.
— Не видал ты наших подобных объектов, — насмешливо заметил Грищенко. — Сказал бы: «Плохо, что мы с ними не воевали».
— Раздолье. Садись, куда хочешь, — повернувшись к Гумилеву, сказал Решетников.
Действительно, внизу простирались несколько взлетно-посадочных полос разной ширины и длины, вертолетная площадка, да и на ровном дне озера Грум «Сикорский» мог сесть без проблем.
— Идем вон туда, к тому… — начал было Гумилев, но тут заработал передатчик.
— Это база ВВС Неллис. Вызываю вертолет С-92, — сказал монотонный голос в наушниках. — Вызываю вертолет С-92.
В кабине вертолета все замерли.
— Я С-92, слушаю, — едва шевеля отчего-то моментально пересохшими губами, отозвался Решетников.
— С-92, немедленно садитесь на посадочную полосу. Ориентир — бензозаправщик. Вы его видите?
— Бензозаправщик вижу.
В самом деле, на широкой взлетно-посадочной полосе одиноко торчал бензозаправщик. Дальше стояли два больших «Боинга-737», а справа виднелась башня контрольно-диспетчерского пункта.
— Садитесь рядом с ним, ближе к административным зданиям, дальше от самолетов. В противном случае вы будете сбиты.
Решетников переглянулся с Гумилевым. Гумилев жестом показал, что нужно выполнять требования и садиться. Судя по манере ведения переговоров, в диспетчерской сидел не специалист по полетам, но расстрелять вертолет с земли при желании могли и дилетанты. Особенно имея под рукой весь арсенал военно-воздушной базы.
— Хорошо, — сказал Решетников, — мы садимся.
— После посадки не выходите из вертолета вплоть до особого распоряжения. К вам подъедет автомобиль.
— Роджер[53], — кивнул Решетников, словно собеседник его мог увидеть.
Диспетчер отключился.
— Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, — прокомментировал сзади собиратель русского фольклора Индро Юльевич Вессенберг. Решетников тоже смотрел на Гумилева с укоризной.
— Как ты там говорил? «Пока проснутся, пока выскочат»…
— На базе в любом случае кто-то был. Военные, не военные… Кстати, ты согласен, что говорил непрофессионал?
— Согласен, — буркнул Решетников, подводя вертолет к указанной точке. — И что?
— А то, что это, выходит, не персонал базы. Случайные люди.
— Вот как потащат нас эти случайные люди на костер, шашлыки жарить…
Слухи о каннибализме, процветающем кое-где на Закрытой Территории, ходили давно и упорно. Гумилев в них верил, потому что антропофагия, по сути, далеко не самое очевидное свидетельство падения нравов. Чтобы сохранить свою жизнь, даже весьма цивилизованным людям иногда приходилось есть себе подобных. Чего стоила история 1972 года, когда уругвайская команда регбистов летела через Анды для участия в матче в Чили. Самолет потерпел крушение вблизи границы с Аргентиной. После нескольких недель голода и лишений оставшиеся в живых приняли решение съесть замерзшие тела своих умерших товарищей. Именно поэтому они и были спасены спустя два месяца.
«Сикорский» опустился метрах в двадцати от бензозаправщика, и Решетников выключил двигатель. Гул турбин утих, винт вращался все медленнее. От здания, около которого стояло несколько автомобилей, к ним уже ехали два открытых джипа, а из-за «Боингов» выходили вооруженные люди в камуфляже. Насколько помнил Гумилев, в этом здании помещалась комендатура базы Неллис, построенная в 2005 году, а за ним одинаковыми параллелепипедами белели казармы. Все выглядело запущенным, автомобили и «Боинги» стояли на спущенных шасси, там и сям виднелись следы коррозии и ржавчины. Военные ушли отсюда давно. Тогда кто были эти люди в камуфляже?
Джипы развернулись, из них высыпали автоматчики, потом неторопливо выбрался человек в фуражке. Он двигался так, словно был поражен тяжкой болезнью. Приглядевшись, Гумилев понял, что так оно и есть: шея замотана бинтом, а кожа на лице была серой и безжизненной, как у несвежего покойника.
Человек помахал рукой, показывая, что нужно выходить, потом поднял один палец.
Ростислав Шибанов дремал, сидя на полу и прислонившись к стене. Рядом скорчился Джей-Ти, а на койках спали Мидори и Атика. Рыжий кот Крыс свернулся клубочком рядом с Мидори и чуть слышно похрапывал. Шибанов ни разу не видел, чтобы коты так делали.
Плеснув в ладонь немного воды из бутылки, Ростислав с горем пополам умылся, сделал несколько несложных физических упражнений и принялся осматривать камеру. Минут через десять он сделал неожиданное открытие: под койкой находилось вентиляционное отверстие. Это была квадратная дыра в стене высотой сантиметров двадцать, не загороженная ни сеткой, ни решеткой: заключенный через такое отверстие все равно бы не вылез.
— Ты чего там делаешь?! — удивился проснувшийся Джей-Ти, увидев торчащие из-под койки ноги Ростислава.
— Тут есть лаз, — пыхтя, отозвался Шибанов и вылез обратно. — Но маленький, разве что кот пролезет.
— Что вы расшумелись? — капризно спросила сверху Мидори. — Все равно делать нечего, дайте хоть поспать по-человечески, а не на травке под кустом!
— Слушай, Ми, — сказал Шибанов. — А может быть, нам выпустить Крыса?
— Зачем это?!
— Да просто я боюсь, что с нами ему придется худо. Если придется драться, или убегать, или… В общем, Крысу нужно уйти, пока можно.
— Да куда он уйдет-то, Расти?! — Мидори в недоумении свесила вниз голову.
— Под нижней койкой есть дырка. По размеру коту вполне подходит. Насколько я понимаю, за стеной — коридор. Выберется, найдет себе пропитание. Вокруг горы, долина. Будет ловить каких-нибудь тушканчиков или землероек, я не знаю точно, кто здесь живет. Коты быстро осваиваются на природе, а Крыс к тому же весьма условно домашний кот. Скорее дикий.
Мидори обняла продолжавшего спать и похрапывать кота.
— Расти прав, — подала голос Атика, которая, оказывается, тоже проснулась. — Мы потащили его с собой, а значит, несем за Крыса ответственность.
— Нельзя быть такими пессимистами! — дрогнувшим голосом сказала Мидори. — Я вот лично уверена, что мы отсюда выберемся!
Потом она поцеловала уворачивающегося кота в нос, спрыгнула с койки и сказала:
— Беги, маленький братец. Если все пойдет хорошо, мы еще встретимся. Ты ведь найдешься, правда?
Кот громко мяукнул, словно хотел сказать: «А как же?! Куда же я от вас денусь?».
Ростислав тихонько подтолкнул Крыса к вентиляционному отверстию. Кот оглянулся, еще раз мяукнул и покинул камеру.
Мидори тихо заплакала.
— Пойду я, — сказал Гумилев бойцам. — Они выглядят довольно организованно. Попробуем договориться.
— О чем? — уныло спросил Вессенберг, поблескивая стеклышками очков. — Я думаю, мы можем улетать домой и докладывать, что ничего не сделано. Или вы думаете, что эти люди с радостью отведут вас в секретные помещения?
— Индро Юльевич, мы рассматривали разные варианты развития событий. В том числе и такой. Это лучше, чем устраивать пальбу и положить всех на подступах к объекту. А сейчас извините, я не хочу их злить.
Спрыгнув на бетон взлетно-посадочной полосы, Гумилев зашагал к джипам и автоматчикам.
— Меня зовут полковник Роулинсон, и я представляю здесь Республиканскую Армию генерала Макриди, — сказал человек с внешностью мертвеца. Гумилев, конечно же, слышал о ней, но не думал, что все так серьезно. Это в самом деле были солдаты. В более-менее одинаковом, унифицированном обмундировании, со знаками различия, хорошо вооруженные. Здесь же стоял капитан.
— А я представляю специальную миссию ООН, которая размещается в городе Твин Фоллз, штат Айдахо. Мы занимаемся решением проблемы «Армагеддон» — с достоинством ответил Гумилев. — Меня зовут Андрей Гумилев.
— Русский?! — поднял редкие брови полковник Роулинсон. — В последнее время мне везет на русских…
— Что вы имеете в виду?
— Нет, ничего особенного, это сугубо личное… Позвольте приветствовать вас на базе Военно-воздушных сил Неллис.
— У вашей армии имеются военно-воздушные силы?
Гумилев постарался, чтобы этот вопрос прозвучал без сарказма и издевки. Видимо, у него получилось, потому что Роулинсон честно ответил:
— Нет, пока отсутствуют. Вы, верно, знаете, что над Закрытой Территорией летать не велено. Но база находится под нашим контролем, и мы надеемся, что рано или поздно вновь будем использовать ее по назначению. А вот что вас сюда занесло, мистер Гумилефф? Решать проблему «Армагеддон» на секретном объекте не совсем логично.
— Подозреваю, что меня сюда занесло то же, что и вас, полковник. Но давайте сначала уйдем с посадочной полосы куда-нибудь в помещение, и там спокойно поговорим. Моим людям можно выйти из вертолета?
— Да, мы не причиним вам вреда. Простите, но… почему вы без маски? Я думал, что с учетом эпидемии вы должны быть одеты в костюм биологической защиты.
— Я иммунный, — пояснил Гумилев. — Если вы не знаете, то человек может заразиться вирусом и заболеть, а может и не заболеть, но стать носителем, заражая других. Я же, к счастью, вирус вообще игнорирую — в моем организме он не уживается. У меня в группе еще двое таких, остальные в биозащите с фильтрами.
— Это любопытно, — сказал полковник с неподдельным интересом. — Получается, если провести тесты, многие из тех, кто сейчас заперт на Территориях, обретут свободу?
— Да, но аппаратура для проведения тестов пока слишком несовершенна. Такой объем работы проделать мы еще не можем. Полковник, я хочу напомнить — вы сказали, что моим людям можно покинуть вертолет.
— С одним условием — оружие они оставят внутри.
Гумилев вернулся к вертолету и, сдвинув дверцу, проинформировал своих бойцов:
— Это армия Макриди.
— Эти бандиты?! — вскинулся Санич.
— Пока они ведут себя вполне цивилизованно. Разрешили нам покинуть вертолет, но оружие оставить внутри.
— Я не согласен, — уперся Санич. — Андрей Львович, это же черт знает, что такое! Сдаемся в плен, словно… словно…
Не найдя подходящего приличного слова, покрасневший Санич махнул рукой и отвернулся.
— Олег, устроить сейчас перестрелку на взлетной — самое глупое, что мы можем сделать. Нас сразу же положат. Мы же предусмотрели и такой вариант, помнишь?
Санич поморгал и положил М-4 на пол.
Под бдительными взорами автоматчиков Роулинсона они цепочкой прошли к зданию. Гумилев обратил внимание, как Нестор Тарасов едва не споткнулся, увидев полковника. Он замедлил шаг, потом потряс головой, словно отгоняя морок.
Полковник с капитаном вошли вслед за ними, после чего Роулинсон распорядился:
— Долтри, мы побеседуем с мистером Гумилевым, а вы пока устройте остальных. Здесь есть что-то вроде конференц-зала, там им будет удобно.
— Да, сэр, — вытянулся капитан.
В коридоре метнулось что-то рыжее, и Гумилев с удивлением увидел кота. Тощий, ободранный, но с несомненным чувством собственного достоинства, он сел и уставился на Гумилева. Откуда он взялся на заброшенной базе? Хотя тут есть продовольственные склады, а где запасы продуктов, там и крысы с мышами. А где крысы с мышами, там сам господь рассудил обитать котам. Пищевая цепочка.
— Мурзик, Мурзик… — тихонько позвал кота Гумилев.
Ему сразу вспомнился теплый пушистый комочек, принесенный Марусей утром в постель, и радостный крик дочки: «Папа! Папа! Он круче манула в стотыщпийсят раз!».
— Эх, Маруська… Скучаешь, наверно… — пробормотал Гумилев.
Кот не подходил, но смотрел в целом приветливо, как профессора смотрят на заядлых прогульщиков-студентов, неожиданно зашедших на лекцию.
— Кот, — констатировал Роулинсон. — Откуда бы ему тут взяться? Любите кошек?
— Есть такой грех, — сказал Гумилев.
— Проходите, пожалуйста, — Роулинсон широко распахнул дверь в скудно обставленный кабинет. В углу стоял пыльный американский флаг, на стене висел портрет бывшего президента США, какие-то дипломы с внушительными печатями в аккуратных рамках. На столе находилась семейная фотография: моложавый мужчина в футболке с надписью «USAF»[54] на груди, рядом с ним — красивая брюнетка, которая держит на руках удивленного ребенка лет двух-трех, все позируют на палубе яхты, позади — зелено-голубой простор океана и разноцветные паруса. Полковник мимоходом смахнул фотографию в ящик стола, сел в кресло и указал на такое же кресло напротив.
Гумилев сел.
— А теперь поговорим неофициально, — предложил Роулинсон. — Курите?
— Нет.
— Я тоже. Пьете?
— В данный момент это излишне.
— А я немного выпью.
Полковник вынул из внутреннего кармана куртки плоскую флягу, обтянутую тисненой коричневой кожей, отвинтил крышечку и сделал несколько глотков. Он определенно был болен. Вблизи лицо Роулинсона представляло собой еще более отталкивающее зрелище, кроме того Гумилев почувствовал запах. Запах гниения, сладковатый смрад, который полковник пытался замаскировать одеколоном или лосьоном. Рак? Эти бинты на горле…
— Итак, что вы здесь делаете? Я понимаю, что все эти вирусологические байки в данном случае никакого отношения к вашей экспедиции не имеют. Однако цель у вас серьезная, раз вам дали вертолет. Я уже давно не видел, чтобы над Территориями что-нибудь летало, кроме птиц. Попробую догадаться. Вас интересует Зона 51: летающие тарелки с Сириуса, законсервированные гуманоиды, кладезь вселенской мудрости. Верно?
— Верно, — согласился Гумилев, который с самого начала не собирался врать.
— Видите, угадал. Но возникает проблема: во-первых, мы представляем собой то, что можно называть правительством, поскольку власть Североамериканского Альянса на Закрытую Территорию не распространяется. Во-вторых, мы прибыли сюда первыми.
— А вы уверены, что ваше правительство признанное? Я слыхал, что некий господин из Солт-Лейк-Сити, именующий себя Мастером, оспаривает это утверждение.
— Ах, Мастер… — протянул полковник. — Это сложный вопрос, находящийся в стадии решения. В любом случае у меня есть «во-вторых» — как я уже заметил, мы прибыли сюда первыми.
— И что вы собирались делать?
— Проникнуть туда, куда не велено, что же еще? И разобраться, что же тут прятали. А что-то, несомненно, прятали. Вы не были в убежище для персонала, а я был. Крайне жуткое зрелище. Видимо, когда объявили тревогу в связи с эпидемией, они загнали туда людей, а когда стало ясно, что дела плохи, пустили газ. Там тысячи мумий. А хозяин этого кабинета застрелился. Скелет мои солдаты вынесли. Я не знаю, куда делись остальные люди из командования базы. Мы здесь еще далеко не все обыскали, возможно, они лежат в виде мумий в другом убежище или даже живы и прячутся. Когда мы сюда прибыли, тут вертелись чокнутые, пришлось немного повоевать. Их становится все меньше и меньше. Думаю, дохнут с голоду, с едой-то проблемы.
Роулинсон сделал еще пару глотков из своей фляжки, откашлялся и продолжил:
— А ведь вам повезло, мистер Гумилефф. Мы прибыли сюда как передовой отряд, поэтому со мной солдаты, а не ученые. Они могут ходить вокруг летающего блюдца с глазами, как шары для кегельбана, и цокать языком, но не более того. А вы, как мне кажется, привезли специалистов. Так не объединить ли нам усилия? Уверяю, правительство, которое я сейчас представляю, готово к сотрудничеству со всеми международными организациями, в том числе с ООН. Так давайте в качестве жеста доброй воли сделаем общим достоянием то, что столько лет скрывало правительство уже несуществующих Соединенных Штатов.
Гумилев внимательно посмотрел на полковника. Отталкивающая внешность его не пугала, но словам Роулинсона Андрей не верил. Понятно, что «сотрудничество» продлится до поры до времени. Но Гумилев все равно сказал:
— Идет, полковник. Что от нас требуется?
— Да ничего особенного. Для начала — открыть вход на верхний уровень. У меня есть специалисты по системам безопасности, но они пока не справляются с задачей. Генератор мы запустили, так что компьютеры работают.
— Среди моих людей есть двое, кто в этом разбирается, — Гумилев имел в виду Решетникова и Миллерса, который помимо прочего специализировался как раз в данной области. Ребята Санича тем и были хороши, что каждый заменял собой трех-четырех человек.
— Тогда не будем терять времени, — поднимаясь из кресла, сказал полковник.
С системой, блокирующей двери верхнего уровня, Решетников и Миллерс справились минут за сорок.
— Не думал, что на таком объекте все так примитивно защищено, — удивлялся Константин Кириллович, бегая пальцами по клавиатуре. Гумилев и сам видел, что степень защиты весьма средненькая. Наверное, американцы больше полагались на труднодоступность самой базы и несколько радиусов наружной безопасности. Теоретически сюда не должен был проникнуть ни один нежелательный гость, потому и мудрить не стали. Он высказал свое предположение Решетникову, но тот покачал головой:
— И все равно, чересчур простенько. Где пресловутые магнитные карточки? Где сканирующие устройства для проверки отпечатков пальцев и рисунка радужной оболочки глаза?
Гумилев не знал, что ответить. Но тут тяжелые ворота раскрылись, шипя гидравликой, и глазам собравшихся предстала груда мумий, лежавших у входа. Одни были одеты в форму военнослужащих ВВС, другие — в белые халаты. Судя по длинным прядям волос, некоторые черепа принадлежали женщинам.
— Дверь заблокировали, а они остались внутри, — разъяснил Роулинсон, глядя на эту гекатомбу без каких-либо эмоций. — Кто-то покончил с собой, кто-то умер от голода… Полагаю, мы еще встретим такую картину ниже, и не раз.
И действительно, на втором уровне тоже лежали скелеты. И на третьем. Их обнаруживали не только у дверей, но и в лабораториях, за погасшими мониторами, за письменными столами… В одном месте кто-то в припадке безумия сокрушил несколько огромных экранов — все вокруг было усыпано стеклом.
Ничего секретного Гумилев пока не увидел. Конечно, покопаться в мозгах компьютеров было бы завлекательно, но, скорее всего, параллельно с уничтожением личного состава и персонала базы оказались уничтожены и данные, хранившиеся на серверах. Оставалось надеяться, что уцелели материальные доказательства. Если, разумеется, таковые вообще существуют.
Пока Решетников и Миллерс вскрывали двери на очередной уровень, Гумилев с полковником стояли у маленького электрокара, загруженного пластинами из легкого светлого металла. Поодаль торчали у стены автоматчики Республиканской Армии, а бойцы Гумилева расселись на офисных стульях, собрав их в одно место. И снова Гумилев поймал взгляд Нестора Тарасова. Ученый безотрывно наблюдал за Роулинсоном.
— Не раскроете ли еще одну тайну, полковник? — спросил Гумилев.
Роулинсон поскреб шелушащуюся щеку и кивнул:
— Валяйте.
— Как вы сюда добрались? На машинах?
— Этого я пока вам сказать не могу, — развел руками полковник, словно извиняясь. — Секретная информация.
— Хорошо, я не буду настаивать.
— Если вы боитесь, что я реквизирую у вас вертолет, то можете не переживать, нам он не нужен. В любом случае у меня слишком много людей, они туда не влезут. О, смотрите, они снова справились!
Решетников и Миллерс действительно справились. На сей раз за открывшейся дверью, оказавшейся особо толстой, скелетов не обнаружилось. Но даже если бы они там и лежали, никто бы не заметил, потому что внимание всех, от Гумилева до последнего солдата, сконцентрировалось на летающей тарелке, висящей посередине огромного зала.
Диск из тускло-серого металла метров тридцати в диаметре был укреплен на специальных держателях, подпирающих его края. На гладкой поверхности тарелки были видны несколько вмятин и трещин — очевидно, результаты столкновения с земной поверхностью. По всем имеющимся данным, хранящиеся в Зоне 51 космические корабли либо потерпели аварию, либо были сбиты.
Чуть дальше размещалась на таких же держателях «спортивная модель», которую описывал бывший сотрудник объекта Лазар: «Диаметр примерно 16 метров (52 фута). Внешняя обшивка похожа на металлическую и по цвету похожа на неотшлифованную нержавеющую сталь. Диск стоит на своем днище. Входной люк находится на верхней половине диска и только часть его переходит через центральный край диска».
По всему залу были расставлены какие-то агрегаты и их фрагменты. Выглядело все это так, что с первого взгляда становилось ясно — человеческий разум тут ни при чем. Причудливо изогнутые поверхности, полупрозрачные рычаги и шарниры, внутри которых были заключены мелкие детали. Одни были словно склеены из шаров различных размеров, другие вообще казались бессмысленным нагромождением угловатых элементов, опутанных поблескивающими проводами, если только это в самом деле были провода.
Некоторые механизмы находились в полуразобранном состоянии. Рядом с ними лежали инструменты, на самодвижущейся колесной платформе стоял сварочный аппарат. Казалось, что люди ушли отсюда совсем недавно.
— Это правда… — выдохнул Вессенберг, бесцеремонно протиснувшись между Гумилевым и полковником. Он подбежал к большой тарелке, быстро поднялся по небольшому металлическому трапу и исчез внутри.
— Э… — Роулинсон потыкал в сторону НЛО пальцем. — Он, часом, не улетит?
— Это наш специалист именно по таким вещам, — успокоил полковника Гумилев. — Просто не верит своим глазам.
Гумилев и сам не верил своим глазам. До последнего он был уверен, что никаких тарелок в Зоне 51 нет, и здесь занимались лишь разработкой самолетов-невидимок и прочих совершенно земных, пусть и высокотехнологичных, проектов. И вот — сразу два объекта. Не девять, как утверждалось в некоторых изданиях, но и двух вполне достаточно.
Решетников, который стоял рядом, сказал:
— Заметь, что внутреннее устройство объекта не соответствует тому, которое мы брали за основу. Уровни расположены совершенно не так.
— Что? — поинтересовался Роулинсон, русского языка не знавший. — Что он сказал?
— Здесь все не так, как обычно говорят, — сокращенно перевел Гумилев и отошел в сторонку.
Он стоял в смятении, потому что не представлял, как можно все это уничтожить. Величайшие открытия, путь в далекий космос — и все это взорвать, обрушить на грядущие перспективы человечества тысячи тонн грунта?! Как выполнить такой приказ? Да и кто позволит ему это сделать?!
Вессенберг вылез из тарелки. Глаза его горели за стеклами очков.
— Здесь должен быть еще один уровень! — крикнул он по-английски. — Тот, где хранятся тела представителей внеземных цивилизаций!
— Давайте его откроем, — нетерпеливо сказал Роулинсон. Полковник держался спокойнее остальных, но и он заметно волновался.
С этой дверью возиться пришлось значительно дольше. Гумилев не выдержал и пришел на помощь Решетникову и Миллерсу.
— Я поражен, — шепнул он Константину Кирилловичу, подбирая код. — Скажи честно, ты верил?
— Я до сих пор не верю. Что делать-то будем с этим хозяйством, Андрей? Полковник уже нацелился наложить на него лапу.
— Но это не люди Мастера из Солт-Лейк-Сити. Это Республиканская Армия. Насчет нее не было никаких указаний.
— Не у верен, что самозваный генера л Макри ди лу чше Мас тера…
— Макриди, насколько я понимаю, кто-то вроде собирателя земель. Не мракобес, в отличие от Мастера.
Неожиданно завыла сирена и замигали яркие красные огоньки на пульте, дверь стала медленно уходить в потолок. В образовавшуюся щель сразу, пригнувшись, бросился Вессенберг.
Когда проход открылся полностью, в зал вошли остальные и замерли.
Все выглядело так, как описывал бывший военнослужащий Дерек Хенесси. Стеклянные цилиндры метра под два высотой действительно стояли на постаментах из черного полированного камня, напоминающего мрамор. Внутри, в прозрачном зеленоватом растворе, плавали худые существа с длинными руками и складчатыми головами причудливой формы. Их кожа серого цвета странным образом показалась Гумилеву похожей на болезненное лицо Роулинсона. Полковник как раз стоял рядом с одним из цилиндров и, прижавшись к нему лицом, смотрел в широко открытые глаза инопланетянина, черные, без зрачков.
Нашлось и то, о чем Гумилев не читал в изданиях уфологов и материалах, предоставленных «Илиаде» Решетниковым и его службой. Это был целый ряд прозрачных саркофагов, похожих на сосиски, к которым тянулись от кубических серебристых ящиков толстые гофрированные трубы. В них лежали гуманоиды с темно-зеленой кожей, имеющей текстуру змеиной чешуи. Трехпалые руки у одних были молитвенно сложены на груди, другие протянули их вдоль тел. Казалось, что они уснули и вот-вот проснутся… Гумилеву сделалось не по себе. Слишком много секретов раскрывалось одновременно. То, во что верили и на что надеялись миллионы людей. То, что миллионы других людей называли фантастикой, сказками, ересью и бредом.
— Думаю, ваша часть договора выполнена.
Резкий, надтреснутый голос полковника Роулинсона отрезвил Гумилева, и он вспомнил, что главные проблемы еще впереди.
— Что вы под этим подразумеваете?
— Ваши люди открыли вход на уровни и показали, что здесь хранится. Теперь пора исполнить мою часть договора.
Автоматчики подняли оружие.
— А я говорил, — печально прогудел Санич.
— Вы нам еще пригодитесь, — сказал полковник Гумилеву. — Вы, вот эти двое, которые работали с системами защиты. Специалист по НЛО. Остальные не нужны. Долтри!
— Да, сэр! — из-за спин автоматчиков появился капитан.
— Отведите их наверх.
— Есть. Исполняйте, сержант! — бросил Долтри своему подчиненному.
Гумилев бессильно наблюдал, как автоматчики оттеснили часть членов группы и вывели из зала. Они остались среди мертвых инопланетян впятером: он, Вессенберг, Решетников, Миллерс и Роулинсон. В дверях стояли автоматчики.
Полковник с сожалеющей миной пожал плечами:
— Я представляю правительство, а вы, к сожалению, вторглись сюда, не имея никакого разрешения. Как военный, я…
— …Вы меня обманули, в чем я, собственно, мало сомневался.
— Действуя в интересах своего государства, заметьте.
— Нет здесь никакого государства. Ваша Республиканская Армия — такая же фикция, как и Солт-Лейк-Сити Мастера.
— А вот тут вас ждет еще один неприятный сюрприз, мистер Гумилефф, — неприятно улыбнувшись, сказал Роулинсон. — Как вы изволили выразиться, я вас обманул. Но обманул, увы, не только в отношении договора. Я не имею никакого отношения к Республиканской Армии. Меня сюда прислал Мастер.
Гумилев не нашелся, что ответить на это. Он чувствовал себя оплеванным, раздавленным, втоптанным в грязь. Как последний дурак, привел людей в ловушку и своими руками ее захлопнул! Вариант с переговорами предусматривал осложнения, но попасть на удочку Мастера…
Он подвел и предал всех. Людей, которые собирали данные и готовили операцию «Илиада». Своих бойцов-безопасников. Ученых. Майора Магдоу.
Марусю.
Он подвел Марусю…
«Обещай мне, что ты будешь там себя хорошо вести, поможешь, кому надо, и прилетишь обратно. А злых, если попадутся, вы застрелите».
Вот и помог…
— Вас интересовало, как мы сюда добрались? Теперь я охотно расскажу, — продолжал тем временем полковник, наблюдая за реакцией Гумилева. — Подземная железная дорога из Лас-Аламоса на базу Неллис — вовсе не миф, как принято думать. С началом эпидемии ту часть, которая находится на территории Нью-Мексико, начиная со станции в Лос-Аламосе, военные взорвали. Но потом что-то не сработало, и промежуточная станция на территории штата Юта уцелела. Ей мы и воспользовались, благо энергетическая установка в поезде работала. Путешествие страшноватое, но быстрое.
Гумилев молчал. Потом спросил глухо:
— Что будет с теми, кого увели?
— Пригодятся, — ответил Роулинсон. — Солт-Лейк-Сити нужны рабочие руки. У вас там явно не дилетанты, всем найдется занятие. А теперь давайте тоже поднимемся наверх. Нужно многое обсудить, сюда вы еще успеете вернуться.
Полковник направился к выходу, за которым ждали оставшиеся автоматчики. Гумилев поплелся следом, но неожиданно поймал взгляд Решетникова. Константин Кириллович подмигивал ему и зыркал глазом куда-то влево. Что он там увидел?
На стене, совсем рядом с подъемной дверью, в квадратной рамке за стеклом краснела большая круглая кнопка. Такие обычно делают в различных учреждениях для вызова пожарных — «Разбейте стекло, нажмите кнопку». Здесь противопожарная система явно включалась автоматически. Тогда зачем бы такая кнопка?
— Ну, что же вы? — через плечо окликнул их Роулинсон. — Еще насмотритесь, tovarishch.
Решетнев придержал за плечо некстати заторопившегося Миллерса. Снова зыркнул на кнопку.
И Гумилев понял.
В тот момент, когда блокировавшие дверной проем автоматчики расступились, пропуская Роулинсона, Андрей прыгнул вперед и с размаху ударил кулаком по кнопке. Стекло разлетелось, кнопка легко подалась, и многотонная дверь моментально рухнула вниз. Полковник успел проскочить, а кто-то из автоматчиков замешкался и даже не вскрикнул. Его расплющило, словно муху. Из-под нижнего края двери осталась по локоть торчать рука. Пальцы ее судорожно подергивались.
Гумилев прислонился спиной к стене, успокаивая дыхание.
— Как жабы в банке, — красочно описал ситуацию Решетников и гулко постучал кулаком по двери.
— Да уж, Кирилыч… — сказал Гумилев, глядя на шевелящиеся пальцы покойника.
— В самом деле, не воевать же было с ними. Думали, договоримся. С самого начала затея была довольно авантюрная, но не спецназ же сюда посылать!
— А дверь-то они не откроют, — Миллерс произнес это почему-то с удовлетворением. — После автоматического закрытия — точно не справятся. Чайники.
— Чему рад-то, Антон? — горько усмехнувшись, спросил Гумилев. — Другого выхода здесь нет.
— Везде есть запасной выход, Андрей Львович, — оптимистично сказал Миллерс. — Нужно только поискать.
Вессенберг тем временем бродил среди капсул и цилиндров с пришельцами. Увлеченный человек, подумал Гумилев с завистью. Плевать ему сейчас, что они замурованы на сто метров под землей. Рядом — дело всей его жизни, теперь, как говорится, и помереть не жалко. Эстонец наклонялся над саркофагами, вглядываясь в лица трупов, дергал за провода и трубки, подключенные к цилиндрам, осматривал непонятные агрегаты, откуда они тянулись. То и дело Вессенберг озабоченно поправлял очки.
Потом он выпрямился и позвал:
— Идите сюда. Все идите сюда, скорее.
Гумилев, Миллерс и Решетников подошли.
— Что вы тут нашли, Индро Юльевич?
— Это фальшивка, — тонким срывающимся голосом сказал Вессенберг. Руки его дрожали, очки в тонкой золотой оправе сползли на кончик носа.
— Что?! — не понял Гумилев.
— Еще внутри тарелки я заметил много странного. Сначала я не понял, а потом догадался, немного позже. Снаружи и внутри все выглядело так, словно человека попросили сделать летающую тарелку, и он сделал летающую тарелку. Это не внеземной аппарат.
— Индро Юльевич… — осторожно начал было Гумилев, видя, как разнервничался бедный Вессенберг, но тот не дал ему договорить.
— Это фальшивка!!! — закричал не своим голосом эстонец, схватил металлическое кресло и с размаху хватил им по стеклянной колонне, в которой покоилось тело гуманоида. Стекло треснуло, наружу хлынул поток густой зеленоватой жидкости, а следом вывалился сам инопланетянин, всплеснув длинными руками и гулко шлепнувшись о кафельный пол.
Миллерс вскрикнул. Гумилев в ужасе отступил назад, словно намочившая ботинки жижа могла разъесть их и добраться до самой плоти. Решетнев тоже отшатнулся и пятился, пока не уперся спиной в большой металлический шкаф.
Вессенберг тем временем подскочил к лежащему гуманоиду, упал на колени прямо в струящуюся зелень и вспорол гладкий живот невесть откуда взявшимся ланцетом. Отшвырнул инструмент и принялся раздирать мышцы обеими руками, что-то неслышно бормоча.
Гумилев внезапно решил, что эстонец сошел с ума. Чтобы нейтрализовать его, пока Вессенберг не уничтожил другие ценные образцы, Андрей стал заходить сзади. Он уже изготовился броситься на Вессенберга, но вдруг увидел, что именно тот извлекает из распотрошенного нутра гуманоида.
Комки полиэтилена.
Большие куски поролона.
Какие-то пружинки.
Мусор.
— Это все фальшивка! — снова прокричал Вессенберг, не поднимаясь с колен и обернув к Гумилеву свое страшное перекошенное лицо. — Вся эта Зона 51 — надувательство! Мы зря летели сюда, зря рисковали! Нас всех обманули!
Гумилев опустил руки. По растекшейся зеленой жидкости медленно плыл, разворачиваясь, извлеченный из резиновой утробы «пришельца» газетный комок с явственно видной шапкой «Лос-Анджелес Таймс» и датой — «15 октября 1957 года».
Натяжка — это основа любого фантастического произведения, а «Армагеддон» является именно таковым. Вспомните, например, отличный фильм «Судный день», в котором Великобритания была перегорожена гигантской стеной как раз вследствие эпидемии. Картину зрители приняли «на ура», хотя она вся — одна сплошная натяжка. Или суперпопулярное «Метро 2033» Дмитрия Глуховского. Всем понятно, что люди под землей в метрополитене столько лет не протянут. Электричества и чистой воды там не будет, никакие грибные плантации и свинофермы существовать не смогут, а уж нескончаемые патроны, которые помимо боеприпасов являются еще и платежным средством, и подавно далеки от реальности. И тем не менее книгу любят и читают, потому что интересно, потому что она заставляет задуматься.
В «Армагеддоне» натяжка как раз небольшая. Соединенным Штатам вполне по силам сделать такую вот «резервацию», изолировав ее от остального мира. Но главное здесь даже не это, а взаимоотношения людей, которые оказались на Закрытой Территории. То, как быстро без благ цивилизации человек становится животным, и как сложно не перейти эту грань и остаться человеком.
Мне нужен был герой, который живет и работает в Америке, но при этом довольно далек от нее и от ее образа жизни. Поэтому, когда он попадает в чрезвычайную ситуацию, то видит и переживает все по-своему. Хоккеист здесь был очень даже кстати — не хотелось делать героем, скажем, программиста. Или баскетболиста, потому что в баскетболе я попросту не разбираюсь и этот вид спорта не люблю. Вот и получился Шибанов. Парень, который застал перестройку и реформы еще совсем мелким пацаном, но все помнит и знает. И именно поэтому отвечает Джею-Ти, расписывающему кошмары проживания в негритянских кварталах: «Ты при Ельцине в Кирове не жил». Сразу понятно — такой человек в какой-то Америке не пропадет, хотя он вовсе не супермен.
Здесь не следует забывать, что Джей-Ти — в первую очередь медийная персона, представитель шоу-бизнеса. Он представляет себя крутым парнем, бывшим гангстером, хотя на самом деле из воспоминаний и разговоров видно, что он рос в обычной семье, слушался бабушку, и теперь просто играет хорошо покупаемую роль. И играет ее хорошо. Почитайте интервью звезд «черного рэпа» и поймете, из кого и как я слепил Профессора. Кстати, персонаж получился яркий, мне часто говорят, что он даже перекрывает собой Шибанова.
Я старался подобрать персонажи, которые далеки от супергеройства. Кроме Шибанова с его корнями и жизненным опытом российской глубинки, остальные — люди, которые не мыслят себя без благ цивилизации. Нет света, горячей воды, Интернета, телевидения — все, значит, мир рухнул. И им постепенно приходится встраиваться в новые условия существования, пересматривать какие-то моральные устои и нормы, учиться выживанию. Да, конечно, иногда им помогает случай, тот самый «бог из машины». Но именно такие случайности порой все и определяют в реальной жизни.
Америка в «Марусе» упоминается — там говорилось, что Нестор Тарасов вылечил смертельно больного президента Североамериканского Альянса. А Североамериканский Альянс как раз появляется в «Армагеддоне», то есть в 2012-14 годах после того, как были образована Закрытая Территория, отделился Техас и непонятно что происходит с Калифорнией. Во времена «Маруси» США давно раздроблены на несколько государств, которым далеко до претензий на мировое господство. Ведущая держава этого периода — Россия, и никакая Америка нам не нужна.
Чего же здесь бояться? Тем более я никого не оскорбил и не обидел. Даже Маккейн получился довольно сложным персонажем, к тому же это не совсем тот Маккейн, которого все имеют в виду. В третьей книге вы поймете, в чем тут дело. Что касается Владимира Владимировича Путина, то, если он вдруг читал мою книгу, то, полагаю, остался только доволен. Кстати, это второе появление Путина в моем творчестве. Несколько лет назад он уже появлялся в романе Виктора Бурцева (это псевдоним, под которым мы писали с Виктором Косенковым) «Алмазная реальность». Там Путину уже за восемьдесят, но он бодр, активен и волевым решением наводит порядок в Африке, где идет война между местными супердиктаторами, которыми руководят искусственные интеллекты.
Да, мы специально посмотрели, и получилось, что так или иначе здесь имеется привязка ко всем более ранним сериям — «Чингисхану», «Революции», «Миллиардеру», «Дракону», «Блокаде» и, естественно, «Марусе». На самом деле уже пора давать ответы на некоторые вопросы. Тем более мы их слишком много задали, и интрига в «Этногенезе» получилась даже чрезмерная. Вот понемногу наводим порядок и выполняем обещания. Что любопытно, некоторые сюжетные линии, выходящие на ранние серии, я даже не сочинял специально. Напишу без задней мысли, а потом перечитываю и вижу — елки, да это же я вон о чем! Совершенно подсознательно.
Потому что в книге очень много действуют люди. Ведь предметы в «Этногенезе» это вообще не самоцель, и даже нельзя сказать, что обязательный элемент. В этом и уникальность проекта — здесь отсутствуют рамки. Тем не менее, Скорпион у Ростислава Шибанова всегда с собой, и его влияние присутствует. Иначе как вы думаете, почему Ростислав с первого выстрела попал в блок, крепящий люстры?
Скорпион помогает хорошим людям в добрых делах. Я уж не знаю, как он определяет, добрые это дела или злые, но Николаю Гумилеву он помогал именно творить добро. То же самое с Шибановым. В этом суть предмета. Если, чисто теоретически, Шибанов соберется грабить банк, то Скорпион ему ни в коем случае не поможет.
Наконец-то прояснилось, кто же такой «хихикающий демон».
Да, над этим читатели давно ломали голову. Хихикающее существо, отгрызающее пальцы — это Страж Линзы. У него есть свои слабости, есть свои сильные стороны. Что он из себя представляет, откуда взялся — пока тайна. Необходимо заметить, что кроме, так сказать, постоянных Линз существуют и случайные. Именно через такую Линзу совершил переход Нестор Тарасов, в итоге спасший Джея-Ти. Случайные Линзы не имеют Стражей.
Точную дату я вам не назову, но, как минимум, до 2012 года. На самом деле, конечно, гораздо раньше. Это такая динамичная серия, которую не хочется искусственно притормаживать. Я уже знаю, что будет в третьей книге и чем все закончится. Как обычно, ждите сюрпризов.
Разумеется, они постоянно рядом. Даже если просто спят или хулиганят, все равно от них исходят положительные флюиды. Недаром во второй части появилось целых два кота! А еще, как всегда, помогала моя любимая жена Таня, которая по моей просьбе написала целый ряд фрагментов, составляющих довольно приличную часть книги. Отдельное спасибо моему другу и главному редактору проекта «Этногенез» Кириллу Бенедиктову, который написал первую главу в «Крушении Америки» и эпизод про агентов ФБР во второй книге.
— Еще раз притронешься к моему рюкзаку, и я вырву твое сердце, — сказал Гватемалец.
Махукутах вздрогнул. Он был уверен, что никто не видел, как он заглядывает в чужой вещмешок.
— Я искал карту, — пробормотал он, — думал, может, она у тебя…
— Мне все равно, что ты искал, Малыш, — фыркнул Гватемалец. — Повторять дважды я не стану, а сердце у тебя одно.
«Как, черт возьми, он узнал?»
Махукутах не произнес этого вслух, но Гватемалец без труда прочел его мысли и жестко усмехнулся.
— Мой нагуаль сказал мне, — он хлопнул коричневой ладонью по зеленому боку вещмешка, — и скажет снова, если ты окажешься таким идиотом, каким выглядишь.
Махукутах только зубами скрипнул. Будь на месте Гватемальца кто другой, ему бы не поздоровилось. Но с этим похожим на узловатый корень колдуном, единственным из Четверых, кто не пожелал назваться именем предка и прятал от товарищей свои амулеты, связываться было опасно. Махукутах не забыл, как Гватемалец наказал старосту в селении, где они остановились на ночлег на исходе третьего дня путешествия. День выдался тяжелым, и больше всего путникам хотелось спать. А староста, принимавший их в своем доме, как нарочно, все приставал с расспросами. Как там, в городе? (Странный вопрос, если учесть что ни один из Четверых не был горожанином.) Правда ли, что в Мехико-Сити ввели военное положение? Говорят, что из Эстадос Юнидос [55] в Мексику засылают специальные отряды прокаженных — так это или нет? На севере идет большая война — а кто с кем воюет? Ну и так далее.
Махукутаха, конечно, тоже раздражала болтовня недалекого деревенщины, но он терпел, потому что, если бы не староста, ночевать им в лесу. А вот Гватемалец, судя по всему, терпеть не собирался.
Пару раз он отмахнулся от старосты, как от надоедливого насекомого, а потом просто поднял руку и дунул сквозь растопыренные пальцы. И староста замолчал. Мгновенно, как будто выключили радио. Он разевал рот, таращил круглые глаза, пытаясь выдавить из себя хоть какой-то звук, — без толку. А Гватемалец усмехнулся, опрокинул стаканчик мескаля и вышел из комнаты.
И ведь не просто вышел, а исчез! Трое искали его по всей деревне не меньше часа, пока не нашли на берегу мелкого пруда — Гватемалец сосредоточенно пыхтел самокруткой и смотрел на звезды. Едва уговорили вернуться и снять заклятие со старосты. «А сами-то что?» — ехидно спросил проклятый колдун. Никто не ответил — ведь ответить означало расписаться в собственном бессилии.
И Махукутах, и Балам-Акаб, и Ики-Балам были сильными колдунами, иначе их не выбрали бы Слугами Болон Окте. Но ни один из них не сумел расколдовать старосту. В тот вечер Гватемалец явил им знак своего могущества, и этого оказалось достаточно, чтобы Махукутах, Балам-Акаб и Ики-Балам поняли — он сильнее их всех. Возможно, втроем они и справились бы… но, может, и нет. Да и зачем им объединяться? Четверо — не братья по крови. Все, что их связывает, — это служение Великому Губителю, Болон Окте. То служение, которое некогда помогло славному предку Два Тростника остановить орды варваров и спасти народ киче. Если Болон Окте потребует, они умрут за него, если прикажет — возведут пирамиду из черепов жертв. Но это не значит, что они заодно. Служение — дело одинокое, и если Четверо, пришедшие из разных уголков Центральной Америки, собираются вместе, то лишь потому, что Дверь, через которую приходит в мир Болон Окте, закрыта на четыре замка.
Поэтому никто ничего не сказал Гватемальцу, все молча признали его превосходство. Никто не потребовал, чтобы Гватемалец показал им свои амулеты. Никто не попросил, чтобы он показал своего нагуаля. Но в глубине души каждый, конечно, мечтал проникнуть в его тайну. Потому-то Махукутах и полез нынче утром в вещмешок.
Самое обидное — там ничего не было. То есть было, конечно: какое-то грязное белье, комикс без обложки, две банки консервированной ветчины, моток веревки. Но никаких амулетов, ни малейшего следа могучего волшебства. Махукутах испытал разочарование и стыд — он словно бы по ошибке залез в торбу бедного индейца, не имевшего отношения к миру магии. А теперь еще выяснилось, что Гватемалец прекрасно осведомлен о его, Махукутаха, чрезмерном любопытстве.
И хотя Махукутах не верил до конца в то, что Гватемалец и вправду может вырвать чье-то сердце, ему стало как-то не по себе. Перед глазами снова возник беззвучно открывающий рот староста. Мало ли, что взбредет в голову этому Эль Локо [56]!
— Ладно, извини, — проговорил он через силу.
Но Гватемалец уже забыл об инциденте. Он смотрел вперед, туда, где над кромкой леса возвышалась бесформенная оплывшая груда древней пирамиды.
— Дошли, — тихо сказал Балам-Акаб. — Вот оно, место, которое зовут Холодной Дырой.
Махукутах почувствовал, как по позвоночнику проскребли маленькие острые коготки. Холодной Дырой называлось место из бабушкиных сказок. У колдунов ведь тоже бывают бабушки, рассказывающие сказки, в том числе и страшные. Бабушка Махукутаха, которого тогда звали просто Хуан, иногда упоминала о Холодной Дыре как о месте, где похоронена самая страшная колдунья из всех, что когда-либо жили на земле.
— Она была из рода Сестер Смерти — далеко на юге, на острове посреди большого озера, стоит храм этих Сестер, храм, построенный еще в те времена, когда на свете и людей-то не было, — говорила бабушка.
— А кто ж его построил, храм-то, — спрашивал маленький Хуан, — если людей не было?
— Думаешь, только люди горазды строить? — уклонялась от ответа бабушка. — Теперь уж его не отыщешь, а раньше к нему порой приходили храбрецы, да только мало кто возвращался…
В бабушкиной сказке колдунью брал в плен отважный воин из народа киче. Плененная колдунья выполняла все его приказы, помогала избавиться от врагов, но потом хитростью насылала на народ киче страшное проклятие. А поскольку убить ее было нельзя, то воин запирал ее в каменном склепе глубоко под пирамидой, где колдунья и сидела с тех пор — живая и жутко злая. Каменный склеп этот и назывался Холодной Дырой.
Маленький Хуан часто видел Холодную Дыру в детских снах. А когда подрос и стал учиться у колдуна, узнал, что бабушкина сказка — искаженная легенда о великом маге Два Тростника, Слуге Болон Окте, и его воспитаннике, молодом правителе из рода Ягуаров.
Но, даже узнав это, даже став самым сильным колдуном во всем Чьяпасе, Хуан не предполагал, что настанет день, когда он возьмет имя Махукутах и отправится на поиски Холодной Дыры сам.
Случилось, однако, так, что глупцы-гринго незамеченными проникли в запретное место и каким-то образом разбудили спящее проклятие. Племя, жившее неподалеку от Холодной Дыры, гналось за ними по пятам и уничтожило почти всех. Однако двоим удалось ускользнуть — они бежали в Эстадос Унидос морем и унесли с собой семена древней заразы. Может быть, и хорошо, что их сразу же выгнали за пределы Мексики — во всяком случае в первые годы эпидемии, уничтожавшей богатые города на севере, здесь все было спокойно. Но потом… потом в отдаленных селениях, затерянных в лесах, люди начали сходить с ума. Каким образом, почему? Никто не знал. На севере были непроницаемые кордоны армии и ООН, оттуда не мог проникнуть в Мексику никто, что бы там ни болтал глупый староста о специальных отрядах прокаженных. А зараза как будто просачивалась из-под земли. Пока она не трогала города, и это было счастье, потому что в двадцатипятимиллионном Мехико-Сити эпидемия безумия могла стать разрушительнее атомной бомбы. Когда Веселая Смерть добралась до Гватемалы, старейшины решили призвать на помощь колдунов.
Их было четверо — по одному от каждой стороны света. Каждый взял себе имя героя-первопредка, записанного в священной книге Пополь-Вух. Только один Гватемалец не стал называться другим именем, хотя по правилам надо было ему взять имя Балам-Киче. Но то ли он был слишком горд, чтобы следовать старым традициям, то ли считал, что без имени ему будет безопаснее. Старейшины поворчали, но не их дело — указывать колдуну, как ему поступать. Если колдун допустит ошибку, отвечать за нее придется не перед людьми, а перед самим Болон Окте.
Колдуны собрались в маленьком селении, затерянном в горных ущельях Гватемалы. Селение это стояло на костях древнего города, о котором ничего не знали археологи-гринго. Город был древним еще в те времена, когда здесь появились предки народа майя, и все его постройки ушли глубоко в землю. Но сила священного места до сих пор чувствовалась здесь, и потому те, кто видит глубинную суть вещей, почитали эту ничем не примечательную с виду деревеньку.
— Вы — Слуги Болон Окте, — сказали старейшины колдунам. — Болон Окте дает вам силу.
— Силу дают нагуали, — возразил Балам-Акаб. — Болон Окте слишком далеко.
— Нет, — покачал головой один из старейшин, — Болон Окте близко. Предки предупреждали о его приближении.
Он достал откуда-то мятый лист бумаги с отпечатанным на дешевом принтере текстом.
«
— Этот день настал и прошел, — неприятным голосом сказал Ики-Балам. — Два года назад.
— Если бы Болон Окте сошел с небес, — добавил Балам-Акаб, — мир бы содрогнулся. Как содрогнулся он много тысяч лет назад, когда произошло первое Нисхождение.
— Он содрогнулся, только вы этого не заметили, — горько сказал старейшина.
— В тот день смерть коснулась Эстадос Унидос. — Старый индеец потряс листком, как будто это могло кого-то убедить. — То был ваш хозяин, Болон Окте. Мы не противились, потому что это не касалось нашего народа. Но теперь все изменилось. Болезнь убивает индейцев, как когда-то, в прежние времена. Идите и молите Болон Окте, чтобы он отвел свою руку от нашего народа. Пусть губит гринго, если желает, но оставит в покое нас.
— Великий Губитель никогда не отводит руку, занесенную для удара, — мрачно ответил Балам-Акаб.
— Тогда есть ли смысл в вашем существовании? — спросил другой старейшина.
Гватемалец, до того молчавший, холодно усмехнулся:
— Больше, чем в твоем, Эль Вьехо [58].
— Возможно. Но сейчас пришла пора это доказать. Мы просим вас исполнить то, о чем говорится в старых книгах. Если придет беда, Слуги Болон Окте должны отправиться в место, называемое Холодной Дырой, и молить своего владыку о милосердии.
— Отличное место для милосердия, — хрипло засмеялся Ики-Балам.
— Мы просим вас.
Колдуны молчали. Махукутах чувствовал, что надо как-то ответить, но как? «Мы согласны»? «Мы подумаем»? А кто он такой, чтобы говорить за всех?
И пока он раздумывал, за всех ответил Гватемалец.
— Пять тысяч долларов, — сказал он. — На каждого.
Ночью они долго спорили. Балам-Акаб считал, что даже если старейшины наскребут требуемую сумму, выполнить их просьбу все равно не получится.
— Это бессмысленно, — говорил он. — Эти глупцы не понимают, что Владыка не станет нас слушать. У каждого из нас хватает забот в своих родных местах. Надо было отказаться, Гватемалец.
— Иди и откажись, — буркнул южанин. — А я заберу твою долю.
Двадцать тысяч новых мексиканских долларов — большие деньги. На следующий день трое вооруженных индейцев на стареньком мини-вэне отправились в ближайший город и сняли все средства со счетов трех сельских общин. Когда они привезли деньги, никто из Четверых не нашел в себе сил отказаться.
Теперь, в двух шагах от Холодной Дыры, Махукутах думал о том, что не такая уж это огромная сумма, чтобы рисковать ради нее своей жизнью.
Но дело, конечно, не только в деньгах. Репутация гораздо важнее. Вернуться с поджатым хвостом, как побитая собака, — и прожить остаток жизни с клеймом колдуна-неудачника. Махукутах видел таких. Позорное, унизительное зрелище. И совсем другое дело — снискать славу мага, остановившего руку Болон Окте.
Вот только Балам-Акаб был прав.
Остановить руку Болон Окте невозможно.
Храм был похож на оплывшую земляную гору. Склоны горы густо поросли кустарником, напоминавшим темно-зеленую шкуру огромного зверя. Метрах в десяти от земли шкура была подпорчена большой черной подпалиной — прямоугольником вырубленных и сожженных кустов.
— Работа гринго, — презрительно фыркнул Ики-Балам.
Присмотревшись, Махукутах разглядел уходившую в глубь земляной горы нору — наспех выкопанный тоннель, укрепленный деревянными подпорками. Рядом валялась расколотая пополам каменная плита. Сквозь трещину успели пробиться жесткие колючие метелки енотовой травы. Махукутах наклонился, разглядывая плиту — по краям ее видны были сколы, тут кто-то поработал ломом, причем не особенно заботясь о сохранности древнего монолита.
— Это гробница, — сказал Балам-Акаб. — Проклятие Веселой Смерти было спрятано в ней, и гринго вынесли его наружу.
Четверо переглянулись. В тоннель не хотелось лезть никому.
— Это не то место, — неожиданно произнес Гватемалец.
— Как это — не то? — подозрительно прищурился Балам-Акаб.
— Не то, и все. — Гватемалец подошел к плите и выразительно сплюнул на нее. — Просто яма в груде старых камней. Можете залезть туда, если хотите, — там нет ничего, кроме заплесневелых костей.
Почему-то после этих слов Махукутах испытал облегчение.
Солнце склонялось к закату, и от пирамиды тянулась, удлиняясь на глазах, холодная тень.
— Откуда ты это знаешь? — спросил Ики-Балам.
— Мой нагуаль сказал мне, — ответил Гватемалец и усмехнулся. — Ваши, я вижу, молчат.
Это уже было похоже на оскорбление, и Балам-Акаб не выдержал.
— Можно подумать, ты болтаешь со своим нагуалем по мобильному.
— Нет, — усмешка Гватемальца стала еще более неприятной, — просто я, в отличие от вас, не шарлатан.
Прежде чем Балам-Акаб успел сообразить, что его оскорбили еще раз, Гватемалец круто развернулся и зашагал в сторону леса.
— Эй! — крикнул ему в спину Балам-Акаб, но Гватемалец даже не обернулся.
Он отсутствовал не меньше часа. За это время солнце уже успело спрятаться за стену леса и развалины мертвого города окутали темно-фиолетовые сумерки. В этих сумерках коренастая фигура колдуна показалась Махукутаху ожившим деревом.
— Я нашел Холодную Дыру, — сообщил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Она там, в руинах старого дворца.
— Ты уверен? — осторожно спросил Махукутах.
Гватемалец на него даже не посмотрел.
— Сейчас мне надо пожрать, — сказал он. — Разведите, что ли, костер, да поджарьте ветчину.
— Послушай, — голос Балам-Акаба звучал почти вкрадчиво, — тебе не кажется, что ты слишком раскомандовался?
Гватемалец хмыкнул и вытащил из своего рюкзака банку консервов.
— Мне вообще все равно, Ese [59]. Я собираюсь заработать немного денег. Я могу сделать это один, но тогда заберу все harina [60] себе. Если считаешь, что можешь найти Холодную Дыру сам, спуститься туда, сладить с мертвой старухой и предстать перед Болон Окте, — валяй. Только скажи своим дружкам, чтобы они позаботились похоронить тебя — я этой фигней заниматься не стану.
— Вот что, — сказал Ики-Балам, подходя к Гватемальцу со спины. В руках у него была тяжелая дубинка, которую он вырезал, ожидая возвращения южанина. — Ты, конечно, крутой, но нас трое, а ты один. Пора преподать тебе урок,
Пока Гватемалец лазил по джунглям, они договорились, как будут действовать. Балам-Акаб схватил южанина за руки, Махукутах подсек ему ноги, а Ики-Балам взмахнул дубинкой.
И замер, не успев опустить ее на голову наглеца.
По поляне раскатился громовой рев.
Махукутах дернул головой, чтобы увидеть источник звука, и едва не обмочился от страха.
В десяти шагах от них стоял огромный ягуар, черный, как беззвездное небо.
— Слушайте меня внимательно, — сказал Гватемалец. — Я спущусь в склеп первым. Вы пойдете за мной только после того, как я крикну «можно!». Если вы ничего не услышите, бегите отсюда.
Он немного подумал.
— Или оставайтесь, мне все равно. Но если я все-таки крикну, вы должны спуститься и сесть по углам склепа. Потом каждый из вас попытается позвать своего нагуаля.
Махукутах вздрогнул. Его нагуалем был небольшой мирный опоссум, которому вряд ли понравится соседство с жутким ягуаром Гватемальца. Махукутах никогда не слышал о том, чтобы ныне живущие колдуны имели таких огромных и мощных нагуалей. Быть может, раньше, во времена, когда в этом городе жил легендарный Два Тростника…
— Когда это произойдет, вы должны попросить у своих нагуалей ключи, — продолжал Гватемалец. — Взяв их, вы сообщите об этом мне. Тогда я сделаю так, что вы увидите дверь. В двери четыре замочные скважины. Очень важно, чтобы вы открывали замки по очереди. Начнешь ты, толстый.
Балам-Акаб шумно сглотнул слюну, но ничего не сказал. После неудачной попытки проучить южанина, едва не закончившейся гибелью трех колдунов, никто больше не осмеливался возражать Гватемальцу.
— Потом ты, Хрипун, — Гватемалец ткнул пальцем в сторону Ики-Балама. — Третьим ты, Чико.
Махукутах обреченно вздохнул. Он действительно был самым младшим из Четверых.
— Когда дверь откроется, я уже ничем не смогу вам помочь. — Гватемалец вытащил из кармана армейскую фляжку, отвинтил крышку и сделал большой глоток. — Если Болон Окте захочет разорвать вас на куски, значит, так тому и быть.
«А если он разорвет тебя?» — подумал Махукутах.
— Тот, кто останется жив, заберет все деньги. — Гватемалец с сожалением потряс опустевшую фляжку. — Это все, что я хотел вам сказать. А теперь пошли.
Махукутах дрожал в темноте и холоде подземелья, повторяя про себя первые строки священной книги. Где-то рядом находились другие Слуги — он хорошо слышал прерывистое астматическое дыхание Ики-Балама, — но тьма вокруг была такой непроницаемой, что чувство одиночества давило на Махукутаха, как тяжеленная каменная плита. Если бы не маленький теплый нагуаль, угнездившийся у него на коленях, было бы совсем жутко. С другой стороны, где-то здесь, в темноте, скрывался и чудовищный ягуар Гватемальца. И осознание этого наполняло душу Махукутаха трепетом.
Только ничего не понимающие в колдовстве люди могут воображать, что магу неведомо ощущение страха. На самом деле страх — это чувство, которое посещает мага чаще прочих. Нельзя без страха заглядывать за грань бездны — а колдуны и маги все время балансируют на этой грани.
Пальцы Махукутаха сжимали ключ, принесенный нагуалем. На ощупь ключ был похож на длинный закругленный кремень — такой же гладкий и теплый. Кремень никогда не бывает холодным, потому что в нем заключена сущность огня. Махукутах понятия не имел, куда ему нужно вставить ключ: никакой двери перед собой он пока не видел. Откуда же она появится?
Тьма вокруг вдруг уплотнилась, стала почти осязаемой. Откуда-то ударил сильный порыв ветра, принесший с собой шум больших крыльев.
— Посланцы Шибальбы, — прошептал Махукутах.
В священной книге говорится о четырех посланниках подземного царства Шибальбы, преисподней, где властвуют жестокие боги, владельцы посохов из человеческих костей. У этих посланников вид сов, и имена их Чаби-Тукур, Хуракан-Тукур, Какиш-Тукур и Холом-Тукур. Чаби-Тукур быстр, как стрела, у Хуракан-Тукура только одна нога, но есть крылья; у Какиш-Тукур красная спина, а у Холом-Тукура есть только голова, а ног нет. Каждый Слуга Болон Окте хотя бы раз в жизни видел этих ужасных сов с человеческими лицами и помнит леденящий взгляд их огромных немигающих глаз. Махукутаху потребовалась вся выдержка, чтобы не упасть ниц, уткнувшись лбом в холодный каменный пол.
Но никаких сов он не увидел. Темнота с треском разошлась, как разрывается черный холст, и из разрыва выглянул желтый, лоснящийся от жира череп старухи с приклеенными к вискам длинными седыми космами.
— Вот и Черная Дверь! — крикнул невидимый Гватемалец. — Давай, Жирный, вставляй свой ключ в левую глазницу!
— Malparido! [62] — воскликнул Балам-Акаб.
Что-то зазвенело, на мгновение в одной из глазниц черепа сверкнул кровавокрасный отблеск, отпечатавшийся на сетчатке глаза Махукутаха.
— Теперь Хрипун! — скомандовал Гватемалец. — В правую глазницу!
Ики-Балам завозился в своем углу. Громыхнула цепь.
«Следующий — я! — мелькнуло в голове Махукутаха. — Нужно будет дотронуться до этого черепа!»
— Малыш! Вставляй свой ключ старой хрычовке в рот!
Лучший колдун Чьяпаса протянул кремневый ключ и попытался засунуть его между челюстей черепа. Это оказалось непросто — они были крепко сжаты, — но Махукутах озверел и нажал сильнее. Несколько зубов вылетело и с костяным стуком упало на пол; ключ проскользнул в образовавшуюся дыру и канул в неизвестность.
«Я сделал это! — подумал Махукутах. Руку жгло адским холодом, как будто он подержал ее в банке с жидким азотом. — Никто не посмеет теперь сказать, что я струсил или отступил с полдороги…»
— Ну, и последний ключ, — хохотнул Гватемалец. Он вдруг оказался совсем рядом с Махукутахом, в руке у него был небольшой топорик. Взмах блестящего лезвия — и топор вонзился прямо в темя старухи. Нижняя челюсть черепа отвалилась, и в уши Махукутаха ударил пронзительный, нечеловеческий вопль.
— Добро пожаловать в Дом Мрака, — проговорил Гватемалец, вытирая топор о штаны.
Череп рассыпался с мягким шелестом, словно был слеплен из песка. На его месте закрутилась, все расширяясь, воронка плотного воздуха. Там, с той стороны воронки, находилось непредставимое для смертного обиталище Великого Губителя, Черного Владыки, Болон Окте.
На миг перед глазами Махукутаха мелькнула огромная, в два человеческих роста, фигура с четырьмя мощными, мускулистыми руками и толстой, как бочонок, грудной клеткой. Видно, это был один из демонов, охранявших дорогу к обиталищу Болон Окте. Но прежде чем Махукутах успел как следует рассмотреть грозного демона, воронка коснулась колдуна и поглотила его.
Он оказался в месте, для которого не существовало названия в человеческом языке. Пространство, отдаленно напоминающее исполинскую пещеру, со стенами из темного бархата, подсвеченными серебристыми звездочками. Здесь было очень холодно. Махукутах чувствовал чье-то присутствие, но никого не видел. Куда ни посмотри, только темный бархат и серебряные звезды.
— Шибальба, — пробормотал Махукутах.
Звук его голоса раскатился по темно-фиолетовому пространству, колыхнув тяжелые завесы тьмы.
— Нет, — возразил кто-то рядом. — Слишком шикарно для преисподней. Скорее, одно из тринадцати небес.
Махукутах повернул голову и увидел Гватемальца. Удивительно, но южанин тоже выглядел напуганным. Может быть, потому что рядом с ним не было нагуаля-ягуара?
— Где остальные? — прошептал Махукутах.
Гватемалец огляделся.
— Они не смогли пройти сквозь дверь, — решил он наконец. — А может, их разорвали на куски привратники… Даже странно, что ты здесь, Малыш. Не ожидал от тебя.
Прежде чем Махукутах успел преисполниться гордости, Гватемалец вдруг больно ущипнул его за руку.
— Ты что? — возмущенно воскликнул Махукутах.
— Смотри! Это сам Великий Губитель!
В глубине фиолетового пространства заколыхалась черная тень. Махукутах, чувствуя, как слабеют колени, непроизвольно отступил на шаг назад.
— Стой на месте! — зашипел Гватемалец. — И не смей скулить — Владыка ненавидит трусов!
Тень приблизилась, обрела четкие очертания. Махукутах охнул от неожиданности. Болон Окте, Черный Владыка, Дуновение Смерти почему-то принял вид… девушки-гринго!
У Болон Окте были длинные светлые волосы и разноцветные глаза — зеленый и синий. Бог был одет в черный комбинезон, наподобие тех, что носят бойцы отрядов специального назначения. Комбинезон выглядел настолько обыденно, что Махукутах даже засомневался, не перепутал ли он Владыку с живой девушкой, неизвестно как оказавшейся в этом странном месте. Но, взглянув в лицо Болон Окте, убедился, что это действительно аватар бога — кожа девушки была прозрачной, как дымчатое стекло, сквозь которое просвечивали голубоватые прожилки.
— Кто вы? — спросил Болон Окте приятным девичьим голосом.
— Мы — твои слуги, Владыка, — охрипшим от волнения голосом ответил Гватемалец. — Разве ты не помнишь меня?
«Ага, — подумал Махукутах, — значит, Гватемалец уже встречался с Великим Губителем прежде!»
Бог в облике девушки удивленно поднял тонкие брови.
— Вы — мои слуги? — озадаченно повторил он.
— Мы пришли молить тебя о милости, Великий Губитель…
— Почему вы обращаетесь ко мне как к мужчине? — перебил его Болон Окте.
Гватемалец смешался. В других обстоятельствах Махукутах испытал бы злорадное удовлетворение, но сейчас ему было не до того.
— Прости, Владыка… твои слуги слишком напуганы… если ты желаешь, мы будем обращаться к тебе как к женщине…
В разноцветных глазах бога мелькнуло нетерпение, и Махукутаху захотелось зажмуриться от страха.
— Как вы попали сюда и что вам нужно? — сердито спросил Болон Окте.
— Мы прошли через Черную Дверь, Владыка. Мой нагуаль сказал, что она откроется в том месте, где была похоронена заживо старая Сестра Смерти…
Болон Окте нахмурился еще больше. Потом пробормотал что-то на непонятном Махукутаху языке.
— Так это вы выпустили в мир вирус Армагеддона? — спросил он голосом, не предвещавшим ничего хорошего.
Махукутах окончательно запутался. Что происходит? Играет с ними Великий Губитель, что ли?
— Нет, Владыка, — опустив взгляд, проговорил Гватемалец. — Твое проклятие выпустили в мир сумасшедшие гринго. Мы лишь хотели молить тебя отвести руку от народа киче. Пусть гринго вымрут все до единого, нам их не жаль. Но киче всегда были твоими верными слугами…
— И цоцили тоже, — вставил Махукутах. — Умоляем тебя, прости наши народы!
Но бог, похоже, разгневался не на шутку.
— И вы посмели явиться ко мне с такой пустяковой просьбой? — крикнул он.
У Махукутаха подкосились ноги, и он упал на колени. Гватемалец, белый как снег, попятился.
— Вы — ничтожные насекомые! — загремел бог. От того, что голос его оставался девичьим, было еще страшнее. — Вы заботитесь лишь о благополучии своих племен, не думая о том, что болезнь может уничтожить весь мир!
— Но, Владыка, — дрожащим голосом возразил Гватемалец, — ты ведь сам создал Веселую Смерть на погибель роду людскому…
— А ты что, умеешь читать мои мысли? — ехидно осведомился Болон Окте. — Или знаешь наперед все мои замыслы?
— Конечно нет! Я бы никогда не осмелился…
— То-то! — оборвал его бог. — Значит, вы хотели бы, чтобы вирус Армагеддона уничтожил все человечество, кроме ваших народов…
Он еще раз удивленно оглядел обоих колдунов с ног до головы. «А вдруг это не Болон Окте?» — мелькнула у Махукутаха крамольная мысль. За всю свою карьеру колдуна он ни разу не видел Бога Смерти воочию, только чувствовал его давящее присутствие. Здесь же никакого давления не было в помине — напротив, облик разноглазой девушки наводил на совсем не божественные мысли.
— Что ж, — задумчиво произнес Великий Губитель, — видно, придется вам хоть раз в жизни совершить кое-что полезное. Ждите здесь.
Повернулся и исчез, словно растворившись в густых фиолетовых тенях. Махукутах и Гватемалец переглянулись.
— Я видел Владыку трижды. — Гватемалец облизнул пересохшие губы. — В первый раз он был как грозовая туча, закрывающая небо. Во второй — как штормящее безбрежное море. В третий — словно застывшая золотая молния. Но девушка… я ничего не понимаю…
— Может быть, это не он? — робко предположил Махукутах.
Гватемалец решительно мотнул головой.
— Черная Дверь ведет только в одно место, — сказал он. — В обиталище Великого Губителя.
Они еще пошептались, боясь сказать что-нибудь лишнее, — им казалось, что вокруг, за завесами темного бархата, скрываются невидимые шпионы. Потом Махукутах осторожно поднялся на ноги и отряхнул свои камуфлированные брюки.
— Мне кажется, он про нас забыл.
И тут же почувствовал, как что-то коснулось его плеча.
— Вы вернетесь домой, — сказал неслышно подошедший сзади Болон Окте. — А потом отправитесь на север, туда, где свирепствует болезнь.
Он протянул к Гватемальцу руку. На узкой девичьей ладони бога поблескивал тонкий металлический диск.
— Если вы и вправду мои верные слуги, — сказал Болон Окте, — вы отнесете это человеку, который сможет сделать добро из зла. Тогда ваши народы будут спасены.
— Что это за человек? — спросил Гватемалец. — И как мы его найдем?
— Это человек, у которого много лиц, — ответил бог. — А найдете вы его в городе Соленого Озера, когда над ним взойдет Солнце Смерти.
— Это все фальшивка! — снова прокричал Вессенберг, не поднимаясь с колен и обернув к Гумилеву перекошенное лицо. — Вся эта Зона 51 — надувательство! Мы зря летели сюда, зря рисковали! Нас всех обманули!
Гумилев опустил руки. По растекшейся зеленой жидкости медленно плыл, разворачиваясь, извлеченный из резиновой утробы «пришельца» газетный комок с явственно видной шапкой «Лос-Анджелес Таймс» и датой — «15 октября 1957 года».
— Любопытно, — бесстрастным тоном произнес Решетников, присаживаясь на корточки. — Шестьдесят лет, стало быть, этому кукольному театру… А ведь были люди, которые нечто подобное подозревали.
— Что ты имеешь в виду? — мрачно спросил Гумилев, поддевая носком ботинка кусок поролона.
Тот откатился в сторону и развернулся в длину, словно белая гусеница.
— Да то, что все здесь — липа. Сверхсекретный объект, который стоило придумать — на страх и зависть врагам, тому же Советскому Союзу, на потребу налогоплательщикам, которые втайне верили, что на их кровные денежки здесь исследуют инопланетные технологии, призванные служить процветанию Америки… В конце концов, показывать президентам — как окончательное свидетельство их величия и всезнания. Тот же Клинтон так активно отрицал существование секретных лабораторий в Зоне 51, что стало ясно — дыма без огня не бывает, коли уж сам президент так забеспокоился. А его сюда возили, это мы точно знаем. И, видимо, показали весь этот кружок «Умелые руки».
— Черт с ними, с фальшивыми инопланетянами, — в сердцах сказал Гумилев. — Как выбираться будем?
— Я согласен с Миллерсом — вряд ли они справятся с дверью. Повозятся и бросят. Поэтому рекомендовал бы искать другой выход.
— Полагаешь, он здесь есть?
— Ну, если бы это были настоящие инопланетяне — то вряд ли. А с учетом того, что здесь все фальшивое, — запросто. Кто ищет, тот всегда найдет.
Эстонец тем временем взобрался на металлический стол и сел там в позе лотоса, уставившись в одну точку. Судя по всему, Вессенберг переживал крушение надежд всей его сознательной жизни, и Гумилеву стало даже немного жаль ученого. Медитирует, бедняга, в себя ушел… То ли дело Миллерс — этот не унывал, а деловито возился в разбитой панели экстренного закрытия дверей. Пытался соединить какие-то проводки, бормоча себе под нос. То ли напевал, то ли ругался. То ли напевал что-то ругательное.
— Антон, брось ты это дело, — велел Гумилев. — Они, скорее всего, ждут нас с той стороны. Как минимум несколько человек оставили на всякий случай. Вдруг откроешь — начнут палить, все здесь и поляжем, словно куропатки… Будем искать другой выход, вот Константин Кирилыч дело говорит.
— А с этим что? — осторожно спросил Миллерс, кивая на безмолвного эстонца. — Он, часом, умом не повредился?
— Пусть пока сидит, не мешает же. Думаю, с ним все в порядке, переживает просто.
Втроем они принялись обшаривать огромное помещение в поисках вентиляционной шахты или запасного выхода. Однако ничего даже отдаленно похожего в «кукольном театре» не обнаруживалось. С горя Гумилев пнул капсулу с плавающим внутри фальшивым инопланетянином, ушиб ногу, чертыхнулся и увидел кота.
Кот был давешний, рыжий и ободранный, с бандитской рожей. Он сидел на полу, закинув заднюю ногу за ухо, и сосредоточенно мыл брюхо языком. Почувствовав взгляд Гумилева (а коты это таинственным образом умеют), кот вздохнул и прекратил гигиенические процедуры, уставившись на человека.
— Кот, — растерянно произнес Андрей.
— Что? — не расслышал Решетников, пытавшийся открыть дверцу какого-то распределительного щита.
— Это же кот! — воскликнул Гумилев. — Я этого рыжего кота уже видел наверху, в коридоре базы. Приметный такой… Как он сюда попал?!
— Может, вместе с нами проскочил, — предположил Миллерс, с интересом разглядывая животное.
Кот встал на лапы, потянулся и хрипло мяукнул.
— Да ну. Так следом и шел, получается? Да и не видел я здесь никакого кота… Говорю же — приметный, яркий.
— Я тоже не видел, — подтвердил Решетников. — Кс-кс-кс!
Кот снова мяукнул и побежал куда-то вдоль стены.
— За ним! — поспешно крикнул Гумилев.
Впрочем, кот не торопился, он даже иногда останавливался на мгновение и оглядывался, чтобы проверить, не отстают ли люди. Люди не отставали, и кот привел их к едва заметной щели в стене. Юркнул туда, многозначительно мяукнув в последний раз, и исчез.
— Какой-то технический лаз, — со знанием дела сообщил Миллерс, осмотрев отверстие. — По-моему, можно отодвинуть вот этот лист. Сейчас попробую.
Безопасник решительно ухватился за край и с силой потянул. Вначале лист не поддавался, затем неожиданно со скрежетом отъехал в сторону, открывая квадратный проем шириной почти в метр.
Гумилев опустился на колени рядом с Миллерсом, заглянул внутрь, но ничего в темноте не увидел и включил фонарик на шлеме.
Коридор уходил вдаль, поворачивая затем под прямым углом вправо. Пол его был припорошен серой пылью, в которой отчетливо виднелись мелкие следы кошачьих лапок.
— Давайте, я слазию… то есть слажу… ну, в смысле, один схожу, Андрей Львович, чтобы проверить, чего там, — предложил Миллерс. — Вдруг тупик? Чего всем кагалом туда лезть?
— Давай, Антон, — согласился Гумилев.
Миллерс полез в проем и довольно шустро скрылся за поворотом. Слышно было, как он удаляется, громко пыхтя. Гумилев и Решетников переглянулись.
— Что-то они тут намудрили, эти американцы, — задумчиво пробормотал Решетников.
— Не рой другому яму, — вяло сказал Вессенберг, который неслышно слез со стола, подошел и стоял, прислонившись к стене чуть поодаль. Вышел, видать, из своей медитации.
— Что? — переспросил Решетников.
— Индро Юльевич у нас любит говорить пословицами, — пояснил Андрей.
Эстонец хотел что-то ответить, но тут из отверстия выполз Миллерс.
— Там комната, — деловито сообщил он, поднимаясь с колен и отряхиваясь от лохматых ошметков пыли. — Я дальше смотреть не стал, но вроде бы какой-то пост управления, все работает, свет горит… Несколько дверей, куда ведут — не проверял. Давайте за мной, Андрей Львович, вместе и разберемся.
— Видал, Кирилыч?! — с улыбкой кивнул Гумилев. — Командуют как хотят.
— Вы, Андрей Львович, зря шутите, — сказал Миллерс с некоторой обидой. — Это в другое время вы для меня начальник, а сейчас я за вас полностью отвечаю, как сотрудник службы безопасности. Чего с вами случится — век себе не прощу. А уж Санич вообще башку с меня снимет и страшно сказать, куда приделает.
— Да ладно, ладно. Лезу я, лезу, — не стал спорить Гумилев, мимолетно подумав: «Эх, где сейчас тот Санич?!» Повернулся к эстонцу: — Индро Юльевич, вы с нами или пока здесь останетесь?
— С вами, разумеется, — мрачно произнес Вессенберг. — Здесь мне делать нечего.
— Вот и верно, — согласился Гумилев. — Вот и правильно. Тогда давайте-ка за Миллерсом, а там и мы с Константином Кирилычем.
Эстонец, ничего не говоря, скрылся в отверстии следом за Миллерсом. Гумилев помахал рукой Решетникову и сказал:
— До встречи на той стороне.
Почему-то Андрей почувствовал некоторое облегчение, когда обнаружил, что его надули. Может, успокоило то, что до него надули еще тысячи и десятки тысяч людей, причем далеко не последних. Может, то, что нашелся хотя бы какой-то выход, а значит, ситуация могла наладиться. Конечно, Гумилева волновало, что происходит с его людьми, оставшимися в лапах у Роулинсона, но он надеялся, что с ними все в порядке. При всей своей зловещей сущности полковник не производил впечатления идиота. Впрочем, таких людей как раз нужно опасаться куда больше, чем тех, кто на идиота похож с первого взгляда…
Помещение, куда выбрался в итоге Гумилев, в самом деле скорее всего являлось резервным постом управления. Огромные пульты помигивали огоньками, где-то гудели мощные вентиляторы, под низким потолком горели красноватые тусклые лампы. Миллерс уже возился с приборами, разбираясь, что к чему. Вессенберг с безучастным видом стоял рядом.
В противоположной стене Гумилев увидел несколько бронированных дверей.
— Попробую открыть, — тут же доложил Миллерс, деловито щелкая тумблерами.
— А где кот? — вдруг вспомнил про своего хвостатого проводника Андрей.
В самом деле, если кота в комнате нет, куда-то же он подевался?
— Кот вон туда шмыгнул, — показал пальцем Миллерс. — Там вентиляция, но труба очень узкая. В самый раз для кота. Человеку не протиснуться никак.
Вылезший из дыры Решетников тут же отправился помогать Миллерсу. Вессенберг огляделся и сел в ближайшее кресло с колесиками, подкатив его к себе ногой. В этот момент дальняя из дверей неожиданно с грохотом и лязгом открылась, и на пороге показался бородатый человек в замызганном лабораторном халате и совершенно неуместном в сочетании с ним армейском кевларовом шлеме. В руках человек держал огромный автоматический двенадцатимиллиметровый дробовик АА12, весьма жуткую в ближнем бою штуку.
— Руки вверх! — громко крикнул бородач. — Кто вы такие?!
Гумилев решил, что врать бесполезно, к тому же человек с дробовиком не походил на головорезов полковника Роулинсона. Зато весьма смахивал на сумасшедшего, которых, как известно, лучше не раздражать.
— Мы представители специальной миссии ООН, — мирно сказал Андрей, поднимая руки. — Сюда попали случайно, потому что базу захватили террористы. Вот, пытаемся найти выход.
— Террористы… — с сомнением пробормотал бородач, поглаживая круглый магазин дробовика. — Что, черт возьми, вообще там произошло?! Я здесь сижу уже два года… или три года?! Откуда взялись террористы? Какая еще миссия ООН?
— Может быть, вы уберете свою гаубицу и мы побеседуем в более приятной обстановке? — предложил Гумилев, с тревогой отметив, что Миллерс, кажется, уже прикидывает, не бросить ли в бородатого незнакомца стулом.
Он не ожидал, что человек в шлеме согласится, рассчитывая всего лишь выиграть время и отвлечь внимание бородача. Но тот неожиданно кивнул.
— Мда… В самом деле, коммуникативность в этом случае наладится, вы правы. — Бородач хмыкнул и повесил дробовик на плечо, словно простое охотничье ружье. — Меня зовут Штреллер, доктор Захария Штреллер.
— Андрей Гумилев. — Гумилев пошел навстречу доктору, вглядываясь в его лицо и протягивая на ходу руку. Штреллер явно был не в себе: глубоко запавшие глаза тревожно поблескивали, кончик острого хрящеватого носа подергивался, словно принюхиваясь. Длинная спутанная борода свисала до самого живота, напоминая портреты Льва Толстого. — А это господа Решетников, Миллерс и Вессенберг.
Руку Гумилева доктор пожал с осторожностью, хотя две явно нерусские фамилии его еще более успокоили.
— Специальная миссия ООН, надо же, — покачал головой Штреллер и снял шлем. Повертев в руке, бросил на пол, шлем с грохотом откатился куда-то в угол. — Стало быть, ООН еще существует?
— Разумеется, существует. Вы не имели никакой связи с внешним миром с тех самых пор, как базу законсервировали?!
— Прозвучал сигнал тревоги… — Доктор наморщил лоб, пытаясь восстановить события в деталях. — Я как раз пришел на дежурство, когда прозвучал этот сигнал… Двери автоматически закрылись, я сделал все, что должен был сделать по инструкции, и принялся ждать особых распоряжений. Их не последовало. Жду до сих пор.
— Но как вы продержались столько времени? — недоверчиво спросил Решетников, снова занявшийся возней с пультом управления.
— Здесь есть резервный продовольственный склад, генераторы по-прежнему работают, насосы качают воду из подземной реки… Что все же случилось? Ядерная война? Но датчики показывают, что уровень радиации наверху хоть и повышен, но все же не так высок, как должно было быть после атомной бомбардировки…
Гумилев вкратце рассказал доктору об эпидемии и о том, что происходило после нее на Закрытой Территории. Штреллер сокрушенно качал головой, изредка переспрашивал, словно не в силах поверить услышанному, нервно барабанил пальцами по прикладу дробовика.
Когда Андрей закончил повествование, доктор сказал:
— Почему-то я не удивляюсь. К этому все и шло, мир катился в пропасть.
— А как получилось, что вы оказались здесь совершенно один, мистер Штреллер? — уточнил Решетников.
— Изначально я был не один. Со мной был лейтенант Форсайт, но он застрелился спустя пару недель. Мне пришлось… ээ… утилизировать его труп.
Гумилев не стал интересоваться, как именно добрый доктор это сделал. Не съел, наверное, и ладно.
— Видите ли, лейтенант хотел выбраться наверх, у него там осталась семья… Но выбраться не мог, — пояснил Штреллер. — А вообще это уровень с особым доступом, здесь всегда находилось меньше сотрудников, чем на других. Простите, но почему вы спрашиваете? Разве вы не в курсе? Я полагал, что, как представители специальной миссии ООН, вы согласовали все нюансы с правительством Соединенных Штатов… — неожиданно забеспокоился доктор.
— Я же говорил: базу захватили террористы, — напомнил Гумилев.
— Ах да… Запамятовал. И что же вы собираетесь делать, сэр?
— Мы собираемся открыть двери, — ответил за Гумилева Миллерс. — Но тут все запаролено к чертовой матери, поэтому пока ничего не выходит. Может быть, вы, доктор, нам поможете?
— Давайте сперва перекусим, — радушно предложил Штреллер, — а потом уже я постараюсь решить вашу проблему.
— В самом деле, — кивнул Гумилев, — отчего бы нам и не перекусить?
Андрей понимал, что сейчас нужно следовать пожеланиям малость съехавшего доктора. Он прожил в подземелье базы с самого начала эпидемии и явно многое знал. В конечном счете, лишние полчаса или час ничего уже не решали.
Запасы у Штреллера и в самом деле оказались богатые — саморазогревающиеся консервы, сухари, вполне чистая на вид и вкус вода из крана, даже запечатанный картонный ящик бурбона «Джим Бим». Обитал гостеприимный доктор в жилом боксе — небольшом помещении со стенами, облицованными пластиковыми панелями «под дерево», и четырьмя койками. За сдвижной дверцей имелся совмещенный санузел — унитаз, биде и душевая кабинка, на полке стоял музыкальный центр с коллекцией компакт-дисков, преимущественно классики и старых блюзов. Тут же висел плазменный экран, на котором безмолвно бегали туда-сюда киношные ковбои.
— Я смотрел вестерн, когда услышал, что в зале кто-то ходит, — скромно пояснил доктор, выключая DVD-плеер. — Будьте как дома, прошу вас.
— Андрей Львович, — с нескрываемым намеком произнес Миллерс, подбрасывая на ладони бутылку бурбона.
— Понемногу, — не стал лютовать Гумилев.
Все выпили из пластиковых стаканчиков, доктор Штреллер отказался.
— Видите, я даже не распечатал коробку, — с гордостью заметил он. — Я не пил и не пью.
Гумилев мысленно оценил услышанное: доктор был либо человеком железной воли, либо еще более чокнутым, чем казался. Два года просидеть в одиночестве, не представляя, что происходит наверху, и ни разу даже не напиться с горя!
Некоторое время все молча ели.
— Вы говорили, что постараетесь решить нашу проблему, мистер Штреллер, — напомнил Решетников, выскребая из контейнера остатки овощного гарнира.
— Да, точно; вам ведь нужно выбраться отсюда… — Доктор едва не хлопнул себя по лбу. — Идемте, я все вам покажу. Тот пульт, с которым вы возились, — дублирующий, его еще нужно активировать, а ведь все делается значительно проще.
Доктор подхватил прислоненный к койке дробовик и поднялся.
— Ээ… сэр, а у вас есть здесь такие же штуки? — аккуратно осведомился Миллерс, кивая на оружие.
— На складе, — подтвердил Штреллер. — Впрочем, вы можете взять мою винтовку. Мне она ни к чему, я даже никогда не бывал в тире.
— Спасибо, сэр, — учтиво сказал Миллерс, забирая у доктора оружие и проверяя, полон ли магазин. — Только это не винтовка, а автоматический дробовик… А где склад?
— Соседняя дверь, там открыто.
— Секундочку, Андрей Львович, я быстро, — предупредил Миллерс и исчез.
Вернулся он с таким же дробовиком и двумя автоматическими пистолетами. Дробовик вручил Решетникову, пистолеты — Вессенбергу и Гумилеву. Эстонец повертел оружие в руках с некоторым сомнением, но потом щелкнул предохранителем и сообщил:
— Готовь сани летом, а телегу — зимой.
— Точно! — поддержал ксенобиолога заметно повеселевший Миллерс. — Это вы правильно заметили, Индро Юльевич.
— Ну, идемте же, — сказал доктор и, ссутулившись, вышел первым из своего жилища. А когда он открыл следующую дверь, Гумилев едва удержался, чтобы не ахнуть.
В большом зале с низким потолком стояли несколько прозрачных капсул. Это были вовсе не те «музейные» цилиндры, как в фальшивом хранилище инопланетян, а куда более сложные устройства. Внутри виднелись тела существ, явно не имевших к старушке-Земле никакого отношения. Одни напоминали клубок беспорядочно спутанных щупалец, другие — гигантских личинок с хорошо развитыми челюстями и слабыми тонкими ручками, третьи издали казались человекоподобными, но при ближайшем рассмотрении выглядели пугающе уродливыми…
Вессенберг медленно приблизился к ближайшей капсуле и с благоговением уставился на тело одного из гуманоидов, на котором виднелись сильные повреждения, полученные, видимо, при катастрофе летательного аппарата.
— Боже, это же гуманоид Корсо, — прошептал Вессенберг.
Существо было ростом примерно с восьмилетнего ребенка и напоминало человека. Тельце гуманоида оказалось довольно тщедушным, руки и ноги — болезненно тонкими. На передних конечностях отсутствовал большой палец. При всем при этом существо обладало непропорционально огромной головой, которая по своей форме походила на электрическую лампочку. Подбородок едва намечен, челюсти неразвитые.
— И как этот дружок умудрялся удерживать свою голову «на плечах»? — поразился подошедший ближе Миллерс.
— Она полая внутри, легкая, — со знанием дела произнес Вессенберг.
Кожа у существа была серого цвета. Огромные, миндалевидной формы глаза, словно кошачьи, располагались на голове несколько под углом и почти сходились у крошечного носа. Но, в отличие от кошачьих, эти глаза были глубокого черного цвета, без каких-либо зрачков. Скорее, они выглядели как инкрустация гематитом. Нос же едва выступал на поверхности лица. Впалые щеки пришельца можно было разглядеть только сбоку. Ушей у существа не имелось, во всяком случае там, где они могли бы быть по земным меркам восприятия. Ни на лице, ни на теле не наблюдалось никакой растительности. Необыкновенно маленький рот больше походил на небольшую прорезь или углубление и, так же как и нос, очень слабо выделялся на нечеловеческом лице.
— Вот те раз… — еле слышно пробормотал Решетников. — А эти-то, похоже, настоящие…
— Здесь у нас хранятся тела и фрагменты тел существ, прибывших из других миров, — сухо, словно сто раз объяснявший это туристам экскурсовод, сообщил доктор Штреллер. — К сожалению, живым удалось добыть лишь одного, в шестьдесят седьмом году, но он умер от ран спустя полчаса. Как вы понимаете, земная медицина в данном случае была бессильна. Идемте в соседний зал, там у нас помещаются их летательные аппараты.
Оставив Вессенберга метаться от капсулы к капсуле, они прошли в следующий зал. Ничего общего с «кинематографической» (и Гумилев только сейчас в полной мере осознал ее фальшивость) тарелкой из «музея» тамошние аппараты не имели. Группа застыла, оглядывая огромное помещение. Миллерс даже разинул рот в совершеннейшем изумлении, чего за ним никогда не замечалось. Медленно, словно на экскурсии в музее, они пошли по периметру, всматриваясь в чуждые конструкции. Аппараты, собранные здесь, вызывали удивление и массу вопросов. Один походил на легендарный американский самолет F117, скорее всего, с этого НЛО затем и «слизанный». Другой, изрядно покореженный, вообще напоминал огромную каплю расплавленного металла, расположенную горизонтально. Третий состоял из двух шаров диаметром метра по три, соединенных тонкой штангой. В углу, за металлическим ограждением, лежали рассортированные части разрушившихся при падении объектов.
— Какое богатство, — восхитился Решетников, — жаль, не на ходу. А то сейчас бы…
— Увы, — строго прервал его фантазии Штреллер, — это невозможно. Хотя некоторые принципы передвижения мне удалось разгадать. Например, изучение внутренней части вот этого аппарата выявило наличие отделения, похожего на атомный двигатель. Но этот процесс не похож на высвобождение энергии в наших атомных бомбах. Существует следующая теория: пролетая через атмосферу, летательный аппарат поглощает водород и в процессе индукции генерирует реакцию атомного синтеза. Чтобы аппарат двигался, воздух вокруг него должен быть ионизированным…
— Простите, что перебиваю, — вежливо прервал Штреллера Гумилев, поняв, что нужно остановить этот словесный поток сейчас, иначе очумевший от отсутствия общения доктор закатит им многочасовую лекцию, — а вы здесь все это время?..
— Я, собственно, военно-космический специалист, — скромно улыбнулся доктор Штреллер, солидно покашливая. — Чтобы не сойти с ума, я каждый день работал, занимался исследованиями. И добился очень многого. Все результаты моей работы — вот здесь. Записи, графики, снимки…
Доктор любовно похлопал ладонью по ноутбуку, лежавшему на столе.
— Есть еще несколько носителей плюс данные, собранные моими коллегами. Если мы эвакуируемся с базы, я считаю, что все это нужно забрать. В противном случае я отказываюсь…
— Конечно, заберем. Конечно, — торопливо пообещал Гумилев.
Доктор с рассеянной улыбкой принялся снимать с полок какие-то пухлые папки, и его пришлось остановить.
— Простите, но давайте возьмем лишь то, что необходимо. Остальное мы сможем забрать, когда вернемся.
— Разве мы не уничтожим базу?! — удивился Штреллер.
— Зачем? Я же говорю: возьмем самое важное, а за остальным приедем позже.
— Но вы говорили, что база захвачена террористами, — напомнил на сей раз доктор. — Я не уверен, что следует оставлять им подобные вещи. Если они попадут не в те руки…
В зал вошел Вессенберг. Эстонец зачарованно вертел головой, поблескивая очками. Пистолет он по-прежнему держал в руке.
— Это что-то неописуемое! — крикнул он, заметив Гумилева. — Я просто не ожидал такого увидеть!
— А вы уверены, что это не фальшивка? — осторожно спросил Миллерс.
— Абсолютно! Я уже сунулся в электронный микроскоп, с которым кто-то недавно работал…
— Это был я, — сказал доктор.
— Совершенно иная клеточная структура! Такое подделать невозможно, я гарантирую.
— Вы, видимо, ученый, мистер Вессенберг? — с уважением поинтересовался доктор, одергивая свой замызганный халат.
— Ксенобиолог, — солидно ответил эстонец.
— Помогите нам, Индро Юльевич, — попросил Гумилев. — А вы, доктор, отберите, пожалуйста, самое важное. Самое-самое.
— Вот носители. — Штреллер положил рядом с ноутбуком металлический чемоданчик. — Я думаю, этого достаточно. И я все-таки настоятельно советовал бы вам уничтожить базу. Если это достанется террористам…
— А что, базу так вот запросто можно уничтожить? — осведомился Решетников.
— Я ведь говорил, здесь резервный блок. Идемте.
Доктор подвел их к неприметному с виду пульту, закрытому непрозрачной крышкой. Набрал код на панели, откинул крышку.
— Вот это — система открывания дверей, — показал он.
Решетников и Гумилев переглянулись.
— То есть вы могли открыть двери и выйти? — недоверчиво спросил Андрей.
— Да, разумеется.
— В любое время?
— Господи ты боже мой… — уныло пробормотал доктор Штреллер, быстро пробежался пальцами по клавиатуре, нажал несколько кнопок, сняв с них защитные пластиковые колпачки. Где-то зашипела гидравлика. — Двери открыты.
Штреллер нажал другую кнопку.
— Теперь закрыты. Полагаю, не стоит пока оставлять их открытыми, мало ли что предпримут эти ваши террористы.
— Но почему вы не выбрались?! Столько времени… И несчастный лейтенант, который застрелился…
— Я выполнял инструкцию, — сухо сказал доктор. — Согласно инструкции я не имел права выйти наружу до получения информации. Когда появились вы, инструкция приказала долго жить, потому что стало ясно: база в прежнем ее виде уже не существует. А что до лейтенанта, то он все равно наверху сошел бы с ума, подцепив вирус.
Мда, а доктор-то совсем плох, подумал Гумилев. С одной стороны, сидел здесь, имея возможность в любой момент выйти на поверхность вместе с товарищем, с другой — поверил первым попавшимся людям, что они представляют собой специальную миссию ООН, вручил им секретные данные… Это, конечно, хорошо, было бы куда хуже, начни сумасшедший палить в них из своего дробовика. Как бы то ни было, выход открыт, хотя где-то впереди еще люди Роулинсона. Ладно, это следующий шаг, станем решать проблемы по мере их поступления.
— Спасибо, доктор, — сказал тем временем Решетников, рассматривая пульт. — А что вы говорили насчет уничтожения базы?
— Сейчас я несколько сомневаюсь, есть ли у вас необходимые для этого полномочия… — промямлил Штреллер, запустив пальцы в бороду.
— Мы же не собираемся ее уничтожать, — мягко, словно ребенку, в который раз повторил Гумилев. — Мы просто уточняем.
— Ах да, конечно… Секунду.
Штреллер извлек из кармана халата сложный бороздчатый ключ и вставил в отверстие сбоку пульта. Откинулась еще одна крышка, продемонстрировав небольшое табло с клавиатурой и два маленьких прибора, похожих на дистанционное управление для обычного телевизора.
— Вот. Активируется непосредственно на пульте. Можно уничтожить всю базу, можно — только подземные ярусы или же отдельные сооружения на территории. Управлять этим можно как с пульта, так и с этих маленьких переносных устройств.
— Отлично, — сказал Гумилев, осторожно беря легкий пластиковый приборчик. — А что насчет связи? Здесь есть связь с постройками наверху?
— Здесь есть всё, — с довольной улыбкой произнес доктор, снова что-то нажал и сделал приглашающий жест: — Говорите.
…Полковник Роулинсон, сидевший в башне КДП, едва не подскочил на месте, когда из покрытого пылью динамика на стене прогремел голос Гумилева:
— Полковник, вы меня слышите? Это Гумилев. Повторяю: полковник Роулинсон, вы слышите меня?
Роулинсон поискал микрофон; тот свисал со стены на пружинистом шнуре. Щелкнул кнопкой.
— Роулинсон слушает, tovarishch.
— О, я рад, что вы еще здесь, полковник. Видимо, пытаетесь проникнуть внутрь хранилища и секретных лабораторий?
— Нет, — соврал Роулинсон, хотя именно этим его люди в данный момент и занимались. Совершенно безуспешно. Полковник не смел вернуться к Мастеру с пустыми руками, прекрасно понимая, чем это может для него закончиться.
— Врете, — угадал Гумилев. — Ну да ладно, не в этом дело. Видите ли, полковник, как это частенько бывает в азартных играх — а мы же с вами играем в азартную игру, да?! — ситуация переменилась на прямо противоположную. Вы где сейчас находитесь?
— На башне КДП, — на сей раз Роулинсон сказал правду, ему было интересно, что же затевает русский.
— Чудесно. Стало быть, вы можете видеть из окна два пустых ангара чуть левее. Видите?
— Вижу. — Полковник начал раздражаться. Что он задумал?!
— Хорошо.
Коробки ангаров неожиданно окутались клубами дыма и пыли, оседая внутрь себя. Через миг до башни КДП долетел чудовищный грохот; одно из треснувших стекол вылетело и осыпалось на пол. Полковник присел за столом и прикрыл руками голову. Несколько тревожных секунд он ожидал, что взорвется и КДП, но больше ничего не произошло. Осторожно выглянув из своего укрытия, Роулинсон обнаружил, что оба ангара превратились в груды мусора и обломков. В помещение вбежал капитан Долтри.
— Вы живы, сэр?! — закричал он. — Что это было?!
— Вон отсюда, капитан! — хрипло рявкнул Роулинсон, отряхиваясь.
Капитан тут же исчез так быстро, как и появился.
— Как вам небольшая демонстрация наших новых способностей, полковник? — послышалось из динамика.
В голосе русского сквозило неприкрытое ехидство.
— Что это было, черт побери?! Вы нашли систему уничтожения базы?!
— А вы догадливы, полковник. Да, мы нашли систему. Резервный пульт. Полагаю, даже если вы сейчас активно займетесь деактивацией этой системы, у вас все равно не найдется достаточно времени, чтобы успеть до очередного взрыва. А ведь я и сам пока не знаю, что именно взорву. Может быть, центр инженерной поддержки или еще один ангар. А может быть, электроподстанцию или вертолетную площадку. Или контрольно-диспетчерский пункт, где вы сейчас находитесь.
— Постойте, tovarishch, — сказал Роулинсон, вытирая пот со лба. — Раз уж вы со мной связались, следовательно, не исключаете возможности договориться. Вы, видимо, хотите попросить меня, чтобы я выпустил вас из заточения?
— Нет, полковник, не хочу. Дело в том, что из заточения мы уже выбрались самостоятельно.
Роулинсон злобно скрипнул зубами, а русский продолжал:
— Меня интересует сразу несколько вещей. Вопервых, что с моими людьми и где они находятся? Вовторых, на каких условиях вы согласитесь выпустить нас с базы? И втретьих, чего хочет Мастер?
Полковник осознал, что до сих пор стоит в неприличной позе — пригнувшись, с микрофоном в руке. Сел, поправил повязку на шее, откашлялся и начал:
— Ваши люди в безопасном месте. Я не скажу, в каком именно, чтобы вы не взрывали здесь все подряд без риска уничтожить своих. Уверяю, с ними ничего плохого не произошло… пока не произошло. С базы я вас выпущу, если вы сделаете то, о чем мы договаривались изначально, — предоставите нам полученные данные. Они нужны Мастеру, потому что у Мастера далеко идущие планы. Вы видите в нем некую мрачную фигуру, а на деле он пытается возродить цивилизацию. Американскую цивилизацию.
Динамик молчал. Роулинсон не стал торопить русского — видимо, тот отключил микрофон и советовался со своими.
— Хорошо, — сказал наконец Гумилев. — По поводу данных хочу вас разочаровать — все эти секретные лаборатории и то, что в них хранилось, оказалось банальной фальшивкой. Фальшивкой, которая создана для запудривания мозгов налогоплательщикам и паяцам из Белого Дома.
— Я вам не верю, tovarishch. — Роулинсон даже помотал головой, словно русский мог его видеть.
— Он говорит правду, мистер… ээ… Роллинз? — Это был незнакомый голос безо всякого акцента, явно настоящий американец.
— Роулинсон, — нервно поправил полковник. — Вы еще кто?
— Доктор Захария Штреллер, сотрудник базы. То, что вы обнаружили, не более чем чучела и макеты. Фикция.
— Этого не может быть, доктор. Это глупость. Зачем?!
— Мистер Гумилев вам все объяснил.
— Но погодите расстраиваться, полковник, — это снова говорил Гумилев. — Мы тут кое-что нашли. Кое-что настоящее. И, если вы в самом деле заботитесь о возрождении цивилизации… американской цивилизации… то мы готовы этим кое-чем настоящим с вами немного поделиться. С учетом наших нынешних возможностей мы могли бы вообще диктовать свои условия…
— …Не могли бы, — мстительно перебил Роулинсон. — У меня ваши люди. А если вы возьметесь взрывать все подряд, то можете их угробить.
— Вероятно. Но с тем же успехом я могу угробить вертолет или станцию вашего подземного поезда, хотя и не знаю, где она находится… Впрочем, вот доктор Штреллер мне подсказывает, что он как раз прекрасно осведомлен. Поэтому, полковник, давайте сделаем друг другу кое-какие скидки и перестанем играть в солдатики.
— Я готов, — нехотя произнес Роулинсон.
В самом деле, русский играл более сильными картами. В конце концов, сюда всегда можно вернуться, а на первый раз привезти с собой нечто внушительное, что оценит Мастер. Опять же надо дождаться, пока русский со своей компанией вылезет наверх. Не оставит же он кого-то за пультом нажимать красные кнопки?
— Да, — словно читая мысли полковника, добавил Гумилев, — взрывать объекты на территории базы я могу при помощи переносных пультов. Их два, один — у меня, второй — у одного из моих людей. Делайте надлежащие выводы, полковник, если вы вдруг уже прикинули, где посадить снайперов. И помните, что я способен взорвать и всю базу сразу. Тогда никто, включая меня и вас, отсюда не уйдет, не улетит и не уедет.
— Я ведь уже сказал: я согласен на ваши условия. Выходите.
— Когда мы выйдем, я извещу вас, — заключил Гумилев. — Прикажите вашим людям подняться наверх — если кто-то попадется мне в коридорах, я нажму на кнопочку. И предупредите их, чтобы не вздумали палить, когда я выйду к вам на переговоры. Помните про второй пульт. Так что солдаты, которые меня увидят, должны сразу же отвести к вам.
Пыльный динамик снова умер. Роулинсон отшвырнул микрофон, заплясавший на шнуре, и оглянулся, услышав шаги. В дверях снова маячил Долтри.
— Какого черта, капитан?!
— Русский, сэр. Один из тех, кого мы взяли в плен. Он очень хочет с вами поговорить.
— Мне некогда, — сердито бросил полковник. — Распорядитесь убрать людей из внутренних и подземных помещений базы. Русские, что закрылись у инопланетян, собираются выходить наверх, и ситуация такова, что нам придется принять их требования.
— Да, сэр, я распоряжусь… Но этот русский… Он был настойчив. Попросил напомнить вам, если вы откажетесь от беседы, о Мексике. И передать какую-то галиматью: «День 4 Ахау 3 Канкин. «Гленфиддиш». Скарабей».
Полковник Роулинсон хотел было выругаться в ответ на эту бессмыслицу, но понял, о чем речь, и остолбенел.
Маккормик смотрел на лежащий перед ним металлический кругляшок. Кругляшок как кругляшок, размером с серебряный доллар, но вот беда — посередине кругляшка ярко мигала оранжевая лампочка, а сам он издавал противный, громкий, врезающийся в мозги звук, словно москит, пробравшийся в комнату и не дающий спать.
В фургончик вошел Ковальски с бутылкой ледяного пива в руке и замер с открытым ртом, собравшись было что-то сказать.
— «Крот», — коротко прокомментировал Маккормик.
— Я ни разу не видел, как эта штука работает… — промямлил Ковальски.
Кругляшок представлял собой мощный приемник, который получил сигнал от еще более мощного передатчика через военный спутник связи. Передатчик был у агента в группе Гумилева и включался в случае крайней опасности. К тому же он был одноразовым, передавал сигнал в течение десяти минут и безвозвратно отрубался. Поэтому Ковальски бросил бутылку, не обращая внимания на то, что пиво полилось под ноги, и кинулся к ноутбуку. Он быстро ввел код, соединился со штаб-квартирой и через пару минут уже знал, откуда именно поступил сигнал.
— База ВВС Неллис, — сказал Ковальски удовлетворенно. — Черт, Буч, я свое пиво разлил.
Кругляшок мигнул в последний раз, печально пискнул и затих.
— Почему я не удивляюсь?! — воскликнул Маккормик. — А я ведь говорил этим остолопам, что с русскими нужно что-то делать! Директор…
— Тс-с! — Ковальски поднес палец к губам.
— Да перестань ты! — продолжал бушевать Маккормик. Агент вскочил и принялся мерить шагами тесное пространство фургончика. — Не нужно было их никуда выпускать! Этот майор, он слишком много о себе возомнил! А генерал Хардисти?! Во имя Христа и его мамаши, он-то куда смотрел?! Или дело генералов у нас теперь выдавать идиотские разрешения всем, кто попросит?
— Хватит орать, — недовольно сказал Ковальски. — Что ты предлагаешь?
— Я предлагаю сыграть ва-банк, Пол. Взять вертолет и полететь на авиабазу.
— Ты с ума сошел. Мало нам неприятностей на наши задницы, так еще и попремся на Закрытую Территорию?! Я не хочу подхватить этот хренов вирус!
— Я все предусмотрел, — поднял палец Маккормик. — Русские оставили здесь несколько специальных костюмов, в которых можно чувствовать себя спокойно относительно вируса. К тому же они и пулю вроде бы неплохо держат.
— А транспорт?
— Тут неподалеку есть частный аэродром. Я реквизирую у них вертолет.
— Да они же засудят Бюро. И потом, военные… как ты возьмешь костюмы?
— Уговорю майора Магдоу.
— Слушай, ты сумасшедший, — заявил Ковальски. — И я тоже сумасшедший, потому что готов подписаться под твоей авантюрой. Но давай действовать поскорее, потому что мы не знаем, что там происходит.
— Скоро узнаем, — мрачно пообещал Маккормик и засунул в карман бесполезный уже кругляшок-передатчик. — А этот «крот» — он вовсе не такой крутой парень, как мы думали, раз попался.
— Мы еще не знаем, куда именно и как именно он попался, — возразил Ковальски.
Маккормик не нашелся, что на это ответить.
Реквизировать небольшой «Белл» у хмурого одноглазого хозяина аэродрома оказалось не таким уж сложным делом — значки и удостоверения агентов ФБР чего-то еще да стоили в Америке.
— Куда полетите? — осведомился он, заправляя машину горючим.
— Государственная тайна, — отрезал Ковальски.
Одноглазый равнодушно пожал плечами и сплюнул.
— Надеюсь, Бюро мне заплатит, если угробит технику, — заметил он.
…Когда «Белл» приземлился на площадке базы Магдоу, сам майор уже был тут как тут. Не дожидаясь, пока лопасти винтов остановятся, он подбежал, пригибаясь, к вертолету и крикнул:
— Вы опять тут?!
— Мы опять тут, — подтвердил Ковальски, выбираясь из кабины. — Нам требуется ваша помощь, майор.
— Я не подчиняюсь ФБР, — сухо возразил Магдоу. — Более того, я бы советовал вам покинуть площадку. Гражданскому вертолету здесь делать нечего.
— Майор, прекратите шуметь, — примирительно сказал Маккормик. — Ваши русские попали в беду, судя по всему.
— Да, связи с группой нет, — признался Магдоу. — Но почему вы решили, что они именно попали в беду?
Агенты переглянулись.
— Дело в том, что там есть наш человек. Он подал сигнал SOS, право на который имел только в самом крайнем случае.
— А вы ушлые ребята, — с некоторым уважением произнес майор.
— Что есть, то есть, — не стал спорить Маккормик.
— И кто он, ваш человек? Я там со всеми знаком.
Агенты снова переглянулись.
— Сами не знаете, — правильно понял заминку майор.
Ковальски вздохнул.
— Хорошо, — продолжал Магдоу, — и какие у вас предложения? Судя по тому, что вы прибыли на этой мясорубке, а не приехали на своей красивой черной автомашине, вы собираетесь за периметр лететь. Не стоит напоминать, что это опасно и вас могут, к примеру, сбить?
— Не стоит, — покачал головой Маккормик.
— Что от меня-то требуется? — устало спросил майор.
Он выглядел далеко не лучшим образом, наверное, уже получил не один нагоняй от руководства, потому что разрешение разрешением, но связи-то с миссией нет…
— От вас требуются костюмы. Сами понимаете — за периметром вирус. А у русских были средства защиты.
— Ах, это… — Магдоу помассировал виски. — Да, думаю, три костюма там осталось.
— Три?
— Я ведь полечу с вами. Этот вопрос не обсуждается, господа. Иначе никаких костюмов вы не получите, пока сюда не явится ваше высокое начальство, да и то не факт.
Агенты переглянулись в третий раз.
— Хорошо, — сдался Маккормик. — В конце концов, вы военный, а мы летим не на прогулку. Лишний ствол нам очень даже не повредит.
— Кстати, о стволах, — напомнил напарнику Ковальски.
— Да, майор, о стволах. У нас только пистолеты и дробовики; не подкинете что-нибудь потяжелее из своего арсенала?
— Подкину, что с вами делать, — махнул рукой майор.
Подогнать гумилевские бронекостюмы по размеру оказалось делом несложным. Спустя примерно минут сорок оба агента и Магдоу погрузились в вертолет. За старшего майор оставил своего заместителя, капитана Левинсона, не вдаваясь в объяснения.
— Если вернемся, вам не избежать неприятностей, — предостерег Ковальски.
— Какая разница, — поморщился майор. — Я уже привык. И потом, еще нужно вернуться… На самом деле взять бы с собой еще несколько человек, у меня есть хорошие ребята, которые в огонь и в воду…
— Но у нас нет костюмов, — возразил Ковальски.
— То-то и оно, — развел руками Магдоу.
Через четверть часа летящий вертолет был обстрелян с земли из легкого оружия. Это был не «Сикорский», как у Гумилева, а обычная гражданская модель, и пули в некоторых местах насквозь пробили обшивку и плексигласовые окна. По счастью, никто не пострадал.
— А я предупреждал, — сказал майор, вглядываясь в проплывающий внизу безрадостный пейзаж. — Тут народец такой — могут и «Стингером» долбануть.
Маккормик ничего не ответил, но на всякий случай поднял «Белл» повыше, словно это могло спасти от обстрела из ПЗРК. Ковальски вслед за майором посмотрел в окошко и поежился.
— А что вы делали, майор, когда все это началось? — неожиданно спросил он.
Магдоу задумался, подперев кулаком подбородок.
— А знаете, не помню, — с некоторым удивлением произнес он. — Совершенно не помню, что я делал… И потом, как разграничить, когда именно все началось? Когда мы узнали об этом из телевизионных новостей? Или когда наш полк послали перекрывать федеральную автотрассу?
— Люди часто не помнят, что делали, когда свершилось то или иное историческое событие, Пол, — вмешался Маккормик. — Или не хотят об этом рассказывать.
— Я видел телепередачу про ветерана Второй мировой, — добавил майор. — Ведущий спрашивал старичка, что тот делал, когда японцы напали на Перл-Харбор и раздербанили к чертовой матери почти весь наш тихоокеанский флот. Знаете, что ответил старичок?
— Что? — спросил Ковальски.
— «Я, — говорит, — пьяный валялся. Мы с парнями обыграли в бейсбол команду из соседнего городка, ну и отметили это дело. Очухался весь в блевотине, а папаша и говорит — вставай, сукин сын, у нас война с узкоглазыми».
Маккормик громко расхохотался, а Ковальски покачал головой:
— Ерунда. Такое не выпустили бы в эфир.
— А сюжет и не выпустили. Просто у меня приятель работает на телеканале, он мне показал.
— Вот видишь, — заметил Маккормик напарнику. — Да ты сам-то помнишь, чем занимался?
— Конечно. Сидел дома, читал «Ветер в ивах» [63].
— У тебя разве есть ребенок? — несказанно удивился Маккормик.
— При чем тут ребенок? Нет у меня никакого ребенка.
— А кому же тогда ты читал «Ветер в ивах»?!
— Я просто так его читал. Я очень люблю эту книгу.
— Интересно, что сказал бы психолог из Бюро, — покачав головой, пробормотал Маккормик и заложил крутой вираж.
Напарник обиженно посмотрел на него и отвернулся. Но долго молчать он не смог — видимо, нервное — и некоторое время спустя поинтересовался у Магдоу:
— Майор, а правда, что русские много пьют?
— Эти пили мало, — сказал Магдоу. — С другой стороны, я частенько вижу у нас в глубинке парней, которые всегда рады нализаться в лоскуты. Свиньи есть среди любого народа.
— Это точно, — философски кивнув, согласился федеральный агент.
Дальше они летели в тишине, если не считать монотонного гудения роторов, до тех пор, пока впереди не показались постройки базы Неллис, торчащие на берегу высохшего озера.
— Мне всегда было интересно, что они здесь на самом деле прячут. — Ковальски поправил лежащую на коленях М4. — В какой-то уфологической книжке я читал…
— Лучше бы ты еще раз перечитал «Ветер в ивах», — мрачным тоном перебил его напарник.
«Белл» немного снизился и сделал круг над авиабазой. Выглядела она покинутой, но на площадке стоял «Сикорский», принадлежавший гумилевской группе, хорошо знакомый и агентам, и тем более Магдоу. Возле вертолета виднелись человеческие фигурки в форме и с оружием; неожиданно они принялись стрелять в направлении «Белла».
— Твою мать! — изумленно воскликнул Маккормик и резко стал набирать высоту, уходя в сторону гор. — Они же палят в нас!
— Это еще что за ублюдки?! — возмутился Ковальски.
— Ну, кто-то же вынудил вашего агента дать сигнал SOS, — рассудительно сказал майор. — Видимо, эти самые ублюдки. Возможно, уцелевший персонал базы. Или те, кто ее захватил. На Закрытой Территории полным-полно вооруженных людей.
— Будете вы нам рассказывать… — буркнул Ковальски, которому сделалось стыдно перед майором.
Пугаться выстрелов с земли не стоило, эти идиоты стреляли куда попало из своих автоматических винтовок, попасть в маленький юркий «Белл» у них практически не было шансов.
— Сядем вон там, — показал рукой Маккормик на небольшую площадку среди гор. — Недоумки на базе решат, что мы испугались и свалили прочь, а мы тихонько проберемся туда и посмотрим, в чем дело.
— Я бы не стал их так недооценивать, — сказал майор.
— У вас есть другие предложения, сэр? — ядовито осведомился агент.
— Боюсь, что нет.
— В таком случае мы садимся.
Пилотом Маккормик оказался классным и без проблем посадил вертолет на маленький пятачок. Потом залез в карман бронекостюма и достал плоскую металлическую флягу.
— Предлагаю хлебнуть перед началом операции.
— Что это? — подняв бровь, спросил Магдоу.
— Всего лишь чистый джин, майор. «Бомбей», голубой сапфир. Ни тоника, ни льда у меня нет, но эту марку я предпочитаю пить чистой.
— И этот человек попрекает меня «Ветром в ивах», — съязвил Ковальски, отвинтил крышечку и сделал глоток. Потом передал ее майору, тот покачал головой.
— Лишнее. Если оставите мне на потом, когда все закончится, не откажусь.
— Не уверен, — покачал головой Маккормик, забрал фляжку, глотнул и спрятал ее обратно.
— Не уверены, что останется, или не уверены, что все закончится?
— Да ни в чем я сейчас не уверен, — честно признался федеральный агент и открыл сдвижную дверь вертолета. Спрыгнул на землю, за ним спустился Ковальски. Майор вздохнул и последовал за фэбээровцами.
— А ведь они попали, — уныло сказал Ковальски, осматривая вертолет.
— Кто?!
— Эти уроды из своих винтовок. Пробили бак. У нас нет топлива. Отлетались.
Под «Беллом» расплывалась огромная лужа.
— Черт с ним, — махнул рукой Маккормик, — если что, возьмем «Сикорский», он всех вытащит.
Ковальски огляделся. Справа от вертолета поднималась вертикально вверх скалистая стена, мечта альпиниста — скальная порода была гладкой, с геометрическими выступами и редкими жесткими кустиками, кое-где пробившимися из крошечных щелей. С другой стороны площадки, словно нарочно, чтобы укрыть ее от чужих глаз, было нагромождение валунов, поросших мхом и пышным кустарником. Кустарник на вид был колючим и неприветливым, поэтому Ковальски не стал лезть туда, опасаясь повредить скафандр.
— Ну что, не будем терять время? Пока эти уроды внизу не очухались и не удумали что-либо предпринять, — решительно скомандовал Магдоу и первый шагнул на едва заметную тропинку. Фэбээровцы двинули за ним, недовольно переглянувшись. В скафандрах было жарковато, и Магдоу почувствовал, что по виску стекает пот. «Черт меня дернул полезть в это пекло, во всех смыслах этого слова», — мысленно ругал себя майор, оскальзываясь на щебенке.
Маккормик и Ковальски, чувствуя себя ненамного лучше, спускались следом по узкой тропинке вниз по склону, как вдруг из-за вертикально торчащего обломка скалы появился человек с автоматом в руках.
— Что за черт?! — воскликнул он, одновременно нажимая на спусковой крючок.
В ответ агенты открыли огонь, и человек покатился вниз, стукаясь каской о камни. Вскоре он затих. Фэбээровцы осторожно поднялись на ноги и с ужасом увидели, что майор Магдоу лежит возле тропинки, широко раскинув руки.
— Что с ним, Буч?! — спросил Ковальски, тяжело дыша.
— Готов, — констатировал Маккормик. — Черт, прямо в лоб… Я думал, эти русские шлемы крепче.
— Это биозащитный скафандр. Он от другого предохраняет.
Ковальски стащил с майора шлем, но дальше проверять не стал — дыра во лбу не оставляла сомнений. Агент перекрестился и пробормотал:
— Упокой, Господи, его душу…
— Не время для молитв, Пол, — поторопил его Маккормик, тревожно озираясь. — Хорошо, если этот хрен был тут один. А если их несколько? А если он успел позвать своих?
— Хорошо, хорошо, — недовольно сказал Ковальски, поднимаясь с колен. — Мы что, так и бросим его здесь?
— А что такого? Место ничуть не хуже и не лучше других. — Маккормик поднял винтовку майора и повесил себе на плечо, потом вынул из гнезд на костюме магазины. — Идем, Пол. Если они хотят войны, они получат войну.
…Русский сидел перед Роулинсоном, и полковник внимательно его рассматривал. Человек как человек, достаточно молодой, но с какой-то… излишней серьезностью, умудренностью, что ли, в лице. Русский спокойно выдержал пристальный взгляд Роулинсона, мягко улыбнулся. Складывалось впечатление, что не он в плену у полковника, а совсем наоборот.
— Вы кто? — спросил Роулинсон.
Хотел сделать это внушительно, весомо, но чертово горло снова подвело, и вышло сорванное карканье. Боль в изуродованной трахее отозвалась по всему телу, полковник невольно поморщился.
— Меня зовут Нестор Тарасов, но это вам ничего не скажет, мистер Роулинсон.
— Тогда какого черта вы играете со мной в шарады? «Гленфиддиш», «скарабей»… Что вы знаете о Мексике и об экспедиции Либеропулоса? А самое главное, откуда? Хотя я догадываюсь… Этот русский, Нефедов, он, наверное, выжил?
Полковнику приходилось говорить громким хриплым шепотом, явно приближался очередной приступ. Роулинсон старался, чтобы солдаты в такие минуты его не видели, а уж русскому и подавно негоже… С другой стороны, он прекрасно понимал, что если сам порой побаивается смотреть на себя в зеркало, то каково другим? Полковник даже не предполагал, что все приведет к такому вот. Когда он выбрался из неглубокой могилы, обламывая ногти и выплевывая землю вперемешку с засохшей кровью, то искренне обрадовался тому, что жив. Жив вопреки всему. С того момента он часто не мог понять, а жив ли он вообще и что с ним происходит.
— Да, Нефедов выжил, — спокойно сказал русский. — Но, что самое любопытное, вы тоже выжили — после досадного инцидента с покойным профессором Ломаксом, который вас… ээ…
— …Который меня зарезал, — закончил за русского Роулинсон. — Я привык называть все вещи своими именами, tovarishch.
Услыхав последнее слово, русский снова улыбнулся, мимолетно, словно припомнил пришедшуюся кстати старую шутку.
— Видите ли, — продолжал Тарасов, — я ученый, как вам, наверное, уже известно. Я специализируюсь в разных областях, в том числе и в медицине. Я хороший врач. Непростой, необычный. А вы… Вы тяжело больны. Чтобы определить это, не нужен диплом. А чтобы вылечить — никакой диплом не поможет.
Неожиданно русский поднялся и прошелся туда-сюда. Поправил на стене какой-то древний, никому не нужный график в рамочке.
— И как поживает Нефедов? — спросил полковник, стараясь держать себя в руках и не обращать внимания на выходки русского. — Надеюсь, он в добром здравии?
— Более чем, — закивал Тарасов, снова садясь в кресло. — И часто вспоминает, как вместе с вами раскапывал захоронение в Мексике. Скарабей, черный порошок… А вы помните, когда на нас напали местные? Вы еще переводили с юкатанского языка, сказав, что «хренов Мэл Гибсон снял на этом языке свой чертов «Апокалипсис», такое кино про древних индейцев». А потом удирали через сельву, и Лафонсо Ченнинг сказал Нефедову: «Если снова прикроешь мою задницу, как тогда, в Тикрите, с меня бутылка бурбона. Любишь бурбон?» Нефедов сказал, что предпочитает скотч, и Ченнинг ответил: «Тогда тебе Чарли проставится». А потом вы постоянно приставали к Нефедову с ехидными разговорами о том, сколько людей убил злобный Сталин и не пора ли русским покаяться за преступления коммунистов…
Полковник остановившимся взглядом следил за русским. Он знал чересчур много. Допустим, Нефедов что-то мог рассказать о той злополучной экспедиции, даже какие-то детали, но не в таких же количествах, не с такими подробностями… Здесь был какой-то подвох, Роулинсон чувствовал его, но не мог разгадать.
— Я понимаю, о чем вы думаете, Чарли, — просто сказал Тарасов, сложил руки на груди и нагнулся ближе к полковнику. Запаха разложения он словно не чувствовал. — Это
Роулинсон молчал. Он просто не мог поверить в происходящее. Сидевший перед ним человек был моложе Игната Нефедова. Он совсем не был похож на Игната Нефедова. Он
— Какое пиво я пил? — превозмогая боль, спросил полковник.
— «Текате», — с готовностью ответил русский. — И жаловались, что оно имеет привкус мочи. А покойный Блэки советовал вам пить аутентичные напитки конкретных стран.
— Как погиб Леттич?
— Его застрелили, и он упал в костер.
— А незадолго перед этим…
— Незадолго перед этим он растянул связки. И я наложил ему повязку, гель с ибупрофеном.
Русский выжидающе смотрел на полковника, словно подначивал — ну, давай еще вопросы, давай, у меня на все найдутся ответы. И Роулинсон сдался.
— Я не могу в это поверить, — честно сказал он, — но мне приходится. Ты не оставил мне шансов, tovarishch. Полагаю, объяснять ты не станешь? Я вижу, это не пластическая операция. Тут что-то посерьезнее.
— Это сложно и долго. Возможно, когда-нибудь… Хотя в объяснение будет весьма сложно поверить. Я, например, тоже очень удивился, когда увидел вас тут живым. Потому что закапывали мы с Ченнингом определенно труп.
— Боюсь, я ничего вам не смогу разъяснить.
— Зато я смог бы. Мне приходилось встречать беспредметников, Чарли, но сейчас опять же не время говорить о том, что означает этот термин. А вот помочь я вам могу. Вы, верно, сильно страдаете из-за той раны?
— Страдаю?! — Полковник горько усмехнулся. — Страдаю?! Это состояние нельзя назвать страданием. Иногда я чувствую себя совершенно здоровым, пока… Пока не взгляну в зеркало. Иногда я чувствую себя так, словно я умер. Я почти не ем. Я много пью, но алкоголь на меня действует крайне редко. Лекарства, которые я смог найти, мне не помогают, а наши врачи в Солт-Лейк-Сити разводят руками.
— Можно мне снять ваши бинты? — склонив голову набок, попросил Тарасов. Да, именно Тарасов — полковник решил называть этого человека его новым именем, потому что это был Нефедов, но в то же время совсем не Нефедов. Так недолго и свихнуться, поэтому пускай остается Тарасовым.
— Снимай, tovarishch.
Русский поднялся, обошел стол и принялся разматывать бинты с горла Роулинсона. До сих пор полковник доверял это лишь своим медикам, а потом и вовсе наловчился делать все сам. Слой отходил за слоем, неприятно потрескивая.
— Черт… — Тарасов поморщился, отбросив бинты в сторону. — Еще хуже, чем я думал. Как вы ухитряетесь есть?
— Я же сказал — я почти не ем. Только пью, — просипел Роулинсон, которому без бинтов говорить стало еще неудобнее, чем с бинтами.
Русский осматривал горло, трогая его тонкими холодными пальцами. Присвистнул, поморгал и велел:
— Закрой глаза, Чарли.
Полковник послушно закрыл глаза и почувствовал, как русский обхватывает его шею обеими руками, словно намереваясь задушить. Ладони плотно легли на безжизненную липкую кожу, затем от них распространилось тепло, странно покалывающее и успокаивающее. А потом вспыхнула боль, страшная боль, подобной которой Роулинсон не испытывал с того момента, как ему в горло вонзил кинжал сошедший с ума профессор Ломакс. Боль усиливалась, полковник взвыл, забился в кресле, пытаясь вырваться; сквозь звенящую пелену он слышал, как русский громко крикнул кому-то:
— Назад! Вон отсюда!
Наверное, охрана, подумал полковник с пугающим его самого равнодушием. Сейчас они его пристрелят.
Но никто не стрелял. Боль схлынула точно так же, как и пришла, безжалостные руки на горле разжались, звон в ушах прекратился. Роулинсон схватился за горло, и тут же раздался окрик:
— Не трогать!
Полковник осторожно открыл один глаз.
Русский стоял возле него, у дверей, наставив на него автомат, торчал один из охранников, второй выглядывал из коридора. Но слова Тарасова относились вовсе не к ним.
— Не трогать! — строго повторил русский полковнику. — А вы, чем маячить тут, принесите аптечку! Бинты, дезинфицирующее средство…
— Выполняйте! — подтвердил приказ Роулинсон.
Солдаты переглянулись, тот, что заглядывал внутрь, поспешно исчез.
— Ты тоже пошел вон отсюда! — велел полковник.
— Вы уверены, сэр?! — с сомнением покосился охранник на русского.
— Я приказываю, идиот!
Солдат, пятясь, вышел из помещения КДП, и только сейчас Роулинсон обратил внимание, что горло почти не болит, лишь немного саднит, как при ангине. Говорил он тоже не так, как раньше, — громко, внятно, без хрипов…
— Не спеши радоваться, — догадавшись, о чем думает полковник, сказал русский. — Случай очень запущенный, мне тебя еще лечить и лечить, Чарли.
— Спасибо, tovarishch.
— Я же говорю — рано радуешься. К тому же я буду откровенен — все, что я делаю, я делаю не просто так, не бескорыстно.
— Чего ты хочешь?
— Погоди немного, сейчас явится твой человек с аптечкой, я сделаю все, что необходимо, и тогда уже поговорим предметно.
— Я и так догадываюсь. Попросишь, чтобы я отпустил всех ваших людей? Боюсь, это не совсем в моей компетенции.
— А еще ты думаешь, что ничего не мешает забрать меня с собой безо всяких условий и заставить лечить, так? Я прекрасно изучил тебя еще по Мексике. Однако ты меня тоже знаешь неплохо. Я не добрый доктор Дулитл, к которому хоть сегодня приходи лечиться «и корова, и волчица, и жучок, и червячок»… Под пистолетным дулом я лечить не могу. Но, понимая, что ты тоже человек подневольный, я хочу предложить тебе сделку, которая устроит и меня, и тебя, и твоего хозяина.
— Если ты о Мастере, то он мне не хозяин, — возразил полковник, едва сдерживая желание ощупать горло. Так человек постоянно трогает языком лунку на месте удаленного зуба, хотя врачи-дантисты обычно велят не делать этого ни в коем случае. — Мы с ним скорее симбионты.
— Тем лучше, — улыбнулся Тарасов.
И в этой улыбке полковник наконец-то увидел именно ТОГО Нефедова, с которым вместе продирался через сельву, убегая от чокнутых аборигенов, пытавшихся уничтожить их за вскрытие древнего храма. Нефедова, который в чем-то изменился, но в чем-то остался прежним. И от этого он вовсе не стал менее опасным. Скорее, совсем наоборот.
Русский хотел тем временем добавить что-то еще, но тут появился медик. Он поставил на стол свою сумку и собирался ее открыть, но Тарасов цыкнул на бедолагу, и тот убрался восвояси.
— Где вы их только насобирали, — проворчал он, вскрывая хрустящую оболочку индивидуального перевязочного пакета. — Деревенщина…
— Других нет, — вздохнул полковник. — Выбирать, знаешь ли, не приходилось. Еще у нас полно черных, мормонов…
— Как это до вас до сих пор не добрался Макриди?
Тарасов принялся бинтовать шею, смазав ее чем-то ледяным и пахучим.
— По идее, люди Макриди ничем не отличаются от наших. Тот же сброд. Макриди и сам-то до Катастрофы торговал подержанными тачками, а вовсе не командовал дивизией. Однако, tovarishch, ему очень везет. И мне кажется, здесь кроется какая-то хитрость. Но черт с ним, с Макриди. Что ты там хотел предложить.
— А предложить… — Русский прервался на мгновение, чтобы закрепить конец бинта, и повторил: — А предложить я хотел вот что…
…Ростислав Шибанов сделал пару глотков воды и покосился на забинтованное плечо. Кровь вроде бы остановилась, местный коновал сделал свое дело исправно. Болеть тоже не слишком болело — наверное, болевой порог у хоккеиста вообще был выше, чем у обычного человека. Постоянные травмы, стычки, столкновения приучили тело не реагировать на ерунду. Однако на хоккейном корте в него ни разу не стреляли…
Он подошел к двери. Вынул из чехла фигурку Скорпиона, о котором совсем запамятовал. Нет, конечно, все это лишь совпадения. Случайное везение… Что может произойти сейчас? Стены обрушатся? Как там у Пушкина было: «Темницы рухнут, и свобода вас встретит радостно у входа, и братья…» Что подадут братья?! Вылетело из головы, а ведь учил же, пятерку заработал в свое время!
— Джей, ты, часом, Пушкина не читал? Это такой русский поэт.
— Чувак, с какой стати мне читать русских поэтов? Я и американских-то толком не помню.
— Напрасно, — наставительно сказал Ростислав. — Это классика. К тому же Пушкин был частично эфиоп.
— Не, братан, эфиоп — это не то. Эфиопия — это реггей, растаманы, Джа и прочие карибские дела. Я по такой музыке не особо прохожу, откуда мне знать вашего Пушкина. А для кого он писал тексты? Неужто для Боба Марли?!
— Ты неисправим, Джей, — махнул рукой Шибанов и вновь повернулся к двери.
Нет, сломать ее невозможно. Бывшую гауптвахту, или что это было за помещение, строили без затей, но прочно. А может, это и не гауптвахта вовсе — есть она вообще в американской армии, то есть была ли?
Внезапно за дверью что-то зашебуршилось. Ростислав повернулся и прижал палец к губам, потом прислушался. Да, определенно кто-то возился с замком, звенел ключами. Перепились они там, что ли? Шибанов прижался ухом к железу двери, пытаясь уловить еще какие-то звуки и понять, сколько человек снаружи. Один? Нет, кажется, двое… Может, рискнуть?!
— Эй! — шепнул он, сунул Скорпиона в чехол и кивнул на дверь, показывая два пальца. Джей сразу же сообразил, на что намекает Ростислав, спрыгнул с койки и поднял одну из консервных банок, оставшихся неоткупоренными. Подбросил в ладони, чтобы легла поудобнее, и встал за дверным косяком.
Громко щелкнул открываемый замок, дверь отворилась, и на пороге появилась фигура в армейском защитном обмундировании. Джей-Ти с размаху врезал по шлему банкой и отскочил в сторону, тряся ушибленной рукой. Ростислав, словно пытаясь пробить защиту команды противника, бросился вперед, выставив здоровое плечо. Удар оказался сильным, но Шибанов удержался, а вот вошедший повалился навзничь обратно в коридор, и только теперь Ростислав увидел, что там стоит еще один человек. С ним он ничего не успел сделать — в воздухе мелькнул приклад и обрушился на затылок хоккеиста. Последнее, что увидел Шибанов, была валявшаяся на бетоне сплющенная банка, из которой вытекал красный, как кровь, соус.
Андрей Гумилев держал пульт осторожно, словно гранату. По сути, это и была граната, и даже гораздо более опасная, чем обычная осколочная. Второй пульт, резервный, он передал Решетникову.
Носители с данными тащил Вессенберг — он, похоже, никому не собирался доверять эту почетную обязанность. Гумилев прекрасно понимал ксенобиолога, но сам почему-то не чувствовал особенной радости. Фальшивый «музей» его удивил значительно больше, а после обмана правда оказалась уже не столь поразительной. Конечно, со всем этим нужно будет разобраться, но для начала-то необходимо выбраться с базы. В противном случае их находка так и останется тайной за семью печатями…
Несколько контейнеров по согласованию с доктором Штреллером они все же подняли на мини-лифте. Гумилев рассудил, что их можно отдать Роулинсону, тем более, по словам все того же доктора, там не было ничего экстраординарного. Самое ценное находилось у Вессенберга.
— Андрей Львович, — окликнул Миллерс, когда они вышли в коридор и направились к лестницам. — Может, давайте, я вперед пойду? Проверю, что происходит… Мало ли что этот тухлый полковник выдумал. Вдруг там засада?
— Да нет, Антон, не будет там засады. При всех своих недостатках полковник на идиота не похож. Мы ему наглядно продемонстрировали, что можем натворить.
— И все-таки не доверяю я ему… — буркнул Миллерс, нервно поглаживая цевье дробовика.
Спокойнее всех чувствовал себя доктор Захария Штреллер. То, с какой легкостью они покинули отсек, где доктор безвылазно сидел пару лет, окончательно убедило Гумилева в том, что бедолага спятил. Сейчас доктор, который остался в своем перепачканном халате, но зато снова напялил каску, шел чуть впереди и еле слышно напевал мелодийку из старой комедии «В джазе только девушки». Маленький Андрей в свое время смотрел усеченную версию в кинотеатре, куда он с друзьями пробирался нелегально, потому что на этот фильм детям до шестнадцати лет вход был запрещен.
Гумилев немного беспокоился, что у профессора может не оказаться иммунитета против вируса и выход наверх для него станет фатальным. С другой стороны, вариантов не было — не оставлять же Штреллера внизу, да он и не согласился бы. Оставалось надеяться, что те, с кем он встретится наверху, иммунны и носителями не являются. Хотя…
— Послушайте, доктор! — обратился к Штреллеру Андрей, притормаживая того за плечо.
— Да? — откликнулся бородач.
— Как я уже говорил, наверху была эпидемия. Вы все это время ни с кем не контактировали, и я не могу быть уверен, что вы иммунны и не заразитесь. Я предлагаю вам надеть мой костюм. Там специальные фильтры, вы будете в безопасности.
Сумасшедший или же нет, но доктор покачал головой.
— А как же вы?
— У меня как раз иммунитет. Мы научились распознавать тех, кто не восприимчив к «Армагеддону».
— Андрей Львович! — возмущенно сказал Миллерс. — Вопервых, костюм защищает не только от вируса, но и от пуль! Вовторых, давайте тогда уж я…
— Что — ты? — перебил безопасника Гумилев. — Ты-то восприимчив! Зачем мне чокнутый охранник, который на меня же и кинется в случае чего? Да и потом, не так уж он от пуль и защищает.
Миллерс потупился, сообразив, что сморозил глупость. Потом вскинулся:
— Нет, но вот же…
— Да, Индро Юльевич тоже иммунный, но у него, к сожалению, другой размер. Мистер Штреллер в его костюм попросту не влезет.
Вессенберг внимательно смотрел на них, кажется, не понимая, о чем идет речь.
— Кому-то нужен мой костюм? — осведомился он.
— Нет-нет. Мы уже все решили, — сказал Гумилев и, не обращая более внимания на сердитое пыхтение Миллерса, быстро разоблачился, оставшись в легком зеленом комбинезоне из прочной ткани. Слава богу, поношенные туфли профессора Андрею подошли, иначе пришлось бы передвигаться босиком. — Отлично, — заметил он и помог доктору справиться с застежками шлема, запихать в который длинную бороду оказалось довольно сложно. Замигавший огонек показал, что фильтр включился. Штреллер заулыбался и показал большой палец.
— Напрасно вы все же, Андрей Львович, — не удержался от последнего замечания Миллерс и недовольно затопал вслед за доктором.
— Если я правильно понимаю, то доктор — единственный, кто на сегодня больше всех знает о здешних секретах. А значит, он ценнее тебя или меня, Антон, — серьезно сказал Гумилев. Молчание Миллерса явно означало, что безопасник так не считает.
— Ты, в самом деле, поаккуратнее, Андрей Львович, — попросил Решетников. — Костюм в самом деле пулю более-менее держал, а твой полупердончик ничего не сдержит.
— Я на рожон не полезу, Кирилыч, — пообещал Гумилев, одергивая свой зеленый «полупердончик».
Поднимались они совсем не так, как спускались, — узенькими лестницами, проложенными прямо по выдолбленным в скале вертикальным тоннелям. Переходы между этажами блокировались мощными дверьми, но доктор открывал их при помощи своего магнитного ключа-карты. Он снова что-то мурлыкал себе под нос, а однажды даже исполнил несколько танцевальных па. Мистер Штреллер явно нуждался в услугах хорошего психиатра, и чем раньше, тем лучше. Психиатр, а точнее, психолог, у Гумилева под рукой теоретически имелся — Петр Петрович Артемьев. Другое дело, что до Артемьева еще надо было добраться.
В мрачных коридорах подземных ярусов было безлюдно. По крайней мере в этой части полковник Роулинсон достигнутые договоренности выполнял. Оставалось верить, что и наверху их не встретят в штыки. Побоятся взлететь на воздух, голубчики…
— Может, вам помочь, Индро Юльевич? — спросил Гумилев у эстонца, потому что металлический чемоданчик выглядел довольно тяжелым, а Вессенберг, прямо скажем, был отнюдь не атлетического сложения.
— Ерунда… — отозвался ксенобиолог. — Я сам донесу.
— Как хотите. Я без бронекостюма, в отличие от вас, мне полегче было бы.
— Сам донесу, — повторил Вессенберг, на сей раз несколько раздраженно.
«Черт с ним, — решил Андрей, — пусть тащит, раз ему так хочется…»
Как и ожидал Гумилев, выбрались из-под земли они также вовсе не там, где спускались. Ангар, в котором находились главные ворота первого яруса, оказался южнее, а они вылезли внутри железобетонной будки, притулившейся к безрадостного вида постройкам непонятного назначения. Доктор Штреллер аккуратно закрыл за собой лязгнувшую дверь и сказал:
— Куда теперь? Где террористы?
— Полагаю, везде, — ответил Гумилев. — Давайте сделаем так: я отправлюсь на переговоры, а вы… Вы сидите пока здесь. Если вдруг что-то опять взорвется — не волнуйтесь, я могу устроить небольшую демонстрацию силы. А вот если не вернусь через полчаса, тогда пытайтесь выбраться с территории базы самостоятельно и уходите на север.
— Неразумно, — сказал Решетников, поправляя на плече дробовик. — Почему именно вы?
— Я подозреваю, что Роулинсон будет разговаривать только со мной, — возразил Гумилев, отдал Кирилычу свой пистолет и, более ничего не объясняя, осторожно покинул будку.
Прячась за выступами зданий — на случай, если его заметит какой-нибудь чересчур бдительный снайпер, — Гумилев добрался до ангара и только там увидел первого солдата. Вернее, даже трех солдат — они стояли у электрокара, грузно припавшего на спущенные колеса, и что-то обсуждали.
— Эй! — окликнул Андрей. Солдаты обернулись. — Я — Андрей Гумилев, отведите меня к полковнику.
— Руки, — неуверенно сказал один из солдат, поводя стволом штурмовой винтовки. — Руки подними.
Гумилев поднял руки, сжимая в правой пульт и держа палец на кнопке. Если доктор Штреллер ничего не путал, следующей на воздух должна была взлететь автомастерская.
— Мы получили указания насчет вас, — сказал другой солдат, опасливо посматривая на пульт. — Идемте, сэр. Руки можете опустить. Не дури, Джейк. Этот парень может взорвать всю базу, если ему что-нибудь не понравится, это же русский, они все сумасшедшие.
Джейк нехотя опустил свое оружие и мотнул головой:
— Вперед.
Немного расслабиться Андрей смог, только войдя в помещение на башне КДП. За столом сидел полковник Роулинсон, выглядевший непривычно свежим и бодрым, а у окна… У окна стоял Нестор Тарасов.
— Нестор?! — обрадовался Гумилев. — Что с нашими? Где они?
— Все в порядке. Сидят под замком, их охраняют, но никакого вреда не причинят. Я уже обо всем договорился с полковником.
Гумилев недоуменно уставился на Нестора. С какой стати медик группы договаривается с полковником? Какие у него могут быть козыри? Или Тарасов попросту не тот, за кого себя выдает?! История с таинственным исчезновением и не менее таинственным возвращением…
— О чем вы договорились? Я не давал вам таких полномочий.
— К сожалению, так вышло. Полномочия мне дала ситуация. Видите ли, мы с мистером Роулинсоном старые знакомые. Это выяснилось совсем недавно, и мне, так сказать, пришлось брать быка за рога. Уверяю, до самого нашего появления на базе я и не представлял, что полковник вообще жив. Расставались мы с ним при весьма печальных обстоятельствах.
— Кстати, вы можете сесть, — вставил Роулинсон, указывая на свободное кресло.
Гумилев сел, водя большим пальцем по гладкой круглой кнопке на пульте. Он заметил, что Роулинсон внимательно наблюдает за его движениями.
— Допустим. И о чем же вы договорились?
— Поскольку ситуация патовая, выход один — разойтись с миром. Разумеется, вы должны поделиться с полковником добычей, которую вынесли из секретного хранилища. Назовем это законной долей Республики Солт-Лейк-Сити, которую представляет полковник. Это ваше предложение, как сказал мне полковник, и, на мой взгляд, это разумно. Республика сможет легализоваться и спокойно войти в мировое сообщество после того, как разработает лекарство от вируса «Армагеддон».
— Солт-Лейк-Сити разработает лекарство от вируса?! — удивленно поднял брови Гумилев. — Вообще-то я предполагал, что этим занимается специальная миссия ООН, а также моя корпорация в России.
— А это уже вопрос этики, Андрей Львович, — все так же спокойно и рассудительно произнес Нестор. — Какая разница, кто именно разработает лекарство, если оно способно спасти миллионы людей и вновь сделать обитаемой огромную территорию, где на текущий момент царит абсолютная анархия? Я знаком с последними исследованиями — со слов того же Синцова, к примеру. Кое-чем занимался сам еще в России и могу сказать, что я достаточно близок к решению проблемы. Вкупе с той частью секретных данных с базы бывших Соединенных Штатов, что вы передадите Солт-Лейк-Сити, новому государству этого будет вполне достаточно для мирового признания.
Гумилев побарабанил по столу пальцами свободной левой руки. Разумеется, на первом месте для него стоял вопрос здоровья и безопасности людей. Прибыль, личная слава, даже престиж российской науки — это уже второстепенное. Но в данной ситуации ему очень многое не нравилось.
Не нравилось, что Нестор сделал все в его отсутствие.
Не нравилось, что в этом замешан полковник Роулинсон, человек с совершенно иными моральными принципами, чем у самого Гумилева.
Не нравилось, что лекарство в итоге приберет к рукам Мастер, у которого моральные принципы, если верить существующей информации, далеки даже от принципов Роулинсона.
Не нравилось, что сам он, Андрей Гумилев, с самого начала блефовал и не сможет взорвать базу со всеми, кто здесь находится…
Придется играть до конца.
— А если я не соглашусь? — поинтересовался он, стараясь выглядеть равнодушным.
— Вы не взорвете базу — здесь ваши люди, Андрей Львович, — сказал Тарасов именно то, о чем только что подумал Гумилев. — Вы блефуете. Но у вас в самом деле хорошие карты на руках, и нет смысла рисковать. Я же сказал — ситуация патовая, и разрешить ее можно и нужно ко всеобщему благу.
— Быстро же вы нашли себе хозяев, — с горечью промолвил Гумилев.
— Хозяева мне ни к чему, Андрей Львович, — обиженно возразил Нестор. — Я сам по себе, вот в чем дело. И вы не можете отрицать, что я разрешил ситуацию к лучшему. Ведь нет же? Если не согласны, нажмите кнопку. Ну же.
И Гумилев нажал кнопку. Где-то недалеко грохнул взрыв, башня КДП слегка дрогнула; стало слышно, как гремит по бетону металл, словно идет железный дождь. Наверное, это падала припаркованная у мастерской автотехника, разбросанная взрывом.
Тарасов прижался к стене, заметно побледнев. Полковник втянул голову в плечи и схватился было за кобуру, но тут же понял всю глупость своих действий.
— Зачем вы это сделали?! — злобно воскликнул он.
— Не мог отказать себе в маленьком удовольствии, — сказал Гумилев. — Не волнуйтесь, это была всего лишь автомастерская. Ни моих людей, ни ваших там быть не могло.
— Это было глупо, — покачал головой все еще бледный Тарасов. Выглянув в окно, он подтвердил: — Да, действительно автомастерская. Была… И что же означает ваш демарш? Вы не согласны с нашим предложением?
— Отчего же. Согласен. Я ведь объяснил: не мог отказать себе в маленьком удовольствии напоследок. Что именно вам нужно из того, что мы вынесли с базы? Предупреждаю: мы и сами пока плохо представляем, что нам досталось.
— Это неважно, — сказал полковник. — Что бы там ни было, это в любом случае сенсация. Телепорт, аннигиляция, антигравитация, лекарство от рака, способ моментального приготовления гамбургеров — это в любом случае уникальный патент, деньги и признание. У нас есть ученые, которые разберутся. Любой секрет, который Штаты скрывали так долго, чего-то да стоит.
— Хорошо, полковник, — заключил Гумилев. — Мы отдаем вам несколько носителей с информацией и улетаем. Вернее, не носителей, а контейнеров. Входы на базу закрыты, в любой момент я могу запустить систему самоуничтожения. Помните об этом, если вдруг вздумаете послать туда своих специалистов.
— Я думаю, в этом нет нужды.
— Я тоже так думаю. Уверяю, обманывать вас мы не собираемся. Конечно, получается лотерея, и вы в самом деле можете вытянуть гипотетический секрет моментального приготовления гамбургеров.
— Черт с ним, — нетерпеливо сказал Роулинсон. — Гамбургеры так гамбургеры. Вам достанется все остальное, вы должны быть счастливы.
Гумилев прекрасно понимал ход мыслей полковника — разойтись в стороны с минимальными потерями, сохранив базу. Потом всегда можно будет сюда вернуться, тем более слова Гумилева про систему самоуничтожения, скорее всего, очередной блеф, и запустить ее издалека он не сможет. А затем, имея на руках даже одного мертвого инопланетянина, Солт-Лейк-Сити автоматически сделается влиятельным государством. Произойдет то, чего, собственно, и не должен был допустить Гумилев со своей миссией… Потому что добра это новоявленное государство никому не принесет.
Андрей молниеносно, как компьютер, просчитывал возможные варианты. Нет, предложенный Тарасовым был самым приемлемым. Действительно, группе Гумилева доставалось все остальное, вся база, возможность спокойно заниматься разработкой обнаруженного в секретных лабораториях. До тех пор, пока не вернутся люди Мастера. А они вернутся обязательно, потому что Солт-Лейк-Сити явно будет претендовать на всю Закрытую Территорию. А Североамериканский Альянс с радостью на это согласится, да и все мировое сообщество тоже.
Так что же делать? Уничтожить базу? Но они вынесли наверх десятую, если не сотую часть…
— Решено! — Гумилев хлопнул по столу ладонью так неожиданно, что полковник даже подскочил в кресле. — Мы даем вам часть, ээ, добычи, как я и предлагал. В виде бонуса господин Тарасов отправляется в Солт-Лейк-Сити, если ему угодно продолжать исследования вируса именно там. Правда, я не могу гарантировать, что он окажется первым и единственным.
— Это уже частности, — махнул рукой Нестор, и в глазах его проскочила хитринка.
«Он что-то знает, чего не знаю я», — понял Гумилев. Ладно, сейчас не время гадать. Нужно действовать по обстоятельствам. Это очень не нравилось Андрею, привыкшему планировать действия на много ходов вперед. Но вся история операции «Илиада» складывалась наперекосяк, едва ли не с момента прибытия в Твин-Фоллз. Значит, надо нести свой тяжкий крест, спасать людей и по возможности решать основную задачу. А эти… Эти пускай уезжают на своем подземном поезде.
— Договорились. Дело в том, что мои люди начнут волноваться, если я не вернусь к ним в условленный срок. А он скоро наступит. За мной пусть никто не идет, иначе вы знаете, что будет. Встретимся через… через полчаса возле нашего вертолета, если вас устраивает место.
— О’кей, — кивнул Роулинсон. — Место устраивает.
Гумилев поднялся. Встал из-за стола и полковник, протянул руку, на которую Андрей посмотрел с удивлением и поинтересовался:
— Вы это серьезно, что ли?
Роулинсон убрал протянутую ладонь и закашлялся. Тарасов наблюдал за этой поучительной сценой с улыбкой.
— Вы только Санича не ругайте, — попросил он. — Он про меня ничего не знал, когда проводил проверку. Я и сам про себя не все знаю, как мне порой кажется.
— Какой же вы добрый и загадочный, господин Тарасов, — ехидно произнес Гумилев и вышел, не оглядываясь.
За ним в самом деле никто не потащился, если и наблюдали, то на расстоянии, издалека. Боялись, конечно же, — вдруг еще что-нибудь взорвет. Поэтому Гумилев совершенно спокойно добрался до будочки, где его с нетерпением ждали. Времени даром соратники не теряли — привезли на небольшой тележке контейнеры, извлеченные из мини-лифта.
— Все в порядке, — сообщил Гумилев. — Мы даем им часть материалов, которые подняли. Они убираются восвояси. Что делать дальше, честное слово, не придумал пока. То ли уничтожать базу, то ли попытаться поработать здесь, пока есть время… Но никто не знает, когда они вернутся. А они вернутся обязательно. Да, и еще: с ними Тарасов.
— Чего?! — вытаращил глаза Миллерс. — Тарасов с ними? В смысле, он что, предатель?!
— Пока и сам не понимаю, — честно признался Андрей. — Он сказал, что давно знает Роулинсона по каким-то совместным делам, и это, похоже, правда. Полковник его не то чтобы слушается, но принимает во внимание.
— Как же шеф прошляпил? — продолжал сокрушаться Миллерс.
— Ну, наш добрый доктор попросил меня не ругать Санича. Мол, тот ничего не знал и знать не мог об истинном прошлом Тарасова. Что, разумеется, не умаляет вины Олега, но сейчас мне не до того. Давайте понемногу выдвигаться, и будьте готовы к любым сюрпризам. Договоренности договоренностями, но всякое может случиться. Я уже устал от неожиданностей, честное слово.
Решетников наклонился и потряс за плечо Штреллера, который сидел и дремал, привалившись к стене.
— Алло! Мистер Штреллер! Проснитесь!
Доктор заморгал, зевнул и показал большой палец. Сумасшедший или нет, он выглядел самым спокойным из присутствующих.
— А где Вессенберг?! — Гумилев поискал взглядом эстонца.
— Только что сидел здесь… — в недоумении пробормотал Миллерс, оглядываясь по сторонам. — Вот на этом самом месте сидел… Вот же павиан волосатый…
— Что значит «только что»?! — рявкнул Гумилев. — Антон, ты сотрудник службы безопасности или баба базарная?! Что значит «только что»?!
— Но он в самом деле… Вот только-только…
— У меня не служба безопасности, а черт знает что… — Гумилев в сердцах врезал кулаком в стену и сильно ушиб руку, забыв, что он без костюма. И только теперь он заметил, что исчез не только эстонец-ксенобиолог.
Исчез чемоданчик с наиболее ценными материалами, которые они вынесли из подземного хранилища.
…Ростислав открыл глаза и увидел, как Джей-Ти стоит напротив двоих вооруженных людей в закрытых скафандрах и орет на них, потрясая кулаком:
— Вы что, совсем охренели?! Неужели не видно, что здесь сидят под замком мирные люди, которых какие-то уродские расисты запихнули в кутузку?! Но нет же, нужно ворваться сюда и врезать человеку по башке прикладом! Сначала это делают придурки из команды тухлого полковника, теперь — вы… Это что же, на хрен, останется от головы у человека, а?!
— Расти… Он пришел в себя!
Только теперь Шибанов обнаружил, что его голова лежит на коленях у жены. Атика погладила Ростислава по волосам и сказала:
— Это военные. С тобой все в порядке?
— Шея болит… Ччерт… — Ростислав поднялся и повел плечами. — Военные, говорите? Чувствуется опыт…
— Простите, — хмуро сказал один из людей в скафандрах. — Сначала ваш товарищ стукнул меня по шлему, а потом вы накинулись… Вот Буч и среагировал. Я — Пол Ковальски, специальный агент Федерального бюро расследований. А это — Шон Маккормик, тоже специальный агент ФБР. Мы не знали, что или кто нас ожидает за дверью. С нами был еще майор Армии США Магдоу, но он, к сожалению, погиб.
— Насколько мне известно, и ФБР, и Армия США находятся за границами Закрытой Территории, — с сомнением сказал Ростислав. — Откуда здесь могут взяться агенты ФБР? Сюда никто не летает и не ездит.
— Да жулики они! — встрял было Джей-Ти, но Шибанов аккуратно отстранил его.
— Мы здесь с… как бы понятнее выразиться… с не совсем официальной миссией, — нехотя объяснил Ковальски. — Скажем так, у нас специальное задание.
— Специальные агенты со специальным заданием, ага, — опять попытался влезть в разговор бывший рэпер, но Шибанов снова легонько оттолкнул товарища.
— На вас мы натолкнулись совершенно случайно. В коридоре сидел человек в форме, с оружием. Такие типы обстреляли наш вертолет на подлете к базе. Мы его нейтрализовали, обнаружили на поясе связку ключей, решили проверить, что или кого он охраняет.
— А кто вы-то такие? — подозрительно спросил молчавший до сих пор агент Маккормик.
— Мирные жители Закрытой Территории, — с ехидцей ответил Ростислав. — Вы, наверное, не в курсе, но есть и такие. Здесь не одни бандиты и зараженные.
— У вас на лице не написано, что вы не бандит, сэр, — парировал Маккормик. — По крайней мере, если человек сидит взаперти, это наводит на некие мысли.
— Разница в том, кто именно посадил человека под замок.
— Вы с ума сошли! — неожиданно выскочила из-за спины Шибанова Мидори. — Я что, по-вашему, тоже бандитка?!
— Не исключено, — гнул свою линию Маккормик. — А уж черно… ээ… вот этот господин так и подавно напоминает мне бурные времена, когда я еще служил простым патрульным в Атланте.
— Постой, Буч, — остановил напарника Ковальски, пристально всматриваясь в лицо Мидори. — Вы… Вы, часом, не снимались в фильме про девочку, которая попадает в волшебную страну, чтобы спасти своего отца? Кажется, производство студии Диснея…
— Снималась, — Мидори даже покраснела от смущения и удовольствия.
— Да-да-да! — обрадованно воскликнул Ковальски. — Мидори Инамото!
— На самом деле моя фамилия Сандзо, — призналась Мидори, — но продюсеры почему-то решили, что Инамото будет лучше. Родители не стали спорить. В кино свои законы.
— Буч, я ее узнал! Видал, а?! Настоящая кинозвезда! Я три раза смотрел этот фильм, прикинь, и неожиданно встречаю ее здесь! — продолжал радоваться Ковальски.
— Ты еще автограф попроси, — буркнул Маккормик и отошел в сторону.
Девушка проводила его презрительным взглядом и сказала:
— Выпустите нас отсюда, пожалуйста.
— Да на здоровье, — ответил Ковальски. — Беда в том, что у нас маленький вертолет, мы не сможем вас забрать.
— Пол, ты спятил? Мы в любом случае не смогли бы их забрать! — снова вспылил Маккормик. — Они же могут быть заразными! Носителями вируса!
— Да не нужно нас никуда забирать, — сказал Шибанов, чувствуя, что теряет контроль над разговором. — Мы сами выберемся. Дайте нам оружие. Да, я забыл представиться — меня зовут Ростислав Шибанов. Если что, я русский. Бывший хоккеист. Это — Профессор Джей-Ти, звезда рэпа.
Джей приосанился, но, не обнаружив никакой реакции со стороны фэбээровцев, разочарованно вздохнул. Впрочем, на фамилию Шибанова они тоже не среагировали.
— Это — моя супруга, Атика. Мы бродим по Территории с самого начала. Многое повидали, многому научились. Так что насчет оружия?
— База захвачена бандитами, — покачал головой Ковальски. — А нас всего трое… нет, уже двое. Вы можете нам помочь? Разумеется, о женщинах речь не идет, их мы отправим в безопасное место.
— Я не уверен, что такие есть. Тут периодически что-то взрывается, — предостерег Маккормик. Джей-Ти поторопился объяснить товарищу:
— Пока ты валялся в отключке, чувак, они там снаружи опять чего-то подняли на воздух.
— Мы пойдем с вами, — безоговорочно заявила Мидори. — Знаете, мы за последние годы кое-чему научились, сэр, как уже сказал вам Расти. И, вполне вероятно, сработаем получше некоторых специальных агентов.
…Связанный охранник с кляпом во рту лежал в коридоре на полу и испуганно глазел на покидающих вверенную ему камеру пленников. Джей-Ти мимоходом врезал ему по ребрам ногой — просто так, для профилактики.
— Джей, зачем ты?! — укоризненно сказала Атика.
— Уж больно противная рожа. В Солт-Лейке я на них насмотрелся, да и вы тоже. Нечего жалеть всякую падаль.
«Ингрэм» охранника Ковальски отдал Шибанову, винтовку покойного майора — Джею-Ти. Посовещавшись, агенты ФБР отдали Атике и Мидори свои «беретты»; японка тут же демонстративно проверила обойму, а потом картинно покрутила пистолет на пальце, словно в ковбойских фильмах. Маккормик только покачал головой, а Ковальски восхищенно присвистнул.
— Ты видел?! — толкнул он локтем напарника.
— Пол, ты меня начинаешь пугать, — проворчал агент.
Нагнав осторожно пробиравшихся по коридору Джея-Ти и Ростислава, Маккормик негромко и доверительно сказал:
— На базе, как я уже сообщил, находятся бандиты. Вы вообще в курсе, где находитесь?
— Зона 51, чувак, — пренебрежительно бросил бывший рэпер. — Тут дохлые инопланетяшки, летающие блюдца и все такое. Было еще кино «День Независимости», там черный братан Уилл Смит раздолбал захватчиков из другой Галактики; так он вертелся как раз на здешней базе. И президент тут был, помнится. А что такое? Можно посмотреть консервированных инопланетяшек?!
— Нет. У нас другая задача — не позволить террористам и бандитам захватить секретные лаборатории. Это может иметь необратимые последствия.
— Не понял, чувак… Так это что, типа, правда?! Я думал, специально для киношников придумано, ну, и для журналов для дебилов… — разинул рот Джей-Ти.
— Правда, — подтвердил Ковальски. — Сами понимаете, что мы не имеем права говорить об этом первым встречным, но в сложившихся обстоятельствах просто нет другого выхода.
— Конечно, лучше всего было бы высадить здесь дивизию морских пехотинцев, но у нас нет ни времени, ни возможностей, — добавил Маккормик. — И это большая удача, что мы наткнулись на вас. Собственно, нам нужно найти одного человека, у которого может быть при себе крайне важная информация. Мирового значения.
— Твою мать, — воскликнул Джей-Ти в восторге. — Как человек, который помер распятым на кресте и воскрес, словно Иисус, могу тебе авторитетно сказать, братан, что я ничего интереснее в жизни не слыхал! Мы спасаем мир? Я готов, только подмигни. Может, в этом цель моего существования и есть? Чувак, который меня вытащил с того света, ничего такого не говорил, но мало ли… Кстати, на нем был надет похожий скафандр, вот типа как у вас. Но он был русский, а вовсе не коп. Блин, а может, они все же оккупировали Америку, Расти?
Шибанов только таинственно улыбнулся, а Маккормик непонимающе уточнил у напарника:
— О чем это он?
— Не знаю… Но, должно быть, этот афроамериканец — очень религиозный человек, — предположил Ковальски и на всякий случай осенил себя крестным знамением.
На выходе из здания, в котором помещалась гауптвахта, они сняли еще одного часового. Разобраться с ним не составило труда — парень пытался за каким-то бесом отвинтить большущие настенные часы, положив автомат на стойку у входа. Правда, он успел заорать дурным голосом, но никто его не услышал. Связав и этого, уложили его за вышеупомянутую стойку и велели не дергаться. Парень туповато моргал, наверное, проклиная себя за мародерские наклонности.
— Вы хотя бы примерно представляете, сколько их здесь и кто они такие? — спросил Маккормик, имея в виду, разумеется, людей Роулинсона. Про группу Гумилева, насколько понимали агенты, никто из освобожденных ничего не знал, и это было им на руку.
— Человек двадцать — двадцать пять, не меньше. Возможно, мы всех просто не видели, — сказал Ростислав. — Это люди из Солт-Лейк-Сити, возглавляет их полковник Роулинсон, мне приходилось с ним сталкиваться не так давно. Практически правая рука тамошнего Мастера, насколько я понимаю.
— Ого! — покачал головой Ковальски. — Ято думал, здесь только эти ученые…
— Что?! — переспросил Шибанов, резко обернувшись.
— У нас была информация, что на базе могут находиться ученые, — поспешил исправить ошибку напарника Маккормик. — Ну, которые здесь работали. Но база заброшена, видимо, персонал успели эвакуировать. А люди Мастера решили поживиться чем-нибудь полезным. Им следует помешать.
— Это мы уже слышали, чувак! — нетерпеливо заявил Джей-Ти. Казалось, бывшему рэперу хочется рвать и метать. — Давайте решать, что делать дальше. Лично мне кажется, что как-то слишком тихо стало. Не видать ни одного урода, кроме тех, что нас стерегли, а раньше они тут так и бегали туда-сюда. Может, они свалили отсюда, на хрен, в свой поганый Солт-Лейк-Сити?
— Тогда бы они нас не оставили, — возразила Атика. — Роулинсон говорил, что Мастер ждет не дождется встречи.
— Когда мы подлетали, больше всего народу вертелось у контрольно-диспетчерской башни, — припомнил Ковальски. — Думаю, туда и нужно двигаться.
Ростислав Шибанов шел вслед за агентами ФБР, но на душе у него было неспокойно. Само по себе появление двух федералов ничего не значило — объект и в самом деле секретный, мало ли, какое задание могли им дать. Но вот так, вдвоем, выступить против целой шайки хорошо вооруженных людей, пусть и не особых профессионалов в военном искусстве? Нет, здесь что-то нечисто. С другой стороны, их освободили из заточения, дали оружие. Пусть все идет как идет, решил Ростислав, а если запахнет жареным, всегда можно будет припереть фэбээровцев к стене и спросить об истинных намерениях. Тем более если им требуется помощь. Конечно, люди, которые имеют хоть какое-нибудь отношение к любому правительству, хорошо обучены врать. Но ложь от правды в их словах отделить тоже не так уж сложно.
Выглянув из-за угла, шедший в авангарде Маккормик отшатнулся и сделал остальным знак остановиться.
— Они возле КДП, как ты и предполагал, Пол, — сообщил он. — Там же посадочная площадка, на ней «Сикорский». Такое впечатление, что они чего-то ждут.
— Что ж, давайте и мы подождем, — предложил Шибанов. — Возможно, они сядут в вертолет и улетят.
— Ой ли… — с сомнением покачал головой Ковальски.
… — Что будем делать? — спросил Гумилев, оглядывая притихших членов отряда. — Время истекает, Роулинсон ждет свою часть материалов. Искать Вессенберга некогда.
— Ну так и отдайте ему пару контейнеров с разным барахлом, Андрей Львович, — тихо предложил Миллерс с виноватым видом. — А пару заберем мы.
— Переговоры с террористами не доводят до добра, — наставительно произнес доктор Штреллер. Никто не обратил на него внимания.
— Хорошо, выходим.
— Чертов павиан… — проворчал Миллерс. — Я ведь знал, что из-за него не миновать нам неприятностей.
— Неприятностей у нас уже накопилось столько, что на всех хватит, — отрезал Гумилев. — Нас ждут на взлетной полосе. Я иду первым, остальные — за мной, Антон замыкающим.
Командую, словно у меня тут минимум взвод, с горечью подумал Андрей, выходя из будки. А всего-то растяпа безопасник, сумасшедший ученый и Кирилыч, который, кажется, немного сдал из-за всех передряг… Что же делать, в самом деле? Вернуться с Роулинсоном в хранилище, там же полно всего… Что ж, как вариант сгодится, а там уже будет зависеть от самого полковника. Плохо, что рядом с ним теперь Тарасов. Этот ренегат знает Гумилева получше, чем Роулинсон, и может навредить… Эх, Санич, Санич, куда же ты смотрел? Да и Кирилыч со своим Вессенбергом не лучше… Тоже мне, заместитель по тарелкам… Взял и смылся в самый ответственный момент…
Люди Роулинсона в самом деле ждали на взлетной полосе. «Сикорский» стоял поодаль, печально опустив лопасти винта. Самого полковника и Нестора не было видно — еще бы, начальство не опаздывает, начальство задерживается. На всякий случай Гумилев поднял руку с пультом, демонстрируя его солдатам Солт-Лейк-Сити. Надо полагать, им уже втемяшили, что не стоит стрелять в человека, который может взорвать всю базу Неллис.
Ага, а вот и полковник.
Роулинсон шел к месту встречи в сопровождении капитана Долтри и Нестора Тарасова. Шел не спеша, всем своим видом показывая, что он тут главный. Интересно, подумал Гумилев, что с ним случилось? Уже не так напоминает труп, почти на живого человека похож…
— Идемте, что ж делать, — сказал Гумилев.
… — Кого-то ждут, что ли… — предположил Ковальски, наблюдая за действиями людей Мастера.
— Это полковник Роулинсон, с бинтами на шее, — сказал Шибанов. — Рядом с ним — капитан Долтри, его помощник. Третьего не знаю.
— А мне он кажется знакомым, — нерешительно заметил Джей-Ти, тоже осторожно выглянув из укрытия. — И скафандр как у вас… Черт, да не русский ли это, который меня с креста снял?!
Маккормик покосился на чернокожего рэпера с опаской — что это ему причудилось в Тарасове? Джей хотел что-то добавить, но их отвлек Ковальски:
— А вон еще группа! Буч, это они! Видишь?!
Видел не только Буч, видели все. Три человека опять же в скафандрах, как у фэбээровцев, еще один, впереди, — в зеленом комбинезоне. Вооружены. Катят небольшую тележку с какими-то ящиками.
— Вон Гумилефф. Посмотрим, что они будут делать, — сказал Маккормик.
Но люди, встретившись на взлетной полосе, ничего особенного не делали. Они долго и нудно переговаривались, размахивая руками, потом полковник Роулинсон что-то приказал своему капитану, и тот побежал к ангарам, вернувшись с парой автоматчиков, сопровождавших небольшую группу одетых в те же скафандры. Группа Гумилева, точно. Вроде бы все на месте.
— Черт их разберет в скафах, кто из них кто… — сердито проворчал Ковальски.
— Вон тот чувак точно снимал меня с креста, — продолжал настаивать негр. — Вы как хотите, но в него я стрелять не стану. Да и в других тоже не стану, если они с ним.
— Строго говоря, если тех парней разделить условно на плохих и хороших, то хорошие как раз вон те, в скафандрах, — сказал Маккормик.
Джей-Ти покачал головой и хмыкнул.
— Я пойду отлить, — сообщил он и удалился куда-то за угол.
Люди на взлетной полосе продолжали переговоры. Судя по всему, они пока так и не пришли к некоему общему решению.
— Смотрите, кого я поймал! — послышался голос рэпера. Он тащил, крепко ухватив за плечо, упиравшегося человека в скафандре без шлема, с длинными растрепанными волосами. На носу поблескивали золотые очки. В руках человек сжимал металлический чемоданчик, довольно большой и с виду весьма тяжелый.
— Хай, мистер Вессенберг! — радушно сказал Маккормик. — Какая встреча! Пол, посматривай за нашими друзьями, а я поговорю с мистером Вессенбергом.
— Вы что, знаете этого волосатого перца?! — удивился Джей-Ти.
— Что вы здесь делаете? — осведомился Маккормик. — Ваши все вон там, а вы, никак, решили удрать? А что у вас в руках?
— Личные вещи, — мрачно буркнул Вессенберг.
Глаза его бегали, видимо, эстонец лихорадочно просчитывал ситуацию. Уж на кого, но на агентов ФБР он никак не ожидал наткнуться.
— Что-то я сомневаюсь, что у него там зубная щетка и чистые подштанники, — сказал негр.
— Я тоже, — согласился с ним Маккормик. Вессенберг еще крепче прижал чемоданчик к груди. Федеральный агент решительно потянулся к нему, и в этот момент эстонец завопил:
— Назад! Назад!
Неизвестно откуда у него в руке оказалась граната, а выдернутое кольцо со звоном заплясало по бетону. Стандартная армейская М61, радиус уверенного поражения осколками — пятнадцать метров, то есть шансов выжить у присутствующих крайне мало, если учитывать еще и рикошет от стены…
— Отпусти его! — коротко велел негру Маккормик.
Джей-Ти осторожно выпустил плечо Вессенберга и сделал несколько мягких шагов в сторону.
— Послушайте, — миролюбиво начал Маккормик, вспоминая все, чему его учили на курсах переговорщиков. — Я федеральный агент Маккормик, представитель правительства Соединенных Штатов… то есть Североамериканского Альянса… Мы не собираемся причинить вам вред. Давайте успокоимся и поговорим обо всем…
— Назад! — перебил агента Вессенберг.
Он попятился и на втором шаге уперся спиной в стену. Испуганно дернулся от неожиданности и выронил гранату.
Маккормик реагировал моментально, но еще быстрее среагировал Шибанов. Бывший хоккеист продемонстрировал, что имел бы успех и на футбольном поле, изо всех сил поддав гранату ногой. Отлетев за сваленные грудой метрах в двадцати металлические контейнеры, М61 взорвалась, изрешетив железо осколками и не причинив никому вреда.
Дальнейшие события происходили с калейдоскопической быстротой. На взлетной полосе загрохотали выстрелы. Джей-Ти сбил с ног эстонца, навалившись на него всем телом и, видимо, полагая, что у него могут быть при себе еще гранаты. В «Сикорский» ударил залп из подствольника, угодив прямо в открытую дверь; вертолет тяжело подпрыгнул на бетонке и тут же окутался дымом и пламенем. В чаду и суматохе все принялись разбегаться в стороны, причем группа Гумилева выбрала в качестве укрытия именно здание, за которым скрывались агенты ФБР и компания. Полковник Роулинсон со своими отступил в противоположную сторону, решив, видимо, что убраться отсюда будет разумнее, нежели ввязываться в бой. Тележку с ящиками они уволокли с собой. На бетонке осталось несколько убитых — судя по неестественным позам, именно убитых, а не раненых.
Выждав немного, Ковальски в азарте выпустил несколько очередей над головами бегущих к зданию русских. Маккормик метнулся к нему, чтобы остановить, но кто-то, бежавший впереди остальных, закричал:
— Три-два-два! Три-два-два! Прекратить огонь!
Маккормик оттолкнул напарника, который и без того уже опустил оружие, и тоже заорал:
— Не стрелять! Это свои!
Тяжело дыша, девушка в скафандре опустилась на одно колено и повторила:
— Три-два-два… Вот уж кого я не ожидала здесь увидеть…
«Три-два-два» было условным стуком — именно так стучал глубоко законспирированный «крот», работавший в группе Андрея Гумилева на ФБР, когда ночью приходил в их хай-тек фургончик и рассказывал о произведенном перепрограммировании робота «Итер».
Под прицелом нескольких стволов русские остановились. Те, кто был вооружен, не пытались сопротивляться и послушно сложили свои пушки по приказу Ковальски.
— Здравствуйте, господа, — сказал Андрей Гумилев. — Надеюсь, сейчас мы с вами на одной стороне?
Когда после прогремевшего взрыва началась суматошная перестрелка, Гумилев даже не удивился. Он почему-то ожидал, что все пойдет наперекосяк, ведь у них даже не было на руках козырей, кроме пультов управления дистанционным уничтожением объектов базы. А потом что-то рвануло, кто-то из людей Роулинсона случайно нажал на спуск, и началось.
Потеряли они только Артемьева. Бородатый психолог стоял ближе всех к вертолету, и кусок обшивки снес ему голову. Скафандр не помог… Раненых было несколько, в том числе Санич, который с перебитой ногой добежал до укрытия и даже дотащил Лобачевского. Сейчас он пытался при помощи Вессенберга разобраться со своей наполовину искусственной конечностью и определить масштаб повреждений; выглядел в целом бодро. Лобачевский же, который словил две пули в спину, чувствовал себя значительно хуже и только что потерял сознание. Им занимались Иванова и немного пришедший в себя доктор Штреллер, используя взятый у Ковальски медпакет.
Оплакивать потери было не время, хоть полковник со своими и скрылся в неизвестном направлении. Впрочем, почему в неизвестном? Скорее всего, он уже едет на своем секретном подземном поезде, тогда как они плотно застряли на базе.
— Три-два-два… — задумчиво повторил Гумилев. — И что это значит?
— Вы находитесь под юрисдикцией Североамериканского Альянса, — сказал Маккормик. — Все попытки противодействовать федеральным агентам будут расцениваться как…
— Да ладно вам, Маккормик. Или как там вас называют — Буч? — Гумилев устало вздохнул и обнаружил, что пульт управления уничтожением объектов до сих пор у него в руке. Видимо, американцы не восприняли его как оружие.
— Буч я только для друзей. А с вами мы находимся в несколько иных отношениях, — проворчал Маккормик. — Кто это с вами?
Агент кивнул на Штреллера.
— С нами доктор Штреллер, местный сотрудник. Помог нам освободиться. А с вами?
— Ростислав Шибанов, — сказал по-русски крупный парень, протягивая руку.
— Знакомое лицо… Вот только не могу вспомнить, — замялся Андрей.
— Я хоккеист.
— Точно! — закивал Андрей. — Точно, точно. Хотя лицо знакомо мне по рекламе. Ну, впрочем, оно и неудивительно… А девушки?
— Это моя жена, Атика. А это — Джей-Ти и Мидори, наши друзья. Мы сидели в местной тюрьме по милости старого приятеля, полковника Роулинсона. Агенты Маккормик и Ковальски нас любезно освободили.
— Раскроив тебе череп! — ехидно ухмыльнулся Джей-Ти.
— Очень рад, что встретил своих, — искренне улыбнулся Шибанов.
— Своих, — покрутил головой чернокожий. — Кругом эти русские. Я же говорил, что они захватили Америку. Похоже, ребята, вы опоздали.
Последнее было адресовано агентам ФБР. Ковальски скривился, но ничего не сказал.
— Ну вот, теперь мы… будем считать, что знаем друг друга, по крайней мере как кого зовут, — начал Гумилев, — я думаю, на данном этапе у нас одна и та же задача, и, видимо, решать ее мы будем вместе. Что у нас есть? У нас… — Гумилев обернулся и посмотрел в сторону взлетной площадки, — у нас нет вертолета… Выбираться с базы не на чем. Предвидя вопросы — Роулинсон со своей бандой уехал на подземном поезде, который оказался вовсе не легендой. Впрочем, вы, наверное, о нем знаете больше, чем я.
— А я — еще больше, — вставил доктор Штреллер, который, оказывается, все слышал, хоть и возился с ранеными.
— Предлагаете объединиться и выбираться вместе? — с сомнением прищурился Маккормик. — А что делать с нарушением секретности на базе? И с данными, которые вы, а вернее, господин Вессенберг собирается отсюда вынести?
— Давайте вначале выберемся, а там уж решим, — предложил Гумилев. — К тому же Роулинсон тоже вывез секретные материалы, ну и… вас всего трое, и вы не сможете нас контролировать.
— Почему трое? — недоуменно спросил Решетников.
Гумилев кивнул на склонившуюся над Лобачевским Оксану.
— «Три-два-два» — это же пароль?
Оксана искоса посмотрела на Андрея, но ничего не сказала.
— Надо же, а я грешил на Вессенберга, на Тарасова… Хотя с Тарасовым по-прежнему не все ясно, да и вы, Индро Юльевич, меня изрядно заставили понервничать. Вы хоть понимаете, что Артемьев погиб из-за вас?!
Эстонец индифферентно пожал плечами.
— Так получилось. Я не хотел. Зато я спас бесценные знания.
— Ничего вы пока не спасли, — довольно грубо заметил Решетников, который, кажется, больше остальных тяготился своим нынешним положением военнопленного. — А вот Артемьева угробили. Договорились бы с полковником, не сбеги вы со всей добычей…
— Я спасал бесценные знания, — обиженно и угрюмо повторил Вессенберг. — Я действовал в интересах науки.
— Что ж, хорошо хоть, обошлось без признания, что вы работаете на разведку Эстонии, — невесело усмехнулся Гумилев.
Вессенберг не посчитал нужным ответить.
— А вот с тобой я просчитался, — сказал Санич, пристально глядя на Иванову. Та выдержала взгляд своего начальника. — Чего не хватало, Оксана? Денег?
— Теперь уже все равно, — вмешался Гумилев. — Раньше надо было думать, Олег. Когда проводили проверки, формировали группу… Тебе, Кирилыч, тоже минус. Но сейчас не время и не место устраивать расследования, хотя я догадываюсь, что тот же «Итер» в свое время взбунтовался не по собственной воле… Не так ли, Иванова?
Оксана продолжала молчать. Пришедший в себя Лобачевский злобно оттолкнул ее руку.
— Вам придется подчиниться, — резюмировал Маккормик. — Вы, по сути, преступники.
— А мы?! — поинтересовался Шибанов, стоявший рядом с агентом.
— С вами сложнее. Если вы и впредь будете оказывать содействие представителям правительства, то мы закроем глаза на то, что вы проникли на секретный объект. Разумеется, вам придется подписать ряд документов…
— А вот это вы зря, парни, — перебил агента ФБР Джей-Ти и без лишних слов стукнул его по затылку прикладом автомата.
Спустя секунду расстановка сил полностью изменилась.
— Сюда, — произнес доктор Штреллер, указывая на совершенно неприметное строение.
Это была даже не будка наподобие той, куда выводил секретный ход из хранилища внеземных артефактов и технологий, а просто сарайчик. Обычный сарайчик из гофрированных металлических листов, в таком обычно хранят какие-нибудь метлы или швабры.
Гумилев даже подумал, не чокнулся ли бедный доктор окончательно после всего увиденного наверху и перенесенного стресса, но Штреллер деловито подошел к домику и откинул кусок толстой резины, прикрывающий что-то наподобие дверного звонка. Он нажал квадратную кнопку, дверь открылась.
В сарае и в самом деле грудой были свалены уборочные инструменты: лопаты, грабли, пластиковые ведра…
— Сюда, — снова сказал доктор, указывая теперь на свободное от хлама пространство. Все послушно вошли внутрь и кое-как разместились, давая побольше места фэбээровцам с носилками. Джей-Ти недовольным тоном произнес:
— Что-то непохоже на секретный поезд, а, профессор?
— Я не профессор, — с достоинством возразил Штреллер, вынул свою магнитную карту и сунул в неприметную щель на одном из столбов, поддерживающих шиферную крышу. Пол тут же поехал вниз.
Металлические гладкие стены уходили вверх, а они все опускались и опускались, пока не остановились с легким толчком. Автоматически открылась дверь, и отряд оказался на сверхсекретной станции линии Лос-Аламос — Неллис с пересадкой в Юте.
…Четверть часа назад Андрей Гумилев несказанно удивился, когда чернокожий по имени Джей-Ти стукнул по голове агента ФБР Маккормика. Маккормик, до этого печального момента пребывавший в полной уверенности, что контролирует ситуацию, негромко всхлипнул и повалился на бетон. Коллега, агент Ковальски, среагировал правильно — стрелять ни в кого не стал, а резво подхватил Маккормика, чтобы тот не расквасил свою фэбээровскую рожу.
— Ненавижу федералов, — искренне сообщил Джей-Ти. — Я так и знал, что все этим кончится: «Вы проникли на секретный объект», «Вам придется подписать бумаги»… А потом нас посадят в кутузку до скончания веков, чтобы мы не разболтали чего-нибудь журналистам. Или вообще прикончат на хрен, в кино обычно так и поступают.
Решетников тем временем скрутил не оказавшую сопротивления Иванову. Андрей даже не представлял, что с ней делать. Шпионка, из-за нее погиб как минимум один член группы — Дербенев, которого убил и пытался сожрать, как биомассу, сошедший с ума «энергетически автономный тактический робот», он же «Итер». Нет, не так: не сошедший с ума, а целенаправленно перепрограммированный Ивановой.
Тащить предателя с собой, подвергая опасности всю группу, казалось неправильным. С другой стороны, что теперь эта группа? Куча никак не связанных между собой людей, где от каждого можно было ожидать чего угодно. Да и неправильно было бросать ее без суда и следствия, поэтому в результате Иванова была невредима и находилась под пристальным вниманием майора Грищенко, а федеральные агенты даже приносили пользу, неся тяжелораненого Володю Лобачевского. В конце концов, и фэбээровцев можно просто отпустить на все четыре стороны. Не убивать же…
Гумилев успел коротко переговорить с Шибановым, который явно считался лидером своей маленькой группы. Бывший хоккеист заметно успокоился, когда понял, что против «своих» ему действовать не придется. О целях экспедиции Гумилева он расспросил осторожно, явно не желая получать лишнюю информацию, и поинтересовался, поможет ли Гумилев им выбраться за периметр. Андрей честно пообещал сделать все возможное, хотя пока и сам с трудом представлял, как это можно организовать. Самим бы выйти…
Тем не менее на Шибанова и его людей Гумилев мог полностью рассчитывать, несмотря на всю эксцентричность компании. Негр напоминал героя «черных» комедий про гангстеров, а девушка-японка то и дело улыбалась улыбкой маленькой хитрой людоедки, не выпуская из рук оружие. Ее Гумилев, кстати, тоже вспомнил — юная актриса, надежда Голливуда. А вот красавицу жену Ростислава Шибанова Андрей не знал, хоть сам Ростислав и поведал ему, что она была известной фотомоделью. Этот бизнес был от Гумилева чересчур далек.
Как и следовало ожидать, станция подземного поезда во многом напоминала станцию метро, только чрезвычайно унылую. Выложенный темной гранитной плиткой перрон, покрытые шершавой бетонной «шубой» покатые стены, туннель, уходящий в темноту, под потолком — ряд ламп, явно работающих сейчас не на полную штатную мощность. Все сделано довольно по-спартански — пара металлических лавочек с дырчатыми сиденьями, прикрученных к полу, на стене — аптечка и противопожарный щит. Ничего общего с любимым Гумилевым московским метрополитеном, скорее, его мини-версия, которую он видел в Новоафонской пещере, в Абхазии.
Гумилев неожиданно вспомнил, что «Подземной железной дорогой» в свое время называлась тайная система организации побегов негроврабов из южных рабовладельческих штатов США на свободный Север. Название произошло из-за применения в конспиративных целях железнодорожных терминов: маршруты побегов называли «линиями», конспиративные явки, где беглецы могли в безопасности остановиться в пути, — «станциями», проводников, переправлявших свой «багаж» в северные штаты, а зачастую и в Канаду, — кондукторами. Расстояние между двумя «станциями» составляло примерно один день пути. А во время войны во Вьетнаме «Подземной железной дорогой» условно называли пути побега в Канаду американцев, уклонявшихся от призыва в армию.
Тем временем Решетников направился к не замеченной Гумилевым двери в стене, а доктор Штреллер подошел к краю перрона и принялся тревожно всматриваться в темноту туннеля. Его примеру последовал Грищенко, вначале посадив конвоируемую Иванову на лавочку — куда она, в самом деле, отсюда денется, как с той подводной лодки из поговорки.
Агенты ФБР поставили носилки с раненым Лобачевским на плиточный пол и перевели дух. Ростислав Шибанов и компания расположились у стены, о чем-то переговариваясь.
— Что там такое, доктор? — окликнул Андрей Штреллера. — Только не свалитесь, ради бога, не хватало нам еще одного переломанного…
Штреллер послушно вернулся и проговорил, поднеся указательный палец к губам:
— Тоннели… Про них рассказывали всякое.
— Что именно?
— Всякое, — значительно повторил доктор, погрозил пальцем и, отойдя в сторонку, сел на лавку рядом с Ивановой.
Шпионка покосилась на него и слегка отодвинулась.
— Что он имел в виду, Андрей Львович? — спросил Миллерс озабоченно.
— Да черт его знает. Парень, похоже, немного тронулся. Ты бы просидел в подземелье два года.
— Вообще-то у него была возможность выйти…
— Может, он такой дисциплинированный. Исполнял инструкцию.
— Ну-ну, — скептически произнес Миллерс, не спуская глаз с фэбээровцев. Дай волю — пристрелил бы, наверное.
— Никого там нету, по-моему, — сказал Грищенко, продолжая вглядываться в туннель. — Темно, правда… Про московское метро тоже истории рассказывали, помню. В газете даже писали. Крысы-мутанты. Призраки. На «Авиамоторной» когда-то еще при СССР эскалатор обвалился, так по ночам там привидения людей без рук видели, все в крови. Их в колеса вроде как затягивало, а колеса же зубчатые.
— Слушай, майор, тебя только не хватало со старушечьими россказнями! — возмутился Гумилев, которого невольно пробрал озноб. Показалось даже, что в черноте туннеля что-то пошевелилось. Грищенко усмехнулся и отошел в сторонку, к доктору Штреллеру.
Решетников тем временем открыл дверь и позвал Миллерса:
— Антон! Тут, по-моему, генератор или что-то подобное!
Миллерс побежал к Решетникову. Оба скрылись внутри небольшого помещения, находившегося за дверью. Гумилев не выдержал и тоже направился туда.
— Что тут у вас? — спросил он, увидев, как Решетников и Миллерс возятся у пульта.
— Распределитель управления питанием, — с вымученной улыбкой сказал Решетников.
— И что это значит?
— Да то, что мы сейчас вырубим сеть и полковник Роулинсон на своем паровозике из Ромашково застрянет в туннеле.
— Серьезно?! — поднял брови Гумилев.
— Серьезнее не бывает. — Решетников всмотрелся в разноцветную схему на мониторе и ткнул пальцем в сенсорный экран. Оранжевая извилистая линия погасла. — Вот как-то так…
— Поезд застрял в туннеле?
— Угу… Стоит как миленький. Насколько я понимаю, миль десять отсюда. Может, немного меньше — датчики не работают, где-то обрыв, судя по всему, так что точное местонахождение поезда я не могу указать. Но скорость была маленькая, видать, боялись, что рельсы просели или обвал.
— Следовательно, мы их можем догнать, — задумчиво сказал Гумилев. — Если они и пойдут вперед, то не сразу, подождут немного — вдруг включится аварийное питание, например. Могут послать небольшой отряд на ближайшую станцию, проверить, что случилось. Где у нас ближайшая станция? Мистер Штреллер, доктор! Где ближайшая станция подземки?
— А здесь и есть, — меланхолично произнес доктор, заглядывая в техническое помещение; видимо, он слышал разговор. — Им проще будет вернуться, чем идти вперед.
— Отлично! Тогда мы идем по рельсам вслед за ними, имея в виду, что можем на них наткнуться. Там есть токоведущий рельс?
— Есть, но я же его отрубил. Так что можно не бояться. Но на всякий случай, конечно, лучше не наступать. Он оранжевого цвета, — пояснил Решетников.
После перестрелки и гибели нескольких членов группы Кирилыч словно постарел лет на десять. В этом, наверное, и было его коренное отличие от Гумилева. Андрей старался отложить переживания на потом, когда все закончится, чтобы не занимать клетки мозга, не отвлекаться. Начнешь скорбеть по одним — можешь потерять других. Нет, Андрей ничуть не сомневался в опыте и выдержке Решетникова. Просто Кирилыч был совсем другим человеком. Другой формации, другого поколения.
— Как думаешь, кого оставить, чтобы потом запустить линию? Вот блок связи, из кабины машиниста можно запросить включение.
— А с ними связаться не пробовал?
— Пробовал — не работает на выход. Возможно, передатчик попросту выключен. Так кого оставим за главного?
— Намекаешь на себя? — прищурился Гумилев.
— Да нет, вот Антон тоже сумел бы… Да и любой другой сумеет, там объяснить несложно. Решай, Андрей Львович. Как скажешь, так и будет.
Гумилев задумался. Почему-то первой мыслью было оставить здесь своего «заместителя» Вессенберга, чтобы сидел тихо в комнатке, не мешал и ждал, пока с ним свяжутся из кабины электровоза и прикажут включить питание. Но нет, Вессенберг был все же не боец, да и серьезно проштрафился, попытавшись исчезнуть с чемоданом. А оставлять следовало человека, на которого в случае чего можно положиться. Бог ведает, что здесь может произойти в их отсутствие.
Миллерса? Грищенко? Может, Кирилыча, в самом деле?
Или кого-то из шибановской команды? Вроде бы люди надежные, доверять им вполне можно…
— Мы ведь вернемся. Запустим поезд и сразу вернемся, — еле слышно пробормотал Андрей.
— Я и говорю: давай останусь.
— Нет, — сказал Гумилев. — Пускай останутся девушки и Лобачевский. Да, и Штреллер, разумеется.
— А за пультом-то кто? — не понял Решетников.
— Они и будут. Объясни им быстренько, что тут и как включается, в какие кнопки можно тыкать, а в какие — ни в коем случае, да и тронемся.
— Слушай, они ведь все-таки не наши, — усомнился Решетников.
— И что? Видел, какие у нас имеются «наши»? — криво усмехнулся Гумилев, имея в виду то ли Иванову, то ли Тарасова, то ли обоих сразу. — В туннелях, возможно, стрелять придется. Вот и пускай девушки сидят здесь, в тепле и при свете. Если мы вернемся, стало быть, все отлично. Если нет — сумеют отсюда выбраться, раз уж столько продержались на Закрытой Территории.
— А этих двух гавриков из ФБР? С собой, что ли, возьмем?
— Не убивать же их, в самом деле. Связать? А толку? Пусть идут впереди, дорогу разведывают. Что-то насторожил меня наш подземный доктор… Еще и Грищенко со своими окровавленными призраками… А фэбээровцы с нами в одной лодке, даже при всей их хитровыкрученности.
— Если бы не они, мы бы уже за Периметром садились, — играя желваками, сказал Решетников.
— Поздно. И, если угодно, они наша гарантия. Мы здесь столько наворотили, что в любом случае придется улаживать сто вопросов с правительством Североамериканского Альянса. И два агента ФБР, которым мы помогли, придутся весьма кстати. Да еще разоблаченная шпионка на руках… Короче, Кирилыч, я думаю, так будет лучше всего. А потому пойду я переговорю с шибановскими ребятами, и двинем. Идемте, доктор. — Андрей взял за локоть Штреллера, который так и торчал в дверном проеме.
Решетников покивал и принялся возиться с пультом.
На перроне ничего не изменилось. Санич сидел на полу, дремал, что ли… Миллерс надзирал за фэбээровцами, Иванова, демонстративно отвернувшись, сидела на лавочке, Лобачевский, кажется, был без сознания, в медикаментозном сне. Плохо, что нарушена герметичность его бронекостюма… Биозащита должна была сработать и затянуть пулевое отверстие практически молниеносно, но вирус мог успеть проникнуть внутрь, ведь нет уверенности, что Шибанов или кто-то из его спутников не являются носителями… Ладно, все равно ничего не поделать. Пусть пока спит, а там поглядим.
Друзья Шибанова внимательно смотрели на появившегося из подсобки Гумилева. К ним Андрей и направился.
— Мы идем в туннель, — сказал он. — Решетников остановил поезд полковника, они там сейчас маются в неведении, но рано или поздно догадаются послать кого-то назад, на станцию.
— Послушайте, Андрей Львович, — устало произнес Шибанов, щелкая туда-сюда предохранителем пистолета. — Я себя ощущаю клоуном. Сначала эти типы из ФБР навешали мне на уши лапши, уж простите за выражение. Теперь вы нас куда-то тащите… Давайте мы вернемся наверх. Как выбраться с базы, мы найдем — там полно брошенной техники, уж что-нибудь движущееся всегда сумеем собрать. Тем более никто не знает — вдруг мы носители вируса? Вы об этом, конечно же, тоже думали, правда?
— Думал, — согласился Гумилев. — Но у меня осталось слишком мало людей. А задание не выполнено.
— А почему вы не спросите, нужно ли мне ваше задание? Нужно ли оно моей жене? Джею? Мидори? У нас с вами общего-то осталось лишь то, что мы оба из России. Поверьте, с Роулинсоном и тем более Мастером у меня свои счеты, но я предпочел бы спокойно уехать отсюда. На Закрытой Территории полно места. В конце концов, мы можем неплохо устроиться на базе и подождать, пока вы вернетесь на щите. Заодно сможем защитить Зону 51 от поползновений парней из Солт-Лейк-Сити…
— У меня слишком мало людей, Ростислав, — снова сказал Гумилев. — А материалы, которые забрал с собой полковник, все-таки не должны попасть к Мастеру.
— Примерно то же самое мне говорили вон те милейшие ребята из ФБР. Только… не обижайтесь, Андрей Львович, но вы же собственными руками отдали полковнику те контейнеры. Знаете, если бы я в свое время не читал о вас в газетах, мог бы подумать, что вы такой же авантюрист, как и Роулинсон. Простите, но я привык все называть своими именами за эти два года, проведенные в аду.
— Ну хорошо, тогда и я буду все называть своими именами. Предлагаю поступить так: девушки пусть остаются здесь и запустят силовую установку, когда мы подадим сигнал…
— Э, нет, Андрей Львович. Мидори и Атика пойдут с нами, — замотал головой Шибанов. — Это не обсуждается.
— Вот как, — усмехнулся Гумилев, отметив про себя, что Ростислав уже не оспаривал тот факт, что ему самому придется идти с Гумилевым. — А если я…
— Ты не понял, брат, — вмешался в разговор подошедший Джей-Ти, устрашающе вращая глазами. — Это наши женщины. Мы за них…
— Погоди, — остановил рэпера Шибанов. — Гумилев прекрасно все понимает. И у него есть две возможности: принять наше предложение — или отказаться. Тогда мы просто уйдем.
Андрей поднял руку, чтобы привычно поскрести подбородок — он всегда так делал в минуты задумчивости. Этот хоккеист, конечно же, был прав. И Андрей чувствовал, что Шибанов не отступится. Если попытаться настоять на своем, возможно, случится конфликт, а конфликты — это то, чего сейчас меньше всего хотелось.
Поэтому Андрей коротко кивнул и бросил:
— Добро. Будь по-вашему.
Грищенко и Решетников, напряженно вслушивающиеся в разговор, с облегчением опустили автоматы. Слегка расслабился и негр, добродушно оскалив белоснежные зубы.
Шибанов и Джей-Ти отошли в сторону.
— Здесь еще какая-то дверь! — крикнул Миллерс, который, оказывается, не только успевал присматривать за агентами ФБР, но и решил проверить пустую будку охраны, темнеющую в конце платформы.
Сами обезоруженные агенты о чем-то совещались, присев на корточки возле носилок с Лобачевским.
— Ну так посмотри, чего там! — отозвался Решетников.
Санич, устроившись прямо на полу и привалившись спиной к стене, уже не дремал, а возился со своим поврежденным титановым коленным суставом, пытаясь вернуть ему подвижность.
Гумилев направился к нему.
— Ну как дела? — спросил он преувеличенно бодрым голосом.
— Хреново дела, Андрей Львович, — виновато развел руками Санич. — Пуля перебила шарнир. Если зафиксировать ногу в выпрямленном положении, скотчем там или бинтами, то идти смогу, но еле-еле… Короче, отвоевался я, похоже.
— Это уж не тебе решать, — твердо произнес Гумилев.
— Двое «трехсотых» [64] — это перебор, — покачал головой Санич. — Вся группа погибнет…
— Андрей Львович, есть две проблемы, — сказал Решетников, подойдя вплотную к Гумилеву.
— Всего две? — невесело усмехнулся Гумилев.
— Вопервых, кого мы все-таки оставим в диспетчерской, чтобы включить питание? — начал Решетников, не обращая внимания на иронию Гумилева.
— А вовторых?
— Оружие. Точнее, патроны. У нас их осталось слишком мало. Кто знает, что ждет группу в тоннеле? Полоумный доктор намекал на что-то такое…
— Первая проблема — считайте, что и не проблема вовсе, — вдруг улыбнулся Санич. Кряхтя, он поднялся, стараясь не опираться на искалеченную ногу. — Я останусь. Деловто! Жратвы тут навалом, опасности никакой. Забаррикадируюсь в диспетчерской, попробую отремонтировать сустав, вдруг чего-то да получится… В электропоезде есть устройство связи со станцией, вы же видели пульт. Как только подадите сигнал, я включу питание.
А потом, когда все закончится, вы пришлете за мной вертушку.
Андрей сосредоточенно кивнул и молча пожал начальнику службы безопасности руку. Говорить он ничего не стал. Решетников скривился, но тоже промолчал.
Если с первой проблемой вопрос был решен, то как быть со второй, не знал никто. Гумилев велел всем собраться возле Санича, объявил о решении Олега остаться и попросил произвести подсчет боеприпасов. Люди принялись доставать патроны, гранаты, защелкали отсоединяемые магазины штурмовых винтовок.
Миллерс, возившийся в будке охраны, подошел последним. Он некоторое время наблюдал за тем, как идут подсчеты, а потом уверенно бухнул:
— Ни к чему это все…
— То есть? — не понял Решетников.
— Там дверь… — Миллерс мотнул головой в сторону будки. — На ней надпись… «Резервный склад вооружения». Скорее всего, это для группы охраны станции. Мне кажется, сможем открыть.
«Пока нам везет, — подумал Гумилев, следом за остальными устремляясь к будке. — Но бесплатный сыр бывает понятно где. И вообще, все слишком похоже на ловушку. Такую огромную подземную ловушку, в которой все эти люди, и я в том числе, окончим свои дни… Черт, какая дрянь лезет в голову!»
Дверь, железная, крашенная унылой оливковой краской, которую почему-то так любят в армиях всего мира, была заперта на два замка — электромагнитный и кодовый.
— «Кажется, сможем открыть…» И как мы это сможем открыть?! — уныло спросил Вессенберг и сам себе ответил: — Только взрывчаткой.
— Док! — обратился Джей-Ти к Штреллеру. — Дайте-ка вашу пушку… А вы все отойдите!
Дождавшись, когда присутствующие отступят от двери, рэпер вскинул крупнокалиберный дробовик и несколько раз выстрелил чуть ниже панельки кодового замка. Грохот выстрелов ударил по ушам, тугое эхо запрыгало по станции, во все стороны брызнули осколки металла.
Распахнув дверь ударом тяжелого башмака, Джей-Ти довольно осклабился:
— Добро пожаловать!
— Лихо, — не мог не оценить Миллерс.
— Любую электронную цацку можно или взломать, или сломать, — пояснил Джей-Ти. — В данном случае ты бы провозился куда больше, взламывая коды.
Гумилев первым вошел в помещение и увидел в тусклом свете дежурного освещения штабеля ящиков и пластиковые контейнеры с маркировкой «U. S. Аrmy».
«Пока нам везет», — снова подумал он, а мимо уже ломились возбужденные люди. Трещали доски, щелкали фиксаторы, на пол летели сорванные пломбы.
— Ого, вот это возьму я! — громогласно объявил Джей-Ти, потрясая ручным пулеметом LSAT.
— Странные патроны, — рассматривая пулеметную ленту, заметил Грищенко.
— Пластиковые гильзы, чувак! — со значением произнес Джей-Ти. — Хай-тек, понял? Я видел такой у парней в гетто, они грабили банки, прикиньте! Вбегают вот с такой штукой прямо в кассовый зал, и потом…
Шибанов громко кашлянул, остановив восторженный поток слов.
— Ладно, ладно. Никаких банковских грабителей. В журнале прочитал. Я выписывал несколько журналов про пушки и все такое, — с улыбкой сознался негр.
— Андрей Львович, — позвал Гумилева Решетников. — Тут три комплекта М202.
— Это что за зверь? — отвлекся от тяжелых мыслей Гумилев.
— Реактивный огнемет. Кино «Коммандос» со Шварценеггером в годы юности смотрели? Помните такой четырехствольный тубус, из которого девица подбила полицейский фургон?
— Смутно. Это хорошее оружие?
— Если бы в кино было как на самом деле, все люди, что ехали в фургоне, включая Железного Арни, поджарились бы! — довольно улыбнулся Решетников.
— Берем, — кивнул Гумилев и обратился к остальным: — Бронежилеты, каски, гранаты, фонари — все берем.
Мидори, сбросив на пол пластиковый контейнер, вытащила из него два револьвера, снабженных какими-то устройствами. В тонких девичьих руках оружие выглядело устрашающе большим.
— Отличный выбор, сестренка! — одобрил Джей-Ти. — Восьмизарядный «смит-энд-вессон», модель 327, с присоединенным коллиматорным прицелом. Мечта каждого подонка в Эл-Эй [65]!
— Вы так хорошо разбираетесь в оружии? — удивился Вессенберг, только что зашедший в караулку.
Джей-Ти оглянулся на занятого примеркой амуниции Шибанова и сказал заговорщицким тоном, хлопнув эстонца по плечу:
— Я же все-таки вырос в гетто, чува-ак!
В тревожном свете оранжевых ламп аварийного освещения отполированные колесами электропоездов рельсы казались раскаленными. Сплав, из которого они были изготовлены, не окислился и не корродировал за годы вынужденного простоя.
Полукруглый потолок тоннеля терялся во мраке, по бетонным стенам змеились толстые кабели в металлической оплетке. Изредка попадались обесточенные датчики движения и видеокамеры, укрепленные на кронштейнах и слепо таращившиеся объективами на отряд. Пахло сыростью, еле заметный ветерок холодил кожу.
— Мрачноватое местечко, — озираясь по сторонам, пробормотал Джей-Ти. — Похоже на подземелье Бэтмена.
— Главное, чтобы сейчас какой-нибудь Мистер Фриз [66] с ледометом не вылез, — ответил Шибанов, шаря лучом фонаря по серым стенам.
Отряд растянулся по тоннелю. Люди инстинктивно старались держаться левой стороны, чтобы быть подальше от маркированного оранжевой полосой контактного рельса, хотя тот сейчас ничем не угрожал им. В авангарде двигались Грищенко и Иванова, с момента своего разоблачения не сказавшая никому ни единого слова. Вооруженные армейскими штурмовыми винтовками М4 А1, облаченные поверх биоскафандров в новенькие бронежилеты Interceptor OTV и каски АСН, они казались заправскими спецназовцами, сошедшими с экрана голливудского боевика.
Следом шла группа Шибанова. Андрей Гумилев отметил, что эти ребята держатся спокойнее и увереннее других. Здесь никто судорожно не тискал оружие, а Джей-Ти так и вовсе взвалил пулемет
Замыкал шествие Миллерс, державший под прицелом агентов. Еще на складе он подобрал для себя жутковатую двуствольную бандуру — двенадцатимиллиметровый дробовик XM26 LSS, установленный под стволом штурмовой винтовки M4A1. Порожденный милитаристской фантазией неизвестного конструктора-оружейника двуствольный комплекс годился как для ближнего боя, так и для стрельбы на дальние дистанции.
Сам Андрей конкретного места в походном ордере так и не выбрал. Он то выдвигался вперед, чтобы проверить разведчиков, то перебрасывался парой слов с Решетниковым. Скорее всего, это был наиболее правильный вариант — так он успевал понемногу контактировать со всеми.
За пятнадцать минут они прошли почти милю. Ничего не происходило, никакие призраки или подземные чудовища не тревожили отряд. Но Гумилев был уверен — это все именно что «пока».
Мысли, предчувствия отступили на второй план. Сейчас главное было — добраться до поезда, захватить похищенные Роулинсоном контейнеры и сорвать безумный план полковника. О том, что будет дальше, Андрей старался не думать. Куда кривая вывезет. Он прислушался к тихому разговору, который вели Шибанов, рэпер и девушки.
— Расти, братан, а что там за плита висела под потолком у входа в тоннель? — спросил Джей-Ти.
— Наверное, она должна перекрывать вход, — пожала плечами Мидори, встряв вперед Ростислава.
— Перекрывать — от кого? — Атика тревожно оглянулась. — Выходит, в тоннеле есть какая-то опасность?
— Может быть, просто на всякий случай? — предположила Мидори и развила свою мысль: — Ну, тоннель же длинный, сотни миль. Вдруг где-то случится какое-нибудь наводнение… или…
— Или террористы залезут? — закончил за нее Джей-Ти.
— Ага.
— В московском метро такие плиты есть на каждой станции, называются створами, — успокоил всех Шибанов. — Если начнется ядерная война, створы наглухо, герметично перекрывают тоннели. И станция превращается в бомбоубежище с автономной системой жизнеобеспечения. Наверное, здесь так же.
«Наверное, — согласился про себя Гумилев, слышавший весь этот разговор. — Вот только вся база Неллис сама по себе — отличное многоуровневое бомбоубежище. Зачем еще и станцию подземки отсекать от единственного — и абсолютно безопасного — пути к спасению? Может быть, девчонка права и в тоннеле существует что-то, чего следует бояться? Опять же, на станции хранился целый арсенал — для чего? Против кого?»
— Я что-то вижу! — раздался вдруг встревоженный голос Грищенко. — Лежит сбоку от рельсов, у стены. Что-то большое…
Отряд остановился. Грищенко и Иванова двинулись вперед — на разведку. Остальные развернулись в цепь, перегородив тоннель. Шибанов и Атика клацнули затворами, Джей-Ти отошел в сторону, присел на одно колено и вскинул пулемет, готовясь в случае чего прикрыть группу.
— Нравится мне этот парень, — прогудел Решетников, обращаясь к Гумилеву. — Вроде придурок придурком, а действует как заправский коммандос или «зеленый берет».
— Ну так! Гангстер! — с деланым восхищением отозвался Андрей.
— Гангстеры, Андрей Львович, — это обычные бандиты, как и у нас. Только в кино у них красивые перестрелки. А на деле — из-за угла пристрелить, машину взорвать, киллера нанять, на худой конец, со снайперкой. Какие там «зеленые береты»… Видимо, парня просто жизнь научила.
Джей-Ти покосился на русских, хотя и не мог понять, о чем они говорят.
— Это «двухсотый», труп, — донесся из темноты голос Грищенко. И сразу же за этой фразой прозвучала другая, изумленная: — Это не человек!
— Черт бы тебя побрал! Вот же дрянь… — испуганно выругалась Иванова.
Это были первые слова, которые она произнесла после своего разоблачения.
— Что там? Что?! — рявкнул Решетников.
— Идите сюда, — крикнул Грищенко уже более спокойным голосом. — Я такого никогда не видел…
Несколько секунд спустя группа сгрудилась вокруг находки. Гумилев, едва взглянув на труп, почувствовал, как по спине скользнула ледяная струйка. Мидори сморщилась от омерзения, Атика отвернулась. Джей-Ти с чувством выругался, помолчал и выругался снова, видимо, решив, что одного залпа брани тут недостаточно.
Неизвестное существо, издали действительно напоминающее человека, лежало на спине, запрокинув голову. Росту в нем было никак не меньше двух с половиной метров. Серая, лишенная волос кожа напоминала слоновью, огромная грудная клетка выпирала, как барабан. Мускулистые ноги заканчивались широкими ступнями, из узловатых пальцев росли загнутые когти.
Но самым жутким были руки мертвого монстра. Точнее, даже не сами руки, а их количество.
Рук оказалось четыре! Бугрящиеся мышцами, многосуставчатые, они казались конечностями исполинского краба, обтянутыми по прихоти неведомого демиурга все той же толстой, пупырчатой серой кожей.
— Таких тварей в кино обычно делают при помощи компьютерной графики, — сказала Мидори, которая в мирное время снималась в фильмах ужасов.
— Даже я с перепою выгляжу лучше, — оценил рэпер. — По крайней мере несет от меня поменьше.
От трупа в самом деле ощутимо воняло тухлятиной. На животе существа темнела огромная рваная рана, покрытая черной коркой запекшейся крови. Миллерс, присев, натянул перчатку, ухватил запрокинутую голову монстра за спутанные волосы и приподнял, вызвав новую волну ругательств. На людей смотрела совершенно звериная морда с оскаленными клыками. Громадные челюсти были приоткрыты, между желтых зубов виднелся распухший фиолетовый язык. Застывшие крохотные глазки, спрятанные под низким лбом, злобно посверкивали в свете фонарей.
— Индро Юльевич, — Гумилев обернулся к Вессенбергу, — кажется, это по вашей части? Вы же вроде еще и криптозоолог.
— По моей, по моей, — обрадованно закивал эстонец. — Позвольте…
Он единственный из всего отряда при виде жуткого трупа не потерял присутствия духа, а наоборот, загорелся самым что ни на есть научным интересом. Оттеснив Миллерса, Вессенберг присел на корточки, зажал фонарь зубами и принялся осматривать находку, тут же перепачкавшись в какой-то мерзкой слизи. Впрочем, криптозоолог на это внимания не обратил. Он заметно преобразился — деловитые точные движения, сосредоточенный вид. Глядя на него, Гумилев почувствовал себя не в старом заброшенном туннеле, а в сверкающей хромом и стеклом операционной. Все участники похода брезгливо отступили подальше от воняющего монстра и слегка расслабились, почувствовав, что Вессенберг со своими научными изысканиями задержит их на какое-то время. Вессенберг, действительно, совершенно не собирался торопиться.
— Помогите мне перевернуть его набок, — попросил он.
Все переглянулись; крякнув, Грищенко нагнулся и ухватился за скрюченную верхнюю лапу, к нему присоединился Шибанов. Даже втроем они едва смогли сдвинуть с места огромную тушу.
— Сколько времени вам понадобится на осмотр? — поинтересовался Решетников.
— Ммм… — Эстонец поднял голову. — Для предварительного исследования — часа два. Хорошо бы взять пробы и провести вскрытие!
— Пять минут, — отрезал Гумилев. — И без возражений. Если вам так уж интересно, положите образец в контейнер… Потом, если будет возможность, исследуете. Кхм, когда будет возможность, — поправился Андрей.
Вессенберг сердито засопел, но спорить не стал. Он не хуже других понимал, что чем скорее они настигнут Роулинсона, тем больше шансов выпутаться из этой передряги живыми и выполнить задание. А там в принципе можно и вернуться, чтобы распотрошить чудище, никуда не торопясь.
— Доктор, вы мне не поможете? — обратился Вессенберг к Захарии Штреллеру. — Эй, вы в порядке?
На Штреллера было страшно смотреть. Ученый побледнел, как покойник. Правой рукой тиская ствол дробовика, левой он беспрестанно крестился и бормотал себе под нос слова молитвы.
— Успокойтесь! — Гумилев ободряюще похлопал Штреллера по плечу. — Это существо мертво. Вы уже встречались с такими? Откуда оно? Это инопланетная форма жизни?
— Тьма пришла… — тихо произнес Штреллер. — Тьма… Порождения ее уничтожат род людской… Это все они! Они!!
— Кто «они»? — не понял Гумилев. — О ком вы?
— Они, алчущие запретного! Дьявол надоумил их! Дьявол! — Доктор отскочил в сторону и направил ствол на мертвое тело. — Всех убьют! Всех пожрут!
— По-моему, он окончательно сошел с ума, — сказал Вессенбергу Гумилев. Он повернулся к Решетникову и тихо приказал: — Кирилыч, отбери у доктора оружие, пока он не пострелял нас всех.
— Давно пора, — с готовностью кивнул полковник.
— Господь всемогущий! — продолжал тем временем кричать Штреллер. — Дай мне сил! Если пойду я и долиною смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною; Твой жезл и Твой посох — они успокаивают меня…[67]
Подошедший сзади Решетников ловко вывернул дробовик из рук ученого.
— Хватит, уже! Успокойтесь!
— Дьявол… — тоскливо разглядывая опустевшие ладони, сразу скис Штреллер. — Дьявольское наущение…
— Вы слышите меня? — попытался растормошить его Гумилев. — Что это за существо?
Но Штреллер демонстративно обиделся, сложил руки на груди и отошел в сторону.
Потекли тоскливые минуты ожидания. Вессенберг обмерил труп, осмотрел его, постоянно бормоча что-то в диктофон, и взялся за нож, намереваясь вскрыть грудную клетку.
— Осталось две минуты! — напомнил профессору Гумилев.
— Майор! — позвал Решетников. — Пока профессор не искромсал нашего покойника, что можете сказать?
Грищенко, закинув автомат за спину, нехотя присел возле трупа, посветил фонарем, потрогал края раны, вскинул руку, намереваясь, видимо, понюхать пальцы, но вовремя вспомнил про скафандр и коротко ругнулся.
— Ну, я могу начинать вскрытие? — раздраженно спросил Вессенберг.
— Валяйте, — кивнул Грищенко, выпрямляясь. Он подошел к Решетникову и Гумилеву, виновато усмехнулся. — Я, конечно, не судмедэксперт…
— Давай, давай, — подбодрил его Решетников.
— Судя по окоченелости, смерть наступила часа два — два с половиной назад в результате проникающего ранения брюшной полости, задевшего жизненно важные органы. Должна быть большая кровопотеря, но крови я почему-то не обнаружил. Судя по рваным, а не резаным краям раны, нападавшие были вооружены твердыми, острыми предметами — например, заточенными кусками арматуры.
— Нападавшие? Их было несколько? — уточнил Гумилев.
— Один человек не сумел бы причинить такому гиганту страшные увечья, — уверенно сказал Грищенко.
— А если это был не человек? — иронично улыбнулся прислушивающийся к разговору Штреллер. В этот момент он выглядел совершенно нормальным.
— Вам что-то известно? — повернулся к нему Решетников. — Вы встречались с подобными существами?
— Они — порождения зла! — сверкнул глазами Штреллер, мгновенно перестав казаться нормальным. — Тьма родила их! Они — часть ее. Из тьмы выходя, во тьму и возвращаются. И нас всех тоже поглотит тьма!
Грищенко невесело присвистнул. Гумилев скривился. Похоже, доктор Захария Штреллер все-таки нуждался в немедленной психиатрической помощи.
— Поразительно! — послышался возглас Вессенберга.
— Что там? — Гумилев оставил Штреллера и шагнул к эстонцу, вокруг которого сгрудились ребята Шибанова.
— Андрей Львович… — Вессенберг отбросил окровавленный армейский нож «Бокер орка». — У него двойной скелет… Внешний — из костей, а внутренний — титановый. На одном из ребер маркировка: «База Неллис, Зона 51, собственность правительства США». Он искусственный!
В наступившей оглушающей тишине отчетливо прозвучал смешок Штреллера.
— И еще… — упавшим голосом закончил Вессенберг. — Двойной скелет не помог. Кто-то выел у него все внутренние органы…
Теперь отряд двигался с повышенной осторожностью, что было неудивительно: зрелище дохлого чудовища, которое кто-то убил и частично сожрал, не располагало к беспечности. Шибанов, внимательно следя за лучами фонарей разведчиков, изредка поглядывал на Атику. Девушка держалась молодцом, но после сообщения Вессенберга о выеденном изнутри искусственном монстре заметно побледнела. А вот Мидори продолжала шагать как ни в чем не бывало, похоже, эту девчонку жутковатое зрелище ничуть не тронуло. Джей-Ти подступил с расспросами к Штреллеру — мол, что за тварь, откуда, для чего?
— Док, вы тут что, суперсолдат выводили? Сдается мне, этого четырехрукого можно нашпиговать свинцом по самые яйца, но он ни фига не остановится!
— Порождения тьмы нужны, чтобы сдерживать ее исчадий! — заунывным голосом ответил Штреллер. — Господь всемогущ. Мы нарушили его заповеди, мы предались дьяволу, и теперь кара Его обрушилась на нас.
Поняв, что от свихнувшегося ученого ничего не добиться, рэпер стал приставать к Решетникову:
— Офицер, вы-то точно знаете, что за зверушку мы нашли.
— Похоже, это штурмовой киборг первой волны, управляемый дистанционно, — задумчиво пробормотал полковник. — Вессенберг обнаружил у него в позвоночнике какие-то микросхемы.
— Что значит — первой волны? — вмешался в разговор Шибанов.
— Первой волны атаки, — пояснил Решетников. — Такие существа идеально подходят для захвата хорошо защищенных объектов: командных пунктов, узлов связи, бункеров. Ваш приятель прав — его не остановят несколько прямых попаданий в корпус. Жизненно важные органы этого монстра надежно упрятаны за двумя скелетами, да к тому же наверняка имеют дублирующие системы. По крайней мере сердец у него было два. В ближнем бою, в рукопашной схватке это страшный противник…
— И тем не менее кто-то одолел его около трех часов назад, — буркнул Гумилев. — Одолел — и наполовину сожрал.
Шибанов недовольно зыркнул на олигарха.
— При всем уважении, вы бы… — речь Шибанова прервала короткая очередь из М4. Стрелял Грищенко. Практически сразу же заработал и автомат Ивановой. Они били в темноту, и пули высекали искры из бетонного свода тоннеля. От адского грохота хотелось закрыть уши руками.
— Быстро — рассыпаться! — крикнул Решетников. — Огонь по команде!
Но тут стрельба неожиданно стихла.
— Здесь что-то было, — неуверенно крикнул Грищенко. — В воздухе. Но мы не попали… Или попали, но оно все равно смылось.
Гумилев широким шагом двинулся к разведчикам. Подумав, Ростислав присоединился к нему.
— Что значит «оно»? — спросил Гумилев, шаря фонарем по потолку и высвечивая выбоины, оставленные пулями.
— Там что-то летало, — Грищенко ткнул пальцем вверх. — Черное такое… Как тряпка.
Догадка сверкнула в голове Шибанова. Он прошел вперед метров на десять и посветил на свод тоннеля.
— Вон она, ваша тряпка, посмотрите, — позвал он Грищенко и Гумилева. — А вон еще пара болтается.
— У страха глаза велики, — улыбнулся Гумилев, разглядывая свисавшие с кабелей кожистые груши.
— Летучие мыши, — облегченно выдохнул Грищенко и засмеялся. — Помню, мы пацанами их ловили на платок.
— Это как? — живо заинтересовался негр.
— Это берешь платок белый, расстилаешь на травке ночью, мышь на него и бросается. Зачем — хрен ее знает. Но главное — ее сцапать, пока она когти не отцепила и не удрала.
— А потом чего? Ели их?
— Ага, с жареным лучком и картошечкой, — подмигнул майор.
— Сколько еще топать до этого поезда… — сварливо проворчал один из федеральных агентов, поднимая носилки.
— Миль пять — шесть, — ответил ему из-за спины Миллерс. — Может, десять — двенадцать. Вы парни крепкие, выдержите. Поди, в Куантико [68] и не такому учили.
— Индро Юльевич, как состояние Лобачевского? — спросил тем временем Решетников у Вессенберга.
Эстонец во время вынужденной задержки посчитал у раненого пульс, оттянул веко и посветил фонариком, проверяя реакцию зрачка.
— Стабильно тяжелое. Пока действуют препараты, опасаться нечего, но, чтобы поддерживать его в состоянии медикаментозной комы, нужны новые инъекции. Словом, и здесь время работает против нас.
— Значит, пойдем быстрее, — подытожил за всех Андрей Гумилев.
…Минут двадцать отряд двигался в полной тишине, нарушаемой лишь хрустом гравия под ботинками. За это время Ростислав вспомнил старую аксиому о том, что по шпалам идти очень неудобно, потому что они кладутся так, что шагать на каждую — коротко, а через одну — длинно.
Еще он насчитал шесть технологических проходов, уводящих в неведомые подземелья, два огромных зарешеченных устья вентиляционных шахт, несколько запертых железных дверей — и никаких признаков живых существ. Четырехрукий монстр и летучие мыши были, похоже, единственными обитателями тоннеля.
При этом Шибанов чувствовал тревогу. Все, что произошло с ними за последнее время, было слишком невероятным, чтобы закончиться хэппи-эндом. Повинуясь интуитивному порыву, Ростислав незаметно вытащил из чехла фигурку Скорпиона и стиснул ее в кулаке. Однако металлический защитник никак не отреагировал на это. Не было ни вибрации, ни волны холода. Стало быть, все в порядке и отряду ничто не угрожает. Атика, пристроившаяся сбоку, покосилась на мужа, но ничего не сказала.
Зато развлекал всех неугомонный Джей-Ти.
— Никогда не думал, что буду вот так с русскими шастать в подземельях. Ну, ладно еще Расти, он толковый чувак. Видал я иных ниггеров, которые ему в подметки не годятся, хотя их считали крутыми. Но сейчас я словно в кино типа «Красный рассвет» — типа кругом оккупанты, а я им помогаю.
Втолковывал он это почему-то Вессенбергу, который на слова рэпера внимания не обращал и шел себе, обнимая металлический чемоданчик.
Никто ниоткуда не выскакивал, ни на кого не бросался.
«Да и откуда тут взяться живности? — начал рассуждать Шибанов со скуки. — Чем ей питаться? Кругом бетон, металл, камень… Летучие мыши, крысы? Они не бесконечные…» Далее его мысли перекинулись на ближайшее будущее: «Идти нам еще от силы минут сорок. Потом будет поезд, наверняка перестрелка — Роулинсон не из тех, кто сдается без боя, если только они не ушли по тоннелю вперед. Тогда нас будет ждать засада, рано или поздно… А вот что дальше? Дальше… Дальше… Эх, прикорнуть бы сейчас прямо на рельсах… Минуток шестьсот, от души…»
Споткнувшись о шпалу, Ростислав едва не упал. Он чувствовал неодолимое желание лечь. Сонная одурь заволокла мозг, глаза слипались, руки еле удерживали тяжелый автомат.
«Что это со мной? — лениво подумал Шибанов. — Устал? Отрава? Газ?»
Паука, внезапно выскочившего из темной дыры очередного технологического хода, он заметил краем глаза.
Паук и паук. Черный, волосатый. Около метра в диаметре брюшка…
Около метра?!
Пронзительный визг Мидори вырвал Ростислава из дурного полусна. Так визжать умеют только кинозвезды — может, их где-то специально этому учат?!
Шибанов успел оттолкнуть Атику, вскинул М4 и в упор расстрелял омерзительное создание. Рядом с ним Мидори, не переставая визжать, тоже палила в отвратную тварь. Паук, получив не менее пары дюжин пуль в толстое, покрытое длинными волосами туловище, задергался, но не подох, а достаточно шустро кинулся прочь.
Шибанов вскинул голову, огляделся и тут же вновь поднял автомат, ловя в прорезь прицела еще одну огромную членистоногую тварь, притаившуюся на уклоне стены тоннеля.
— Огонь! — заорал Миллерс, тоже приметивший монстров, и дважды выпалил из дробовика. — Огонь! Огонь!
Пауки напали на отряд внезапно. Дурманный морок, навалившийся на Ростислава, не обошел стороной и остальных. Люди слишком поздно заметили опасность. Не менее трех десятков огромных пауков, напоминающих амазонских птицеядов, укрупненных до размеров отъевшегося лабрадора, разорвали походный строй. Щелкая зазубренными челюстями, с которых капал прозрачный яд, они передвигались быстрыми короткими прыжками.
Тоннель наполнился грохотом выстрелов. Миллерс вертелся волчком, в упор расстреливая волосатых тварей. Решетников и Гумилев, встав спиной к спине, поливали пространство вокруг себя. Джей-Ти, уперев приклад пулемета в бедро, лупил длинными очередями в черный зев прохода, не давая другим паукам прийти на помощь собратьям. Мидори, вскинув руки с револьверами, походила на персонажа какого-то фантастического боевика.
Штреллер от схватки самоустранился, да у него и оружия-то не имелось. Усевшись на рельс, он закрыл глаза, превратившись в жутковатое бородатое подобие спящего Будды. Что интересно, пауки тоже не обращали на доктора ровным счетом никакого внимания.
Лазерные лучи целеуказателей «смит-энд-вессонов» метались по головогрудям, спинам, лапам пауков. Гулко звучали выстрелы, крупнокалиберные пули впивались в тварей, отпугивая и раня их, но вовсе не разнося на куски, как хотелось бы ожидать.
Из тоннеля прибежали Грищенко и Иванова. Они вступили в бой, атаковав группу пауков, пытавшихся отсечь Шибанова и его спутников от основной части отряда.
— Раненого! — крикнул им Ростислав, сделав паузу между очередями. — Прикройте раненого, мы сами справимся!
Носилки с Лобачевским в самом деле оказались практически без защиты. Фэбээровцы, едва первая волна пауков выкатилась из дыры, оставили их и бросились бежать обратно по тоннелю. Вессенберг попытался пробиться к раненому, но его окружило сразу пять тварей, и ксенобиологу пришлось отступить к покатой стене тоннеля.
Таким образом, брошенный всеми Лобачевский мог и уже должен был по идее сделаться легкой добычей арахнидов, но когда Грищенко и Иванова добежали до него, оказалось, что ни один паук даже не подошел к носилкам.
Ростислав дернул рэпера за рукав.
— Валим отсюда!
— Сейчас, только угощу этих тварей напоследок!
Джей-Ти повесил дымящийся пулемет на шею, вытащил из кармана одну за другой пару гранат и по очереди бросил их в дыру прохода.
— Все, валим!!!
Два взрыва слились в один. Завизжали, рикошетя о стены, осколки. Клубы дыма, смешанного с пылью, выметнулись в тоннель.
— Надеюсь, это отобьет им охоту нападать на людей, — процедил сквозь зубы рэпер.
Бой закончился как-то внезапно. Еще секунду назад пауки были повсюду — и вдруг их не стало, только валялись на рельсах редкие омерзительные трупы со скрюченными волосатыми лапами. Многие подергивались, еле слышно урчали и скрежетали, то ли подыхая, то ли обмениваясь предсмертной информацией об опасных двуногих, влезших в тоннель.
— Потери? — вопросительно крикнул Гумилев, перезаряжая свой М4.
— Фэбээровцы сбежали, — тут же откликнулся Миллерс. — Я ранен. Тварь зацепила челюстями ногу.
— Держись, Антох, — ободряюще сказал Грищенко.
— Да ято держусь… Только как бы вирус…
Если ты сразу не обезумел, стало быть, в тоннеле вируса нет или ты сопротивляешься. Иванова, сделай ему перевязку.
— Женой своей покомандуй, — огрызнулась Оксана, но послушно вытащила из кармашка разгрузки индивидуальный пакет.
— Не надо, — покачал головой Миллерс и отстранился. — Я сам. Там пустяки, царапина. Цапнул. Вот только яд… Они ж, суки, ядовитые?
— Пауки всякие бывают, — успокоил его Вессенберг. — Как и люди.
Притормозивший отряд собирался вокруг раненых, оглядывался, кто-то громко хлебал воду из фляжек.
— Что будем делать с фэбээровцами? — хищно поинтересовался Решетников. — Они могут дойти до станции. Там Санич.
— Возвращаться все мы не можем. — Гумилев с чувством пнул дохлого паука и оглядел собравшихся вокруг него людей. — Придется разделиться… Хотя Санич отобьется. Оружия-то у них нет. Если они вообще не проскочат мимо, нужен он им…
— Тихо! — вдруг вскрикнул все так же сидящий на рельсе Штреллер. — Вы слышите? Они идут! Идут! Исчадия тьмы! Судный день… И зарастут дворцы ее колючими растениями, крапивою и репейником — твердыни ее. И будет она жилищем шакалов, пристанищем страусов. И звери пустыни будут встречаться с дикими кошками, и лешие будут перекликаться один с другим; там будет отдыхать ночное привидение и находить себе покой. Там угнездится летучий змей. Будет класть яйца и выводить детей и собирать их под тень свою; там и коршуны будут собираться один к другому [69]. И будет едом ужасом: всякий, проходящий мимо, изумится и посвищет, смотря на все язвы его. Как ниспровергнуты Содом и Гоморра и соседние города их, говорит Господь, так и там ни один человек не будет жить, и сын человеческий не остановится в нем [70].
— Да замолчите вы! — досадливо рявкнул Решетников. — Хватит проповедовать!
Штреллер злобно посмотрел на Решетникова, но заткнулся, принявшись водить пальцем туда-сюда по рельсу.
— Ненавижу кликуш, — пожаловался Кириллыч неизвестно кому. — Поубивал бы…
— Я в самом деле что-то слышу. — Атика взяла Шибанова за руку. — Как будто волна накатывается на галечный пляж…
Все замерли. Из тоннеля приближался непонятный шум. Он становился все громче, и одновременно с ним стала наползать знакомая сонная одурь.
— Это пауки! — первым сообразил Грищенко.
— Мать твою! — Джей-Ти начал торопливо менять ленту в пулемете. — Как же я ненавижу пауков!
— Можно подумать, остальные их любят, — ворчливо произнес Решетников и тут же заорал: — Не спать, не спать! Индро Юльевич, идите в центр!
Вессенберг, о чем-то вполголоса говоривший со Штреллером, вскинул голову.
— Стойте! — крикнул он. — Не надо…
Его прервал дикий вопль, донесшийся из тоннеля. Он перекрыл все звуки, и в нем было столько ужаса, столько нечеловеческой тоски, что даже Джей-Ти скривился, будто и сам почувствовал эту боль.
— Огнемет! — указал на тубусы Решетников. — Грищенко, Иванова, Миллерс!
Безопасники подхватили и разобрали прямоугольные пусковые контейнеры, изготавливая их к стрельбе.
— Да послушайте же! — взмолился Вессенберг, мечась от Гумилева к Решетникову и обратно. — Не надо! Будет только хуже!
— Аааа!! — вновь донеслось из тоннеля.
— Свет! — скомандовал Решетников. — Больше света!
Шибанов, Атика, Мидори и Гумилев направили свои фонари в тоннель, разгоняя липкую темноту. Жуткий шелест усилился. Потом послышался топот, и в полосах света возникла человеческая фигура в защитном скафандре, но без шлема.
Луч фонаря выхватил оскаленный рот, выпученные глаза, бледные щеки.
— Не стреляйте в меня-аа!! — завизжал человек. — Бегите!
— Это Ковальски, — меланхолично произнес Грищенко, вскидывая тубус реактивного огнемета на плечо. — Второго, видать, уже съели. Я готов.
— Я тоже, — подтвердил Миллерс.
— И я. — Иванова присела на одно колено и оглянулась.
— Приготовились! — скомандовал Решетников.
— Вон они! — пронзительно закричала Мидори, указывая рубиновым лучом целеуказателя в тоннель. — Волна!
Это и вправду была волна — несколько сотен гигантских пауков ползли по земле, по стенам, по потолку. Они приближались стремительно, настигая бегущего Ковальски.
— Падай, чува-ак! — Джей-Ти передернул затвор LSAT.
— Мы их не остановим! — растерянно пробормотал Вессенберг. — Не надо стрелять! Штреллер сказал…
— Помолчите, профессор! — оборвал его Гумилев. — Вы что, не видите…
— Аааа!! — вновь истошно закричал Ковальски, чувствуя, что паучья орда настигает его. — Я не хочу…
Один из арахнидов резко прыгнул вперед и зацепился лапами за плечи агента ФБР. Потрясенные люди увидели, как над бритым черепом Ковальски появилась мерзкая, бугристая голова паука. Кривые челюсти разомкнулись — и впились в темя, легко пронзив кости.
Фэбээровец захлебнулся криком и упал. Несколько тварей принялись сноровисто раздирать тело на части. Остальные пауки накрыли их и покатились дальше сплошной волной.
— Огонь! — заорали одновременно Гумилев, Решетников и Шибанов.
Огненные стрелы расчертили тьму, реактивные струи затрепетали в воздухе. Ракеты ушли навстречу орде арахнидов и взорвались в самой гуще пауков, залив весь тоннель ослепительным пламенем.
Раскаленный воздух, смешанный с дымом, закрутился в спираль, поглощая тварей. Омерзительный запах гари ударил Шибанову в ноздри. Огненный смерч пронесся под потолком тоннеля, опалив лицо.
— На землю! — крикнул Ростислав и упал, увлекая за собой Атику.
Первый залп напрочь выжег авангард паучьей орды, но из глубины тоннеля ползли все новые и новые твари. Вновь взревели ракеты, а затем еще и еще! Пространство перед отрядом заволокло густым, едким дымом.
— Все, что ли? — растерянно спросил Вессенберг, но тут мгла зашевелилась, и уже не сотни, но десятки пауков бросились на людей, стремясь во что бы то ни стало добраться до вожделенной добычи.
Отшвырнув опустевшие тубусы, Грищенко, Иванова и Миллерс взялись за автоматы. Загрохотал пулемет Джей-Ти, затрещал «штайр» Атики. Шибанов поднял М4 и жал на спуск до тех пор, пока последний арахнид не замер без движения.
— Мы справились, чува-аки! — восторженно выкрикнул Джей-Ти. — Что, уроды, съели?! Мать вашу, съели? Не по зубам вам ниггер, а?
— Успокойся, Джей. — Мидори пихнула рэпера локтем. — Если бы не русские, тобой бы уже обедали…
— Теперь-то вы наконец послушаете меня? — Вессенберг подскочил к Гумилеву, заглянул в лицо. — Этот вид похож на увеличенную копию паука-терафозы. Терафозы — активные охотники, они нападают только на движущиеся объекты, понимаете? Если бы мы просто стояли…
— После драки кулаками не машут, — устало сказал тот, наблюдая, как черный дым растягивает по тоннелю. — Да и ставить такие эксперименты на себе большого желания нет. Надо идти. Кирилыч, командуй!
— Лобачевского понесут Вессенберг и Штреллер, — объявил Решетников. — Шибанов, выдели человека в передовую группу. Миллерс, пойдешь замыкающим вместе со мной. Все, вперед.
— А ты, по ходу, счастливчик, чувак! — проходя мимо носилок со спящим Лобачевским, сказал ему Джей-Ти.
Они двинулись дальше, но теперь скорость продвижения отряда существенно снизилась. Люди были измотаны и подавлены. Тошнотворный запах горелой органики, стоящий в тоннеле, действовал на нервы. Кроме того, практически сразу Штреллер, а за ним и Вессенберг начали жаловаться, что им тяжело и нужен привал.
— О привале забудьте! — жестко сказал эстонцу Гумилев. — Неужели вам не ясно, что здесь нельзя останавливаться? Кстати, ваш коллега не сказал, какие еще сюрпризы могут ожидать нас в здешних подземельях?
— Какой он мне коллега! — с ненавистью посмотрев в спину Штреллера, проворчал Вессенберг. — Псих чертов!
— Доктор, — обратился к Штреллеру Гумилев. — Вы меня слышите?
— Запретный плод сладок! — объявил тот, не оборачиваясь. — Вкусивший его навек отравлен. Мы вкусили — и теперь расплачиваемся. Посему и Бог превознес Его и дал Ему имя выше всякого имени, дабы пред именем Иисуса преклонилось всякое колено небесных, земных и преисподних, и всякий язык исповедал, что Господь Иисус Христос во славу Бога Отца.
— А ну-ка, позволь мне, — Решетников резко остановился, вытянул вперед руку. — Поставьте носилки!
Штреллер с Вессенбергом послушно опустили Лобачевского на гравий. Полковник приблизился и вдруг влепил бородатому доктору сильную оплеуху.
— Смотреть в глаза! — громко заорал Решетников. — Отвечать быстро, четко! Откуда тут эти твари? Ну?!
— Исчадия тьмы… — забормотал Штреллер.
Вторая оплеуха бросила его на землю.
— Не надо… — вполне осмысленно сказал доктор. Из разбитого носа на бороду закапала кровь. — Я… Я болен…
— Отвечай на вопрос! — Решетников навис над Штреллером, сжав кулаки. — Какие еще существа тут водятся? Откуда они?
— Я… скажу, скажу… — закивал доктор. Он с трудом поднялся, запрокинул голову, чтобы унять кровь.
— Я жду! — напомнил о себе Решетников.
— Да, да… На борту инопланетных кораблей были… Формы жизни… Биологический материал… ферменты, гормоны… клеточные соединения с уникальными свойствами. Я не биолог, поймите! Это все дьявол! Это он наущал тех, кто принимал решения! Генералы…
— Да-а, чува-ак, — обратился к Шибанову Джей-Ти. — Если ваше Кей-Джи-Би всегда так работает, я понимаю, почему ты сбежал в Штаты.
— Можно подумать, ваши работают иначе, — огрызнулся Ростислав.
— Я знаю, что имелось четыре программы… Штурмовые киборги, универсальные охранники, диверсанты и еще что-то, связанное с выживанием… — бормотал Штреллер.
Гумилев поморщился — методы Решетникова его не устраивали, но для церемоний точно времени не имелось.
— Универсальные охранники — это пауки?
— Нет! Нет! То есть да-а… — слабо кивнул Штреллер. — Им вживляли железы, вырабатывающие гормон роста, и постоянно облучали, чтобы добиться устойчивой мутации. А потом, в восемьдесят пятом, кажется, эксперимент вышел из-под контроля…
— Мозги у вас вышли из-под контроля, причем у всех, — буркнул Вессенберг. — Нет, чтобы передать объекты нормальным ученым…
— Я не виноват! — тут же заверещал Штреллер. — Я вообще думал — это слухи, байки, ложная информация! А когда увидел этого… четырехрукое порождение тьмы…
Неожиданно, задрав бороду, доктор дико сверкнул глазами и простер руки над головой опешившего Решетникова. Голос его окреп и загремел:
— Тьму выпустили мы из многовекового заточения! Тьма явилась и ныне правит, пожирая людей, словно рыкающий лев безвинных агнцев. Дьявол пришел в мир! Свершилось великое пророчество святого Иоанна!
Гумилев подошел к Решетникову и положил руку на плечо:
— Такое ощущение, что он свихнулся сразу, как только его выпустили из заточения. Видимо, поперло все, о чем он думал эти два года…
— Да уж… — Решетников рассерженно сплюнул под ноги. — Грищенко! Подмени его. Двигаемся дальше.
— Расти, не нравятся мне эти истории про диверсантов, — сказал Шибанову Джей-Ти, тревожно всматриваясь во мрак. — Сейчас как выскочат какие-нибудь многолапые черепашки-ниндзя, мать твою, да как начнут кромсать нас на кусочки…
— У нас в России говорят: «Не зови беду по имени», — усмехнулся Шибанов. — А еще говорят: «Бог не выдаст — свинья не съест». Тебе, что ли, бояться каких-то черепашек, Джей?
— Ты, конечно, прав, чувак, но все равно… — Рэпер тоскливо огляделся. — Стремно-то как, а? Даже на кресте мне не было настолько стремно…
Тоннель начал плавно поворачивать. Если бы они сидели внутри движущегося вагона, то вряд ли бы это заметили, а сейчас все было видно отчетливо: мягкий поворот, рельсы, уходящие в невидимое.
На стене были нарисованы через трафарет большие красные цифры «012». Отряд миновал несколько запертых дверей (они попадались систематически, но ни у кого не возникало даже мысли сходить и посмотреть, что же там за ними), каких-то ниш с металлическими ящиками, набитыми аппаратурой, и вышел к развилке. Рельсы здесь раздваивались. Из нового тоннеля, в который убегала дополнительная пара, тянуло холодом.
— Это зачем? — удивился Джей-Ти. — И куда нам дальше? Я все чаще начинаю думать, что следовало остаться наверху. У нашего долбанутого проповедника там полно жратвы, бухла и даже фильмы на дисках имеются.
— Скорее всего, здесь начинается объездной путь, — объяснил Решетников. — Чтобы встречные поезда могли разъезжаться. Эта дорога… — он махнул в сторону бокового тоннеля, — делает дугу и вновь соединяется с основной где-нибудь там, впереди. По крайней мере в гражданском метро все устроено именно так.
— Привал пять минут! — скомандовал Гумилев, понимая, что отряду нужно обдумать происходящее, и первым уселся на рельсы.
Повторять дважды не пришлось никому. Люди расселись прямо на рельсах, затрещали оболочки вскрываемых армейских сухпайков.
— Правильно я не пошел в армию, — прокомментировал Джей-Ти, громко чавкая. — Жратва у них дерьмовая.
— Антон, — окликнул Гумилев Миллерса. — Как твоя нога?
— Терпимо, Андрей Львович. — Бывший десантник отложил пакет с сухим пайком, закатал рваную штанину скафандра. — Чешется, правда, зараза. И распухла. Но антидот действует, у меня даже температура не поднялась. Меня другое беспокоит…
— Что?
— Вирус. Считайте, я уже заражен. Сколько мне осталось?
— Ты не думай об этом, — подбодрил Миллерса Гумилев. — Вирус обычно действовал почти моментально. В любом случае ты продержался довольно долго — даже если он мутировал или выдохся… Давай, поешь. Мы успеем. Все будет хорошо.
— Ваши бы слова — да Богу в уши… — вздохнул Миллерс, шурша оберткой НЗ. — Тьфу ты, — скривился он через секунду. — И здесь невезуха. Рис по-креольски с овощами — я что, веган?
— А у меня… — сидящая поодаль Мидори наморщила лоб, читая этикетку. — Та-ак… «Говяжья вырезка, крендельки с сыром, мягкий сыр, пшеничный хлеб, соус барбекю, лимонад, острый соус, чай с лимоном». Джей, а у тебя что?
— Собачье дерьмо! — разочаровано выпятил губу рэпер. — «Курятина с тайским соусом, отварной рис, мягкий сыр с перцем халапеньо, овощные крекеры, изюмно-ореховая смесь, кофе с ванильно-фруктовым ароматом, острый соус, сахар, сухое молоко, чай в пакетике». Ненавижу курятину!
— Меняемся. — Атика протянула ему свой паек. — Тут «Пирожок с бобами и рисом, кекс, печенье с фруктовой начинкой, сухофрукты, арахисовое масло, крекеры, острый соус и пикантный соус» [71].
— Вот это настоящая еда для черных парней! — одобрил Джей-Ти. — Арахисовое масло, да я бы им гадил, если бы мог!
Некоторое время все были заняты поглощением пищи. По тоннелю плыл сладковатый запах карбида, с помощью которого разогревались пайки.
— Андрей Львович! — вдруг сказал Грищенко, откладывая пластиковую ложку. — Рельсы поют!
— Что?
— Рельсы! Вот эти, новые. Что-то едет!
Отряд мгновенно рассыпался вдоль путей. Все залегли, защелкали затворы автоматов, лучи фонарей высветили рельсы, уходящие во второй тоннель. Шибанов прикидывал, достаточно ли расстояние от стенки тоннеля до рельсов, не затащит ли под колеса аэродинамическая струя… А что делать-то? Бежать в развилку? Так непонятно же, откуда именно едет!
Послышался приближающийся гул, шум колес, и из темноты выкатилось приземистое сооружение, похожее на небольшой броневик, установленный на железнодорожную тележку. Вместо башенки конструкцию венчал аппарат, напоминающий уличный светофор.
— Это что за хрень? — громогласно спросил Джей-Ти.
Ему никто не ответил.
Тележка докатилась до развилки и остановилась. С тихим гудением «светофор» поднялся вверх, развернулся. Вспыхнул мощный прожектор.
— Андрей Львович, — приподняв голову, позвал Гумилева Решетников. — Похоже, это какая-то следящая система. Или…
Договорить он не успел — из «светофора» выдвинулся черный граненый блок, укрытый небольшим козырьком. Отчетливо щелкнула опустившаяся заглушка.
— Это SGR1, — упавшим голосом сообщила Иванова. — Боевой робот!
— Робот? — удивился Гумилев. — Тогда он не опасен. Эту штуку создали явно до Армагеддона. Согласно международным договорам, решение об открытии огня подобными аппаратами принимает оператор. Но на базе нет людей — персонал погиб. Сейчас компьютер робота определяет цели и посылает запрос на дальнейшие действия. Ответа, как вы понимаете, он не дождется. Можно подниматься. Кстати, неплохо было бы попытаться использовать тележку как средство передвижения. У нее явно автономное питание…
Произнося последнюю фразу, Андрей встал, закинул автомат за спину и шагнул к роботу. Луч прожектора немедленно высветил его высокую фигуру. Внутри «светофора» что-то прошелестело, на одной из консолей вспыхнул алый огонек…
— Ложись! — не своим голосом заорал Шибанов.
Он ничего не понимал в международных договорах, но обострившееся за два года скитаний по Закрытой Территории чутье подсказало ему — сейчас будет жарко.
Пулемет, спрятанный внутри граненого блока робота, оглушительно загрохотал. На рельсы посыпались, звеня, стреляные гильзы. Первая очередь прошла над головой Гумилева, гулко ударив в стену тоннеля.
— Ложись!! Это предупредительная была! — снова крикнул Ростислав.
Гумилев застыл на месте, словно не веря в то, что машина, не управляемая человеком, может причинить ему вред. Чья-то серая тень метнулась вдоль тоннеля. Джей-Ти начал стрелять, однако попасть в SGR1 ему мешала закругляющаяся стена тоннеля.
Робот дал вторую очередь, и она, без сомнений, стала бы роковой для Андрея, но серая тень обернулась Антоном Миллерсом и прикрыла собой Гумилева.
Крупнокалиберные пули ударили в грудь десантника, швырнули его на Андрея, и они оба рухнули на рельсы. Подоспевшие Грищенко и Иванова с двух сторон расстреляли глазки «светофора», ослепив робота, а Решетников довершил дело выстрелом из подствольного гранатомета. Единственная имевшаяся в распоряжении отряда граната ударила в основание защищенного бронечехлом пулемета и повредила механизм наводки. Съехав на сторону, пулемет продолжил стрельбу и целых семь минут бестолково долбил в бетонную стену, выбив в ней здоровенную дыру.
— Антон! Антон!! — тряс Миллерса Гумилев. Бронежилет, надетый поверх скафандра, вроде бы выдержал удары пуль, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что вся грудь Миллерса представляет собой сплошное кровавое месиво.
— Я все равно не жилец… Вирус… — прошептал Миллерс.
Изо рта Миллерса хлынула кровь, он захрипел, выгнулся — и умер.
— Да что это за хрень такая?! — Джей-Ти подскочил к бронетележке и врезал ногой по колесу. Ушиб ногу, запрыгал по шпалам, отчаянно чертыхаясь.
Иванова подобрала горячую гильзу и посмотрела маркировку.
— Так и есть, — глухо сказала она. — Боевой робот SGR1, разработан корпорацией «Самсунг». Такие стояли на границе между Северной и Южной Кореей. Оснащен видеокамерами, датчиками движения, лазерными дальномерами и активными приборами ночного видения на основе инфракрасных тепловизоров. Вся эта аппаратура позволяет обнаруживать нарушителей границы на расстоянии до двух миль…
— Типа «Итера», который ты перепрограммировала, — сплюнул Решетников. Лицо его было совершенно белым.
Иванова отшвырнула гильзу в сторону, она ударилась о стену и зарылась в гравий.
— Мать твою, и это дерьмо убивает людей? — удивился Джей-Ти. — А я думал, «Самсунг» — это только телики и телефоны…
— Робот SGR1 комплектуется пулеметом «Дэу-К3» калибра 7.62, — бесстрастно продолжила Иванова. — Копия бельгийского FN Minimi.
— Вижу, до хрена ты всего знаешь, — сердито произнес Джей-Ти.
— Андрей Львович, отпустите. — Грищенко попытался разжать руки Гумилева, все еще сжимавшие мертвое тело Миллерса. — Отпустите его.
— Что? — Гумилев словно очнулся, обвел отряд тяжелым взглядом. — Антона надо похоронить.
— Здесь — негде, — сказал Шибанов. — Возьмем с собой. Если сможем разобрать эту гробину!
Ослепленного, расстрелявшего все патроны робота разбирали минут двадцать. Своротив боевую часть, тот самый «светофор», Грищенко с Решетниковым и Вессенбергом повредили органы управления, и аппарат обесточился.
— Теперь это просто тележка. — Джей-Ти снова сплюнул.
— Катафалк, — подал голос Штреллер.
Ему никто не ответил.
Тело Миллерса водрузили на броню, рядом укрепили носилки с Лобачевским и покатили по рельсам к развилке. Скорбное шествие возглавляли Грищенко и Иванова, Шибанов с Вессенбергом и Гумилевым катили тележку, Джей-Ти, Решетников и девушки прикрывали отряд с тыла. Штреллер маячил в стороне, привычно бормоча себе под нос: «И побивали камнями Стефана, который молился и говорил: Господи Иисусе! прими дух мой!» На доктора никто не обращал внимания.
— Почему он начал стрелять? — ни к кому конкретно не обращаясь, спросил Гумилев. — Я изучал материалы по подобным системам, когда нашей корпорации предложили разработать для них искусственный интеллект. Они предназначены в первую очередь для обнаружения целей. Решение об открытии огня всегда принимает человек. Этого робота кто-то перепрограммировал! Но кто?
— Дьявол, явившийся из бездны, — хихикнул Штреллер.
— Боюсь, тут не обошлось без нашего забинтованного друга, — буркнул Джей-Ти.
— Стойте, — поднял вдруг руку Решетников. — Носилки!
— Что не так? — не понял Гумилев.
— Нельзя живого человека везти вперед ногами. Примета плохая. А Лобачевский жив…
— К черту приметы! — разозлился Андрей. — Тут все — одна сплошная плохая примета. Вперед!
Тоннель начал ощутимо уходить вниз. Идти стало трудно, а тележку теперь пришлось не катить, а придерживать, чтобы она не уехала вперед, в тревожную тьму подземелья. Поезду хорошо, поезд ехал тут, притормаживая… Интересно, подумал Шибанов, зачем так? Может, сверху залегает скальная порода, и ее проще было обойти снизу, чем продолбить? Теперь уже не разобраться…
Тишина, схлынувшее напряжение после битвы с пауками и столкновения с роботом-пулеметом, мрак и полная неизвестность впереди вымотали людей. Вессенберг еле стоял на ногах, Мидори с трудом плелась, ухватившись за ремень Джей-Ти. Атика не жаловалась, но Шибанов давно забрал у нее рюкзак и разгрузочный жилет, набитый запасными обоймами к «Штайру» и медикаментами.
Безопасники из группы Гумилева чувствовали себя увереннее других — сказывалась подготовка, — но и сам Андрей Львович держался так, словно был опытным спецназовцем.
Один раз, когда Ростислав оказался рядом с Гумилевым, тот внимательно посмотрел ему в глаза, но ничего не сказал. Однако спустя несколько минут он все же решился начать разговор.
— Скажите, Шибанов… — Гумилев замялся. — Нет, не то… Давайте начистоту: у вас есть предмет, так?
Ростислав дернул уголком рта, но ничего не ответил.
— Я не буду допытываться, что это за фигурка и какими свойствами обладает, — махнул рукой Гумилев. — Намекните только: она помогает вам? Нам сейчас очень желательна помощь. Боюсь, еще одного местного сюрприза мы можем и не пережить…
Шибанов хотел ответить — мол, да, конечно, помогает, но вовремя прикусил язык. Дело в том, что Скорпион будто бы умер, если только этот глагол можно применить в отношении металлического предмета. Фигурка не помогала, не мешала… Это было странно. Но заставить Скорпиона что-то делать Ростислав не мог. Не умел.
— Сумасшедший доктор говорил что-то о диверсантах, которых пытались вывести в лабораториях базы, — сменил он тему. — Нам надо усилить бдительность.
— Спасибо за совет, — серьезно кивнул Гумилев. — Но вы не ответили на вопрос.
— И не отвечу. Если вы в курсе относительно фигурок, то должны понимать, что это очень личное.
— Вы даже не представляете, Ростислав, насколько я в курсе, — очень серьезно сказал Гумилев. — Но я так понимаю, что ваш предмет бесполезен…
— Он молчит, — неожиданно для себя процедил сквозь зубы Шибанов. — Молчит, хотя мог бы помочь. Вот, смотрите…
И вытащив Скорпиона из чехла, Ростислав продемонстрировал его Гумилеву на раскрытой ладони. В свете фонаря предмет выглядел странно, даже пугающе — фигурка словно бы ожила, по металлическим лапкам скорпиона скользили блики, клешни сжимались и разжимались, трепетало жало на хвосте…
— Это добрый предмет, — уверенно сказал Гумилев.
— Вы откуда знаете? — Шибанов убрал Скорпиона. — Вообще-то в мифологии это существо относится скорее к темным силам.
— Это добрый предмет, — повторил Гумилев. — Я чувствую.
— Товарищ полковник! — позвал Решетникова Грищенко. — Тут на стене что-то типа семафора.
— Впереди станция, — внимательно рассмотрев укрепленный на кронштейне блок с двумя светодиодными глазками, сказал Решетников. — Машинист поезда получает сигнал — свободен путь или занят. На всякий случай приготовимся к бою. Мало ли что…
Олег Санич расположился в диспетчерской с максимальным комфортом. Пятилитровая пластиковая бутыль с водой, несколько упаковок печенья, консервы, галеты — хватит, чтобы не голодать несколько дней. Рядом на стол он положил гранаты, заряженную штурмовую винтовку и ручной гранатомет ММ1 револьверного типа. В замкнутых помещениях это было страшное оружие. Обладающий им человек мог сдержать целый взвод, если не роту.
Усевшись на вертящийся стул, Санич вытянул искалеченную ногу, утвердив ее на тумбочке. Прямо перед ним находилась распахнутая дверь, ведущая на платформу. Через дверной проем он мог обозревать всю станцию. Вначале Олег хотел запереть дверь, но тогда неизвестный враг смог бы подобраться совсем близко, оставаясь незамеченным.
— Ловушка, — вслух произнес Санич. — Не-ет, господа хорошие, нам такой хоккей не нужен.
Начальник службы безопасности корпорации Гумилева бодрился, но на душе у него скребли кошки. Полученное повреждение коленного сустава привело к тому, что шеф ушел в трудный и опасный поход с другими людьми. Санич знал — он никогда себе не простит, если с Андреем что-то случится.
В древней Японии самурай, не сумевший сберечь в бою своего господина, совершал сеппуку. Олег в свое время внимательно изучил бусидо и в жизни старался придерживаться простых и суровых правил этого кодекса. Поэтому по правую руку от себя, рядом с потухшим дисплеем, он положил тяжелый пистолет «кунан» калибра 357 под патрон «магнум».
«Если с шефом что-то случится… — покосившись на пистолет, подумал Санич. — Но прежде я обязан включить питание. Да уж, хуже нет, чем ждать и догонять».
Секунды тянулись невыносимо медленно. Они складывались в еще более тоскливые минуты. Закрытые матовыми панелями лампы дневного света под потолком диспетчерской тихонько гудели, и в царившей на станции тишине это гудение сводило Олега с ума.
Пустая станция, темный тоннель… А ведь совсем рядом находится гигантская база: коридоры, залы, лаборатории, ангары. Олег вспомнил о грудах мертвых тел, найденных группой в подземельях базы, и перед глазами встали оскаленные лица мумифицированных трупов. Взвинченный мозг немедленно провел аналогии, и из глубин памяти всплыли кадры виденных когда-то фильмов ужасов про оживших мертвецов.
— Бред! — Олег рассмеялся.
Смех подействовал отрезвляюще. Санич вспомнил один из неписаных законов спецуры: «Еда успокаивает. Сытый боец адекватно воспринимает реальность».
Вскрыв банку консервированной ветчины, Санич соорудил себе трехэтажный бутерброд, отсалютовал им своему отражению в темной поверхности дисплея и принялся за еду.
Он не успел съесть и половину, когда из тоннельного мрака выкатился заунывный, полный невыразимой муки стон. Отложив бутерброд, Санич схватил штурмовую винтовку М4, упер раздвижной приклад в плечо и прицелился в темный зев, готовясь в любую секунду открыть огонь.
Стон повторился. Олег закусил губу, постарался выровнять дыхание. Тьма колыхнулась, словно живая, и сквозь нее проступил неясный силуэт. Кто-то — или что-то? — медленно полз по рельсам, с трудом передвигая лапы…
Или руки?
«Стрелять сразу?» — подумал Санич и удивился этой мысли. Он был профессионалом, много лет проработал в системе и в подобных ситуациях действовал на рефлексах.
Существо медленно выползало из тоннеля. Олег медлил, нервно поглаживая указательным пальцем спусковой крючок.
— Уууу… — простонало существо и без сил опустилось на землю, не дотянув до светового пятна от крайнего фонаря каких-нибудь полметра.
— Зараза! — выругался Санич, опуская ствол М4. — Эй!! Вы кто? Вам нужна помощь?
Он кричал громко, но его явно не слышали. Существо то ли потеряло сознание, то ли не понимало человеческую речь, то ли вовсе умерло.
— Надо идти, — сказал себе Олег, отложил автомат и двумя руками снял изувеченную ногу с тумбочки. — Надо идти, прах тебя побери…
Он поднялся, неловко двигая перемотанной скотчем ногой, заковылял к двери. На пороге оглянулся, подумал, вернулся и прибавил к висящей на шее М4 еще и тяжелый гранатомет, прокомментировав свое решение фразой:
— Береженого бог бережет!
Шаги Санича гулко раскатывались по станции. Доковыляв до края платформы, он посмотрел на неподвижно лежащее метрах в пяти существо и снова окликнул его:
— Эй! Вы слышите меня? Что с вами?
Серое пятно пошевелилось. Олег теперь ясно видел, что это человек. Одежда на нем превратилась в лохмотья, на плечах и спине темнели пятна крови.
— Мать твою…
— Ууу…
Приподнявшись, человек повернул к Саничу чудовищно изуродованное лицо, но Олег все же узнал его. Перед ним был агент ФБР Буч Маккормик, один из ушедших вместе с Гумилевым в тоннель людей…
Промежуточная станция располагалась в огромной каверне естественного происхождения. Рельсы шли вдоль выровненной стены и метров через сто исчезали в тоннеле. Справа возвышался перрон, за ним виднелась сложенная из бетонных блоков стена с железной дверью, снабженной штурвальным запором. По обе стороны от двери располагались амбразуры для ведения огня. Пещера простиралась вправо, и своды ее, украшенные сталактитами, терялись во мраке. Лучи фонарей не добивали до дальней стены.
— Тоннель впереди перекрыт выдвижной балкой. Это что-то типа автоматического шлагбаума, — сказал Грищенко, ходивший на разведку.
— Мы не сможем провезти через него тележку, — всматриваясь в сумрак, покачал головой Решетников. — Как убрать эту штуку?
— Скорее всего, убирает ее пульт управления, который находится на станции.
— Логично, — полковник оглядел группу и скомандовал: — Иванова! Грищенко! Проверить помещение. Шибанов, Джей-Ти — прикройте их.
— Вы Ивановой так доверяете? — тихо спросил Гумилев, когда Оксана ушла вслед за майором.
— А что с ней делать? Мы сейчас все в одной лодке.
Андрей задумчиво кивнул. В самом деле, поспешное бегство федеральных агентов явно не провоцировало Иванову бросить группу и уйти в темноту.
Четверка бойцов отправилась к перрону. Атика подошла к опершейся на тележку Мидори, хотела что-то сказать, но японка посмотрела на нее такими усталыми глазами, что девушка предпочла промолчать.
Гумилев внимательно следил за разведчиками. Постоянное чувство опасности, ставшее уже привычным за время странствий по тоннелю, сейчас словно вспыхнуло с новой силой. Стиснув рукоять автомата, Андрей скрипел зубами.
Он откуда-то знал — ничего не закончилось. Это проклятое подземелье еще не насытилось, оно жаждет крови. И вот-вот получит ее.
Бледная тень возникла у края перрона словно бы из ниоткуда. Андрей зашипел, прицелился. Он не разглядел, кто заступил дорогу разведгруппе, но сразу сообразил, что это враг.
Отчаянный женский крик, долетевший до оставшихся людей, заставил всех вздрогнуть. Сразу следом за ним загрохотал пулемет Джей-Ти, залаяли автоматы Шибанова и Грищенко. Крик перешел в вой.
— Не стреляй! — Решетников ударил ладонью по стволу гумилевского М4. — Зацепишь.
Пальба стихла. Группа возвращалась. Трое тащили одного.
— Иванова! — крикнул Вессенберг. — Ранена?
Женщина уже не выла — хрипела и странно, жутко булькала, словно пыталась напиться, но сжатое горло выталкивало воду.
— Хуже, — ответил из темноты Грищенко. — Обезболивающее, быстро!
Вессенберг достал индивидуальную аптечку, дрожащими пальцами выковырял из ячейки шприц-тюбик.
Дотащив раненую до тележки, Шибанов и Грищенко опустили ее на гравий.
— Что с ней? — попытался выяснить профессор, но набежавший Джей-Ти толкнул его в плечо и рявкнул:
— Коли! Быстрее!
Гумилев подошел ближе, склонился над Ивановой — и тут же отшатнулся.
У Оксаны не было лица. Совсем. Вместо него Андрей увидел пузырящееся кровавое месиво, из которого проступали сахарно-белые челюстные кости черепа. Вытекший шарик глаза висел на ниточке нерва, кожа на висках растрескалась и сползала к ушам неопрятными лохмотьями.
Вессенберг воткнул шприц-тюбик в бедро женщины. Иванова вдруг начала отчаянно колотить ногами по рельсам, вскинула руки, точно хотела схватить кого-то.
— Агония, — прошептал профессор.
— Ккислота… — заикаясь, сказал Шибанов. — Они плюются кислотой…
— Кто — «они»? — нахмурился Решетников.
— Призраки. Бледные призраки. Мы видели троих. Иванова шла первой и сразу получила заряд в лицо. Джей, кажется, срезал одного…
— Я точно попал, чувак! — подтвердил рэпер, отрываясь от фляжки. Вода стекала по его небритому подбородку. — Все брюхо ему разворотил, мать твою!
Иванова перестала дергаться, обмякла, вытянулась. Мидори вдруг громко, навзрыд, заплакала.
— Не надо скулить, сестра, — грубо утешил ее Джей-Ти. — Тут и без тебя сыро.
— Вот и карающий меч, — пробормотал Решетников.
— Какой еще меч?! — недоуменно спросил Гумилев.
— Который на гербе у нас, — отрубил Решетников и отошел прочь.
Санич стоял у края платформы и смотрел сверху вниз на умирающего Буча. С поврежденной ногой он даже не мог спуститься и облегчить страдания раненого уколом промедола.
Фэбээровец стонал, не переставая, и все пытался отползти как можно дальше от темной впадины тоннеля, словно даже в полубессознательном состоянии боялся чего-то, что может появиться оттуда.
Все его тело покрывали рваные раны, распухший лоб пересекал глубокий порез, одна щека была разодрана, и сквозь дыру виднелись окровавленные зубы.
— Убей меня! — вдруг очень внятно и четко выкрикнул Буч и закашлялся, брызгая кровью на рельсы.
Санич попятился, инстинктивно выставив толстый ствол ММ1. Стрелять с такого расстояния из гранатомета было настоящим самоубийством — Олега посекло бы осколками. Собственно, он и не собирался, просто последняя просьба фэбээровца застала Санича врасплох.
Непонятный шум, похожий на звуки морского прибоя, выкатился из тоннеля и затопил станцию. Олег побледнел. То, что до смерти изувечило Буча, теперь надвигалось на него, и Санич почувствовал, как у него взмокла спина, а руки сделались ледяными, словно он находился на сильном морозе без перчаток.
Нет ничего страшнее неизвестности, это аксиома. Но куда больший ужас у человека вызывает неизвестность, уже забравшая чью-то жизнь. Замершее на рельсах тело несчастного Буча красноречиво намекало Саничу о той участи, которая его ожидает.
Шум усилился. Олегу показалось, что он различает в нем отдельные щелкающие звуки. Выругавшись, Санич бросился назад по платформе, далеко выбрасывая вперед негнущуюся ногу и в такт шагам размахивая тяжелым гранатометом. Доковыляв до распахнутой двери диспетчерской, он обернулся и непроизвольно вскрикнул, увидев, как из тоннеля выплеснулась темная волна, сплошь состоящая из членистых лап, мохнатых тел и кривых челюстей.
Ввалившись в комнату, Санич захлопнул дверь, сделанную из легкого металла, и заклинил ручку замка одним из валявшихся рядом стульев. Переведя дух, он с тревогой посмотрел на небольшое окно в двери, закрытое матовым армированным стеклом. Это окно было самым слабым звеном его обороны. Если то, что выползло из тоннеля, — Олег все никак не мог сформулировать для себя, что это, — так вот, если оно сумеет разбить толстое, но отнюдь не бронированное стекло…
— Надеюсь, Гумилев жив… — неуверенно сказал Санич и рухнул в кресло у пульта. — Скоро они дойдут до поезда и дадут сигнал. Я включу…
Дверь затряслась, на нее посыпались беспорядочные удары. За стеклом мелькнула неясная тень, потом еще одна, и вдруг что-то сильно ударило в окно.
— Зараза! — с чувством произнес Санич, глядя на паутину трещин, разбежавшихся по стеклу. Отложив гранатомет, он взялся за М4. Замысел Олега был прост — когда то, что хочет добраться до него, разобьет окно, выстрелами из штурмовой винтовки очистить проем от остатков стекла, а потом выпалить в окно из ММ1. И если понадобится, сделать это несколько раз.
— Только попробуй сунуться сюда… — шептал он, следя за тем, как в стекло долбят и долбят то ли палками, то ли лапами. — Только попробуй…
Тело Ивановой погрузили на тележку рядом с Миллерсом и Лобачевским.
— Скоро мест не останется, — тихо пробормотал Грищенко.
— Не каркай! — оборвал его Решетников и повернулся к сидящему Штреллеру, раскачивающемуся из стороны в сторону. — Эта сволочь могла бы и предупредить, что в тоннелях еще полно всякой нечисти.
— Мы могли догадаться и сами. — Шибанов отстегнул магазин М4 и принялся набивать его патронами. — Створы на станции, системы слежения, самоходный робот-убийца… Да и доктор вел себя более чем подозрительно, а мы не обратили внимания.
— Кончилось время креста! — вдруг громко и отчетливо произнес Штреллер. — Иная сила будет властвовать над миром!
— Как не погнулись — о горе! — как не покинули мест кресты на Казанском соборе и на Исаакии крест [72]… — мрачно продекламировал Решетников.
— Тени, кресты и могилы скрылись в загадочной мгле, свет воскресающей силы властно царит на земле [73], — добавил Шибанов.
Полковник удивленно посмотрел на него.
— Что? Не ожидали, что хоккеист знает стихи Николая Гумилева? — Шибанов вставил последний патрон в магазин и со щелчком вогнал плоскую коробку в автомат. — Тогда алаверды — услышать такое от офицера безопасности для меня тоже было откровением.
Решетников засопел, потом неожиданно улыбнулся.
— Обидеть друг друга у нас не получилось.
— Это точно. А скажите… Давно хотел спросить, но все как-то… Ваш начальник, он родственник тому Гумилеву или просто однофамилец?
— Родственник, — кивнул Решетников. — То ли внук, то ли правнук…
Он понизил голос, оглянулся, бросил косой взгляд на Гумилева, который, прильнув к биноклю, разглядывал противоположный край пещеры, и неожиданно быстро спросил:
— Кстати, Ростислав, что вы знаете о предметах?
— О каких… — начал было Шибанов и тут же сообразил, о чем спрашивает его Решетников. — Что знаю? Да ничего практически не знаю. Мой Скорпион, он… он как бы предупреждает меня об опасности. Иногда подсказывает, чего не надо делать. Вы сказали «о предметах»… Их что, много?
— Гораздо больше, чем вы можете себе представить, — загадочно ответил Решетников. — И они — лишь часть непонятной нам пока системы, в которую входят аномальные зоны, разбросанные по всей земле, линзы переходов, позволяющие перемещаться в пространстве и во времени…
— И кто все это создал?
— Мы не знаем, — вздохнул полковник. — Мало того, возможно, все это существует отдельно одно от другого, и предметы не связаны с теми же линзами. Просто есть существа… Когда вы сказали, что встретили «бледных призраков», я сперва решил, что это они и есть. Прозрачные…
— Прозрачные? Почему вы их так называете?
— Ну… — Решетников замялся. — Они реально имеют прозрачную кожу. Никогда не прибегают к насилию, это важный момент! Тем не менее прозрачные всегда появляются там, где люди используют силу предметов. Знаете, кстати, как их называли оккультисты Третьего рейха?
— Ну вот это профессиональному хоккеисту точно не может быть известно, — криво улыбнулся Шибанов.
— Высшие Неизвестные! — торжественно провозгласил Решетников. — Их считали истинными властелинами мира. Теория полой Земли предполагала…
— Кирилыч, — прервал его тираду подошедший Гумилев. — Что у тебя тут за лекция? Надо двигаться. Время работает против нас.
— Времени нет! — визгливо заорал неожиданно подкравшийся Штреллер. — Пространства нет! Ничего нет! Только смерть, смерть!
— Вот же козел! — как-то очень по-детски выругался Решетников и замахнулся на безумного доктора прикладом. — Заткнись, сволочь!
— Это мутанты, — вдруг вполне осмысленно произнес Штреллер, сделав несколько шагов назад. — Они почти разумны — за основу брались мужские и женские особи орангутангов. Клеточная структура слюнных желез и слизистой оболочки во рту изменена искусственно. Кислота, которой они плюются, по составу напоминает царскую водку. К сожалению, во время формирования этого аппарата перерождение затронуло щитовидную железу и костный мозг позвоночника. Начались мутации. Они привели к закреплению некоторых изменений в подопытных организмах. Колония этих существ под строгим контролем жила в изолированных пещерах. Их кормили, исследовали, им оказывали медицинскую помощь. А потом, когда все началось, была отправлена специальная команда, чтобы уничтожить мутантов.
Штреллер замолчал, затравленно вращая глазами.
— Я так понимаю, никто из этой команды не вернулся? — спросил Решетников.
— Их забрал дьявол! — знакомым, взвизгивающим тенором выкрикнул доктор. — Забрал прямо в ад! В ад!! Раб же тот, который знал волю господина своего, и не был готов, и не делал по воле его, бит будет много; а который не знал, и сделал достойное наказания, бит будет меньше. И от всякого, кому дано много, много и потребуется, и кому много вверено, с того больше взыщут!
— Просветления случаются у него все реже. — Гумилев с грустью посмотрел на Штреллера. — Но для специалиста по космическим системам он поразительно хорошо осведомлен о секретных экспериментах, проводимых в Зоне 51.
— Вполне может быть, что этот доктор Захария Штреллер вовсе не тот, за кого себя выдает. — Решетников тоже внимательно посмотрел на безумца. — Я бы его связал от греха.
— А я бы греха на душу не взял, — отрезал Гумилев. — Мало ли что. Удирать придется, и как он тогда, связанный?
— Вот именно — мало ли, — проворчал Решетников, но спорить не стал. — А насчет Ивановой… Она, конечно, заслужила наказание, но не такое. Так что про карающий меч я слегка загнул. Ну, судили бы ее, сколько там нынче дают за такие дела?
— Теперь уже некого судить, Кирилыч. Замяли, как говорится. Родным, если выберемся, выплатим все, что следует по нашим внутренним правилам, ничего озвучивать не станем — погибла в ходе выполнения задания.
— Правильно, Андрей Львович. Это справедливо, — кивнул полковник.
Оставив у тележки с раненым Лобачевским Вессенберга и Мидори — девушка наотрез отказалась идти на рандеву с плюющимися кислотой мутантами, — отряд двумя группами выдвинулся к станции.
Буквально в нескольких метрах тоннель расширялся вправо, открывая вход в огромную пещеру с подземным озером. Сразу же за входом пол пещеры резко обрывался вниз, а потолок поднимался вверх, образуя огромный зал, наполненный водяной пылью. Само озеро оказалось удивительно большим, над дальним его краем со свода пещеры спускались известняковые сталактиты, похожие на окаменевший водопад. Куда-то под этот каменный водопад и уходила водная спокойная гладь. Свет фонарей не позволял осветить весь зал. Но все же было заметно, что потолок здесь очень неровен и неустойчив. Прямо над головами, грозя упасть, нависали огромные глыбы. Кое-где они уже упали и лежали, частично засыпанные песком, так что почти все пространство между рельсами и берегом подземного озера оказалось завалено камнями. Над грудами валунов то там, то здесь возвышались исполинские глыбы. Они серьезно осложняли продвижение — терялся визуальный контакт.
От озера веяло мертвой прохладой. В таких водоемах редко кто живет — разве что слепые рыбы да жуки, кое-какие микроорганизмы, рачки… Гумилев сразу вспомнил толкиеновского «Властелина Колец», одну из любимых в юности книг. Тот момент, когда отряд Хранителей находился у Врат Мории и из озера вылез Глубинный Страж. Андрей остановился и прислушался — не булькнет ли кто-нибудь в ледяной воде? Никто не булькал, и скользкие щупальца не лезли из глубины на берег. Покачав головой, Гумилев пошел дальше.
Шибанов, вместе с Атикой и Джей-Ти двигавшийся вдоль берега, едва успел подумать, что бледные мутанты вполне могли бы устроить засаду на подступах к станции, чтобы покончить с вторгшимися в их владения людьми одним махом, как в воздухе что-то прошелестело. Раздался мокрый шлепок, и на глыбе песчаника рядом с головой Ростислава возникло пенящееся от химической реакции пятно.
— Осторожно! — крикнул Шибанов, предупреждая остальных и шаря прижатым к стволу М4 фонарем по камням. — Они здесь!
Бум! Бум! Бум!
Тот, кто пытался выбить армированное стекло в двери, явно не отличался высоким интеллектом, зато был очень настойчив. Санич, не спуская глаз с выгнувшегося мутного прямоугольника, покрытого трещинами, на ощупь нашел на столе бутыль с водой, открутил плоскую крышечку и сделал пару глотков.
«Стекло уже почти выбито, — отметил про себя Санич. — Скоро все и случится. Где же сигнал? Неужели они еще не дошли?»
Олег вспомнил, как в свою бытность курсантом училища погранвойск он получил три наряда вне очереди за то, что уснул на тумбочке. Майор Грабовец, перед строем объявляя о наказании, не мог удержаться от ехидства:
— Стоя у нас спят кони, верблюды — и курсант Санич.
Кличка «Верблюд» с той поры прилепилась к Олегу намертво. Он не обижался, полагая, что обида вызовет у острословов еще более яркую реакцию и желание подтрунивать над ним. Да и животное, в общем-то, неплохое — сильное, выносливое, умное. Не опоссум какой-нибудь, прости господи.
Не то чтобы Олег Санич имел что-то против опоссумов. Он вообще хорошо относился к братьям нашим меньшим. И лишь одно-единственное существо, обитавшее на земле, вызывало у него отвращение, смешанное с иррациональным страхом.
Одно-единственное.
Олег Санич с детства ненавидел и боялся пауков.
Плюющиеся смертельно опасной жидкостью твари засели за стеной. Время от времени бледные морды мутантов возникали в проемах амбразур и в сторону залегших за камнями людей летели чуть светящиеся в полумраке струи кислоты.
Там, куда они попадали, песчаник начинал шипеть и дымиться. По каверне полз удушливый запах. Гумилев вспомнил лицо несчастной Ивановой и содрогнулся.
— Шибанов! — крикнул он. — Ростислав! Какие будут соображения?
Ответ пришел через несколько мгновений, и не от хоккеиста.
— Надо добраться до двери! — Джей-Ти сейчас говорил без своих обычных словечек, что свидетельствовало о серьезности положения. — И открыть ее вручную, там штурвал.
— Не выйдет, — прогудел Решетников из своего укрытия. — Заплюют на подходе…
И тут раздался глуховатый голос Шибанова.
— Сколько весит граната, кто знает? — спросил он.
— Какая? — Грищенко приподнялся над ноздреватой глыбой и тут же нырнул обратно — зеленоватая струя кислоты ударила в камень, разбрызгивая вонючие капли.
— У нас что, большой выбор? — сердито рыкнул Шибанов. — Вот эта, круглая, со склада на станции?
— М67? — Грищенко на мгновение задумался. — Граммов 400.
— Через какое время происходит взрыв? — задал очередной вопрос Шибанов.
— Через четыре секунды, — отозвался Грищенко. — Перед броском предварительно следует удалить предохранительное кольцо, прижав рычаг пальцами к корпусу гранаты…
— Это я знаю, — проворчал Шибанов. — Будьте готовы. Как только… Сразу бегите к дверям!
— Как только что?! — крикнул Гумилев. — Ты что задумал?
— Все будет нормально. Помолчите все, — донеслось из-за камней, где лежали шибановцы. Потом там началась какая-то возня, раздался возглас Джей-Ти, тоненько, негодующе вскрикнула Атика…
Шибанов поднялся в полный рост, держа пулемет LSAT двумя руками за тонкий ствол. Перемахнув через каменистый гребень, он очутился на открытой площадке в двадцати метрах от стены. Мутанты заверещали, и сразу несколько бледных лиц возникли в амбразурах. Забухали выстрелы — Джей-Ти и Атика прикрывали Ростислава.
— Дава-ай! — крикнул он, замахиваясь пулеметом, как клюшкой.
Джей-Ти, приподнявшись, выдернул кольцо и аккуратно, навесом, бросил под ноги Шибанову шарик гранаты. Гумилев в это мгновение понял замысел хоккеиста и судорожно сглотнул, представив, что будет, если тот не попадет по гранате или промажет мимо бойницы.
Звучный, хлесткий удар! Граната свистнула в воздухе, выбила бетонную крошку из края амбразуры и канула внутри. Шибанов сразу после своего броска, который сделал бы честь любой звезде мирового хоккея, бросился под защиту камней, а то место, где он только что стоял, накрыли сразу несколько кислотных плевков.
— Есть! — заорал Джей-Ти. — Расти! Круто, чувак! Ты…
Его голос утонул в грохоте взрыва. Верещание мутантов словно отсекло. Дым и пыль выплеснулись из бойниц и потекли по каверне. Гумилев следом за Грищенко и Решетниковым устремились вперед, к двери. Втроем они выкрутили запорный штурвал, вскинули автоматы и замерли, готовые ворваться внутрь.
Подбежавшие Шибанов, Джей-Ти и Атика заняли позиции рядом. Вессенберг прижался к стене, собираясь поддержать группу огнем из дробовика Штреллера.
— Я открываю. — Атика взялась за рукоятку и потянула тяжелую плиту двери на себя, отступая в сторону.
Вопреки ожиданиям, дверь распахнулась очень легко, повернувшись на хорошо смазанных петлях. Гумилев собрался стрелять, но оказалось, что воевать практически не с кем. Большинство мутантов посекло осколками, лишь двое выжили и теперь пытались уползти в темноту, оставляя на гладком полу кровавые следы.
Вессенберг парой выстрелов добил тварей.
— Ну что ж, позвольте пожать вам руку. — Решетников улыбнулся Шибанову. — Вы совершили невозможное.
— Ерунда, — устало махнул рукой хоккеист. — Мы в Кирове, когда пацанами были, на коробке за школой тренировались все время. Бутылку под перекладину ворот подвешивали и с тридцати метров шайбу бросали. Клюшки — дрова, тяжелые. Кто попал — молодец. Кто разбил — молодец два раза, и все его в кулинарии кормят — пирожные там разные, сок… Тогда я руку и набил. Потом, когда хоккеем начал заниматься, пригодилось.
— И сейчас пригодилось.
— Кто бы знал. — Шибанов покрутил в руках пулемет и отдал Джей-Ти.
— Чува-ак, ты мне ствол погнул! — обиженно крикнул рэпер.
Атика усмехнулась. Джей-Ти сообразил, насколько двусмысленно прозвучали его слова, и с ругательствами отбросил испорченное оружие.
Гумилев тем временем включил управление шлагбаумом, и стальная балка со скрежетом уползла в стену, открывая отряду путь.
— По моим прикидкам, до поезда нам осталось не больше мили. — Решетников с тревогой посмотрел в темноту. — Сколько людей у Роулинсона и чем они вооружены, мы не знаем. И не следует забывать, что у них тоже могли быть проблемы с подземными уродами… В любом случае полковник вряд ли будет сидеть сложа руки. Уж посты в тоннеле он выставит наверняка.
— Если нас заметят, то всех положат издали — в тоннеле негде спрятаться, — вздохнул Грищенко.
— Укроемся за бронетележкой, — предложил Шибанов.
— «Наши мертвые нас не оставят в беде», — процитировал Высоцкого Решетников. — Что ж, на том и порешим. Но нам все же надо попытаться обнаружить противника первыми!
— Я понял. — Грищенко вскинул автомат и отправился в тоннель.
Джей-Ти побежал за ним. Утратив пулемет, он вооружился прихваченным на станции модифицированным автоматическим пистолетом Браунинга «Хай пауэр».
— Штреллер, идите-ка сюда, — позвал Вессенберг топчущегося в тоннеле позади тележки доктора. — Нужно помочь толкать. Вы понимаете меня?
— А если не понимаете, придется пустить вам пулю в затылок и оставить здесь, — мимоходом бросил Решетников, выдвигаясь в тоннель следом за Джей-Ти.
После его слов Штреллер сердито зыркнул на Вессенберга и послушно навалился плечом на бронированную стенку тележки.
— Симулянт, — не оборачиваясь, сказал Решетников.
— Дьявол заберет вас всех! — не очень уверенно прохрипел Штреллер.
— Все, что может рука твоя делать, по силам делай; потому что в могиле, куда ты пойдешь, нет ни работы, ни размышления, ни знания, ни мудрости, — парировал Решетников.
Вессенберг с уважением покивал и заметил:
— Цитата из Екклезиаста. Браво, господин полковник.
Шибанов, Мидори, Атика и Гумилев, приготовив оружие, прошли мимо и скрылись в темноте.
— Навались! — по-русски крикнул Вессенберг.
Тележка, пощелкивая подшипниками, покатилась по рельсам.
— Живые везут мертвых и завидуют участи их, — мрачно бормотал Штреллер себе под нос, то и дело спотыкаясь.
— Ну, один-то живой, — возразил Вессенберг.
— Все, все мертвы! — зловеще каркнул доктор.
— Что?! — Эстонец одним махом взлетел на тележку, посветил фонарем…
Лобачевский умер, так и не придя в сознание. Струя кислоты, выпущенная одним из мутантов, прожгла ему шею. В горячке боя никто этого не заметил. Вессенберг решил, что сообщит о смерти раненого потом, и втайне даже позавидовал Лобачевскому — пребывая в медикаментозной коме, он не мучился от боли, не страдал, перед смертью его мысли были спокойными и умиротворенными.
— Просто сон его стал вечным, — произнес Вессенберг, откинул забрало шлема и закрыл голубые глаза Лобачевского, слепо глядящие в темноту.
Электропоезд, на котором Роулинсон предполагал добраться до Солт-Лейк-Сити, представлял из себя три вагона обтекаемой формы, соединенных между собой гармошками переходов. Передний и задний вагоны заканчивались покатыми кабинами, что позволяло поезду двигаться в любом направлении. В сущности, состав секретной линии походил на обычный современный поезд метро, только в миниатюре. Из отличий имелся также биотуалет, размещенный в середине состава.
Забравшись вместе солдатами в вагон, Роулинсон прошел в кабину и сам закрыл двери.
— Господа, просьба соблюдать осторожность при высадке и посадке. Наш поезд отправляется. На всем маршруте следования вам будут предложены напитки и закуски… — начал балагурить один из солдат, разбитной малый по имени Грег, но Роулинсон так посмотрел на весельчака, что Грег мгновенно заткнулся и убрался в самый конец вагона, где сел на жесткий диван, обнял штурмовую винтовку М16 и прикрыл глаза.
Наверху осталось больше половины отряда, включая капитана Долтри. Чертов вертолет взорвался совсем рядом с ними, из команды Гумилева тоже кто-то пострадал, полковник сам видел, как отлетела в воздух оторванная голова, но почти всем русским удалось удрать. О судьбе оставшихся взаперти негра, хоккеиста и девушек Роулинсон предпочитал не задумываться, хотя прекрасно понимал, что они погибнут от голода, если не выберутся из заключения. Оставалось надеяться, что им помогут люди Гумилева. Не возвращаться же, в самом деле… Гуманизм есть гуманизм, но в такие минуты он ни к чему.
«На самом деле все они рады, что могут убраться отсюда, — подумал полковник, оглядев расположившихся в вагоне солдат. — Да чего там — я и сам счастлив до чертиков покинуть эту проклятую базу… Только русскому все нипочем. Расселся, точно он тут хозяин, даже ногу на ногу закинул. Не хватает только сигары…»
Нефедов, усмехнувшись неизвестно чему, вытащил из нагрудного кармана металлический футляр, а из него — толстую коибу [74] с золотым ободком. Звучно клацнула зажигалка «зиппо», голубоватый бензиновый огонек на мгновение выхватил из царящего в вагоне полумрака сосредоточенное лицо русского.
«Сволочь! — Роулинсон еле удержался от того, чтобы выбить сигару из пальцев Нефедова. — Мысли он читает, что ли?»
Выпустив клуб ароматного дыма, Нестор отсалютовал полковнику коибой.
— Угостить вас, мистер Роулинсон? У меня при себе имеется некоторый запасец.
— Я не курю и вам не советую, — отрезал полковник и резко повернул рукоять хода. Поезд дернулся, сорвался с места и начал набирать скорость. Тоннель полетел навстречу, лампы на его стенах замелькали с частотой стробоскопа — и слились в две сплошные огненные полоски.
— Отсюда до Солт-Лейка примерно пятьсот миль? — осведомился Нефедов.
— Вроде того, — усаживаясь напротив русского, пробурчал Роулинсон.
— А вы не боитесь, что поезд привезет вас… нас не туда? Все же железная дорога — это сложный организм. — Нефедов покрутил в воздухе сигарой. — Стрелки, развилки, семафоры всякие…
— Не боюсь, — ответил Роулинсон. — Эта дорога ведет именно в Солт-Лейк-Сити, на базу Дагуэй, я смотрел схему. В Нью-Мексико, на базу Лос-Аламос, проложен отдельный путь. Еще один тоннель ведет куда-то на восточное побережье. Вообще же вся эта подземная железнодорожная сеть строилась на случай ядерной войны с вами, tovarisch.
— Представляю, как в начале девяностых ваши стратеги и хозяева ВПК рвали на себе волосы, — улыбнулся Нефедов. — Столько лет готовиться к противостоянию, вбухать миллиарды, триллионы долларов, разработать массу схем, гарантированно приносящих деньги, и вдруг лишиться всего — и противника, и возможности запускать лапы в военный бюджет!
Роулинсон скорчил кислую гримасу и ничего не ответил.
На этом разговор прекратился сам собой. Поезд, чуть покачиваясь, с ревом несся по тоннелю. Солдаты дремали, Нефедов рассеянно пускал дымные колечки, полковник смотрел вперед. Однажды ему показалось, что по стене скользнуло какое-то черное пятно, похожее на огромного паука, но он списал это на игру света и тени.
Электричество погасло внезапно. Собственно, ожидаемых отключений вообще не бывает, по крайней мере Роулинсон никогда в жизни не слышал, чтобы где-то в Штатах свет выключали, заранее предупредив об этом население. В результате чернокожие тут же бежали грабить магазины, благо сигнализация не работала, да и белые от них зачастую не отставали.
Вот и локальный блэкаут на трассе «Неллис — Солт-Лейк-Сити» наступил настолько неожиданно, что никто сперва не понял, что же произошло. В вагоне погас свет, одновременно погрузился во тьму и тоннель. Включились аварийные тормоза, поезд по инерции проехал еще несколько десятков метров, потом замедлил ход и остановился. Отовсюду надвинулась темнота, и полковник почувствовал себя крайне неуютно. Создавалось ощущение, что на хрупкие маленькие вагоны сейчас наступит огромная нога пещерного великана и раздавит их, к чертям собачьим, вместе с пассажирами.
— Что за черт? — выругался Нефедов, отбрасывая недокуренную сигару. Она описала в воздухе параболу и ударилась о покрытие пола, разбрасывая искры, словно фальшфейер. — Полковник, что происходит?
— Кто-то выключил питание, — раздраженно ответил Роулинсон и повернулся к загалдевшим солдатам. — Занять оборону вокруг состава!
Грохоча башмаками, бойцы полезли из вагона. Трое выдвинулись в хвост поезда, двое встали перед кабиной. Разгоняя мрак, на стенах тоннеля тускло затлели лампочки аварийного освещения.
— Проклятье! — Роулинсон был вне себя от злости. — Этот Гумилев, похоже, переиграл нас! Наверняка он и его люди добрались до диспетчерской.
— Что теперь делать? — деловито осведомился Нефедов.
— Пешком нам до Солт-Лейка не добраться. Придется ждать гостей.
— Вы уверены, что гости явятся?
— Непременно. Да и как они иначе выберутся с базы?
— Стало быть, скоро сюда явится Андрей Львович и его громилы. Будет весело.
— Я предпочел бы погрустить, — хмыкнул Роулинсон и спрыгнул на рельсы, вынимая из кобуры двадцатизарядную «беретту». — Идите сюда! — крикнул он.
Нефедов последовал за полковником. Он единственный из всей группы не стал доставать оружия. Оглядев мрачные своды тоннеля, Нестор покачал головой:
— Да уж, таких огромных мышеловок я еще не видел.
Бум! Бум! Бум!
Стекло практически вывалилось из оконного проема. Санич убедился, что через пару ударов неизвестный противник получит доступ в диспетчерскую, и сжал влажными ладонями облитые пористой резиной рукоятки гранатомета. В основе конструкции ММ1 лежала еще довоенная, тридцатых годов, разработка под названием «Manville machine projector». Это было револьверное ружье для полиции, стрелявшее патронами со слезоточивым газом.
После выстрела толстый барабан гранатомета поворачивался, и новая сорокамиллиметровая граната оказывалась в стволе. Оружие было простым и функциональным. С его помощью один человек в условиях городского боя мог уничтожить целую роту. Если повезет, конечно.
Вот только Саничу противостояли не люди.
Бум! Удерживаемые проволочками осколки стекла упали на пол. Олег вскинул гранатомет. В окно просунулась толстая, покрытая длинными волосками лапа со сдвоенным когтем на конце. Содрогнувшись от омерзения, Санич нажал на спуск.
Ту-дух! — сипло рявкнул гранатомет. Граната пролетела над лапой и канула в окне. Тотчас же за дверью грохнул взрыв, осколки с пронзительным воем рикошетили от стен станции.
— Получите! — выкрикнул Санич и снова выстрелил. — И распишитесь!
После третьего взрыва жуткая волосатая лапа исчезла. Наступила звенящая, тревожная тишина.
— Что, гады, съели? — ухмыльнулся Олег.
Дверь вздрогнула. Ее явно пытались подковырнуть снизу и открыть. С такими-то когтищами отчего и не попытаться…
Отложив ММ1, Олег взялся за штурмовую винтовку и дал три короткие очереди прямо сквозь дверь. Выстрелы оглушили его, в диспетчерской повис кислый запах пороха. Пули М4 проделали в мягком металле двери десяток аккуратных отверстий. Возня за порогом сразу стихла.
Быстро поменяв оружие, Санич выстрелил из гранатомета и, когда эхо и дробный стук осколков затихли, прислушался.
На станции было тихо.
Неужели все? Боясь поверить, Олег приподнялся, опустил поврежденную ногу на пол и сделал шаг к двери.
Через пустой оконный проем он увидел часть перрона, на котором темнели какие-то кучи. Сделав еще шаг, Санич заметил в дальнем конце станции движение — словно темнота ожила и зашевелилась, медленно ползя к диспетчерской.
Подняв гранатомет на уровень глаз, Олег прицелился по стволу и выстрелил в эту шевелящуюся массу. Ту-дух!! Вспышка, взрыв…
Крепко прикусив губу, чтобы не закричать, Санич привалился к дверному косяку. Он впервые разглядел своих противников, разбросанных взрывом по перрону. Да, подозревал такое, но до конца, до упора не хотел верить. Но теперь он увидел их своими глазами.
Это были гигантские мохнатые пауки…
С того момента, как отключилось электричество, прошло уже очень много времени, но Роулинсон и его люди так никого и не дождались.
— Может быть, на станции случилась поломка? — предположил Нефедов. — А мы тут ожидаем нападения…
— Нет, это не поломка, я знаю, — упрямо заявил полковник. — Гумилев не из тех, кто отступает, не доведя дело до конца. Да и та компания во главе с русским хоккеистом…
— Шеф! — позвал Роулинсона один из солдат. — В тоннеле движение! Мы что-то слышим…
— Постарайтесь уцелеть, tovarishch! Вы нужны мне и Мастеру. Должен же я хоть что-то привезти из своей увлекательной поездки, — ехидно бросил полковник Нефедову и устремился к хвостовому вагону, размахивая «береттой». Следом за ним пробежали двое солдат, охранявших передний вагон.
Нестор хмыкнул, забрался в поезд и прошел к ящикам с материалами. Усевшись на ребристый металлический пол, он положил себе на колени один из пластиковых контейнеров, деловито щелкнул замками и принялся изучать содержимое. Нефедов был не из тех людей, кто теряет время даром…
Штурмовые винтовки людей Роулинсона загрохотали все разом. В ответ из темноты тоже раздались выстрелы. Шальная пуля пробила покатое стекло задней кабины и сочно поцеловала стойку вагона.
Нестор сполз еще ниже, оперся на локоть, продолжая рассматривать запечатанные в герметичные пакеты образцы тканей инопланетных существ. Он открыл уже три контейнера, и везде было одно и то же — биоматериалы, сопроводительные документы на английском, грифованные красными штампами «Top secret», какие-то колбы с мутной жидкостью, покоящиеся в специальных выемках, выстланных поролоном, компьютерные распечатки…
В четвертом контейнере Нефедов обнаружил наконец то, что искал, — пачку фотографий, вложенных в прозрачные файлы. Подсвечивая себе небольшим фонариком, он внимательно рассмотрел все снимки. На большинстве из них оказались запечатлены смазанные силуэты высоких человекообразных существ, одетых в серые балахоны.
И лишь на двух Нестор увидел четкие изображения. Это был один и тот же пришелец, стоящий возле большого мутного зеркала. С чуть пожелтевшего фотоснимка на Нефедова смотрел человек с прозрачной кожей, сквозь которую отчетливо просвечивали синеватые прожилки.
— Так вот каких инопланетян вы тут изучали, — с тихим смешком прошептал Нестор, захлопнул контейнер и прислушался к звукам стрельбы. Похоже, Гумилев и его ребята крепко прижали людей Роулинсона. Их М16 лишь изредка огрызались короткими очередями, тогда как из тоннеля густо летели пули. Они издырявили всю заднюю кабину поезда.
Неожиданно в вагон ввалился тот самый балагур Грег. Распластавшись на полу, он прохрипел:
— Мы потеряли троих. Полковник приказал отходить по тоннелю. Следуйте за мной, сэр…
«Значит, у Роулинсона осталось двое солдат, — быстро произвел в уме нехитрый подсчет Нефедов. — Что ж, похоже, его карта бита. Но встречаться с господином Гумилевым мне сейчас не с руки. Или попробовать разыграть оскорбленного ученого, которому всякие олухи мешают заниматься важным делом?»
Стрельба усилилась.
— Скорее! — завопил Грег, высунулся из вагона и со стоном рухнул на рельсы.
— Минус четыре, — спокойно произнес Нестор, не двигаясь с места.
Взрыв гранаты заставил его вжать голову в плечи. Сверху посыпались осколки стекла и пластика.
И стало тихо.
— Роулинсон! — донесся до слуха Нестора голос Гумилева. — Вы живы? Бросайте оружие!
— И без глупостей, — поддержал его Шибанов.
— Я… — простонал полковник. — Я… сдаюсь…
— Выходите с поднятыми руками! — загремел по всему тоннелю голос Шибанова.
— Я не могу. Я ранен… — глухо ответил Роулинсон.
— Где вы?
— Внизу… Между колесами…
У Нефедова сложилось впечатление, что Роулинсону не хватает воздуха. Однако покидать свое убежище и помогать полковнику Нестор не спешил. Судя по интонациям Гумилева и Шибанова, их еще не отпустила горячка боя, а значит, реакция на появление еще одного человека могла быть неадекватной.
— Вот он! — крикнул кто-то совсем рядом с поездом, и Нефедов узнал голос чернокожего рэпера, которого он снимал с креста. Тоже жив!
— Вылезайте! — рявкнул Гумилев.
— Не могу… — Роулинсон закашлялся. — Шибанов, помогите мне! Джей-Ти!
— Щас, бегу, — хмыкнул чернокожий рэпер.
«Похоже, у полковника задето легкое, — меланхолично отметил про себя Нефедов. — Исцелять будет непросто…»
Нефедов достал Скарабея и легонько сжал в руке. Он привычно поморщился, когда все тело скрутило ледяной судорогой, закрыл на несколько секунд глаза, сосредоточиваясь на предмете. Нужно было выходить, иначе разъяренный гибелью своих людей Гумилев и вправду мог пристрелить Роулинсона, а Нестору полковник нужен был живым и относительно здоровым.
— Эээй!.. — как можно громче протянул Нефедов, поднимаясь с пола. — Не стреляйте! Алло, меня слышно? Это Нестор Тарасов! Не стреляйте!
— Ну и дела, чувак! — удивленно воскликнул Джей-Ти, и луч его фонаря заплясал по стенкам вагона. — Иногда они возвращаются! Я тебя помню, точно!
— Кончай причитать и тащи его сюда! — крикнул рэперу Гумилев. — Похоже, все крысы собрались в одном месте!
— Мне нужна помощь… — Роулинсон уже не говорил — сипел, надсадно кашляя после каждого слова.
Нефедов спрыгнул на гравий, прикрылся ладонью от слепящего луча фонаря.
— Я без оружия!
— Покажи руки! — потребовал Гумилев.
Нефедов послушно поднял руки, огляделся. В глубине тоннеля, там, откуда пришла группа Гумилева, виднелись три фигуры. Присмотревшись, Нестор узнал Вессенберга, остальных видел впервые. Позади них громоздилось какое-то сооружение на колесах.
«Стало быть, это все, кто уцелел из группы, — подумал он. — Что ж, злость Гумилева вполне обоснована. Интересно, а эти откуда взялись? Как там их назвал Роулинсон? Шибанов, Джей-Ти… Девушки… Ладно, пора заняться полковником».
— Роулинсон, вы слышите меня? — громко спросил Нефедов, пытаясь рассмотреть полковника между колес поезда.
— Да-а… — донеслось оттуда.
— У вас ранение в грудь?
Вместо ответа Роулинсон закашлялся.
— Он сейчас истечет кровью, — повернулся к Гумилеву Нестор. — А без него мы не сумеем выбраться наружу и вообще выполнить свои… гм… миссии. Ну и в целом — какая вам польза от того, что полковник погибнет?
— Плевать я хотел на вашу миссию! Из-за вас погибли люди…
— Если вы позволите, я все же окажу полковнику помощь, а потом объясню ситуацию…
Не дожидаясь ответа, Нефедов опустился на колени, согнулся и нашарил в темноте тело Роулинсона, которого уже покинули последние силы. Крепко сжав руку полковника, Нестор расслабился и представил, как целительная энергия Скарабея течет сквозь него, вливаясь в конечность раненого. Энергия эта представлялась Нефедову как некая очень холодная молочно-белая жидкость, густая, вязкая, не имеющая ни вкуса, ни запаха. Процесс исцеления начинался после того, как тело больного, являющееся для жидкости полым сосудом, наполнялось ею, что называется, под завязку.
— Хр-рр… — Роулинсон задергался, захрипел.
— Что он там делает? — спросил Гумилев.
— Наверное, лечит. — Джей-Ти присел на корточки и посветил под вагон фонарем. — Похоже, наш полковник вознамерился склеить ласты. Мать твою, у него вся морда в крови!
— Штреллер пропал, — перебил рэпера подошедший Вессенберг. — Когда началась стрельба, он был рядом со мной, а потом исчез…
— Удрал, — подтвердила Мидори. — Да и черт с ним, он ведь все равно чокнутый. Пусть теперь милуется со своими чудовищами в тоннелях.
— В самом деле… — согласился Гумилев. — Эй, Тарасов, долго вы еще будете возиться?
— Заканчиваю. — Нестор ответил с трудом — на него, как всегда после интенсивного лечения, накатила дурнота. Перед глазами плавали разноцветные кольца, в уши словно набили вату…
— Надо дать сигнал Саничу, чтобы включил питание. — Шибанов перекинул автомат в левую руку и легко запрыгнул в вагон.
— Стой! — Гумилев с досадой ударил кулаком по пластине сдвижной двери. — Сперва перенесем тела погибших в поезд. Их надо похоронить по-человечески…
— Полковник? — Нестор, отпустив руку Роулинсона, легонько толкнул его. — Вы в порядке?
— Кажется… Я могу дышать…
— Тихо, тихо! — выбравшись из-под вагона, Нефедов тяжело опустился на порожек. — Вылезайте. Господин Шибанов прав — нам надо убираться отсюда.
Роулинсон вылез на четвереньках и выпрямился во весь рост, с удивлением оглядывая себя.
— Невероятно! Как вы это все-таки делаете?!
— Top secret, — вспомнив грифы на документах, отшутился Нефедов.
Мрачно наблюдавший за всем этим Гумилев шагнул к Роулинсону.
— Я всего лишь выполнял свой долг… — нерешительно промямлил полковник, отступая назад.
— Итак, господин Гумилев, — Нефедов сделал полупоклон, — господин Шибанов, — последовал еще один полупоклон, — дамы, мистер Джей, профессор, — он по очереди раскланялся со всеми поименованными, — имею честь предложить вам план спасения…
— Прекращай этот цирк! — устало произнес Гумилев.
— Пусть скажет, — пожал плечами Шибанов. — Послушать можно. Джей, а ты будь другом, свяжи полковнику руки. И ноги, пожалуй, тоже.
…Когда Нефедов закончил говорить, в тоннеле воцарилась тишина.
— Мне не нравится идея вступить в переговоры с Мастером, — наконец сказал Гумилев. — Он сумасшедший…
— Вы даже не представляете, насколько он сумасшедший, — произнес Шибанов. — Но следует признать — план господина Нефедова реален.
— И самое главное — безальтернативен, — торжествующе усмехнулся Нестор.
— Индро Юльевич, ваше мнение? — повернулся к эстонцу Гумилев.
— Я соглашусь с Шибановым — план реален.
— Хитро закручено, — выпалил Джей-Ти. — Пожалуй, я тоже за. Ми, что скажешь?
Мидори дернула плечиком, давая понять, что не против. Все посмотрели на Атику.
— Господь помогает тем, кто сам себе помогает, — ответила девушка известной поговоркой.
— Стало быть, решено, — подвел черту Гумилев.
— Вы забыли спросить меня, — скрипуче сказал Роулинсон. — Поскольку я — ключевой персонаж во всей этой схеме, мне хотелось бы получить некоторые гарантии…
— Не в вашем положении рассуждать о гарантиях, — отрезал Шибанов. — У вас есть выбор, но это выбор между некоторой жизнью и немедленной смертью.
— Хорошо сказано, Расти, — одобрил Джей-Ти и самым бесцеремонным образом потащил полковника к поезду, то и дело поддавая ему под зад коленом.
— Грузим тела и связываемся с Саничем. — Гумилев закинул автомат за спину и вдруг обратился к Нефедову: — Я не знаю, что за игру вы ведете, но я буду внимательно следить за вами…
— Сюда, сюда! — донеслись вдруг из тоннеля истерические выкрики. — За мной, собачки! Вот тут еда, много еды! Сюда!!!
— Это голос Штреллера, — опознал Вессенберг. — Но что он кричит?
— Зовет кого-то… — Шибанов на всякий случай отодвинул Атику за спину. — Джей, посмотри, я прикрою…
Рэпер, недовольно бормоча что-то о большом количестве командиров, свалившихся на его черную голову, вытащил пистолет и двинулся вдоль стены тоннеля, постоянно оглядываясь, словно проверяя, в самом деле прикрывает его Ростислав или же нет.
Когда Джей-Ти прошел около сотни метров, Шибанов нетерпеливо окликнул его:
— Ну, чего там? Где этот придурок?
— За мной, собачки, сюда, сюда! — неслось из тоннеля.
— Это наш проповедник! — отозвался Джей-Ти. — Идет сюда.
— Один?
— Мать твою! — внезапно завопил рэпер, сорвался с места и стреканул обратно к поезду.
— Да что там?! — к встревоженному Шибанову присоединился Гумилев.
— Пауки! Он ведет пауков!! — Джей-Ти на бегу выстрелил.
— Быстро все в вагоны! — Ростислав подсадил Мидори, Атику, затолкал в двери Вессенберга. — Андрей, сигнал!
Гумилев бросился в кабину машиниста. Дождавшись Джея, Шибанов следом за ним запрыгнул в вагон и вручную закрыл дверь. Они прошли в хвост поезда и встали у разбитого взрывом гранаты стекла, приготовившись отбивать нападение арахнидов.
— Вессенберг говорил, что эти твари не нападают на неподвижные объекты, — заметил Шибанов.
— Чувак, док ведет их за собой. И он очень подвижен. — Джей-Ти кивнул на маячащую в тоннеле фигуру с длиной бородой. — Если ваш олигарх не заведет эту чертову колымагу, нам всем конец…
Не бывает людей, которые ничего не боятся. Этот нехитрый постулат Олег Санич уяснил еще в раннем детстве. Даже самый безбашенный, самый отъявленный во всем районе хулиган обязательно имеет свою кнопку, в данном случае — «кнопку страха». Он может бить стекла, грабить сверстников, драться на танцах, хамить милиции и писать на стенах матерные слова, но вот однажды ему доведется «зажать» в темном переулке очередного очкастого «ботана», а у того из-под пальто на плечо выберется вдруг ручная белая крыска, безобидная и даже милая. И как только гроза всего района увидит ее, нажмется сама собой «кнопка страха». Хулиган бросится прочь на подгибающихся ногах, задыхаясь и потея.
Такой неконтролируемый страх именуется «фобия». Ученые считают, что все люди подвержены фобиям, просто у большинства они схожи и просты — боязнь высоты, боязнь темноты, боязнь собак. Но есть фобии очень экзотические: коулрофобия, что означает боязнь клоунов, галеофобия — страх перед ласками и хорьками и даже гленофобия, то бишь опасение смотреть в глаза куклам.
Фобия Санича, его «кнопка страха», была не то чтобы очень редкой, но доставила ему немало неудобств в жизни. Конечно, с возрастом он научился контролировать эмоции и лишь бледнел, заметив на подушке или на ножке стола очередного паука. Этот самоконтроль очень пригодился в Средней Азии, где курсанту погранучилища, а впоследствии офицеру ГРУ Саничу довелось столкнуться с совершенно экзотическими видами арахнид.
Но даже те огромные тарантулы и фаланги были мирными и безобидными козявками в сравнении с мохнатыми монстрами, ползающими по стенам и потолку станции. Стоило Саничу увидеть их, как невидимая рука нажала его «кнопку страха».
Сердце гулко забухало в ушах, руки и ноги ослабли. Привалившись плечом к стене возле двери, Олег глубоко вдохнул и понял, что воздух не поступает в легкие, потому что горло сдавил спазм. Беззвучно открывая и закрывая рот, словно рыба, он попятился к столу, слепо шаря вокруг себя руками. По пути ему подвернулся стул, и Санич с грохотом опрокинул его.
Шум, видимо, и привлек внимание тварей. Выставив перед собой толстый ствол гранатомета, он с ужасом вслушивался в приближающиеся царапающие звуки — пауки один за другим ползли к диспетчерской. Представив, как мерзкие членистоногие пытаются влезть в дверное окно, вспомнив покрытую толстыми волосками лапу с когтями на конце, Олег не сумел сдержаться. Запаниковав, он открыл беспорядочную стрельбу, выпуская в окно гранату за гранатой.
Ту-дух! Ту-дух! Ту-дух! Ту-дух! — лаял ММ1, наполняя диспетчерскую сизым туманом отработанных пороховых газов. Грохот взрывов за дверью слился в непрекращающийся рев. Там бушевало пламя и свистели осколки. Эти звуки показались Саничу самой сладкой на свете музыкой, вернувшей ему ощущение безопасности. Увлекшись, Олег вошел в раж и захохотал.
— Жрите, жрите, сволочи!! — крикнул он, всаживая в окно очередную гранату.
Барабан ММ1 был рассчитан на двенадцать зарядов. Санич выпустил уже десять, но на одиннадцатом выстреле у него дернулась рука, и ствол гранатомета повело в сторону.
Граната ударила в косяк двери. Взрывная волна швырнула Олега на пол, осколки пробили бронежилет и впились в тело. Выбитая дверь улетела прочь, в диспетчерскую вполз едкий дым. Контуженый, истекающий кровью Санич с трудом приподнялся на локтях и, словно во сне, увидел, как через порог медленно переползает огромный черный арахнид.
Выпавший из рук гранатомет с последним зарядом валялся в паре метров от Олега. Штурмовая винтовка лежала на столе. Чтобы дотянуться до нее, нужно было хотя бы сесть. На это у Санича ушли последние силы, но он твердо знал, что не имеет права умереть, не выполнив приказ Гумилева. Поэтому Олег, не обращая внимания на острую боль, все же поднялся и стянул со стола М4. Едва оружие привычно легко в липкие от крови ладони, Санич выстрелил, стараясь попасть в уродливую головогрудь паука, снабженную острыми зазубренными челюстями. Откуда-то всплыло слово «хелицеры» — кажется, челюсти у паукообразных назывались именно так.
М4 дернулась в руках, выпустив короткую очередь. Пули прошли над пауком. Санич шепотом выругался и попытался прицелиться, но тут крадущийся паук вдруг совершил невероятный прыжок в сторону, оказавшись на стене. Вторая очередь ушла «в молоко». С трудом ворочая ставшей неожиданно очень тяжелой винтовкой, Олег пытался поймать паука в прорезь прицела, но тот передвигался со скоростью электрического разряда, оказываясь то на полу, то на тумбочке, то на потолке.
Зуммер вызова застал Санича врасплох. Ожил динамик на стене, и голос Гумилева, искаженный помехами, загремел в диспетчерской:
— Олег! Это Гумилев! Ты слышишь меня? Мы в поезде! Повторяю — мы в поезде! Срочно включай питание контактного рельса!
— Сейчас… — пробормотал Санич, отталкиваясь здоровой ногой от залитого кровью пола. — Сейчас, Андрей Львович…
Квадратная кнопка включения питания находилась рядом с темным монитором слежения. Тут же располагался микрофон, но Олег сразу понял, что ответить шефу он не успеет. Паук, спрыгнув с потолка, оказался совсем рядом с Саничем, и мгновение спустя его челюсти-хелицеры со скрежетом впились в титановую трубку ножного биомеханического протеза.
— Включаю!.. — выдохнул Олег, кулаком ударив по кнопке.
Пульт ожил, разноцветные огоньки побежали по схематическому изображению подземной дороги, иллюстрируя процесс подключения контактного рельса.
— Успел… — Санич повернул голову и потянулся за отложенной штурмовой винтовкой.
В этот момент паук, продолжавший терзать протез, бросил свое бесперспективное занятие, угрожающе вскинул мохнатые лапы, коротким прыжком перемахнул на грудь Олега и вонзил хелицеры ему в шею…
— Молодец! — похвалил своего начальника службы безопасности Гумилев, едва поезд тронулся. — Надеюсь, Санич продержится до нашего возвращения.
Он повернул ручку управления до отказа, внимательно следя за цифрами в окошечке индикатора скорости. Когда поезд разогнался до ста миль в час, Гумилев перевел ручку в положение «half-speed [75]», откинулся в кресле и спросил:
— Пауков было много?
— Прилично. — Шибанов с содроганием вспомнил, как мохнатые арахниды набросились на тела погибших, лежащие в тоннеле. Они выедали мягкие ткани, растаскивали кишки, отгрызали головы…
— А что Штреллер?
— Сукин сын, — через плечо Ростислава крикнул Джей-Ти. — Он такой же сумасшедший, как мы с вами! Не добежав метров десяти, этот ублюдок остановился и замер…
— То есть он навел на нас пауков специально? — удивленно вскинул бровь Гумилев.
— Похоже на то.
— Интересно, на кого он работал? — спросил Шибанов.
— Боюсь, этого мы уже никогда не узнаем, — вздохнул Вессенберг. — Хотя, скорее всего, ни на кого он не работал. Просто шизофреник. А что у шизофреника в голове, никогда не угадаешь.
— Не думал, что доведется управлять поездом, пусть и подземным, — сменил тему Гумилев, прикинув, что сам эстонец еще не так давно выглядел немногим более нормальным, чем чокнутый Захария Штреллер.
— Я тоже никогда не предполагал, что буду путешествовать по секретной железной дороге в компании с русскими олигархом и хоккеистом, — хохотнул Джей-Ти. Рэпер расположился на диване и чистил оружие. Мидори, Атика и Вессенберг сидели напротив. Развязанный Роулинсон лежал на полу, невидяще глядя в потолок. Нефедов торчал у передней двери, то и дело посматривая на часы.
— Боишься, что поезд выбьется из расписания? — с иронией спросил у него Джей-Ти.
— Боюсь, что мы приедем в Солт-Лейк заполночь, а это означает усиленные патрули и спящее командование, что в свою очередь может стать большой проблемой.
— Мастер никогда не спит, — вспомнив свое пребывание в Солт-Лейк-Сити, буркнул Шибанов.
— Тарасов, — окликнул Нестора Гумилев. — Если уж вы не тот, за кого себя выдавали, быть может, заодно расскажете и о том, какой у вас интерес во всем этом предприятии? — Он неопределенно взмахнул рукой.
— Я — ученый, Андрей Львович, — серьезно сказал Нефедов.
Роулинсон неожиданно расхохотался — точно закаркал ворон.
— Ученый, кха-кха-кха! Вы его больше слушайте! Ученый, это же надо…
— Заткнитесь, полковник! — Гумилев еле удержался, чтобы не пнуть Роулинсона, и снова спросил: — При каких обстоятельствах вы познакомились?
— Пусть он лучше расскажет, при каких обстоятельствах мы с ним расстались в прошлый раз! — опять встрял полковник.
— Андрей Львович, — глядя в голубые глаза Гумилева своими разноцветными глазами, твердо сказал Нефедов, — во многом знании многия печали…
— Меньше знаешь — крепче спишь! — осклабился Джей-Ти. — Точно, тут я согласен!
Поезд несся по тоннелю. Бесшовные рельсы обеспечивали плавность хода и относительно низкий уровень шума. Вагоны чуть покачивались, и многие из пассажиров начали клевать носом. Вессенберг затеял с Нестором разговор об инопланетных формах жизни, но тот не поддержал профессора. Натянув на глаза капюшон куртки, он улегся на диване и уснул.
Час спустя Гумилев растолкал его и вызвал в кабину машиниста, где уже находились Шибанов и Роулинсон. Следом за Нефедовым туда проследовал и Вессенберг.
Полковник после чудесного излечения от смертельной раны выглядел бодрым, но время от времени прикладывался к фляжке с виски. При этом от внимательного взгляда Нестора не укрылось, что на грязных бинтах Роулинсона проступили кровавые пятна.
— Через пару часов мы прибудем на станцию Солт-Лейк-Сити, — начал Гумилев. — Давайте еще раз обсудим наши действия.
— Да, по-моему, все ясно, — пожал плечами Шибанов. — Полковник проводит нас через охрану к Мастеру. Мы берем того в заложники и…
Роулинсон вдруг захихикал.
— В чем дело? — нахмурив брови, повернулся к нему Гумилев.
— Вы не сможете меня заставить! — быстро проговорил Роулинсон. — И убить меня вы тоже не посмеете. Я — ваша единственная надежда выжить. Поэтому будет вот как: когда мы прибудем на конечную станцию, я свяжусь с Мастером и сообщу, что нахожусь в заложниках. Требования, которые предъявляют захватившие меня люди, таковы: транспорт и безопасный коридор до границы Закрытой Территории. Взамен они отдают все материалы, добытые в Зоне 51. Я сопровождаю вас до северного берега Большого Соленого озера…
— Откуда такая самоуверенность? Что помешает мне вот прямо сейчас пристрелить вас и скинуть труп с поезда?
— Без меня вы не сумеете выбраться со станции на поверхность, — пожал плечами Роулинсон.
— Роулинсон, — вмешался в разговор Нефедов. — Вы обратили внимание, что исцелилась только ваша пулевая рана, а то, что мучает вас последние годы, осталось без изменений?
— Идите к черту! — проскрипел полковник.
— А ведь я бы мог… — Нефедов изобразил жестом, как он снимает с шеи Роулинсона бинт.
Полковник хмыкнул, но глаза его подозрительно заблестели.
— Только представьте, — вкрадчиво продолжил Нефедов, — всего один… ну максимум два сеанса — и вы сможете жить, как нормальный, здоровый человек. Никаких бинтов, никаких мазей, никаких страданий… И чтобы все это произошло, вам надо всего лишь посодействовать нам. Это даже не предательство. В конце концов, кто он вам, этот Мастер? Смотрите, Роулинсон, для вас тут одни плюсы: вы становитесь здоровым и избавляете мир от отъявленного мерзавца. Опять же не факт, что вы настолько важный заложник, что Мастер будет стараться сохранить вас на наших условиях… Может быть, вы себя переоцениваете. А мы вас оцениваем адекватно. Итак?
Полковник, внимательно выслушав Нефедова, неожиданно всхлипнул:
— Вы чудовище, tovarishch!
— Есть такое дело, — ухмыльнулся Нефедов. — Но я не услышал окончательного ответа в утвердительной форме. Вы будете действовать на нашей стороне?
— Да… — очень тихо, но вполне отчетливо произнес Роулинсон и вытащил фляжку. — А теперь идите все к черту. До Солт-Лейк-Сити еще два с лишним часа. Я отправляюсь спать…
Конечная станция секретной подземки выглядела совсем не так, как на базе Неллис. Внутри тоннеля здесь располагался еще один, меньшего диаметра. Едва поезд въехал в него, как позади опустилась круглая плита, украшенная с двух сторон знаками биологической и химической опасности и надписями «Caution hazard [76]».
— Что за фигня, чуваки? — удивился Джей-Ти.
Роулинсон снизошел до объяснений:
— На военной базе Дагуэй, с которой сообщается станция, проводились испытания оружия массового поражения.
Как ни странно, сейчас полковник выглядел значительно более трезвым, чем пару часов назад, хотя выпил за это время довольно приличную дозу.
— Что еще за Дагуэй? — Шибанов тревожно переглянулся с Гумилевым. — Вроде речь шла о Солт-Лейк-Сити.
— Военная база Дагуэй, — менторским тоном начал Роулинсон, — появилась в Юте во время Второй мировой войны. Перед Армагеддоном на базе насчитывалось свыше шести сотен строений различного назначения. Здесь разрабатывались самые токсичные в истории вещества, например пресловутый «Ви-Экс», несколько молекул которого вызывают у человека паралич и мгновенную смерть. Кстати, в начале 2011 года на базе произошел инцидент, связанный с утерей пробирки «Ви-Экс». Тысяча четыреста сотрудников базы были заперты во внутренних помещениях, проверка шла три дня.
— Нашлась? — оглядывая внутренности герметичного тоннеля, спросил Нестор.
— Да, — кивнул Роулинсон. — А вот если бы кто-то вынес пробирку на поверхность и разбил ее над Солт-Лейк-Сити, город вымер бы в течение нескольких минут.
— И что же, эта дрянь лежит тут до сих пор? — поинтересовался Вессенберг.
— Думаю, да. Мы, правда, пока не нашли хранилища, но тут десятки километров подземных коммуникаций, бункеры, лаборатории…
— А вы бы в Ираке попробовали, — улыбнулся Шибанов. — Ну, американцы ведь всегда ищут химическое и биологическое оружие там, а не у себя дома.
— Ха-ха, tovarishch, — вяло оскалился Роулинсон. — Если хотели меня подколоть, то напрасно — о слабоумии наших военных у меня точно такое же мнение, как и у вас, притом сложившееся очень давно. Если хочешь что-то изгадить — попроси военных. Кстати, господа, имейте в виду, что база Дагуэй гораздо более автоматизирована, нежели Неллис. Нам придется пройти через несколько карантинных блоков со специальными тамбурами…
— И поэтому я на всякий случай привяжу вас к себе. — Шибанов вытащил из кармана разгрузки моток веревки. — Так всем будет спокойнее.
Поезд остановился, мягко ткнувшись в резиновую подушку, темнеющую в торце тоннеля. Звонко клацнули фиксаторы колесных пар, двери открылись, и Гумилев увидел залитый мертвенным светом ртутных ламп узкий перрон и одну-единственную дверь, также снабженную пиктограммами, предупреждающими о био- и химической опасности.
— Куда вы нас привезли, Роулинсон? — проворчал Вессенберг, выгружая из хвостового вагона контейнеры с образцами.
— В ад, господа, точнее, в его преддверие, — усмехнулся полковник и приложился к фляжке. Потом посмотрел ее на просвет и выбросил под колеса вагона.
Если база Неллис, а в особенности мрачные подземелья Зоны 51, походила на декорации к голливудским фильмам, то внутренние помещения базы Дагуэй напоминали не столько военный объект, сколько госпиталь или гражданскую больницу.
Стены, полы и потолки здесь были выкрашены в ослепительно белый цвет, повсюду горели синие дезинфекционные лампы, в сухом воздухе висел стойкий запах медикаментов. Пройдя через тройной тамбур со сменным давлением, нагруженная контейнерами группа очутилась в широком коридоре.
— Камеры слежения? — повертев головой, спросил Гумилев.
— Только снаружи, мы экономим электричество, — ответил Роулинсон. — Да и на что тут смотреть? Мы же не используем поезд как метро, один раз всего и прокатились… Как бы не в последний…
— Дальше куда? — деловито спросил Шибанов, дернув левой рукой веревку, другой конец которой был накрепко привязан к поясному ремню полковника.
— В конце будет холл, там есть переговорное устройство. По нему я должен сообщить Мастеру о возвращении.
— А где посты охраны?
— Наверху, — недовольно проскрипел Роулинсон. — Зачем они внизу, если выбраться можно только наверх? Что тут охранять?
— Кстати, а почему вы не охраняете станцию и нижние уровни? — заинтересовался Вессенберг.
— А зачем? Про пауков и других зверушек мы не знали, база Неллис стояла необитаемая. И потом, наши люди боятся спускаться в лаборатории Дагуэя надолго. Они верят, что тут бродят призраки тех, кто погиб, отравившись боевой химией, или умер от смертельных болезней во время испытаний. Народ любит суеверия…
— Призраки? — переспросил Нефедов. — Их кто-то видел?
— Видели несколько человек… — неохотно сказал Роулинсон. — И даже на камеру вроде бы засняли. Я смотрел запись… Да, какие-то фигуры, полупрозрачные, морды синие. Может, это и призраки, но сдается мне, что в глубинах Дагуэя мог оставаться кто-то из персонала. В любом случае все это было год назад. С тех пор и призраков вроде не появлялось, и те, кто их видел, померли или были убиты. Кстати, мы пришли — вот холл, надо только активировать переходной шлюз.
То, что полковник называл холлом, на самом деле представляло собой круглый белый зал. Из него крестообразно расходились в разные стороны четыре коридора, по стенам которых тянулись бесконечные двери.
— Там лифты, но они не работают, а вот там — хранилища медпрепаратов. Мы попытались их использовать, но оказалось, что здесь сосредоточены огромные запасы вакцины против лихорадки Эбола. У нас в штатах, слава Создателю, этой болезни нет.
— Но, видимо, предполагалось, что она может здесь появиться, — проворчал Вессенберг.
— Мать твою, вот уж точно дерьмо собачье! — Джей-Ти с отвращением сплюнул. — Эбола… Получается, здесь готовились к тому, чтобы лечить заболевших?
— Получается, что здесь готовились к бактериологической войне, — в тон ему сказал Шибанов.
— Вот переговорное устройство, — Роулинсон указал на панель интеркома, закрепленную на стене.
Красный огонек периодически мигал, показывая, что устройство исправно и подключено к сети.
Ростислав подвел полковника вплотную к панели. Мидори достала «смит-ивессон» и приставила ствол к затылку Роулинсона.
— Помните: одно неверное слово — и вы труп, — предупредил его Гумилев.
Набрав нужный номер, полковник кивнул и, дождавшись, когда в динамике послышится гудок вызова, произнес:
— Хэлло! Здесь Роулинсон, вызываю Мастера.
— Мастер слушает. Вы вернулись, дружище?
— Так точно, сэр!
— Докладывайте!
— Мы нашли в Зоне 51 интересующие нас объекты и вывезли с собой часть материалов.
Роулинсон замешкался, и Мидори кровожадно взвела курок.
— Потери? — спросил Мастер, немного помолчав — видимо, обдумывал поступившую информацию.
— Незначительные. Сэр, я думаю, вам необходимо взглянуть на наши трофеи.
— Ну так в чем же дело, полковник?
— Не уверен, что тащить все это в Цитадель — хорошая идея. Будет лучше, если вы подъедете сюда, сэр! Мы за это время поднимем груз со станции.
Мастер некоторое время молчал, видимо, взвешивая все «за» и «против», потом решительно пророкотал:
— Хорошо, Роулинсон. Думаю, вы правы и знаете, что делаете. Правда, у нас тут возникли кое-какие проблемы, однако… Да, я выезжаю. Но если эти материалы окажутся…
— Это настоящее сокровище, сэр! — скрипуче сообщил полковник. — Мы даже не предполагали, что нам настолько повезет. Это настоящий сюрприз, как на Рождество!
Шибанов и Гумилев переглянулись. До этого момента Роулинсон действовал точно по плану, но последняя фраза насторожила всех.
— Вы меня заинтриговали, полковник, — снова помолчав, сказал Мастер.
— Мы поднимем контейнеры на пост охраны и будем ждать вас, сэр!
— Еду. Конец связи! — И Мастер отключился.
— Сколько отсюда до Цитадели? — быстро спросил у Роулинсона Шибанов.
— Минут тридцать — сорок.
— Мы успеем подняться?
Полковник повернул голову и внимательно посмотрел в разноцветные глаза Ростислава.
— Конечно. Мы на минус пятом этаже. Подъем займет от силы пятнадцать минут. Это же лифт.
— Сколько охранников на посту?
— Трое.
— Мастер сказал: «У нас тут возникли кое-какие проблемы». Что он имел в виду? — внимательно глядя в глаза полковнику, спросил Гумилев.
— Откуда мне знать? Когда я уезжал из Солт-Лейк-Сити, все было в порядке. Точнее, все было, как обычно.
— А что имели в виду вы, говоря про Рождество?
— Увы, tovarishch, я имел в виду именно Рождество и только Рождество, — с печальной улыбкой сказал Роулинсон. — Если вы полагаете, что это кодовое слово, означающее, что я в опасности, то вы заблуждаетесь.
— Надеюсь, — кивнул Гумилев. — Надеюсь…
Контейнеры загрузили в лифт, воспользовавшись складными грузовыми тележками, стоявшими рядком у стены. Снова впавший в научную жадность Вессенберг настаивал на том, чтобы контейнеры не брать, но Гумилев быстро разъяснил ему, что в случае провала операции они все равно достанутся Мастеру, а наверху помогут отвлечь внимание. Мастер может сильно удивиться, обнаружив, что его встречают с пустыми руками.
Гумилев оглядел свою армию. Хотя это была уже не его армия — из первоначального состава уцелел только Вессенберг. Да еще Тарасов, который номинально тоже являлся членом отряда, хоть и оказался в итоге совсем не тем, за кого себя выдавал. Вот тебе, грустно подумал Гумилев. Человеку в мозги никак не забраться… Проверки, тестирования, детектор лжи — и каков результат? А что бы он делал, не встреться в нужную минуту банда Шибанова? Сгинул в тоннелях подземной железной дороги?
Первый охранник попался им у самого лифта. При виде Роулинсона он быстро вытянулся и отдал честь, потом сообразил, что с полковником прибыли какие-то вовсе не те люди, но сделать ничего не успел — Роулинсон быстро ударил его в живот, а когда охранник согнулся, добавил ребром ладони по шее. Вессенберг оттащил в сторону сомлевшего вояку и быстро связал скотчем.
— Браво, полковник, — одобрил действия пленного Шибанов. — Так и дальше действуйте.
— Спасибо, tovarishch, — неприязненно отозвался Роулинсон.
Двое других охранников сидели в застекленной круглой кабинке поста охраны и играли в покер. Судя по всему, с дисциплиной в армии Мастера было не ахти, о чем охранники тут же пожалели — их автоматы висели на спинке свободного кресла, не дотянуться. Оба послушно подняли руки и были сноровисто обездвижены тем же Вессенбергом при помощи того же скотча.
— Шустро вы, Индро Юльевич, — похвалил эстонца Гумилев.
— Я в свое время изучал ветеринарию. Там, помимо прочего, учат правильно пеленать кошек для проведения им процедур, — пояснил Вессенберг.
Чемоданчик он так и таскал, в случае нужды кладя на пол и опираясь на него коленом.
Шибанов посмотрел на часы.
— Пора бы уже Мастеру приехать.
— Да, задерживается, — согласился с ним Гумилев. — Я так понимаю, вон те двери напротив — это второй лифт, на котором и спустится Мастер? — уточнил Андрей.
— Да, мы поднялись на одном, он спустится на другом. Видимо, раздельные лифты строились из соображений безопасности. Нельзя сразу с нижних уровней подняться на поверхность, но только миновав пост охраны.
— Разумно… — Гумилев выжидающе посмотрел на тусклый пластик лифтовой двери. Ему не давали покоя слова Роулинсона про Рождество. Как-то не гармонировали они с полковником, да и в переговорах с Мастером смотрелись неуместно…
— Делаем так! — решительно воскликнул Гумилев. — Контейнеры на тележке — сюда! Вы, полковник, станете рядом с ними. Ростислав, поскольку ты контролируешь полковника, спрячься вот тут, за выступом. Остальным рассредоточиться так, чтобы вас не было видно от дверей лифта!
Быстро и бесшумно команда укрылась за кабинкой поста охраны. Роулинсон растерянно стоял возле контейнеров, Шибанов подергал его за веревку:
— Полковник, постарайтесь выглядеть более естественно!
— Я стараюсь! — буркнул Роулинсон.
Над выходом из второго лифта замигали красные светодиоды — кто-то спускался.
— Общая готовность! — крикнул Гумилев.
Двери отворились, и из кабины высыпали несколько автоматчиков в полном снаряжении наподобие того, что использует спецназ SWAT. За ними вышел Мастер — он тоже был в боевом облачении, но сквозь бронированное стекло забрала Гумилев отчетливо увидел знакомое лицо и прядь седых волос, свисающую на лоб.
— Рад приветствовать вас, сколько бы вас тут ни было! — громко произнес Мастер, подняв руку величественным жестом. — Предлагаю не создавать ненужных эксцессов и поговорить, как приличествует цивилизованным людям.
«Вот тебе, бабушка, и Юрьев день, — подумал Гумилев. — Вернее, Рождество».
— Как видите, я приехал сюда лично, хоть и в сопровождении охраны, — неторопливо продолжал Мастер. Если ему и тяжело было в бронежилете и прочей амуниции, виду он не подавал. — Тогда как вполне мог бы попросту уничтожить вас еще в тоннеле. Поверьте, это не составляет большого труда.
Роулинсон устало опустился на ближайший контейнер. Он вправе был рассчитывать на пулю в затылок, но, вероятно, надеялся, что убивать его ни к чему. В любом случае, поделать полковник ничего не мог.
— Хорошо, — Гумилев вышел из своего укрытия, опустив оружие. — Давайте поговорим, если угодно. Меня зовут Андрей Гумилев, я — руководитель специальной миссии ООН. Могу показать вам удостоверение.
Андрей остановился рядом с Роулинсоном и ждал. Мастер улыбнулся за щитком шлема:
— Вот как, ООН? Я ждал, что эта в общем-то никчемная организация рано или поздно пришлет кого-нибудь… Вот только мне странно, что вы не прилетаете в голубом вертолете [77], а вылезаете из тоннеля, связывающего сверхсекретные объекты, принадлежащие правительству Соединенных Штатов. Вернее, принадлежавшие — сейчас они находятся под юрисдикцией Республики Солт-Лейк-Сити. И все, что находится на территории этих объектов, принадлежит также Республике.
— Я этого не оспариваю, — утвердительно склонил голову Гумилев. — Правда, я не видел ни одного документа, позволяющего считать Республику Солт-Лейк-Сити правопреемником Соединенных Штатов Америки.
— Скоро такие документы появятся, и вы нам в этом поможете. Надеюсь, вы понимаете, что у нас благие цели?
— Цели — да, но о методах их достижения я готов поспорить.
— О, методы… «Цель оправдывает средства» — это разве не ваш дядюшка Джо [78] говорил?
— Разочарую вас — подлинный источник неизвестен, но выражение появилось еще в пятнадцатом веке.
— Стало быть, оно проверено временем, — умело парировал Мастер. — К тому же мы здесь сидим, отрезанные от всего цивилизованного мира, и вынуждены устраивать свою судьбу так, как можем. Но давайте перейдем к делу. Я вижу несколько контейнеров и подозреваю, что это далеко не все из обнаруженного на базе Неллис, ведь так?
— Да, сэр, — неожиданно отозвался Роулинсон, так и сидевший на одном из ящиков. — Плюс с нами человек, который может разработать вакцину против вируса. Он творит чудеса!
Шибанов дернул за веревку, и полковник кубарем покатился со своего насеста. Мастер добродушно рассмеялся, наблюдая за этой картиной, но тут же осекся, прокашлялся и сказал:
— Пора заканчивать. Как вы, вероятно, слышали, у нас проблемы наверху. Поэтому я даю вам минуту на размышления. Надеюсь, что вы предпочтете мирно сдаться. Обещаю, что никому не причинят вреда.
— Даже мне?! — высунулся из-за опоры поста Джей-Ти.
— О, наш черный приятель! Никак не ожидал вас тут встретить! — неподдельно удивился Мастер. — Не хотите ли вы сказать, что вместе с вами…
— …Да, — перебил Шибанов, — вместе с ним и я. В прошлый раз я немного помял вашу машину, когда спасался бегством. Можете выставить мне счет из сервиса.
— Ладно вам, мистер Шибанофф! — махнул рукой Мастер. — Вы доставили мне много неприятных минут, как и ваши спутники, но я обещаю, что никто вас не тронет. Скажем так, я многое пересмотрел в своих взглядах на окружающий мир… Но время пошло!
Гумилев оглянулся — рэпер все так же высовывался из-за опоры, остальных ни Мастер, ни его люди видеть не могли. Стало быть, они не знают, сколько противников им противостоят… Но любая перестрелка — это новые потери…
— Решайте, Андрей Львович, — негромко сказал Шибанов. — Как скажете, так и сделаем. Хотя я бы ему не доверял…
Неожиданно загудели моторы первого лифта, который связывал площадку поста охраны с подземной станцией. Мастер заволновался, отступая под прикрытие своих бойцов:
— Это еще кто?!
— Там никого не было! — закричал полковник, поднимаясь с пола. — Все, кто приехал, здесь!
Двери лифта открылись, и на площадку выскочил, истошно вопя и поливая все вокруг пулеметным огнем, доктор Штреллер.
Пули рикошетили от скальной породы, от стальных балок и уголков, крошили пластик. Упав на пол и откатившись в сторону, доктор швырнул в сторону солдат Мастера ручную гранату. Вряд ли это было целенаправленным действием — судя по всему, Захария Штреллер сошел с ума окончательно и бесповоротно и врагами числил всех, попавшихся на пути.
— И стал я на песке морском, и увидел выходящего из моря зверя с семью головами и десятью рогами: на рогах его было десять диадем, а на головах его имена богохульные, — визжал ученый. — Зверь, которого я видел, был подобен барсу; ноги у него — как у медведя, а пасть у него — как пасть у льва; и дал ему дракон силу свою и престол свой и великую власть. И дивилась вся земля, и поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему и кто может сразиться с ним?![79]
Грохнул взрыв, зачирикали в воздухе осколки. Гумилев прыгнул за контейнеры, туда же резво забежал на четвереньках Роулинсон, благо, длина веревки ему позволяла. Кто-то открыл огонь по Штреллеру, с треском разлетелась световая панель над лифтовой дверью.
— Прекратите! — не своим голосом заорал Нестор Тарасов. — Мы же перебьем друг друга!
— Стреляйте! Стреляйте! — кричал, в свою очередь, Мастер, пытаясь запустить лифт и ретироваться, но механизм включения не срабатывал — видимо, пуля или осколок перебили кабель.
Неудобно устроившись рядом с полковником, Гумилев быстро оценил обстановку. Среди его людей потерь вроде пока не имелось, они удачно попрятались за постом охраны. В щель между контейнерами Андрей видел пару фигур, лежавших неподвижно — убитые или раненые бойцы Солт-Лейк-Сити… Штреллер затаился за выступом скалы и стрелял оттуда короткими очередями, выставляя ствол и не целясь. Достать его было сложно.
Перестрелка разгоралась — было уже не до дружественного огня, к тому же люди Мастера явно посчитали новую фигуру, вступившую в игру, дрянной шуткой пришельцев. Оставив надежды зацепить Штреллера, солдаты палили по спутникам Гумилева, те коротко и аккуратно отстреливались. Второй раз, подумал Гумилев… Второй раз — сначала на вертолетной площадке, когда переговоры почти увенчались успехом, теперь — здесь… и все из-за идиотских случайностей! Впрочем, в какой-то степени появление Штреллера им помогло. По крайней мере, Гумилев был согласен с Шибановым и доверял Мастеру значительно меньше, чем даже тому же полковнику Роулинсону.
— Блаженны те, которые соблюдают заповеди Его, чтобы иметь им право на древо жизни и войти в город воротами! — верещал между тем доктор из-за своей скалы. — А вне — псы и чародеи, и любодеи, и убийцы, и идолослужители, и всякий любящий и делающий неправду!
Со стороны группы Мастера раздался выстрел из подствольника, словно выбило огромную пробку из бутылки с шампанским. Граната пошла хорошо и взорвалась метрах в двух над укрытием Штреллера. Тот замолчал на полуслове, но не погиб, а выскочил на открытое пространство. Всклокоченный и окровавленный, оглушенный взрывом и посеченный осколками и скальной крошкой, доктор с диким воплем выпустил последнюю очередь, и Гумилев, находившийся от него метрах в трех, выстрелил ему прямо в лоб. Доктора отшвырнуло назад, он грохнулся на пол, пулемет загрохотал куда-то вниз по узкой технической лесенке.
— Прекратите!!! — снова закричал Нестор, высунув из-за поста руку с белым платком.
Раздалось еще несколько выстрелов, и стало нереально тихо. Гумилев осторожно выглянул из-за контейнера и увидел, что Мастер стоит внутри лифтовой кабины и злобно тычет пальцем в кнопку. Рядом с ним скрючились, выставив автоматные стволы, двое солдат, еще двое или трое корчились и стонали на полу поодаль. Видимо, последняя очередь Захарии Штреллера стала фатальной. А может, и кто-то из ребят Шибанова постарался — Гумилев видел, как та же Мидори азартно палила из двух стволов.
Все было кончено.
Гумилев поднялся из-за ящиков и направился к Мастеру. Тот еще сильнее вдавил палец в кнопку, словно надеялся, что моторы оживут и лифт поползет наверх. Двое солдат отступили к задней стенке, прикидывая, погибнуть за босса или сдаться. Выбрав второе, они побросали оружие на дно лифта.
— Вот к чему приводят самоуверенность и показуха, — наставительно сказал Гумилев. Возможно, ситуация не совсем располагала к издевкам, но он просто не мог удержаться. — Остались бы наверху, услыхав про Рождество, послали бы отряд головорезов… Не знаю, чем бы это кончилось, но вы в любом случае считали бы себя хозяином положения. А теперь все не так, мистер…
— Называйте меня Мастером, — перебил тот, оставив бесплодные попытки запустить лифт.
— Как-то глупо, не находите? Мастер… Давайте уж я тогда буду называть вас по старой памяти сенатором, идет? Хотя вы давно уже никакой не сенатор.
— О’кей, — криво улыбнувшись, согласился Мастер.
Из укрытий повылезали ребята Шибанова, Тарасов и Вессенберг. В самом деле никто из них не пострадал, Андрей не ошибся. Все же проведенные на Закрытой Территории годы научили беречь себя… А вот спецподготовка, которую проходили и сотрудники его службы безопасности, и Решетников, не научила, получается.
Джей-Ти подошел к трупу доктора Штреллера и с опаской толкнул его ногой.
— Дохлый, — сообщил он с удовлетворением. — Видали, из чего этот торчок палил?! Подобрал мой пулемет с гнутым стволом, как-то его поправил…
— А сюда приехал, скорее всего, прицепившись к вагону где-нибудь снизу. Сумасшедшие обычно хитры и сильны, — добавил Вессенберг. Он все так же держал свой чемоданчик и тревожно посматривал на контейнеры, которые явно не хотел оставлять здесь и с удовольствием поволок бы наверх.
Атика вытащила из-за ящиков до сих пор сидевшего там Роулинсона и перерезала ножом веревку, соединявшую его с Ростиславом. Тут же вертелась Мидори с пистолетом, явно ожидая команды пристрелить негодяя. Нестор Тарасов осматривал раненых бойцов Мастера и задумчиво цокал языком.
— Что вы собираетесь со мной делать? — осведомился Мастер.
Он снял шлем, рассудив, очевидно, что эта тяжелая кастрюля в любом случае не поможет.
— Да что с вами делать… — незлобиво сказал Гумилев. — По-хорошему, судить вас надо, но я не уполномочен на такие акции, да и некогда. Будете с нами сотрудничать? Содействовать?
— Черта с два, — покачал седой головой Мастер. — Вы — русский. А я никогда не доверял русским. Вы патологически агрессивны и на генетическом уровне привержены тоталитаризму. Даже во Вьетнаме во время войны меня сбили русские…
— Я здесь представляю в первую очередь ООН, а не Россию, — объяснил Андрей. — А у ООН есть сведения, что режим, установленный в вашей так называемой республике, тоталитарный, если не сказать — фашистский. Это к вопросу о генетическом уровне… Поэтому мне в принципе без разницы, хотите вы с нами сотрудничать или нет. Судить вас будет ваш же народ, но не сегодня и даже не завтра. А пока неплохо бы выбраться наверх, согласны? И желательно без ущерба для нас, ибо он тут же может вылиться в ущерб для вас.
— Вы же представляете ООН, — ехидно прищурился Мастер. — И угрожаете?
— Ято представляю ООН, а вон тот молодой человек представляет Соединенные Штаты, — Гумилев показал пальцем на рэпера, который с готовностью скорчил гнусную рожу. — Имеет такие же права, как и вы, сенатор.
— Только не в Республике Солт-Лейк-Сити, — возразил Мастер. — Наши законы…
— Твои законы аннулируются, понял меня, плесень?! — злобно рявкнул Джей-Ти. — А потом мы доберемся и до этого чертова Макриди, который меня вздернул на крест!
Мастер тихо засмеялся, пригладил седые волосы.
— Чего ржешь? — подозрительно поинтересовался негр.
— До Макриди добираться не надо. Скорее, Макриди сам доберется до вас. Когда я говорил полковнику о некоторых проблемах, я имел в виду именно его. Так называемая Республиканская армия находится в окрестностях Солт-Лейк-Сити и, похоже, готовится к штурму.
…Наверх они выбирались по техническим лестницам и колодцам. Лифт отказался работать даже после того, как Шибанов и мастер на все руки Вессенберг нашли повреждения в кабелях и восстановили их. Видимо, что-то где-то сгорело или заклинило.
Двоих пленных солдат и трех охранников оставили возиться с ранеными, благо на посту охраны имелся аптечный шкафчик. Мастер без особой охоты, но и не сопротивляясь, последовал за победителями. Несмотря на годы, по лесенке он взбирался уверенно. Снизу его страховал Шибанов; именно страховал, потому что никакой возможности удрать диктатор не имел. Да он и не стал бы — уж кем-кем, а дураком Мастер точно никогда не был. Во вьетнамском плену он нашел способ выжить, просидел там пять с половиной лет, но не сдался, хотя и подписал признание о своей преступной деятельности против вьетнамского народа. Именно там он получил несколько переломов и с тех пор не мог поднимать руки выше плеч, а потому сейчас карабкался по лесенке несколько странным образом — быстро перехватывая руками металлические прутья прямо перед собой.
Несмотря на все мольбы и стоны Вессенберга, Гумилев наотрез отказался тащить за собой контейнеры. Это было невозможно даже чисто технически: лифт не работал, а по лестницам неуклюжие ящики не поднять. Успокоился эстонец лишь после того, как осознал, что если им контейнеры не унести, то и другим не удастся. К тому же внизу, в поезде, оставались тела их товарищей, за которыми в любом случае необходимо было вернуться.
На всякий случай ксенобиолог отрубил и второй лифт, чтобы из подземного тоннеля не вылез, как выразился Индро Юльевич, «еще какой-нибудь Штреллер».
Если на базе Неллис вход в «метрополитен» был замаскирован под затрапезный сарайчик из гофрированных металлических листов, то здесь все было значительно помпезнее. Конечно, по техническим лесенкам они выбрались в технические же помещения, но затем, распахнув двойную дверь, оказались в подобии зала ожидания. Два ряда пыльных мягких кресел, у окрашенной в бежевый цвет стены — несколько автоматов с прохладительными напитками, жевательной резинкой и чипсами. Сейчас, понятное дело, автоматы не работали. Под потолком висели плазменные панели, тоже покрытые толстым слоем пыли.
В «зале ожидания» никого не было.
— Сюда, — указал полковник Роулинсон.
— Прошу прощения, сенатор. — Ростислав упер пистолет в шею Мастера, чуть выше жесткого защитного воротника бронежилета.
— Бросьте, мистер Шибанофф, — укоризненно произнес Мастер. — Вы же понимаете, что я не собираюсь убегать.
— Я беспокоюсь о том, чтобы ваши люди правильно оценили угрожающую вам опасность.
— Они поймут, уверяю. А вы, мистер Шибанофф, не лыком шиты, — поговорку Мастер неожиданно произнес по-русски, пусть и весьма коряво. — Теперь я думаю, что напрасно вам устроил тогдашнюю проверку. Следовало оставить вас и ваших девушек у себя, достойное занятие нашлось бы. Даже ваш чернокожий приятель пригодился бы — не поверите, но у меня полным-полно бледнолицего отребья, идиотов, которые ему в подметки не годятся. К сожалению, поздновато.
— Да уж, — согласился Ростислав, — как-то совсем не время.
Во дворе, куда они вышли, стояло несколько открытых армейских джипов старого образца, которые обычно использует Национальная гвардия. Несколько солдат, бивших баклуши, вскочили при появлении своего главнокомандующего. Тут же обнаружили, что тот находится в плачевном положении, и первый лейтенант, видимо, бывший за старшего, нерешительно произнес:
— Сэр?!
— Эти люди со мной, — бесцветным голосом сказал Мастер.
Шибанов приветливо улыбнулся офицеру, не убирая пистолета.
— Да, сэр… Но…
— Я же сказал — они со мной! Не вздумайте устроить пальбу, Лайл! Сложите оружие.
— Да, сэр… — все так же нерешительно отозвался лейтенант.
Судя по бегающим глазам, он не прочь был записаться в герои и потому мог наделать глупостей, как это свойственно всем людям, стремящимся к подвигам. Порывы Лайла вовремя пресек Роулинсон, появившийся вместе со второй частью их небольшого отряда.
— Лейтенант, вы что, не слышите?! — прокаркал полковник. — Или хотите возглавить разведотряд и навестить Макриди?!
— Нет, сэр! — Офицер аккуратно извлек из кобуры пистолет и положил на подножку джипа. Солдаты последовали его примеру.
— Отлично, — буркнул Мастер. — Стоит кому-то приставить к твоей башке пистолет, и тебя сразу перестают слушаться подчиненные…
Разоруженных солдат загнали в здание над станцией и забаррикадировали выход, подогнав туда одну из машин. Разумеется, через какое-то время они найдут способ выбраться, но Гумилеву и Шибанову просто не хотелось тащиться в их компании в Цитадель. Отряд с удобством разместился в двух внедорожниках: первым управлял Роулинсон, как знающий дорогу, за руль второго, не спрашивая разрешения, уселась Мидори.
Всю дорогу до Цитадели Гумилев совершенно по-детски вертел головой — интересно было, как люди здесь устроили свою жизнь. Судя по увиденному, устроили они ее терпимо, правда, суровый быт неуловимо напоминал Северную Корею. При виде военных джипов многие предпочитали от греха подальше скрыться в домах или руинах, а оставшиеся и заметившие Мастера и Роулинсона кланялись.
— Не шибко у вас тут весело, — сказал Гумилев.
Мастер пожал плечами:
— Если бы у вас была возможность оказаться на моем месте, вы поняли бы, мистер Гумилефф, что в подобных ситуациях демократические формы правления не работают. Нужны лидеры, нужны строгие правила, система распределения жизненных благ, организации труда…
— Допустим. Но зачем вам понадобилось восстанавливать расовую сегрегацию?
— Мистер Гумилефф, вы меня поражаете! Да она никуда и не девалась! Когда в шестьдесят четвертом году президент Джонсон протащил закон о гражданских правах, все аплодировали. Но я что-то не видел, чтобы ярые сторонники этого закона тут же отдали своих дочерей замуж за чернокожих или же позволили сыновьям жениться на негритянках. Не знаю, что рассказывают там у вас в России, но у нас — и особенно на Юге — до сих пор любой белый двумя руками за равноправие, но в церкви старается сесть на скамью подальше от цветных.
На пересечении двух улиц стояла боевая машина пехоты «Брэдли». На стволе двадцатипятимиллиметровой автоматической пушки сушились чьи-то носки, единственный сидевший на броне боец едва не свалился, завидев в проезжающей машине Мастера.
— Не похоже на прифронтовой город, который вот-вот собираются брать штурмом, — усмехнулся Гумилев.
— Лучшие люди на линии обороны, — сухо ответил Мастер.
Полковник молча рулил и в разговор не встревал.
— Здесь те, кто исполняет полицейские функции.
— Боитесь восстания изнутри?
— Опасаюсь, — не стал спорить Мастер. — Всегда находится пятая колонна или просто идиоты, которые полагают, что при новых хозяевах им будет лучше. В случае с Макриди они наверняка прогадают.
Хозяин Солт-Лейк-Сити выглядел сейчас как экскурсовод, рассказывающий досужим туристам о местных достопримечательностях и укладе жизни аборигенов.
— По мне так разницы никакой, — пожал плечами Гумилев, провожая взглядом очередных кланяющихся — пожилую негритянскую пару. Интересно, они оба являются иммунными или познакомились и поженились уже после Армагеддона? Скорее последнее… Вряд ли кому-то повезло сохранить семью — мужа, жену, детей… Куда больше людей просто нашли друг друга в этом безумии, как Шибанов и Атика.
Раньше Шибанов видел Солт-Лейк-Сити в основном ночью, когда они бежали из плена, угнав «Роллс-ройс» Мастера. Ночь и есть ночь — темно, уличного освещения не было, а покидали город они вообще под землей. Кстати, любопытно: покидали под землей, вернулись тоже под землей…
Цитадель выглядела более знакомой — все же к ней они подобрались при свете дня. На свою голову, как говорится… Тогда их встретил капитан Долтри, ныне лежавший где-то в тоннеле и, скорее всего, уже распотрошенный пауками-мутантами. Капитана было ничуть не жалко — дрянь человек, расист и придурок. Таких Ростиславу в скитаниях по зараженным штатам попадалось предостаточно, и в республике Мастера они могли найти применение. Судя по рассказу Джея-Ти, в армии Макриди дело обстояло не лучше, а сам Макриди был даже хуже Мастера. Бывший сенатор хотя бы пытался создать видимость государства, в котором имелось место для всех. У Макриди была именно армия, и ему требовались не граждане, а солдаты. Понятно, что армию надо обслуживать — потому Макриди и перестал грабить мелкие города и фермы, сменив цель на Солт-Лейк-Сити. А возможно, этих городов и ферм просто не осталось. Смяв их и оставшись без поставок, Макриди двинулся к единственному жизнеспособному оазису — Священному Городу Святых.
«А если кит на слона налезет, кто победит?» — вспомнился Ростиславу детский прикол. Примерно та же история происходила у него на глазах. Мастер и Макриди, кит и слон, наконец-то сошлись в открытом противостоянии.
Ворота Цитадели открылись перед ними молниеносно — охрана опознала и Мастера, и Роулинсона. Как только они въехали внутрь, Шибанов снова приставил пистолет к шее бывшего сенатора США, дабы предупредить любые провокации с его стороны. Гумилев сделал то же самое с Роулинсоном. Ошарашенные взгляды солдат и офицеров говорили о многом, но делать глупости и стрелять никто не стал. Ростислав еще более укрепился во мнении, что подчиненные не слишком-то любят своих боссов.
— Это со мной. Ничего не предпринимать! — предупредил охрану Мастер.
— Наверх, — указал направление Роулинсон.
Они двинулись по широкой лестнице и поднялись в довольно аскетичную комнату: два кожаных дивана, письменный стол, на стенах — несколько фотографий, в основном черно-белые снимки каких-то молодых парней возле допотопных реактивных самолетов. Полковник тут же подошел к стене, отодвинул в сторону пластиковую карту Соединенных Штатов и открыл небольшой бар.
— Кто-нибудь хочет? — дружелюбно спросил он.
— Не время и не место, — отозвался было Гумилев, но Джей-Ти воскликнул:
— Йо, брат! И от тебя есть польза! Дай-ка мне вон ту бутылочку — это ведь, если я не ошибаюсь, старый кентуккийский вискарь?!
— Он самый, — с уважением сказал Роулинсон и бросил рэперу указанный сосуд. Джей-Ти тут же отвинтил пробку и сделал глоток.
— Джей! — предостерегающе произнесла Мидори.
Мастер тем временем по-хозяйски уселся в кресло за столом и поинтересовался:
— Что вы собираетесь делать дальше? Устраивать обещанный суд? По-моему, не время — без меня город возьмут войска Макриди, судить будет некого и некому.
— Кто руководит обороной сейчас? — жестко спросил Гумилев.
— Полковник Донован.
— Это еще кто? — обернулся к Роулинсону Андрей.
— Полковник Национальной гвардии, — пояснил тот, прихлебывая виски. — В смысле, настоящий полковник, не как я.
— Толковый офицер, — подтвердил Мастер. — Но один не справится.
— Как вы оцениваете расстановку сил? — продолжал спрашивать Гумилев.
— Силы примерно равны. Но у Макриди более профессиональная армия. Пока мы строили здесь мирное государство, они кочевали по штатам и воевали.
— «Мирное государство»… — скривившись, повторил вслед за Мастером Андрей. — Самолетов и вертолетов, я так понимаю, нет?
— Почему же? У нас есть вертолеты. Ваши, то есть те, кто за периметром, давно уже не трогают летающие цели внутри. Видимо, поняли, что никто не суется во внешний мир… Потому у нас есть несколько боевых вертолетов, как и у Макриди. Но нет летчиков. Вся война идет на земле. У нас есть танки, но и у Макриди есть танки. У нас есть бронемашины, но и у Макриди есть бронемашины. У нас есть гаубицы — и у Макриди есть гаубицы. Разведывательные данные противоречивы, но в целом, как я уже сказал, силы примерно равны.
— Я был у Макриди, — слегка заплетающимся языком произнес Джей-Ти. — Чува-ак, там головорезы почище ваших проходимцев, даю зуб. Думай, что делать. Учтите и вы, мистер Гумилефф, я не хочу здесь сдохнуть. Один раз уже имел шанс, мне не понравилось, еле-еле удрал. Тут был базар про вертолеты — я уж лучше постараюсь свалить из города на летающей мясорубке, мне не привыкать шастать по пустыне.
— Никто никуда не сваливает, Джей, — сказал Шибанов. — Мы вместе. Или ты предлагаешь разделиться?
— Я ничего не предлагаю, брат. Я хочу раздолбать Макриди, но также хочу, чтобы этот седой хрен не остался в выигрыше.
— А он и не останется, — пообещал Гумилев. — Останется в выигрыше народ Солт-Лейк-Сити. Случайно или намеренно, но господин сенатор собрал здесь множество людей: как плохих, так и хороших. Хороших, я уверен, больше. И отдавать их банде Макриди я лично не собираюсь.
— В чем же дело, мистер олигарх? — Джею-Ти выпивка явно ударила по мозгам. — Звоните в ООН, где там их штаб-квартира, в Нью-Йорке? Пускай они присылают свои войска и зачморят бандитов.
— Джей, по-моему, тебе хватит, — холодным тоном сказала Мидори и отобрала у рэпера недопитую бутылку.
Мастер наблюдал за дискуссией с нескрываемым интересом.
— Я так понимаю, большинство на моей стороне?! — воскликнул он, не скрывая ликования. — Я плохой, но мерзавец Макриди еще хуже? Я вас понимаю — так во время Второй мировой рассуждал Рузвельт, думая, кому же помочь: Гитлеру или Сталину.
— Вот только не надо сравнивать, — предупредил Шибанов.
— Нет-нет, я и не пытаюсь! — поднял руки Мастер. — Но вы же согласны, мистер Шибанофф, что для Америки врагами были как коммунисты, так и фашисты? Президенту Рузвельту было очень сложно выбрать.
— Хватит исторических экскурсов, — отрезал Гумилев. — Да, сейчас мы на вашей стороне. Хотя вы по-прежнему остаетесь нашим пленником, никаких приказов и распоряжений без нашего ведома отдавать не будете. Свяжитесь для начала с этим, как его…
— Донованом, — подсказал Роулинсон.
— Да, полковником Донованом. Что там на подступах к городу, чем занят Макриди и все такое.
— Хорошо, — беззлобно согласился Мастер и вынул из ящика стола рацию.
Он нажал несколько кнопок, повернул рацию динамиком к собравшимся в кабинете. В динамике зашуршало.
— Да, сэр? Донован на связи.
— Я вернулся. У нас появилось несколько неожиданных союзников, — с этими словами Мастер подмигнул Шибанову. — Как обстановка?
— Они выжидают, сэр. По докладам разведчиков — подтягивают бронетехнику.
— Много?
— Оценки разные. Думаю, наша противотанковая оборона может справиться.
— Вы думаете… — Мастер помолчал. — Советуете ждать штурма?
— Мы можем нанести упреждающий удар, но… Сэр, может быть, нам стоит использовать «Чарли»?
Большой палец Мастера молниеносно скользнул на кнопку; он потряс замолчавшую рацию и озабоченно пробормотал:
— Что-то со связью… Помехи?
— Не трудитесь, сенатор, актер из вас никудышный. Что такое «Чарли»? — спросил Гумилев, бесцеремонно присаживаясь на краешек стола.
— Портативный ядерный заряд, — честно ответил Мастер после некоторого молчания.
— Ну ни хрена себе! — присвистнув, воскликнул подвыпивший Джей-Ти и свалился с дивана.
Ростислав Шибанов прекрасно помнил оборону маленького городка Уотерхоул, где они жили некоторое время. Армия Макриди прихлопнула его буквально мимоходом. Но Уотерхоул представлял собой укрепленный форт, а Солт-Лейк-Сити, за исключением Цитадели, был обыкновенным городом.
Сейчас они стояли в круглой башне комплекса водоочистных сооружений. Для наблюдательного и командного пункта она подходила как нельзя лучше — толстые стены из армированного бетона, узкие окна-амбразуры, основание уходит в песчаниковый холм. У стены — приборы связи, чтобы Мастер мог получать сведения со всех участков грядущей битвы.
Мастеру принесли вертящееся кожаное кресло. Здесь никто не обращал внимания на отряд Гумилева — Шибанова. Видимо, считали, что это некие новоявленные союзники. Правда, на Джея-Ти посматривали с нескрываемым удивлением, потому что негры на командных должностях в Республике не использовались. Внизу, в траншее, их было предостаточно, но на командном пункте…
Мастер чувствовал себя вполне комфортно. Какой-то шнырь из сержантов притащил ему портативный холодильник с бутылками ананасового сока, и сейчас бывший сенатор сидел с запотевшим стаканом в руке. Картину несколько испортила Мидори, которая без спроса взяла из «генеральского» холодильника бутылку, с громким хлопком открыла и принялась пить.
— Вижу какое-то движение, — сказал Гумилев, вглядывающийся вдаль через мощную оптику армейского бинокля. — Пыль.
— Перегруппировываются перед атакой, — спокойно предположил Мастер. — Или просто маневрируют, мало ли… Они там постоянно перемещаются. Может, дурят нам голову.
Полковник Роулинсон сидел тут же; похоже, он снова чувствовал себя паршиво. Нестор Тарасов стоял за его спиной, как бы наготове. Второго полковника армии Солт-Лейк-Сити, Джейсона Донована, никто так пока и не видел — он находился где-то на переднем крае, в траншеях. Судя по докладам, это был толковый командир. Да и почему у Мастера должны были собраться одни подонки и дебилы? Любая централизация в подобных условиях привлекает самых разных людей.
Так думал Ростислав, глядя на их отряд. На их общий с Гумилевым отряд, потому что никто не решился бы сказать, кто здесь командир.
Шибанов не знал нюансов, но понимал, что Вессенберг чем-то проштрафился (видимо, тот случай, когда он ниоткуда появился со своим чемоданчиком, а затем устроил катавасию с гранатой), а симпатичный Тарасов вообще был не тем, за кого себя выдавал Гумилеву. С Роулинсоном у Тарасова были любопытные взаимоотношения — похоже, они давно и хорошо знали друг друга. Но, с другой стороны, Тарасов был именно тем человеком, который снял с креста и исцелил Джея-Ти. Ростислав давно уже отчаялся что-либо понять и решил, что разберется потом, когда им удастся отстоять Солт-Лейк-Сити.
Если удастся отстоять.
— Так, что вы там говорили про «Чарли», сенатор? — неожиданно спросил Гумилев, передавая бинокль стоявшей рядом Мидори.
— Портативный ядерный заряд, — сказал Мастер, сплетя пальцы рук на животе. — То, что обычно называли «ядерным чемоданчиком». Мощность — половина килотонны. Весит около шестидесяти килограммов. Не спрашивайте, где я его раздобыл, все равно там больше нет.
— Насколько я понимаю, «Чарли» предполагалось доставить в тылы Макриди?
— А что же с ним еще делать? Мы не самоубийцы. Хотя половина килотонны — это не так уж много. Тактическое ядерное оружие, не стратегическое.
— Я понимаю. — Гумилев поскреб подбородок с безбожно отросшей щетиной.
— Вы же знаете, что в свое время на севере кто-то взорвал несколько ядерных бомб куда большей мощности. Невада, вы там были, — продолжал Мастер. — Вообще я давно понял, что не так страшен черт, как его малюют. Ограниченная ядерная атака не причинит никому вреда. В той же Хиросиме или Нагасаки люди живут припеваючи.
— Давайте вернемся к «Чарли», — предложил Гумилев. — Что, если кто-то доставит чемоданчик в лагерь Макриди?
— Неужели вы серьезно?! — с нескрываемым возмущением воскликнул Вессенберг.
— Да, серьезно, — сухо ответил Андрей. — Итак, сенатор?
— Доставить не проблема, — широко улыбнулся Мастер, продемонстрировав результаты трудов хорошего стоматолога. — Проблема — выбраться назад. Замедление — десять минут. Из зоны поражения выйти нельзя, диверсант попросту не успеет.
— Уехать?
— Теплее, как говорят детишки. Но малореально. Вы еще скажите «улететь».
— С учетом вертолетов, которые есть как у вас, так и у Макриди, это тоже вариант. Но черт с ними. Уедем. У вас есть обмундирование Республиканской Армии?
— Обычная форма Вооруженных сил США, — развел руками Мастер. — Здесь ее полно, на армейских складах. У них есть собственные нашивки, но и этого добра хватает — полковник Донован натаскал из рейдов. Однако я не понимаю — вы что, собираетесь послать туда камикадзе?
— Почему же камикадзе? Умирать никто не собирается, разве что в самом крайнем случае. Где «Чарли»?
— Так я вам и сказал, — рассмеялся Мастер. — Сначала расскажите мне, что у вас за план, мистер Гумилефф.
На командном пункте наступила тишина — все смотрели на Андрея. Слышно было, как внизу, в траншеях, сержанты матерят ополченцев, а кто-то играет на губной гармошке унылый блюз.
— Ничего сверхсекретного, сенатор. — Гумилев уселся на пол по-турецки. — Несколько человек одеваются в форму армии Макриди. Потом мы выходим из города и пробираемся в их лагерь. Закладываем заряд и взрываем. Полагаю, даже профессиональная, кадровая армия разбежалась бы после такого, а эти — и подавно.
Мастер с любопытством посмотрел на Гумилева.
— Вы серьезно?
— Более чем.
— А что вам это даст? Вы же не готовы сложить за меня головы?
— А при чем тут вы, сенатор? — Гумилев все так же сидел по-турецки посередине комнаты, словно на пляже. — У меня есть свои обязательства. Если вы случайно оказались в зоне моих интересов, благодарите Господа. Или Сатану, кто там для вас ближе.
— Боже, очисти меня, грешного, ибо ничего истинно доброго я не сделал никогда пред Тобою, — забормотал неожиданно Мастер. — Но избавь меня от всякого зла, и да будет во мне воля Твоя, да неосужденно отверзу уста мои недостойные и восхвалю имя Твое Святое, Отца и Сына и Святого Духа, ныне и присно и во веки веков. Аминь.
— Хорошо сказал, мужик! — воскликнул Джей-Ти. — Я однажды слыхал одного проповедника, тот, правда, был черный, но ты тоже крут! Но тот еще при этом плясал. Ты можешь сплясать?
Мастер неприязненно посмотрел на бывшего рэпера и почесал нос.
— Вы не против нашей вылазки? — уточнил Гумилев.
— Это наш самый последний шанс. Я имею в виду «Чарли», — серьезно сказал Мастер.
— А у вас есть разве иные шансы? Сесть на поезд и удрать с группой приближенных лиц на базу Неллис?
— Я этого не говорил, — насупился Мастер.
Как ни крути, он тоже был человеком чести, и Гумилев это понимал.
— И?!
— Берите, — сказал Мастер, пристукнув кулаком по столу. — Берите «Чарли».
— Вы останетесь под присмотром моих людей, — предостерег его Андрей.
— А то я не знал! Конечно, останусь. И если что-то пойдет не так, они меня пристрелят, не правда ли?
— С чего бы? Живите на здоровье — если провалится наша затея, вам все равно кирдык!
— Кирдык? — недоуменно переспросил Мастер, потому что слово прозвучало по-русски.
— Если мы не сможем уничтожить тылы Макриди, Солт-Лейк-Сити падет.
Мастер молчал. Он посмотрел на стену, где на черно-белой фотографии веселые молодые парни стояли возле реактивного истребителя на палубе авианосца.
— Хорошо, — сказал он. — Я дам вам «Чарли».
— А я пойду с вами, — неожиданно произнес полковник Роулинсон.
Пресловутый «Чарли» представлял собой обычный кожаный чемодан вполне разумных размеров, но слишком тяжелый для своих габаритов. Под кожей угадывался металл.
— Открывать его не нужно, — проинструктировал Гумилева смуглый человек с длинными усами, отрекомендовавшийся как майор Бенитес. — Вот здесь откидываете крышечку, вводите цифровой код, потом замедление, потом убегаете. Если успеете.
— Мы собираемся уехать, — сказал Гумилев.
— Уехать, может, и получится, — одобряюще закивал Бенитес, тряся усами. — Да-да, уехать — это вариант.
— А если его найдут до взрыва? — осведомился уже переодетый, как и все, в форму Республиканской армии Шибанов. Инструктаж слегка удивил бывшего хоккеиста: смертельное оружие привести в действие оказалось едва ли не проще, чем электрический паровозик для детской железной дороги.
— На здоровье. — Бенитес ухмыльнулся, обнажив на миг коричневые от жевательного табака зубы. — Отключить они его не смогут, а если попытаются уничтожить, то взрыв произойдет раньше времени.
— Кстати, а зачем вообще нужна такая штука? — поинтересовался Джей-Ти, осторожно трогая пальцем кожу чемодана. — Взрывать президентов?
— Все значительно проще, — покачал головой майор Бенитес. — Это инженерные фугасы, служащие для создания заграждений за счет образования воронок, завалов в горных массивах и зон разрушений и затоплений в сочетании с радиоактивными осадками. Разрабатывались фугасы и другого назначения. Когда еще Германия была разделена пополам, наши военные выдвигали идею создания по границе ГДР и ФРГ так называемого ядерно-минного пояса, который должен был подорваться по радиосигналу уже в тылу красных — в случае их наступления. Одна из конструкций предполагала, что в корпусе мины будут находиться куры, для того чтобы обеспечить необходимое тепло внутри устройства во время зимних холодов. Кур предполагалось закрыть внутри с запасом продовольствия и воды. Считалось, что птицы оставались бы живы в течение по крайней мере недели. Рассчитывалось, что тепла, выделяемого курами, было бы достаточно, чтобы держать все необходимые компоненты ядерной мины в боевой готовности.
— А что, Германия была разделена пополам?! — удивился Джей-Ти. — За каким хреном? Слушайте, да вы чокнутые, как помойные крысы! Понаделали бесовских игрушек, засунули туда бедных кур… Нет, чтобы сделать какой-то полезный прибамбас! И потом, ты сказал про радиосигнал. Почему мы не можем взорвать радиосигналом вот этот чемодан?
— Потому что эта модель была приспособлена для дистанционного взрыва, — терпеливо пояснил майор, — но у нас отсутствует передатчик. Изготовить его самим невозможно.
— Слушайте, — сварливо сказал Джей-Ти, — я умирал уже несколько раз, и мне этот процесс ни черта не нравится. Давайте привяжем эту ядерную хрень на спину гнилому полковнику, и пусть он бежит себе в тыл к Макриди.
— Джей, тебя никто не заставляет идти с нами, — миролюбиво произнес Ростислав. — Нам, собственно, и не нужно столько народу. Я и Андрей Львович, мы справимся вместе. Если вдруг одного убьют, другой запустит адскую машинку. Да вот еще и Роулинсон с нами.
— Черта с два! — противореча сам себе, заявил негр. — Стало быть, вы думаете, что старина Джей сдулся?! Я просто предложил разумный вариант, но если вы считаете, что белая башка варит круче черной, делайте как знаете. Если будем подыхать из-за вашей самонадеянности, я успею плюнуть вам вслед, когда черти потащат вас в ад.
— А тебя-то куда в конце концов потащат?! — удивился Шибанов.
— В рай, — не мешкая, отвечал рэпер. — Мне очень пойдут крылышки, на арфе я тоже сбренчу чего-нибудь… Правда, не знаю, что там насчет телок, самые хорошие как раз должны угодить в ад за грехи, но полагаю, что парочка для меня всегда найдется. Если что, пожалуюсь Мартину Лютеру Кингу [80], думаю, он там котируется и замолвит пару словечек за черного брата.
Подумав немного, рэпер добавил:
— А еще я надеюсь, что мне там попадется чертов Макриди. И уж тогда я не позволю, чтобы он спокойненько зажарился на атомной бомбе, нет, чуваки! Я его отведу в укромный уголок, а потом…
И Джей-Ти принялся перечислять страшные кары, которые ожидают самозваного генерала.
Следить за Мастером остались Мидори, Атика, Нестор и Вессенберг. Андрей был уверен, что это более надежная охрана, чем даже если бы на командном пункте остался он сам.
Окружение Мастера относилось к присутствию чужаков по-разному — от открытой неприязни до скрытого дружелюбия. Далеко не все, конечно, понимали, что эти люди постоянно держат Мастера под прицелом, а из тех, кто понимал, далеко не все ему сочувствовали. В целом же все выглядело так, словно невесть откуда появившиеся союзники сидят вместе с главнокомандующим и президентом в одном лице на командном пункте и руководят обороной города. То, что даже в комнату для мальчиков Мастер отлучался исключительно в сопровождении длинноволосого типа в золотых очках, относили к особым условиям безопасности. Прибывших с подземной станции солдат, которые видели арест Мастера, Роулинсон распорядился отправить куда-то на юг — как понял Андрей, на дальний форпост. Раненых же поместили в госпиталь, где особенно болтать им было не с руки.
— А оно не рванет раньше времени? — уточнил Роулинсон, рассматривая ядерный чемоданчик.
Полковник был на удивление трезв и рассудителен. На КП Нестор полечил его наложением рук (Гумилев положил себе на будущее разобраться во всей этой экстрасенсорике) и сменил бинты. Мельком Андрей заметил раны, глубокие и безобразные, как будто горло полковника кто-то жадно грыз и жевал.
— У нас все как в аптеке! — отозвался Бенитес с гордостью. — Плюс-минус миллисекунда. Я проверял таймер несколько раз, сэр!
Гумилев поднял чемоданчик за рукоять, поводил плечами — тяжело, но сносно. Он отказывался думать, что держит в руке смерть для многих сотен или даже тысяч людей. А с другой стороны — спасение для многих сотен или тысяч людей. У себя в корпорации он привык решать сложные, тяжелые вопросы, но не такого уровня. А после гибели в тоннелях почти всей группы безопасников…
В глубине души он надеялся, что в живых остался хотя бы верный Санич, напоминал себе, что при первом удобном случае нужно послать туда поезд, да и тела, хранившиеся в вагонах, похоронить по-человечески… Но к таким потерям Андрей не привык. И вину за них он полностью возлагал на себя. Да, он заплатит все, что полагается по контрактам, даже Ивановой — ведь ее родственники ни в чем не виноваты. Но люди погибли. А Кирилыч? Он вообще не входил в список службы безопасности, был прикомандирован…
Стоп, сказал себе Гумилев. Приедем домой (если приедем), тогда будем писать рапорты и отчеты. Сейчас нужно спасать тех, кого еще можно спасти.
Андрей совершенно не представлял, как он сможет вытащить за периметр тех же ребят Шибанова. Правила никто не отменял, ему и самому-то выбраться будет сложно. В Твин-Фоллз небось все на ушах стоят. А значит, необходимо выиграть войну. Чтобы Солт-Лейк-Сити стал площадкой для борьбы с вирусом, нормального контакта с иммунными и зараженными, чтобы все это наконец закончилось.
Конечно, можно устраниться от борьбы, связаться с ООН, потребовать немедленного вмешательства…
Вот только он прекрасно понимал, что никакого вмешательства не будет. Слишком велик страх перед вирусом, царствующим на Запретных Территориях. Никаких наземных операций — разве что авиация отутюжит позиции Макриди ковровой бомбардировкой. Но Гумилев отдавал себе отчет, сколько потребуется времени, чтобы подготовить такую операцию. И это в том случае, если ему удастся аргументированно объяснить, почему бомбить нужно именно армию Макриди…
За это время войска бывшего торговца подержанными автомобилями возьмут Солт-Лейк-Сити три раза.
Нет, решать проблему придется самому.
— Вы-то зачем с нами идете, полковник? — спросил Шибанов.
Роулинсон откусил заусенец с ногтя, сплюнул и сказал:
— А черт его знает. Зачем серийные убийцы перед тем, как их посадят на электрический стул, предлагают использовать их для медицинских опытов? К тому же я знаю местность, в отличие от вас.
Бенитес с интересом посмотрел на полковника, но ничего не сказал. Отойдя к маленькому столику в углу комнаты, он взял бутылку мескаля и сделал несколько больших глотков прямо из горлышка.
— Скоро не будет приличного мескаля, — с видом знатока сообщил он, разглядывая плавающего в бутылке червяка. — Некому делать хороший мескаль. В Мексике, может, все в порядке, хотя черт их знает… Да и кто сюда привезет мескаль из Мексики?
— Майор, идите к дьяволу вместе со своим мескалем, — пожелал ему Роулинсон.
— Ээ, полковник, — отозвался Бенитес, взмахнув бутылкой. — Я давно уже в его лапах, с тех пор как убил жену и сына, когда они бросились на меня и хотели загрызть. Если хотите, я взорву «Чарли» прямо сейчас, и все мы отправимся по месту назначения — в ад.
— Может, его и послать? — тихонько спросил у Шибанова Джей-Ти.
— Ага, и он рванет прямо у нас под носом. Нет-нет, человеку с суицидальными наклонностями такие вещи доверять нельзя.
Андрей взял тяжелый чемоданчик и при помощи усатого майора упаковал его в ранец с прочными ремнями.
— Давайте я понесу, — вызвался Шибанов.
— Все понесем, — сказал Гумилев, влезая в лямки и закрепляя их по своему росту, чтобы рюкзак не сползал. — Будем меняться, штука довольно тяжелая…
— Шестьдесят кило с небольшим, — подтвердил Бенитес.
Ничего особенного из оружия тащить с собой они не стали — укороченные автоматы, пистолеты. Поразмыслив, Андрей выдал автомат и полковнику; Джей-Ти сделал круглые глаза, но комментировать не стал. Разумеется, существовала вероятность, что Роулинсон может их перестрелять или сдать Макриди и сдаться сам, но очень незначительная. Роулинсона у Макриди прекрасно знали и вряд ли сохранили бы ему жизнь. Тем более при тамошних порядках, согласно которым Джею-Ти пришлось расплачиваться за давнишнее происшествие на дороге.
Они вышли за стены города и начали спуск по небольшому каменистому склону, помогая друг другу. Джей-Ти все-таки не удержался и съехал вниз на заднице, отчаянно чертыхаясь. Спустившийся следом Роулинсон протянул ему руку, чтобы помочь подняться, но негр только злобно зыркнул на полковника и встал сам, шумно отряхиваясь.
Роулинсон повел диверсантов по каким-то трещинам и оврагам, заросшим ползучей зеленью. Из-под ног стремительно разбегались мелкие ящерицы, однажды попался небольшой шакал, который тявкнул на людей и скрылся в расщелине. Гумилев припомнил, что именно в штате Юта, кажется, водятся, «собачки прерий» — лохматые суслики, переносящие в том числе чуму. Хотя до чумы ли сейчас? В сравнении с древней бедой человечества, когда-то опустошавшей континенты, а затем легко побежденной антибиотиками, вирус «Армагеддон» был куда страшнее.
Сусликов они так и не увидели, зато обнаружили двух разведчиков Макриди. Не замечая противника, те расположились в небольшой низинке на отдых — что-то пили из фляжек, жевали коричневые полоски — видимо, вяленое мясо. Теоретически на них можно было напасть без особого труда, но зачем? Несмотря на то что все диверсанты были в форме Республиканской армии, разведка могла почуять неладное и открыть огонь, а это совсем ни к чему. Да и что с ними потом делать? С собой не потащишь, обратно в Солт-Лейк-Сити — подавно, оставалось только прикончить. А смысл? Конечно, если удастся взорвать «Чарли», то погибнет несравненно больше бойцов Макриди, но те смерти будут в чем-то оправданными. А эти — нет. Пусть себе едят.
И Гумилев погрозил пальцем Джею-Ти, который уже снимал с плеча автомат.
Они двигались без остановок. Форсировали почти пересохшую речушку, потом перебрались через небольшое плато, когда-то ставшее ареной кровавой битвы: вокруг валялось не меньше десятка одетых в тряпье скелетов, ржавое оружие, стреляные гильзы, распотрошенные людьми или зверями рюкзаки и сумки.
— Может, мелкие банды поцапались, а может, чокнутые… — безразлично сообщил Роулинсон, поддевая ногой лежащий на земле «калашников» без магазина. — Тут чего только не творилось…
— Вы нам еще будете рассказывать, полковник, — не удержался Шибанов.
— Ах, да. Извините, tovarishch… — рассеянно сказал Роулинсон.
Гумилев подумал, что история происходившего на Закрытой Территории всегда будет покрыта белыми пятнами. Вымершие и уничтоженные города, самозваные вожди и генералы, битвы, о которых никто никогда не узнает… А в целом все пришло к закономерному результату — схватке двух пауков в банке. Деваться им из банки некуда, приходится сражаться между собой. Победителю достанется все — то есть банка в безраздельное владение. И так получилось, что им пришлось выбирать, какой из пауков более мерзок, чтобы помочь второму…
— Полковник, а что вы будете делать после всего этого? — неожиданно для себя спросил Андрей.
Роулинсон привычным движением поправил бинты.
— После чего «всего этого»?
— Скажем, Макриди проиграет. Потом мы свяжемся с ООН, Тарасов разберется с вакциной, в периметре откроют коридор…
— А, вот вы о чем? Ну, вопервых, я не до конца уверен, что доживу до этих прекрасных дней. А вовторых, если доживу, то вы вместе с господином хоккеистом сделаете все, чтобы засадить меня в тюрьму до скончания веков. Если мистер Тарасофф, как вы его называете, меня вылечит, то я могу просидеть долго. Лет двадцать, не меньше.
— Почему-то мне кажется, что с учетом экстремальных обстоятельств на многое придется закрыть глаза. Иначе придется сажать по тюрьмам десятки тысяч людей.
— Полагаете? — Роулинсон покосился на Гумилева с интересом. — Думаете, будет амнистия?
— Думаю, что валяться на пляже Флориды вас никто не отпустит, но и в тюрьму не посадят. Станете восстанавливать разрушенную инфраструктуру.
— Это ваш русский подход — отправлять на лесоповал или в рудники, tovarishch. У нас преступника всегда старались или сразу поджарить на электрическом стуле, или усадить в кутузку, чтобы он на деньги налогоплательщиков жрал там в три горла и качался на тренажерах. Но ход ваших мыслей мне нравится… В самом деле, если с лекарством от вируса у вас выгорит, то ооновцы примчатся сюда на всех парусах расставлять свои палатки и раздавать мешки с гуманитарным рисом. Они это любят. Организация в целом никчемная, но впечатляет. Нам вот туда, между двумя скалами, — резко сменив тему разговора, указал направление Роулинсон. — И осторожно, там могут быть передовые посты.
Передовых постов за означенными скалами не обнаружилось, зато в долине внизу был прекрасно виден лагерь Республиканской армии. Судя по открывшейся картине, генерал Макриди готовился к штурму Солт-Лейк-Сити более чем серьезно. Разномастные танки и бронемашины, несколько зачехленных 105миллиметровых буксируемых гаубиц М102, легкие безоткатные орудия, прицепленные к «хамви» в песчаном камуфляже… Несколько больших палаток, затентованные грузовики с тупыми квадратными мордами радиаторов, санитарные автомобили, множество самодельных средств передвижения типа багги, снабженных турельными пулеметами.
Сгруппировано все довольно глуповато, но ведь в этом мире фактически нет авиации.
— Когда мы обороняли Уотерхоул, Макриди не выделил на штурм и двадцатой части того, что тут есть, — мрачно произнес Шибанов, лежа рядом с Андреем на бугристой известняковой плите. «Чарли» сейчас был у него. — А ведь это даже не все его силы…
— Для того и существует наш план, — сказал Гумилев. — Основные силы будут уничтожены, если повезет — то и штаб. А без штаба и без самого Макриди остальные могут задуматься: а зачем рисковать и лезть на приступ Солт-Лейк-Сити?
— А половина килотонны у нас в рюкзаке — это много? — поинтересовался Джей-Ти. — Я ни хрена в этом не понимаю, сэр, я обычный музыкант. Ну, еще немножко гангстер, но у нас в гетто привыкли разбираться между собой без этих подлых конструкций — берешь кастет, пистолет или там «узи», идешь и разбираешься. Все честно, как и должно быть между нормальными людьми.
— Половина килотонны — это немного, — не сдержав улыбки от очередного рассказа про гетто, пояснил Гумилев. — На Хиросиму американцы сбросили бомбу мощностью около пятнадцати килотонн.
— Про Хиросиму я читал, — закивал Джей-Ти. — До сих пор не понимаю, зачем наши это сделали. Все равно ваши большевики сразу же неслабо прижали япошек, так что они быстро задрали лапки. Притом красные сражались с военными, а наши бомбили мирные города.
Шибанов и Гумилев переглянулись: рэпер в очередной раз продемонстрировал, что куда более образован, нежели хочет казаться. Еще недавно он выдавал перлы типа: «Все знают, что, если бы не Гитлер, вы бы никогда не разгромили Наполеона! А Гитлера и его союзника Мао победили американцы». А теперь довольно здраво рассуждает о действиях США в войне с Японией…
— Я чего-то не то сказал? — подозрительно уставился на них Джей-Ти.
Шибанов засмеялся, а Гумилев ехидно заметил:
— Ты забыл, что на стороне японцев были Фидель Кастро и Человек-Паук.
— Чело… — начал было рэпер в недоумении, запоздало сообразил, что над ним прикалываются, и сплюнул.
— Если вы закончили веселиться, — сказал полковник, — тогда давайте спускаться в долину. Предлагаю добраться скрытно хотя бы вон до тех грузовиков, а там уже прикинуться своими и передвигаться открыто. Если выгорит…
— Я боюсь, что если увижу Макриди, то пристрелю его, — признался Джей-Ти.
— Тогда вся наша миссия пойдет насмарку, — сказал Андрей. — Так что потерпи.
— А если он меня узнает?
— Мы постараемся не вертеться вблизи от Макриди. В конце концов, мы же не гранату несем. Укрепим заряд где-то с краю, но так, чтобы взрыв накрыл бóльшую часть лагеря. Детонация боеприпасов, баки с горючим… — Гумилев помолчал, представляя описанное. — Здесь будет ад.
— В аду им всем самое место, — оскалился негр.
Намеченные ими как ближайшая цель грузовики REO стояли под небольшими деревцами, и возле них никого не было. Либо охрана хорошо замаскировалась, либо Макриди был уверен, что защитники Солт-Лейк-Сити прячутся в городских укреплениях и не планируют упреждающих вылазок. В принципе это было правильным: мелкие удары и диверсионные акции расстановки сил уже не изменили бы, а о наличии у Мастера портативного ядерного заряда Макриди, конечно же, не подозревал. Не следовало забывать и о том, что самозваный генерал в «прошлой жизни» был всего-навсего торговцем подержанными автомобилями. Его многочисленные победы, как и создание боеспособной армии с крепкой внутренней дисциплиной, иначе как чертовским везением вкупе со скрытыми талантами военачальника объяснить было нельзя. Мастер, который при всех своих минусах все же когда-то был кадровым военным и даже героем, это понимал, но противника опасался. И правильно делал.
Гумилев не видел армию Мастера, хотя знал, что там тоже есть и танки, и бронемашины, и гаубицы. Однако у Макриди все это смотрелось значительно серьезнее.
В тени деревьев они перевели дух, отряхнулись и привели себя в порядок. Старшим в четверке, согласно полученным нашивкам, был Гумилев — в звании капитана. Надеялись, что в Республиканской армии слишком много солдат, чтобы знать всех в лицо. Джей-Ти надвинул каску пониже, а полковник попытался как мог замаскировать свои бинты на горле воротником куртки.
— Постарайтесь вести себя естественно, — шепотом сказал Гумилев, оглядывая воинство. — Не стрелять, пока не станет ясно, что другого выхода нет.
— А что бы нам не положить снаряд прямо здесь? — предложил Джей-Ти. — Засунуть вон под грузовик, и все дела.
— Вон там, с противоположной стороны, стоят танки, — махнул рукой Гумилев. — Полкилотонны может не причинить им никакого вреда, если мы взорвем «Чарли» тут.
— Значит, надо было с той стороны и заходить, — проворчал негр.
— С той стороны нельзя, — возразил Роулинсон. — Нужно обходить всю долину, попадемся.
Выйдя из-за грузовиков, они прошли немного дальше, стараясь выглядеть максимально непринужденно для солдат, и оказались среди военно-лагерной жизни. Кто-то пил кофе, кто-то жарил на костерке дичь (в небольших тушках Гумилев опознал тех самых сусликов — «собачек прерии»), иные чистили оружие, возились в двигателях автомашин, снаряжали пулеметные ленты… Проходящий мимо офицер коротко козырнул Гумилеву, тот ответил. Судя по всему, никаких подозрений диверсанты пока не вызывали.
— Вон там нечто похожее на временный склад, — сказал Гумилев Ростиславу, не боясь, что в лагерном шуме его кто-то услышит. — Предлагаю идти туда.
— Не вопрос, — отозвался Шибанов.
Он почему-то с самого начала решил для себя, что вернется в Солт-Лейк-Сити. Вернется, потому что там осталась Атика. О том, что жена сейчас не сидит в шезлонге на берегу бассейна, а стережет хитрого и коварного врага, Шибанов старался не думать. Они справятся, там ведь рядом Мидори, да и двое из экспедиции Гумилева тоже чего-нибудь да стóят.
А ведь у самого Гумилева в Москве осталась дочь. Ростислав вспомнил, как Андрей Львович рассказывал о ней во время тоскливого шествия по тоннелю. Кажется, Маруся… Да, точно, Маруся.
Странный все же человек этот олигарх. Не послал подчиненных, пошел сам. Другой бы смылся отсюда, используя любую возможность, а этот вначале полез в тоннель, потом схватился с Мастером (а ведь мог бы договориться, большие люди всегда сумеют найти компромисс, наплевав на окружающих), устроил эту вылазку… Что ему с победы над Макриди? Это же Америка, а не Россия, пусть бы и дальше грызлись между собой, раз уж так называемому мировому сообществу на Закрытую Территорию наплевать. Но нет, Гумилев болеет за местных как за своих.
Странный, странный человек. Его и олигархом-то называть, наверное, неправильно. Ростислав помнил, что слово «олигархия» означает форму правления государством, при которой власть сосредоточена в руках узкого круга лиц — этих самых олигархов — и соответствует их личным интересам, а не всеобщему благу. Гумилев, возможно, властью обладал, и огромной, но уж никак не стремился ее использовать в личных интересах. Такой человек не стоял бы сейчас рядом с Шибановым, одетый в запыленную форму, прикидывая, куда установить ядерный заряд, имея притом реальные шансы погибнуть.
Деду бы Гумилев понравился, решил Ростислав.
Джей-Ти шел по небольшой «улочке», с одной стороны образованной рядом палаток, а с другой — строем бронетранспортеров с армейскими белыми звездами на бортах. Он уже почти успокоился и подумал, что операция пройдет как по маслу, как вдруг увидел человека, которого никак не ожидал увидеть.
Капитан Смоллвуд, с которым жизнь его сводила уже трижды, стоял возле палатки и разговаривал о чем-то с рыжеусым толстячком, сплошь перепачканным машинным маслом.
В первый раз Смоллвуд был обычным дорожным бандитом по кличке Гофер. Гофер означало Суслик и весьма подходило тщедушному трусливому очкарику. Он с другими такими же подонками из только начавшей собираться армии Макриди пытался обобрать их на трассе, но вышло наоборот.
Гофер тогда уцелел и вторично встретился Джею-Ти в городке Уотерхоул. Тогда он уже именовался офицером Смоллвудом и приходил в городок, чтобы предъявить его защитникам ультиматум Макриди. Ультиматум защитники Уотерхоула не приняли, городок был сметен с лица земли, а Джею с друзьями с трудом удалось бежать. Где-то там осталась его девушка, Минни. Джей-Ти надеялся, что она жива…
В третий раз Смоллвуд оказался на пути Джея-Ти после того, как рэпер сбежал из камеры в Солт-Лейк-Сити, куда был брошен Мастером. Джея поймали солдаты Макриди, посчитали шпионом, а капитан Смоллвуд к тому же опознал его. В итоге Джея распяли на кресте, и если бы не помощь таинственного русского, Нестора Тарасова, которого полковник Роулинсон еще называл Нефедовым, то Джей так бы и сдох на том кресте. Иисусу было проще, за ним хотя бы присматривал отец…
Незадолго перед распятием Джей-Ти оставил Смоллвуду-Гоферу подарочек — выколол ему глаз куриной костью. Тогда капитан вроде бы тронулся умом — по крайней мере так сказал Джею Макриди, — но, видать, очухался. Глаз прикрывала повязка из плотной ткани цвета хаки. Правильно, подумал Джей, береги глаза — новые не вставишь!
Он на всякий случай отвернулся, чтобы капитан не видел лица. Сделал еще несколько шагов. Судя по тому, что вслед никто не стрелял и ничего не кричал, Смоллвуд не узнал ни его, ни Шибанова. Джей не стал ничего говорить Ростиславу — проскочили, и ладно.
Метрах в двадцати от складов они остановились.
— Прикройте, — коротко велел Шибанов. Диверсанты сгрудились вокруг него, словно о чем-то совещаясь. Он снял с плеч рюкзак, открыл его. — Андрей Львович, теперь вы.
Код знали все, но Ростислав почему-то предпочел, чтобы его ввел Гумилев. Тот хмыкнул, опустился на колено и быстро набрал цифры, откинув крышечку. Включил замедление.
— Быстро-быстро уходим, — приказал он, задвигая рюкзак под днище БМП. — Вон к тем машинам, попробуем потихоньку взять одну.
Отряд торопливо двинулся к армейским «Хаммерам» и почти уже добрался до них, как послышался окрик:
— Стоять! Вы, четверо, ни с места!
«Не стрелять, пока не станет ясно, что другого выхода нет», — тут же вспомнил Ростислав слова Гумилева. Может, удастся выкрутиться? К ним приближались трое солдат и офицер, капитан с немного знакомым лицом и повязкой на глазу.
— Что такое? — спокойно осведомился Гумилев, останавливаясь и разворачиваясь к ним вполоборота. Джей-Ти встал за ним — кажется, он не хотел попадаться на глаза офицеру. Почему так знакомо лицо капитана? Кто бы это мог быть?
— Кто такие? — сухо спросил одноглазый, бесцеремонно разглядывая диверсантов. Ростислав представил, как на маленьком табло «Чарли» быстро сменяются красненькие циферки.
— Капитан Фарагут, — так же сухо представился Гумилев. — Со мной трое рядовых для исполнения специального задания.
— Какого задания? Кто приказал? Куда следуете? — наклонив голову набок, выдал очередь вопросов одноглазый.
— Вы не представились.
— Капитан Смоллвуд.
…Уотерхоул. Шибанов вместе с другими защитниками городка ждет, пока откроется массивная дверь и внутрь войдет парламентер от Макриди.
— А у вас здесь уютно, — сказал тогда парламентер, аккуратно складывая белый флаг и убирая его в карман куртки. Это оказался светлокожий человек средних лет с ухоженными усиками. Сейчас усиков у него не было, как и одного глаза. И очков в тонкой золотой оправе, которые он тогда носил, не было. Видимо, вставил в единственный глаз линзу.
— Лейтенант Дональд Смоллвуд, — представляется парламентер. — Командир мобильного отряда Республиканской армии. Я уполномочен от лица командующего Республиканской армией генерала Эрвина Макриди предложить вам сдаться. После капитуляции поселения мы обещаем сохранить всем жизнь. Все оружие, продукты питания, горючее, вода и прочее переходит в собственность Республиканской армии и будет распределяться согласно правилам, установленным в ней. Комендантом поселения буду назначен я.
Его выставили из города. Вполне возможно, потом он и стал комендантом, когда защитники погибли или покинули Уотерхоул… А теперь вот вырос до капитана…
— …Так вот, капитан, — жестко произнес Гумилев, глядя Смоллвуду на переносицу, — у нас приказ от генерала. Я не думаю, что суть специального задания я обязан раскрывать
Андрей надавил на слово «даже», словно подчеркивая некий особый статус Смоллвуда. Возможно, многим такое польстило бы, но капитан явно не собирался прекращать разговор и отпускать их с миром.
— От генерала? — переспросил Смоллвуд. — И когда же генерал отдал этот приказ?
— Два часа назад.
Гумилев сказал наугад, потому что не представлял, где находится сейчас Макриди. Теоретически он должен был находиться в лагере. Следовательно, приказ мог отдать и пять минут назад, и полчаса… Но если он не в лагере, имело смысл назвать некий больший срок. Вот только устроят ли Смоллвуда два часа?
— Два часа назад… — задумчиво повторил Смоллвуд. Бывшие с ним солдаты — невозмутимый чернокожий и два белых парнишки лет по восемнадцать, не больше — молчали и не двигались, ожидая приказов. Один слегка поморщился: мол, чего это офицер пристал к парням, которые явно спешат с каким-то важным поручением?
— Вас что-то не устраивает? — уточнил Гумилев.
Шибанов едва заметным движением поправил ремень автомата так, чтобы он мог быстро и легко соскользнуть с плеча.
— Да, сэр, — заявил капитан Смоллвуд. — Генерал находится вне лагеря, и вы никак не могли получить приказ от него два часа назад, если были в тот момент вместе с ним. Но это не главное. Главное — что среди вас находятся как минимум двое шпионов Мастера, которых я знаю лично.
Не успел капитан Смоллвуд закончить фразу, как Ростислав шевельнул плечом. Автомат соскользнул в руку именно так, как он планировал, и короткая очередь заставила бойцов Смоллвуда пригнуться — Шибанов взял слишком высоко.
— За мной! — крикнул Гумилев, быстро пятясь к машинам, в то время как полковник Роулинсон хрипло заорал:
— Шпионы! Шпионы Мастера! Они в лагере!
Поскольку и гумилевцы, и местные были одеты в одинаковую форму, это вызвало ожидаемый переполох. Кто-то бросился в укрытие, за автомобили и бронемашины, кто-то схватил оружие. Шибанов тем временем выпустил еще одну очередь, теперь уже по противнику, и бросился бежать, отметив, что один из солдат повалился в траву. Смоллвуд, упав на колено, открыл огонь из пистолета. Роулинсон неожиданно вскрикнул и покачнулся. Его подхватил под руку Джей-Ти и потащил к «Хаммеру».
Гумилев уже забрался внутрь и с восторгом обнаружил, что ключ зажигания торчит, где ему положено. Действительно, на кой черт опасаться угонщиков в военном лагере?
Двигатель взревел, перекрыв на мгновение все усиливающуюся пальбу. Стреляли в основном вверх, но Гумилев надеялся, что в суматохе солдаты Макриди прикончат и пару-тройку своих. Впрочем, здесь почти все станут мертвецами через несколько минут. Даже не мертвецами — пылью и пеплом… Заслужили ли они это?
К дьяволу, подумал Андрей, краем глаза подмечая, что Джей-Ти и Шибанов втискиваются в кабину, волоча за собой полковника. Извечный вопрос войны: а вдруг враг — хороший человек, у него семья, дети, он выращивает бегонии и любит золотых рыбок. Враг и есть враг, и эти люди идут в Солт-Лейк-Сити убивать и грабить.
«Хаммер» выкатился из общего ряда и резко свернул вправо. Гумилев увидел капитана Смоллвуда, продолжавшего стрелять с колена. Несколько пуль громко ударили в усиленное пулестойкое лобовое стекло, не принеся вреда. В следующий момент Смоллвуд отпрыгнул в сторону, а вот другому бойцу Республиканской армии повезло меньше — тяжелый автомобиль громко ударил его бампером, а потом переехал.
Машина им досталась не армейская, а переделанная из гражданской. Выбирать не приходилось, не было времени — Андрей влез в ближайшую, и слава богу, что там оказался ключ. Проходимость у гражданской версии «Хаммера», естественно, была ниже, чем у армейской, и удирать по пересеченной местности Гумилев не решился. Он отчаянно лавировал между ожившей техникой — кто-то пытался заблокировать путь, по кузову барабанил свинец.
— Я за пулемет, сэр! — крикнул Джей-Ти и полез было в люк, к турели. Его сдернул вниз Шибанов:
— Оторвемся немного, тогда будешь палить! А то башку прострелят!
«Хаммер» впритирку проскочил между двумя танками, с треском отлетели зеркала заднего вида, с омерзительным звуком железо проскрипело по железу. Сзади раздался взрыв — наверное, кто-то сдуру метнул гранату или выстрелил из подствольника, рискуя повредить свои же машины. Надерут ему одно место, если успеют…
Исковерканная танковыми траками грунтовая дорога уходила между двумя пологими холмами. Гумилев направил машину туда, через плечо спросив:
— Полковник, эта дорога нас устраивает?
— Вполне, — хрипло отозвался Роулинсон. — Ччерт, горло сорвал…
— А идея с паникой и шпионами была хороша! — признал Шибанов.
— Что там у меня с плечом?
— Пуля попала в лопатку. Кажется, раздробила, но глубоко не ушла.
— Ччерт… — снова выдохнул Роулинсон и, кажется, потерял сознание.
Джей-Ти все-таки полез к пулемету — над головой загрохотало. Андрей высунулся в окошко и оглянулся. Их преследовало несколько автомобилей — «Хамви», багги. Стреляли вслед, но поди попади, когда машина скачет по неровностям и ухабам… Это, видимо, понял и Джей-Ти, который перешел к иной тактике и принялся бросать на дорогу ручные гранаты. Для бронированных машин с пулестойкими шинами их осколки были не страшны, а вот багги слегка приотстали.
— Расти, давай твои гранаты сюда! — закричал Джей-Ти, раскидав свой запас. — И у полковника с олигархом возьми!
«Карманная артиллерия» сбила преследователей с толку и позволила оторваться на сотню-полторы метров. Под колесами коротко пророкотал бетонный мостик над пересохшим речным руслом, дорога резко вильнула и пошла вниз. Гумилев взглянул на часы.
— Уже скоро! — крикнул он. — Хорошо, что мы в низине, ударная волна не так зацепит!
На самом деле Андрей вовсе не был уверен, что, спустившись в низину, отряд окажется в относительной безопасности. Эпицентр находился слишком близко, плюс еще неизвестно, что у них там хранилось в лагере… Невольно Гумилев прибавил скорость, «Хаммер» опасно подпрыгивал, шел юзом.
— Поубиваешь! — с радостной улыбкой предостерег Шибанов. Парень явно считал, что они уже вырвались, что все позади.
— Не поубиваю! — отозвался Гумилев, притормаживая и объезжая брошенный на дороге ржавый мини-вэн. Со второстепенной дороги «Хаммер» выскочил на вполне приличное асфальтированное шоссе и помчался по нему. Ветер гудел, врываясь в открытые окна, Джей-Ти что-то орал — то ли пел, то ли ругался. Судя по хлопкам позади, разбросал свои последние гранаты, опять взялся за пулемет — на ровном шоссе в этом уже имелся смысл.
Гумилев снова взглянул на часы — ну, когда уже?! Что там говорил майор Бенитес про точность до миллисекунды? Или это его часы идут неправильно?
В этот момент и рвануло.
Земля ушла из-под колес «Хаммера», словно при землетрясении. Машину занесло, несколько мгновений она скользила боком практически над поверхностью шоссе, потом «Хаммер» грохнулся на трескающийся асфальт и закувыркался.
Андрей Гумилев врезался головой в потолок и потерял сознание.
…Ростислав Шибанов открыл глаза и не понял, где находится. Все тело ломило, словно его засовывали в бетономешалку. Даже после тяжелых матчей, когда соперники не столько играли в хоккей, сколько дрались и старались припечатать его к борту, Ростислав не чувствовал себя так плохо. В ушах звенело, он ничего не слышал, перед глазами плыли разноцветные пятна.
Ослеп?!
И оглох?!
Попытавшись подняться, Шибанов стукнулся спиной обо что-то железное. Пошарил вокруг руками — нащупал чье-то тело, испачкал руки в липком и горячем… Кровь?
Внезапно память выдала то, что зачем-то скрывала несколько секунд со времени его возвращения в реальность.
Они удирают на «Хаммере» от погони.
Взрыв. Ядерный взрыв портативного заряда.
«Хаммер» заносит, он начинает кувыркаться по шоссе, что-то не своим голосом орет Джей-Ти, с отвратительным хрустом сминается корпус внедорожника, вокруг все вспыхивает, и — стоп. Как будто оборвалась пленка во время демонстрации кинофильма.
Ростислав потряс головой, пытаясь хоть что-то увидеть сквозь цветную пелену или услышать сквозь назойливый звон. Может, при взрыве у него сгорели зрительные нервы? Лопнули барабанные перепонки?
В этот момент кто-то вцепился в руку Шибанова. Словно издалека, со дна глубокого колодца, послышалось:
— Бра-ат… Бра-ат!
— Я ничего не слышу! — отозвался Ростислав, подозревая, что орет во весь голос, как обычно делают внезапно оглохшие люди.
— Бра-ат… — Голос приблизился, бормотал прямо в правое ухо, стал заметно громче. — У тебя кровища течет из ушей. У меня по ходу тоже, всю рожу вымазал. Но я вижу. Ты вроде как целый, не знаю, что там внутри у тебя, но снаружи — целый. Блин, ну и приложило нас, Расти!
— Джей… — радостно выдохнул Шибанов.
— Я самый. Думал, из меня все кишки вытряхнет… Хорошо, что успел в люк обратно нырнуть, когда эта телега закувыркалась. Пулемет, на хрен, унесло, а могло и мою башку вместе с ним!
— Слушай, надо вылезти… Вдруг взорвется, — заволновался Шибанов.
Джей-Ти успокоил его:
— Это только в кино тачки взрываются почем зря. На самом деле редко. Но вылезать надо, вдруг эти уроды, что нас догоняли, живы? Придут и пошлепают нас, как в долбаном тире…
— А что с остальными?!
— Твой русский приятель вроде жив, но без сознания. Стонет, ты не слышишь, видать… А полковник готов.
— Роулинсон мертв?!
— Я ж говорю — готов. Мертвый, как Майкл Джексон. Шею, что ли, свернул… Ты как, выползешь сам? Вот дверца, она открыта… точнее, отвалилась, к чертовой бабушке. А я попробую вытащить олигарха.
— О’кей, вылезу, — пообещал Ростислав и пополз в том направлении, куда подтолкнул его заботливый Джей-Ти.
Только сейчас он почувствовал, какой горячий вокруг воздух. Густой, плотный… Наверное, полный радиации. Но не о ней надо сейчас думать, сейчас надо выбираться отсюда…
Вывалившись на асфальт, Ростислав обнаружил, что с горем пополам может видеть. Вокруг все было мертвенно-красным, шарик солнца плавал в багровой пелене — наверное, взрыв поднял пыль и песок. Пейзаж подходил для фантастического фильма. Мидори бы понравилось.
Исковерканный «Хаммер» лежал на боку. Часто моргая и морщась от рези в глазах, Ростислав разглядел полковника — Роулинсон распростерся подле «Хаммера», шея его была согнута под углом, нереальным для живого человека. Дальше по шоссе чернели перевернутые машины преследователей, но что происходило возле них, Шибанов увидеть не сумел.
Джей-Ти выволок Гумилева наружу и подтащил к Ростиславу. Андрей уже открыл глаза и что-то говорил, шевелил губами.
— Что он там?! — громко спросил Шибанов.
— Зовет вроде кого-то, — пожал плечами бывший рэпер и устало опустился рядом. — Маруся… Это же русское имя?
— Дочку, — сказал Шибанов.
Джей-Ти отцепил с пояса флягу, отвинтил крышечку и сунул Ростиславу. Тот сделал несколько глотков горячей, словно из термоса, воды, вернул обратно. Джей пить не стал, поднес горлышко к губам Гумилева.
— Спасибо, — уже громче отозвался тот, отпив немного.
— Пойду разберусь, — сказал негр.
Поднявшись, он подобрал автомат и, шатаясь, направился к автомобилям преследователей. Шибанов нашарил чехольчик, вынул Скорпиона, подержал на ладони. Неужели снова помог?
Со стороны завала на шоссе послышались несколько коротких очередей. Видимо, Джей-Ти нашел выживших.
— Помогает? — с трудом произнес Гумилев, внимательно глядя на зловеще поблескивающую в багровых отсветах фигурку.
— Ммм? — Шибанов нахмурился и наклонил голову ближе к Гумилеву.
Гумилев отмахнулся рукой, а Шибанов неожиданно кивнул, словно понял, о чем был вопрос.
— Мне его дед отдал. И велел никому не показывать. И не дарить. Сказал, что украсть или отобрать у меня его не смогут. А вот если я его сам кому-то подарю, беда будет. «Особенно если девке», — сказал дед.
— У деда фамилия тоже была Шибанов? — помолчав, поинтересовался Гумилев.
— А? Да… У деда? Шибанов. Александр Сергеевич.
— И что еще он рассказывал про Скорпиона? — Андрей старался говорить как можно громче, хотя от этого еще сильнее кружилась голова. — Кстати, он его показывать не велел, а ты мне показал, да и раньше не прятал…
— А пес его знает, — улыбнулся Ростислав и поморщился, потому что улыбка вызвала боль. Кожу на лице то ли обожгло, то ли стянуло коркой засохшей крови. — Дед говорил, что раньше эта фигурка принадлежала одному хорошему человеку, поэту. Потом он подарил его какой-то женщине, тоже поэтессе. Поэта убили во время революции — или чуть позже, я не совсем понял, дед фамилию не называл, сказал только, что «шлепнули, как белогвардейский контрреволюционный элемент». А женщина уехала в Париж и дожила там до девяноста лет. Я так понимаю, дед думал, что если бы тот поэт не подарил Скорпиона, остался бы жив. Потому и меня предостерегал.
Гумилев задумчиво смотрел на Шибанова, приподнявшись на локте.
— А как он к деду попал? — крикнул он, подаваясь ближе к Шибанову, чтобы тот расслышал.
— Дед взял как трофей, у какого-то штандартенфюрера. Сказал, что «силой взял» и потому фигурка не работает. А у меня должна работать. Он же вроде как по наследству передал, подарил… Вы, по-моему, про эти штучки куда больше меня знаете. И Решетников тоже… знал.
— Решетников?! — удивился Андрей. — Надо же…
— Постойте, — неожиданно осенило Ростислава. — Поэт, которого расстреляли за контрреволюцию, — это ведь… может быть, Николай Гумилев?!
— Ну… Допустим. И что?
— Тогда этот предмет ваш.
И Шибанов решительно протянул Гумилеву металлическую фигурку. Тот даже отшатнулся.
— Не дури. Мне-то она зачем?
— Он мне часто помогал. Хотя я в него толком и не верил, думал — совпадения. Сколько можно, в конце концов. Сейчас вернемся в Солт-Лейк-Сити, я при первой возможности отсюда выбираюсь, с вашей помощью или же без, а вы… Вам нужнее, короче.
Гумилев покачал головой.
— Давай так: сначала мы дотащимся до вотчины Мастера, потом разберемся, что там происходит, а тогда уже продолжим разговор. Договорились?
— Договорились, — согласился Шибанов и спрятал Скорпиона в чехольчик.
— И давай на «ты», о’кей?
— Ооо’кей! — радостно улыбнулся Ростислав.
Вернулся, шаркая ногами по растрескавшемуся асфальту, Джей-Ти.
— Им там похуже, чем нам, досталось. Пришлось троих добить. Все равно было не вытащить без специальных средств, ну, как у «девять-один-один» — ножницы такие, чтобы железо резать, и прочая фигня… Что мы-то собираемся делать? Вы тут шушукаетесь, может, придумали чего?
— Пойдем в Солт-Лейк-Сити. — Гумилев вытащил из кармана небольшую карту штата, развернул, ткнул пальцем. — Мы вот здесь, насколько я понимаю. Пойдем напрямик, мы же теперь без колес.
— Почему без колес? — белозубо заулыбался негр, словно готовясь выполнить занятный фокус. — Там повыше валяется вполне целый багги. Водилу выкинуло и башкой об асфальт, аж каска слетела, а тачка вроде цела.
— А как же электромагнитный импульс?
— Это багги, сэр, — еще шире заулыбался Джей-Ти. — Там нет никакой электроники, это ж не «Ламборджини» или «Порше-турбо». Мотор да колеса.
— Вот я кретин! — неожиданно смутился Гумилев. Он кое-как поднялся с асфальта и помог встать Ростиславу. — Давайте попробуем, попытка не пытка.
…Багги они поставили на колеса без труда. Дикий с виду экипаж был сварен из металлических труб, образующих каркас, прямо под передним сиденьем располагался мотор, снятый невесть откуда. Примитивная система управления, пара приборов, еще два сиденья сзади — для пассажиров, вот и все транспортное средство. С такими Джей-Ти и Шибанов частенько имели дело во время странствования по Закрытой Территории. Удобно для передвижения по бездорожью и ремонтируется легко.
Поскольку машина планировалась как боевая единица, имелся и пулемет на шкворневой установке, но, как доложил Джей-Ти, патронов к нему не было. Впрочем, в пулемете большой нужды не имелось — сейчас всем не до стрельбы.
Попив еще воды из трофейных фляжек, снятых с трупов, они без труда завели двигатель багги. За руль уселся Джей-Ти, который чувствовал себя пободрее товарищей.
— Стоп, а полковник? — опомнился Ростислав, когда багги уже объезжал лежащий на боку «Хаммер».
— Не хоронить же его, — сказал Джей-Ти и прибавил скорость.
В Солт-Лейк-Сити они приехали даже быстрее, чем ожидали. Багровая мгла слегка рассеялась — видимо, взрыв все же был относительно маломощным, пыль понемногу оседала и разносилась ветром. Остановились, не доехав с милю, и закатили багги в кустарник, чтобы ненароком не обстреляли свои. Дальше шли пешком. Ростислав видел уже совсем хорошо, а вот слышал еле-еле.
Почти сразу они наткнулись на патруль. Его командир, сержант с изрядной примесью индейской крови, видимо, был предупрежден и не скрывал восхищения.
— Я такого сроду не видел! — восклицал он, настойчиво угощая вернувшихся диверсантов виски. — Как полыхнуло! Я думал, весь мир рушится… Словно второе солнце взошло! После того как вы им так вломили, они не поднимутся! Вы герои, парни! Откуда вы вообще взялись, черти вас забери?!
— Мы — такой специальный спецназ, — врал Джей-Ти, прихлебывая спиртное; остальные от выпивки отказались. — Кино «SWAT [81]» видел? Так вот, они нам в подметки не годятся, чувак!
Когда их с триумфом провели мимо всех кордонов на командный пункт, Атика бросилась Ростиславу на грудь. Шибанов гладил ее по спине, стараясь удержаться на ногах и не упасть — на него снова накатила волна слабости. Потом он мягко отстранил жену и пробормотал:
— Нам надо в душ, к врачу… Радиация…
— Радиационное заражение при взрыве такого заряда минимально, — наставительным тоном промолвил майор Бенитес. — А справились вы отлично.
— Я не ожидал, — сказал Мастер. Он сидел в углу, в кресле, и держал на коленях карту. — То, что вы сделали для Республики…
— Хватит, сенатор, — довольно грубо перебил его Гумилев. — Нам нужен медик… А еще — дезактивация, одежда…
— Распорядитесь, майор, — велел Бенитесу Мастер. Тот быстро ушел, Гумилев бессильно опустился на диван, которого раньше на КП не было — видимо, принесли в их отсутствие. Рядом плюхнулся Джей-Ти. Атика плакала, глядя на окровавленное лицо Ростислава, Мидори с интересом разглядывала сквозь амбразуру красное небо.
— Как обстановка, Индро Юльевич? — спросил Гумилев у Вессенберга.
Эстонец посматривал на вернувшихся с некоторой неприязнью, видимо, не одобрял использование ими ядерного заряда. Тем не менее он ответил:
— Я велел поднять со станции тела и поместить в рефрижератор.
— Искренне вас благодарю, — сказал Гумилев. — Я об этом совсем забыл… Что еще нового?
— Все в порядке. Сенатор не доставил нам никаких неприятностей, если вы это имеете в виду. К тому же вы теперь что-то вроде национальных героев.
Сказав это, Вессенберг щепетильно поджал губы. Точно, не нравилось ему то, что взорвали «Чарли». Негуманно, поди.
— Отлично, — назло жеманному ксенобиологу сказал Гумилев.
— Жаль, что вы потеряли Роулинсона, — без особенного, впрочем, сожаления сказал Мастер. — Как погиб полковник?
— Как герой, — не стал расписывать подробности Андрей смерти Роулинсона.
— Это был очень любопытный человек, — заметил Тарасов.
После прибытия в Солт-Лейк-Сити Нестор вел себя тихо, почти ни с кем не разговаривал. Такое впечатление, что он наблюдал, слушал, оценивал обстановку и все время о чем-то думал.
— Не спорю. Кстати, ты бы мог теперь заняться разработкой вакцины. Насколько я понимаю, есть серьезные мысли в этом направлении?
— Есть, — сказал Тарасов. — Если сенатор предоставит мне лабораторию…
— С удовольствием, с удовольствием, — с улыбкой развел руками Мастер. — У нас хорошие лаборатории, все, что нужно, будет к вашим услугам. Я распоряжусь.
Вернулся Бенитес в сопровождении человека с повязкой медика.
— Доктор Джарвис, — отрекомендовался тот. — Сейчас я провожу вас в душевую и там уже сделаю уколы антирадиатина.
— Отлично, — снова сказал Гумилев и неожиданно потерял сознание.
Очнулся он уже в душевой. Стены из легкомысленной розовой плитки, зеркала, где-то из плохо прикрытого крана капает вода. Доктор Джарвис с одноразовым шприцем в руке.
— Я сделал вам дополнительно укол общеукрепляющего, — сообщил врач.
Гумилев запоздало подумал, что вместо антирадиатина Джарвис вполне мог ввести им наркотик или яд, вырубив таким образом трех потенциальных противников Мастера. Но нет, у того были уже способы с ними разобраться, и экс-сенатор к ним не прибег. Да и девушки наверху плюс Вессенберг вряд ли оставили бы это без внимания.
— Спасибо, доктор, — сказал Гумилев и сел. Оказывается, с него уже сняли обмундирование и тяжелые ботинки.
— Вы схватили совсем небольшую дозу, — продолжал врач, — не больше пятидесяти миллизивертов, так что вам ничего не угрожает. Душем не злоупотребляйте, особенно горячим.
Шибанов и Джей-Ти уже плескались под тугими струями, фыркали. Пахло фруктовым ароматом шампуня.
— Андрей! — окликнул Ростислав. — А почему ты так представился Смоллвуду — капитан Фарагут?
— Первое, что в голову пришло! — отозвался Гумилев, крутя никелированные рукояти кранов. — Я в детстве очень любил Жюля Верна, «Двадцать тысяч лье под водой». Там был такой капитан корабля — Фарагут. Мне сразу и вспомнилось. А откуда Смоллвуд вас знал? Ведь он именно вас с Джеем имел в виду?
— Старые счеты. Мы встречались сразу после Катастрофы, а потом он приходил в качестве парламентера Макриди, когда они напали на городок Уотерхоул.
— Надеюсь, ублюдок там хорошо прожарился вместе со своим гадским генералом, — буркнул Джей-Ти.
— Смоллвуд ведь сказал — Макриди не было в лагере, — напомнил Андрей.
— Вот же черт!
Некоторое время они наслаждались покоем и горячей водой. Потом Гумилев вспомнил предостережение врача, да и голова немного закружилась. Тщательно закрыв воду, он принялся растираться висевшим на вешалке полотенцем. В этот момент в душевую вбежала Мидори. Андрей успел прикрыться, а Джей-Ти, как раз вышедший из-под душа, воскликнул:
— Крошка, ты не ошиблась дверью?!
— Нет, — хмуро сказала Мидори, уставившись на бывшего рэпера. — Мастеру только что сообщили: армия Макриди атакует с юга.
Мастер выглядел встревоженным. Пару минут назад на связь вышел некий подполковник Хольт и доложил, что Республиканская армия массированно наступает с юга, откуда ее никто не ожидал.
— Получается, даже если мы уничтожили главные силы, у Макриди остались люди и техника для обходного маневра… — сокрушенно сказал Мастер.
— Или он готовил его давно. Планировал ударить с двух сторон, — сказал Гумилев, приглаживая влажные после душа волосы. — У вас что, нет разведки?!
— Есть, но разведгруппы не уходят далеко от города… В любом случае мобильные отряды разведчиков неоднократно докладывали о формировании мощной группировки там, где мы ее и ожидали. С юга никаких вестей не поступало. Возможно, Макриди внезапно решил наступать именно там и перебросил часть войск в последние дни.
— Теперь уже не важно, — махнул рукой Гумилев. — Что вы собираетесь предпринять?
— Перебросить часть сил на юг, я отдал необходимые распоряжения. Полковник Донован уже отправился туда, помогать Хольту.
— Надеюсь, теперь они разберутся без нас, — меланхолично сказал Джей-Ти и уселся на диван. Он порылся в портативном холодильнике, выудил банку сока и принялся пить.
— Разумеется, — согласился с ним Мастер. — Можете отдыхать. Все сведения с переднего края будут поступать сюда, я ничего не собираюсь скрывать. Мистер Тарасофф, а вы, вероятно, хотели бы заняться своими делами? Насчет лаборатории я давно распорядился.
— Я немного подожду, — сказал Нестор, почесав нос. — Не хотелось бы отвлекаться на исследования в такой ситуации. Мало ли, как пойдут дела.
И дела, конечно же, пошли самым отвратительным образом.
Почти сразу же после слов Нестора совсем близко затрещали автоматные очереди, накладываясь одна на другую. Потом послышалось приближающееся «чап-чап-чап» вертолетных лопастей, перекрытое громкой пальбой многоствольных пушек и шипением неуправляемых ракет, закончившимся целой серией взрывов. Пол задрожал под ногами, со стола полетела аппаратура связи, посыпались искры.
— Они атакуют с воздуха! — закричал Мастер. — Но как?! Вертолеты должны сбить из-за периметра!
— Обычное разгильдяйство! — крикнул в ответ Гумилев. — Сначала всех сбивали, потом сбивать стало некого, потому что никто не летал, вот и расслабились…
На командный пункт ворвался майор Бенитес в сопровождении автоматчиков:
— Сэр, они высадили десант, сэр!
— Занять оборону! — скомандовал Мастер и обратился к Андрею: — Может, вы мне дадите какое-то оружие?
— Ловите! — Гумилев бросил бывшему сенатору свой автомат, который тот ловко поймал на лету.
— Благодарю, — церемонно произнес Мастер.
Все поспешно вооружались, Джей-Ти напяливал бронежилет прямо поверх футболки.
— Сколько их? — спросил Мастер, проверяя магазин.
— Вертолетов было девять, один мы сразу сбили, остальные успели высадить десант, — докладывал Бенитес. — Думаю, до сотни. Может, больше…
— Короче, вы ни черта не знаете, — сердито заключил Мастер.
Оттолкнув незадачливого майора плечом, он вышел с КП, за ним поспешно последовали Шибанов и остальные, включая Нестора.
Во дворе шел бой. Гумилев сразу же укрылся за высоким парапетом балкончика, с которого во двор спускалась широкая лестница. Его примеру последовали другие.
Судя по суматошной перестрелке, в городе царила полная неразбериха. В небе мелькнул вертолет, пытавшийся уйти куда-то на север, тут же мелькнула яркая вспышка, вертолет разломился пополам и камнем рухнул вниз. Нельзя было понять, кто его сбил — защитники Солт-Лейк-Сити или же опомнившаяся служба ПВО Периметра. В любом случае вертолеты Макриди успели выполнить свое предназначение — высадили десантников и нанесли ракетный удар. В сочетании с неожиданным нападением с юга это вызвало панику, а паника чаще всего ведет к поражению.
Гумилев осторожно выглянул из-за парапета. Снующие внизу люди в форме были похожи друг на друга — поди рассмотри нашивки и отличи бойца Республиканской армии от защитника города. Словно в дополнение ко всему этому содому, с небес хлынул проливной дождь.
— Что делать будем?! — спросил Шибанов, присевший на корточки рядом.
— Отбиваться! Вариантов нет!
— Можно попробовать уйти из города по подземным коммуникациям, как мы в свое время!
— Бессмысленно! Куда мы уйдем? Да и отсюда пока не вылезти… Гони девушек назад на КП!
— Да уж, прогонишь их, — буркнул Шибанов.
Снова раздалось несколько взрывов, с юга донеслась артиллерийская канонада.
— Кажется, наши орудия, — прислушиваясь, сказал Мастер. — Донован и Хольт пока справляются.
— Сэр! — Из двери командного пункта опасливо высунулся связист. — Сэр, я восстановил связь! Полковник Донован докладывает, что им пока удается сдерживать противника! В городе пожары, идут стычки с десантниками! Есть данные, что основные силы десанта пробиваются сюда!
— А то я не вижу! — рявкнул Мастер. — Передайте Доновану, пусть держатся! С десантниками мы разберемся, но если они отправят сюда хотя бы взвод, нам будет значительно проще!
Связист отдал честь и молниеносно скрылся внутри.
— А вы оптимист, сенатор, — с одобрением сказал Гумилев. — Полагаете, в самом деле отобьемся?
— Нам ничего другого не остается.
…Спустя десять минут солдаты, оборонявшие двор, стали понемногу отступать. Атакующие лезли через все щели, закидывали двор гранатами, и Ростислав прикинул, что такими темпами подкрепления они могут и не дождаться.
— Сейчас же на КП! — заорал он, когда Атика плюхнулась рядом с ним и протянула руку за обоймой для пистолета. — Бери Мидори и укройтесь там!
— А как же вы?
— Если дело пойдет так же, нам всем придется отступать туда!
В подтверждение его слов очередь пропахала глубокую борозду в железобетонной стене над их головами.
— Хорошо! — послушно сказала Атика. Она с трудом оттащила Мидори от узкой бойницы в парапете, через которую та выцеливала из подобранной М16 нападавших, и за руку поволокла к двери.
Ростислав подумал, что погибнуть сейчас, когда почти все наладилось, было бы глупо — после того, что пришлось им пережить за последние годы. Видимо, такие же мысли посетили и Джея-Ти — скалясь, негр помахал Шибанову рукой и крикнул:
— Если меня прикончат, выпроси у Мастера для меня медаль Почета [82]!
— Какая тебе разница, если тебя все равно прикончат?!
— Я же говорил, что собираюсь в рай! Может, там для кавалеров медали Почета есть льготы — лишняя бочка амброзии или новый диск Доктора Дре!
Громко рассмеявшись над собственной шуткой, рэпер быстро поднялся, выпустил несколько коротких очередей вниз и так же быстро спрятался обратно. Дождевые капли с шипением испарялись на раскаленной стали ствола.
В паре шагов от Ростислава на камни балкончика упал солдат, получивший пулю в лицо. Стараясь не смотреть на жуткую рану, Шибанов на четвереньках подполз к нему и вытащил из разгрузки полный магазин. Патроны подходили к концу.
Неожиданно изнутри командного пункта раздались громкие хлопки, наружу повалил едкий зеленоватый дым. Насколько понимал Ростислав, сработало несколько дымовых гранат. Что там случилось?
Не оглядываясь на происходящее во дворе, Шибанов вскочил и бросился внутрь. Он сразу же закашлялся, глаза отчаянно защипало, но среди дымовых клубов он рассмотрел несколько фигур, невесть откуда появившихся в помещении. Лица их скрывали уродливые респираторы, похожие на свиные рыла.
Разбираться времени не было — Ростислав выстрелил от живота, не целясь, потому что обеих девушек в секторе обстрела не увидел. Один из людей в респираторах схватился за шею и упал, остальные кинулись в разные стороны и открыли беспорядочный огонь по дверному проему. Ростислав грохнулся на пол, откатился, снова выстрелил. Кто-то коротко вскрикнул.
— Атика! — позвал Шибанов. — Где вы?
— Они вылезли через какой-то люк в полу! — отозвалась жена, не вдаваясь в детали. — Их пятеро!
— Уже меньше! — Ростислав прикинул, что одного свалил, второго, судя по крику, ранил — возможно, легко… Где там Джей, где Гумилев, Нестор, Вессенберг?! — Вы в порядке?!
— Расти, Атика ранена! — это уже был голос Мидори. — Она вырубилась…
— Я сейчас! — Шибанов вскочил, рискуя получить пулю, и в этот миг мир вокруг него обрушился стеной серого праха. Во второй раз за сутки Ростислав потерял сознание.
…Опять шел дождь.
Ростислав поймал губами каплю, открыл глаза.
На него пристально смотрел человек лет сорока пяти, одетый в военную форму. Бледное лицо с легкой щетиной, большие карие глаза, узкий подбородок, тонкие губы. Похож на киноартиста, подумал Шибанов и только теперь заметил на груди, над левым карманом, узкую нашивку с буквами «Ген. Макриди».
— Я вас знаю, — сказал генерал, убирая фляжку. — Вы — Шибанов, хоккеист. Я выиграл чертову уйму денег, когда поставил на ваш клуб в том матче с канадцами. Я ваш должник.
Шибанов попробовал пошевелиться, но не смог. Он даже рукой не мог шевельнуть.
— Что со мной?.. — с трудом прошептал он.
— О, ваши дела плохи. Я сторонник того, что людям нужно говорить правду, — доверительно сказал Макриди. — Насколько я понимаю, ваши сбили наш вертолет, один из последних, и этот крокодил врезался в командный пункт, где мы все находимся. У вас, наверное, поврежден позвоночник — ударило бетонным блоком, когда обрушился потолок у выхода. Я с трудом сдвинул блок, перетащил вас на ровное место, но больше помочь ничем не могу. Ведь при травмах позвоночника нужно лежать на ровном, точно?
— Что… что с моей женой?
— С женой? — Генерал озадаченно уставился на Ростислава, потом понимающе закивал. — Вот как, я не мог и подумать… Не буду скрывать, у нее дела ничуть не лучше. Две пули в грудь. Простите, я не знал, что это ваша жена.
— Расти, она жива! — послышался откуда-то сбоку голос Мидори. — Атика еще жива! Нужно найти врача!
— Трое моих лучших людей лежат под обломками, а самое главное — засыпало люк. Я не могу расчистить его в одиночку, а от вас толку мало, — с серьезным видом сообщил Макриди. — Вам, наверное, интересно, как и почему я здесь оказался? Все очень просто: Мастер был настолько глуп, что не знал о том, что в буквальном смысле творится у него под ногами. А под ногами у него был технический люк, накрытый сверху ковром. Через этот люк мы сюда и проникли, пока основные силы отвлекали охрану снаружи. Честно говоря, я на сей раз и сам поступил недальновидно, отправившись вместе со штурмовой группой. Очень уж хотелось увидеть выпученные глазки сенатора, когда я направлю на него пистолет.
Иллюстрируя свои слова, генерал показал Шибанову огромный автоматический пистолет.
— Но сенатора тут нет. Сбежал. А я оказался в ловушке. Разумеется, я отсюда выберусь, ведь Господь постоянно хранит меня и помогает во всех начинаниях. Надеюсь, что мои солдаты уже заканчивают штурм и скоро начнут разбирать завал снаружи. Или нет, и тогда мне придется придумывать другой способ. Но прежде я хотел бы поговорить с вами о ваших глазах.
— О чем?! — не понял Шибанов.
— О ваших глазах, — терпеливо повторил Макриди. — У вас глаза разного цвета, как и у меня.
— Вы несете чушь… — сказал Ростислав.
Что вообще происходит?! Нужно как-то выбираться отсюда, найти врача, спасти Атику… Но он не мог даже пошевелить пальцем.
Неужели позвоночник сломан?
Неужели они обречены?
Поодаль тихо заплакала Мидори.
— Линзы, — пояснил Макриди. — Недалекие люди полагают, что разноцветные глаза — печать дьявола. Приходится избегать ненужных разговоров. Я мог бы решать этот вопрос иначе, но выбрал наиболее мягкий и гуманный способ. Так что же насчет глаз?
— Родился такой, — сказал Ростислав.
— Бывает и так, — тут же согласился генерал. — Но бывает и по-другому. Задам вопрос: у вас есть предмет? Или у вас был предмет?
— Какой еще… какой еще предмет…
— Вы все прекрасно знаете, — печально произнес Макриди. — Видите ли, я все равно заберу его, когда вы умрете. Или даже не стану этого дожидаться, хотя первый вариант предпочтительнее. Что за предмет? Как он действует?
— Предмет у меня, — неожиданно сказала Мидори.
Макриди резко повернулся.
— У вас? Так давайте же его скорее сюда. Иначе я могу причинить вред вашим друзьям, не говоря о вас.
— Возьмите, — просто сказала Мидори.
Генерал улыбнулся, словно добрый дядюшка, которого племянники приглашают поиграть в лошадку.
— Дайте предмет, мое дорогое дитя, — попросил он, поднимая руку с пистолетом.
Это был опрометчивый поступок. Мидори молниеносно развернулась, словно сжатая пружина, и выбитый ногой пистолет отлетел в сторону, упав где-то среди руин связной аппаратуры. Макриди отшатнулся.
— Вот как! — воскликнул он и хищно пошевелил в воздухе пальцами, разминая их.
— Вот так! — выкрикнула Мидори и бросилась на генерала.
Шибанов скрежетал зубами, потому что ничем не мог помочь. А Мидори приходилось тяжело: если вначале сработала внезапность, то сейчас она с трудом уворачивалась от ударов Макриди, который явно увлекался восточными единоборствами. Только что японка пропустила особенно опасный выпад, и ее левая рука повисла плетью.
— Весьма неожиданный спарринг! — комментировал генерал, легко перемещаясь среди обломков в лучах чудом уцелевшей лампы и света, пробивающегося снаружи через амбразуру. — Жизнь постоянно готовит нам приключения и испытания, ведь так, маленькая мисс? Или вы уже миссис? У современной молодежи такие гнусные нравы!
Макриди и Мастер стоили друг друга — оба такие же чокнутые, думал Ростислав, пытаясь сгруппироваться и приподняться на локтях. Позвоночник прошило острой иглой боли. Шибанов с трудом подавил крик.
— По-моему, достаточно! — заявил Макриди, неуловимым движением выхватил боевой нож и, уйдя от отчаянного приема Мидори, оказался у нее за спиной. Через мгновение острый кончик лезвия вонзился в ее горло. — У нас довольно разный стиль, не говоря об уровне подготовки, — деловито сказал генерал. — Дальше продолжать просто не было смысла, поверьте. Так что вы там говорили о предмете?
Мидори тяжело, со свистом дышала сквозь сжатые зубы.
— Я знаю… все охотятся за моим предметом. Всем нужен только он. Ято знаю… — Макриди усмехнулся. — У вас предмет нейтрализующий его? Или… Или дополняющий? Ну? Ну? Говорите же! С чем вы к нам пришли?
Внезапно за спиной генерала появился Гумилев. Макриди резко обернулся, услышав шаги, и вздрогнул, увидев лицо Андрея.
— Мы пришли к вам с миром, — усталым голосом заявил Гумилев и обрушил на голову генерала увесистый камень. Мидори с криком отпрыгнула в сторону, а генерал повалился на колени, замер на несколько секунд, с удивлением размазывая струйки крови на лбу, и наконец завалился набок.
— Это была не самая мирная миссия ООН, — испуганно поглаживая шею, сказала Мидори.
— Добро должно быть с кулаками, — вздохнул Гумилев, отряхивая руки. — Так о каком предмете он говорил?
— А вам он нужен? — подозрительно прищурившись, спросила Мидори и опустилась на корточки рядом с телом Макриди.
— Единственное, что мне сейчас нужно, это холодный душ, — искренне улыбнулся Андрей, — и пара-тройка стейков.
Мидори принялась обшаривать карманы генерала. Вытащила какие-то документы, бумаги, бросила на пол. Потом расстегнула замок куртки — на шее Макриди, на витом шнуре, висел небольшой матерчатый мешочек.
Гумилев подошел к Шибанову и сжал в руке его ладонь.
— Ты как?
— Хреново, и Аттика ранена.
— Сейчас займемся вами. Держись.
Мидори подергала шнур, но тот оказался крепким. Тогда она подняла нож, который минуту назад приставили к ее горлу, и перерезала шнур. Вытряхнула из мешочка на ладонь что-то металлическое, поднялась и подошла к Гумилеву и Шибанову.
— Смотрите.
На окровавленной ладошке Мидори лежало металлическое насекомое. Таракан? Нет, наверное, сверчок.
— По-моему, это теперь твое… — найдя в себе силы улыбнуться, сказал Ростислав.
Снаружи КП послышалась возня, и знакомый голос крикнул:
— Вы там живы? Есть кто-нибудь внутри? Расти, если ты живой, то отзовись, иначе я тебе ухо отъем, когда вытащу твою задницу из мусора!
Андрей Гумилев наблюдал, как жители Солт-Лейк-Сити разгружают контейнер, только что опущенный вертолетом на площадку. Рядом с ним Индро Юльевич Вессенберг деловито протирал клетчатым платочком очки.
В Солт-Лейк-Сити все помаленьку налаживалось. После того как Макриди погиб, а силы атакующих захлебнулись на окраинах города, вялотекущая война длилась всего пару дней, после чего стороны задумались: а что, собственно, они делят? И пришли к перемирию. Город на переговорах представлял полковник Донован, оказавшийся вполне толковым политиком и гражданским руководителем, а помогал ему Андрей Гумилев.
Потом было много важных событий: выход на связь с Твин-Фоллз, где их давно считали погибшими, прямая линия с генеральным секретарем ООН, переброска в Солт-Лейк-Сити мобильных лабораторий со штатом сотрудников во главе с Синцовым, разработка опытных образцов вакцины… Работали без перерывов и выходных, тем более что с юга, из Мексики, поступали тревожные вести о новых очагах эпидемии. Вирус «Армагеддона» каким-то невероятным образом проник сквозь заградительные барьеры ООН и теперь свирепствовал в труднодоступных районах Центральной Америки.
И Синцов, и Тарасов практически не спали, проводя все свое время в лабораториях. Мастер не подвел, обеспечил все необходимое для работы. Что же касается Нестора, то для Гумилева он по-прежнему оставался загадкой. С одной стороны, он до сих пор не доверял ему до конца, с другой — не мог не оценить его таланты и ту самоотверженность, с которой Тарасов лечил людей. У него получалось — Гумилев, правда, подозревал, что обязан своими успехами Нестор главным образом предмету, — но это была штучная работа, требующая к тому же постоянного напряжения всех сил.
Тела погибших в тоннеле переправили в Россию, за исключением доктора Штреллера, которого похоронили здесь, на городском кладбище.
Кстати, выяснилось, что сумасшедший ученый, перед тем как покинуть базу Неллис, все-таки запустил механизм самоуничтожения. По крайней мере, специальная поисковая группа на вертолетах обнаружила на месте базы сплошные руины и просевшие вглубь воронки. Одна из них стала могилой для отважного Санича — станция подземной железной дороги была уничтожена вместе с другими объектами.
Тоннели, в которых обитали монстры, зачищать пока не стали, благо наружу они выбраться не пытались. Но в будущем с ними следовало разобраться, и Гумилев не хотел бы, чтобы образцы боевых тварей попали в плохие руки.
Мастера собирались судить, но чем закончится суд и когда он вообще состоится, было неясно — огромное количество адвокатов трудилось, пытаясь доказать, что бывший сенатор руководствовался исключительно благими намерениями, а преступления совершали его подчиненные, о чем он чаще всего не ведал. К тому же сейчас Мастер выступал в качестве одного из главных спонсоров разработки долгожданной вакцины, что серьезно усиливало его позиции.
Мидори улетела в Токио, как только прошла все разрешительные процедуры и обследования. Насколько знал Гумилев, она решила заняться созданием компьютерной игры по мотивам их приключений на Закрытой Территории. Андрей искренне надеялся, что он как персонаж в игре присутствовать не будет.
— Хай, босс! — послышался жизнерадостный голос. Из переулка к Гумилеву спешил Джей-Ти с запотевшей бутылкой пива в руке. С ним были молодая симпатичная негритянка и пройдошистого вида чернокожий мальчишка в футболке размера на три больше, чем следовало, с изображением самого Джея-Ти на груди. — Хай! — повторил Джей, подходя и хлопая Гумилева по плечу. — Это моя жена, Минни. Мы с ней расстались еще во времена штурма Уотерхоула — помните, я рассказывал?! И прикиньте, она прибилась в Солт-Лейк и все это время находилась здесь! А это мистер Гумилефф, самый толковый русский после Расти!
— Очень приятно, мисс. — Гумилев поцеловал руку Минни, та смущенно захихикала.
— А это Шеммонд, — представил Джей мальчишку. — Он типа как наш сын теперь. Такое дело, мать погибла во время войны, а мы с ним подружились, когда я удирал от Мастера. Он мне шибко помог. Нашел оружие и лодку с мотором… правда, за лодку я до сих пор торчу бабки старине Брюсу, у которого Шеммонд ее упер. Поздоровайся с мистером, Шеммонд!
— Здорово, чувак! — солидно сказал Шеммонд, протягивая ладошку. Гумилев, смеясь, пожал ее.
— Чем собираешься заниматься, Джей? — спросил Гумилев.
— Открываю клуб, — расплылся в улыбке негр. — Довольно я уже побегал за последнее время с пистолетами и гранатами, пора снова взяться за микрофон. Заходите, босс, послушаете, как я тряхну стариной.
— Джей самый крутой, — встрял пацан. — После Фифти Цента.
— Но-но! — обиделся рэпер. — Вот я позову сюда Фифти, и мы с ним устроим дуэль, сам посмотришь, кто крутой, а кто нет!
— Забьемся на двадцать баксов! — обрадовался Шеммонд.
Нестор медленно брел по саду клиники, направляясь к своему излюбленному месту — каменной скамье у маленького фонтана, укрытой зарослями бугенвиллеи. Перед глазами у него плавали черные и красные круги. Скарабей, возвращавший здоровье даже безнадежно больным людям, отнимал у своего хозяина слишком много сил.
«Когда-нибудь он убьет меня, — подумал Нестор равнодушно. — Если только мне не удастся найти предмет, дарующий вечную жизнь… Проклятье чертовых майя оказалось слишком уж хитрым… и черный порошок несет смерть, и Скарабей, который призван исцелять, в конечном итоге приводит к тому же финалу. Не того я хотел, когда задумал эту авантюру».
Кто-то шагнул из кустов навстречу. Нестор настолько вымотался и отупел за последние несколько суток, что даже не успел испугаться.
Перед ним стоял индеец — невысокий, кряжистый, похожий на перекрученный узловатый корень. При взгляде на него Нестор сразу же вспомнил древний город в джунглях Юкатана и подземную гробницу, в которой они обнаружили кувшин с черным порошком.
— Что тебе нужно? — спросил он, отступая. Наткнулся на что-то спиной и обернулся — сзади стоял еще один индеец, помоложе и посильнее с виду. С тоской Нестор подумал о том, что пистолет остался лежать в верхнем ящике письменного стола в кабинете.
Индеец не ответил. Его рука скользнула в карман широких камуфлированных штанов — Нестор почти не сомневался, что там спрятан нож.
Но индеец не спешил вытаскивать руку. Его тонкие губы изогнулись в подобии жестокой усмешки.
— Мы наблюдали за тобой, — сказал он на ломаном английском. — Семь, даже восемь дней. Ты — тот, о котором говорил Болон Окте. Ты — человек, у которого много лиц.
— Превращаешься, как настоящий колдун, — одобрительно добавил тот, что стоял сзади. — Мы видели.
Нестор был ошеломлен. За последнюю неделю он действительно несколько раз прибегал к помощи Бабочки, на несколько часов принимая облик молодого, полного сил мужчины — такова была изобретенная им методика, позволявшая переносить нечеловеческие нагрузки. Но он готов был поклясться, что никто не видел его перевоплощений. И тут вдруг откуда ни возьмись эти индейцы! Да кто они такие?
— Кто вы такие? — хрипло спросил он.
— Мы — слуги Болон Окте, — сказал кряжистый. — Меня звать Гватемалец, а его — Малыш. Как тебя зовут, мы знаем.
Несмотря на весь драматизм происходящего, Нестор не мог не улыбнуться.
— И как же?
— Ты — Целитель, — с уважением произнес Гватемалец. — Болон Окте послал нас, чтобы мы помогли тебе остановить болезнь.
— Ребята, — сказал Нестор, — вы, кажется, что-то путаете. Этот ваш Болон Котэ…
— Окте, — сурово поправил его Малыш. — Великий Губитель.
— Ну ладно, Окте… он же вроде как бог смерти. На черта ж ему останавливать то, что должно уничтожить человечество?
— Никто не может знать замыслов бога, — серьезно ответил Гватемалец. — Мы не знаем, зачем ему это понадобилось, как не знаем того, зачем он, разговаривая с нами, принял облик прекрасной белой девушки. Но это не наше дело. Наше дело — передать тебе вот это.
Он наконец вытащил руку из кармана и протянул Нестору. Тарасов пригляделся — на коричневой корявой ладони лежал маленький серебристый диск.
— Смотри, — сказал Гватемалец, — если не сумеешь сделать добро из зла, наш хозяин до тебя доберется.
…Ростислав Шибанов положил на прикроватный столик кистевые эспандеры. Тело понемногу восстанавливалось, хотя передвигался он по-прежнему с помощью костылей. Впрочем, врачи утверждали, что костыли — это ненадолго. В хоккей Шибанову, скорее всего, играть уже не придется, но во всем остальном у него практически не будет ограничений.
Две пули, застрявшие в легком Атики, тоже успешно извлекли, и теперь она шла на поправку. Доктор Джарвис пообещал на днях поместить их в одну палату, предупредив, чтобы не слишком шалили.
— Йо, брат! — в дверь бесцеремонно ввалился Джей-Ти в сопровождении целого коллектива посетителей: Минни, маленького Шема, Вессенберга и Гумилева. — Извини, я не принес тебе цветов. Напомни, какие ты больше любишь?
— Кактусы, — смеясь, отозвался Ростислав. — Их поливать не нужно.
— Фу, — скривился Джей. — Неужели ты не насмотрелся на этих колючих ублюдков, пока мы шастали по пустыне?
Они ударились в воспоминания — вернее, ударились Джей и Ростислав, а остальные преимущественно слушали, только Шеммонд то и дело вопил: «Вот это да!» и «Джей, ты крут!» Наконец, в палату заглянул доктор Джарвис и, делано хмурясь, велел всем проваливать и не мешать человеку выздоравливать. К тому же к нему пришел еще один посетитель.
— Давай, брат, скорее вылезай из этой ветлечебницы! — пожелал на прощание Джей-Ти. Ростислав помахал всем рукой и попросил Гумилева:
— Останьтесь на секундочку…
Гумилев дождался, пока дверь закроется.
— Так чего ты хотел?
— Вот. — Шибанов протянул раскрытую ладонь, на которой лежал Скорпион. — Возьми, пожалуйста.
Андрей молчал.
— Возьми, — повторил Шибанов. — Это твое по праву.
Гумилев подставил ладонь. Скорпион мягко упал на нее.
— Не знаю, что сказать… Спасибо, — сказал он.
— Не за что, — улыбнулся Ростислав, которому стало почему-то несказанно легко.
В дверь настойчиво постучали.
— Да! Кто там еще? — с наигранной строгостью крикнул Шибанов.
Посетителем, как ни странно, оказался Нестор Тарасов. Его и посетителем-то в полном смысле этого слова трудно было назвать: Нестор лечил Ростислава своими хитрыми методами, после которых местные врачи только диву давались — такие повреждения позвоночника и такая быстрая регенерация!
— У вас сегодня, я смотрю, весело, — сказал Нестор, входя и присаживаясь на пластиковый табурет.
— Обхохочешься.
— Можно мы с господином Шибановым… — Нестор посмотрел на Гумилева и жестом дал понять, что разговор будет тет-атет.
— Не вопрос… — Андрей подмигнул Шибанову и вышел из палаты.
— Что случилось?
— Мы сделали ее.
— Кого? Чего?
— Сделали вакцину.
— Вакцину?! — почти выкрикнул Шибанов.
— Тссс… Я пока не готов обсуждать это со всеми.
— Почему?
— Это все очень странно. То есть даже при том, что все вообще странно и больше похоже на дурацкий фантастический фильм, и надо сказать, что я уже привык ко всем неожиданностям…
— Не тяни!
— Хочется надраться, — неожиданно заявил Нестор.
— Успеешь еще… Рассказывай, что случилось.
— Мне передали диск… Какие-то… черт-те кто. Индейцы? Хрен знает. Маленький диск, вроде DVD, который можно топтать ногами, жечь в костре, бросить в электромясорубку — ему ничего не будет.
— Военные технологии?
— У индейцев? Ну, пусть так. Допустим… Самое интересное, что читается он на самых простых устройствах. На плеере может читаться.
— И что же там было, на этом диске?
— Формула вакцины. Правда, мы с Синцовым и сами уже подобрались к разгадке… но там была одна хитрая цепочка аминокислот… впрочем, это неинтересно. Главное — теперь у нас есть вакцина. И она работает.
— Нобелевка, считай, в кармане…
— Нобелевка — ерунда, — отмахнулся Тарасов. — Гораздо интереснее те перспективы, которые открываются перед нами…
— Перед нами? — нахмурился Шибанов.
— По-моему, наступило время, когда я могу серьезно обо всем поговорить.
— А до сих пор мы шутили?
— Как ты думаешь, почему я доверил тебе свою тайну? Только тебе, а не кому-нибудь другому?
Шибанов пожал плечами.
— Понятия не имею, если честно.
— У меня были основания довериться именно тебе.
— А у меня уже голова болит от загадок. Говори прямо.
— Как ты относишься к тому, чтобы стать Странником?
— Я уже достаточно странствовал… — все так же недоуменно сказал Шибанов.
— Я не в этом смысле. Начну издалека — у тебя ведь есть предмет?
— Был, — покачал головой Ростислав.
Нестор удивился, а потом хлопнул себя по коленям:
— Ты отдал его Гумилеву?!
— Только что, — подтвердил Ростислав, не видящий смысла что-либо скрывать. Он прекрасно понимал, что врачебные таланты Тарасова связаны не только с его познаниями или скрытыми способностями. — А у тебя тоже есть предмет?
— Э… Хм… — замялся Нестор. — Это очевидно.
— И что это?
Вместо ответа Тарасов достал из кармана маленькую коробочку и продемонстрировал Ростиславу металлического Скарабея.
— Понятно, — кивнул Шибанов. — И как это связано с предложением стать неким странником? Хотя давай сразу на чистоту — я не планирую заниматься чем-то, не посоветовавшись с Атикой…
— Уверяю, Атика всегда будет рядом, — сказал Нестор, глядя прямо в глаза Шибанову. — А теперь, если угодно, я объясню, кто же они такие — Странники…
…Гумилев вышел из больничного садика и направился к маленькой кофейне. Будучи занят делами, он не выспался, и следовало слегка взбодриться.
Новость, которую только что сообщил ему по телефону Синцов, стоила того, чтобы отметить ее бутылкой шампанского, но Гумилев не привык пить в одиночку. Что ж, у него еще будет время заказать шампанское всей команде, разрабатывавшей вакцину.
Нестор нашел-таки решение! Ай да Тарасов, ай да сукин сын! Не зря все-таки Андрей послушался своей интуиции и не шлепнул подозрительного ученого там, в подземельях, хотя несколько раз его так и подмывало это сделать. Получается, что вся миссия Андрея Гумилева заключалась в том, чтобы обеспечить условия наибольшего благоприятствования для эффективной работы гения-одиночки?
Нет, что-то здесь было не так. Андрей интуитивно чувствовал это. Ничего, подумал он, разберемся и с этим. Вот высплюсь как следует и обязательно выясню, кто же такой на самом деле Нестор Тарасов…
Из припаркованного через дорогу маленького «Фольксвагена-жучка» за Гумилевым следили.
— Тебе приходит в голову то же, что и мне, Малыш? — спросил Гватемалец вполголоса, как будто человек за столиком мог его услышать.
— Неужели это тоже он? — прошептал его товарищ и ученик.
Махукутах сильно изменился за последние месяцы. Долгое путешествие на север, за защитный Периметр, закалило молодого провинциального колдуна из Чьяпаса, сделало его немногословным и суровым мужчиной. Но сейчас он был ошеломлен так, что на несколько мгновений превратился в прежнего наивного Малыша.
— Сходство большое, — задумчиво проговорил Гватемалец. — Жаль только, отсюда не разглядеть, какого цвета у него глаза.
— Я схожу, посмотрю, — вызвался Махукутах. — Заодно куплю нам по гамбургеру.
Гватемалец наблюдал, как Малыш идет к кофейне. Хорошо идет, подумал он, даже не смотрит в сторону человека в дорогом костюме, делающего заказ официантке. Так… подходит к стойке… расплачивается, берет гамбургеры, возвращается…
У столика, за которым сидел человек в костюме, Малыш споткнулся и уронил один гамбургер на землю. Наклонился, поднял его, извинился и заспешил к машине.
— Поехали отсюда, — нервно сказал он Гватемальцу, протискиваясь в салон. — Это он, Болон Окте. У него тоже глаза разноцветные.
— Давай сюда гамбургер, — сказал Гватемалец. — Да не тот, который ты извалял, другой. И вот что — пока мы не поедим, никуда отсюда не поедем. Какой смысл? Если он здесь, то уж наверняка знает, что и мы тоже неподалеку. Приказ его мы выполнили, так что бояться нечего.
— Все равно. — Малыш поежился. — Как-то мне неспокойно…
— А мне, — с набитым ртом проговорил Гватемалец, — хотелось бы получить деньги.
— Какие деньги? — не понял Махукутах.
— Доллары, — пояснил Гватемалец. — За поход к Холодной Дыре мы получили гроши, которыми к тому же пришлось делиться с этими двумя дармоедами. Путешествие на север, по-моему, стоит гораздо дороже.
— И с кого ты собрался получать эти деньги? — с тревогой спросил Малыш.
— Знаешь, — сказал Гватемалец, вытирая выпачканные в майонезе руки о сиденье «жучка», — если бог носит такой костюм, сдается мне, он не обеднеет от каких-то пятидесяти штук баксов. На каждого, разумеется.
— Ты шутишь?
— Совсем нет. И знаешь, что я думаю, Малыш?
Малыш покачал головой.
— Боги не всемогущи. Даже такие, как Болон Окте. Люди… они маленькие, слабые, они, как муравьи… но их много. Их слишком много, малыш. Так много, что их не истребить никакому богу. Разве что только они погубят сами себя…
— Веселая Смерть, — сказал Махукутах.
— Ну да. Может, когда-то это и могло стереть с лица земли род людской. Но не сейчас. Потому что всегда найдутся люди, которых не берет никакая Веселая Смерть, а среди них обязательно отыщутся умники, которые справятся с любой напастью.
— Вроде нас с тобой, — подумав, сказал Малыш.
Гватемалец посмотрел на него и криво усмехнулся.
— Ну да. Вроде нас с тобой.
Официантка принесла кофе и булочки, Гумилев вдохнул чудесный аромат мокко, и в этот момент на террасу кафе вошел человек. Он был одет в джинсовый комбинезон и водолазку с высоким воротом, а голову держал чуть-чуть набок, словно у него была повреждена шея.
— Здравствуйте, tovarishch, — произнес он скрипучим голосом. — Вы не против, если я присяду за ваш столик?
Прежде всего я не возьмусь определять, что же вообще является добродетелями. Поэтому не смогу и ответить, какие ценю больше других.
Умение не делать ошибок.
Умение исправлять ошибки.
Чтение и ссоры в Интернете.
Жизнелюбие.
Если кто-то счастлив, то непременно за счет этого кто-то получил свою долю несчастья.
См. ответ на вопрос № 6.
Хаки. Цветок — кактус.
Актером Джонни Деппом. Только я не стал бы сниматься в нескольких фильмах, где он снимался.
В горах на берегу моря, без привязки к какой-то конкретной стране или местности.
Толкиен, Хармс, Симонов, Бондарев, Стивен Кинг.
Хармс, Пушкин (единственные поэты, чьи собрания сочинений я прочел не без удовольствия).
Затрудняюсь выбрать, тем более, считать ли тех же рок-музыкантов композиторами? Наверное, да... Тогда Леннон и Маккартни. С художниками проще — это моя жена Таня. И Босх.
Чревоугодие, лень и зависть.
Отряд Хранителей из «Властелина Колец».
Стараюсь таковых себе не назначать.
Жена.
Кэрролловская Алиса.
Блюдо — вареная кукуруза. Напиток — холодное светлое пиво в жаркий день.
Отсутствуют.
К человеческой глупости.
Буш-младший, Хрущев и Ельцин.
Бодрое.
«Если я что-нибудь говорю, значит, это правильно».
К сожалению, не могу здесь его привести. Но не то, что вы подумали, а на одну букву длиннее.
«Мальчуковый».
Разумеется.
«Ну и где ты шлялся последние две тысячи лет?»
Если честно, совершенно не жалко. Я всегда ценил в писателях способность остановиться в нужном месте и сам старался следовать этому правилу. Конечно, можно написать еще сто пятьдесят восемь продолжений, но зачем? Не писал же, скажем, Брэдбери продолжения «Вина из одуванчиков», хотя вполне мог бы. Нет, трилогия завершена, следовательно, надо заняться совершенно другими вещами.
Убивать героев всегда жалко, даже если они отрицательные. Кстати, вы заметили, что злодеи и негодяи очень часто в книгах выживают? То ли зло непобедимо, то ли авторы проникаются к ним некоей извращенной симпатией. Те же киноартисты, например, тоже частенько жалуются, что отрицательных персонажей играть куда интереснее, чем положительных.
Но мы все-таки старались сочетать в романе правдоподобность и фантастику. Это в плохих боевиках герой может пробежать под градом пуль целым и невредимым. А в реальности пули убивают. Поэтому потери были неизбежны, это понимали и Андрей Гумилев, и его спутники. Но у них была некая высшая цель. Они могли отсидеться на базе, но спустились в тоннели подземной железной дороги. Они могли договориться с Мастером по-хорошему, могли покинуть Солт-Лейк-Сити, но не стали этого делать, ввязавшись в войну с армией Макриди. Многие погибли, да. Но погибли с честью.
Роулинсон — беспредметник, он уже столько прошел, что убивать его просто не поднялась рука. К тому же полковник слегка исправился — именно это постоянное «зависание» между жизнью и смертью заставило его о многом задуматься. Кстати, я «спас» Роулинсона буквально в последний момент, после того как посмотрел ролик на видеокастинге «Этногенеза». Понял, что читатели воспринимают его так же, как и я.
Как знать, возможно, Роулинсон еще пригодится мне или кому-то из коллег по проекту.
Разумеется, мог. Андрей еще до экспедиции досконально изучил все сведения, имевшиеся о противоборствующих силах, так как мог в любой момент с ними столкнуться. И, как ни крути, Мастер при всей своей зловещей натуре все же позитивнее, чем Макриди. Мастер пытается создать государство, достаточно мирное, пусть и с неприемлемыми для такого человека, как Гумилев, порядками и законами. Макриди же — обычный бандит, для которого существуют только солдаты и рабы, которые этих солдат должны обслуживать. Полагаю, в случае победы над Республикой Солт-Лейк-Сити он полез бы за периметр Закрытой Территории, тогда как Мастер больше заботился о международном признании своей так называемой республики. Выбор у Андрея Гумилева был сложный, но поступил он правильно. И, кстати, не забывайте, что у Макриди был сверчок.
История об этом умалчивает, равно как и о том, почему фамилия Мидори — Сандзо. Не вернулся ли сверчок к потомку своего старого хозяина? Не потому ли Мидори наиболее загадочная личность из всей «шибановской» четверки — с ее жестокостью, прагматичностью, неожиданными решениями? Думаю, здесь есть о чем подумать и читателю, и нам, авторам «Этногенеза».
Потому что понял, что тому она нужнее. Точнее, он так думал еще в тот момент, когда понял, что скорпион принадлежал Николаю Гумилеву. Передав скорпиона тому, кого он считал наиболее достойным, Ростислав в каком-то смысле обрел свободу — теперь он, если захочет, сможет принять предложение Нестора и уйти в Странники.
Ну, мне кажется, это ясно из текста — их удивило его сходство с девушкой, появившейся перед ними в прологе романа. А вот откуда взялось это сходство... впрочем, догадайтесь сами!
Конечно. Грех было не использовать перлы этого комика. Жаль, правда, что такие комики иногда управляют государством.
Ростислав Шибанов лежал, укрывшись за толстым стволом упавшего бука. Он не мог поднять головы, потому что на малейшее движение стрелок, засевший в охотничьем домике, реагировал моментально. Последняя пуля вспорола кору совсем недалеко от его головы, и теперь хоккеист вжимался в землю, чтобы спрятаться от снайпера.
Рядом, у вывороченного корневища, свернулся клубком Манчини. Коп был ранен — собственно, с его ранения и начался обстрел, когда они осторожно пробирались по тропинке. Втягивая сквозь зубы холодный воздух, полицейский пытался определить, насколько опасна полученная рана. Весь бок его темно-зеленого свитера стал черным от крови.
— По-моему, сквозное… — прошипел Манчини, глядя на окровавленные пальцы. — Надеюсь, внутренности не задеты… только почему же так больно, черт его подери?! Кровь темная… по-моему, это означает, что повреждена печень…
— Держись, Рик… Может, это кто-то из твоих любителей пикников?
Полицейский помотал головой.
— Я не знаю…
— Эй, там! — заорал Шибанов, надеясь, что в домике его слышно. — Это Рик Манчини из управления полиции Лас-Вегаса!
Ответом ему был еще один выстрел, на этот раз не прицельный, осыпавший их сбитой хвоей.
— Перестань, Расти, — прохрипел коп. — Я не полицейский…
Шибанов опешил.
— Не полицейский?! Но форма…
— Все наоборот, Расти. Я карточный шулер и преступник. Меня вез в участок коп по имени Рик Манчини после того, как поймал меня во время ограбления бутика «Тиффани»… Но потом в машину врезался грузовик, копа выбросило наружу, он свернул шею… Я открыл наручники, надел его одежду, влез в другую полицейскую машину и поехал к границе, слушая переговоры по рации…
Он тяжело дышал, на губах показалась кровь.
— Мое настоящее имя — Джерри Романо… Но коп из меня получился неплохой, правда? Отец был бы рад, он всегда хотел видеть меня в форме, но увидел только в хлопчатобумажном костюме исправительной колонии для мальчиков…
Романо закрыл глаза.
— Джерри! — позвал хоккеист.
Романо молчал. Потянувшись к его руке, Ростислав попытался нащупать пульс, но пульса не было.
Рик Манчини, он же Джерри Романо, соврал даже перед смертью. Потому что звали его совершенно не так, а своего отца он вовсе не помнил.
Не Рик и не Джерри, нет. На самом деле его звали Антонио Альбиони и никакой бутик «Тиффани» он не грабил. Все было иначе.
— Ни с места! Всем лечь на пол! Это ограбление! — закричал Мактирнан и в качестве иллюстрации выстрелил в потолок из своей «беретты». Сверху посыпались куски пластика и штукатурка, посетители банка загомонили и послушно улеглись на плиточный бежевый пол.
И сразу же все пошло наперекосяк, потому что нашелся герой. Куда же без героя.
Это был толстый охранник, который вышел из-за стойки и принялся палить в грабителей из своего блестящего «смит-энд-вессона». Из шести выстрелов он не попал ни разу, а седьмая пуля угодила в плечо Билла Свантессона.
— Твою мать! — заорал Билл, падая на пол.
Мактирнан аккуратно пристрелил охранника, лихорадочно пытавшегося перезарядить барабан револьвера, и наклонился к товарищу.
— Сука, он меня ранил! — стонал Свантессон, зажимая рукой рану. Сквозь пальцы сочилась кровь, капая на плитки.
— Ничего страшного, — заметил Антонио, быстро осмотрев рану. — Потом заштопаем тебя у какого-нибудь дока. Потерпи.
— Больно же!
— Потерпи! — повторил Антонио. — Кость, по-моему, не задета, а значит, все в порядке. Просто дырка.
Повернувшись к кассам, он крикнул:
— Эй, дамы! У вас есть аспирин?
— Есть, — из-за перегородки поднялась миловидная белокурая девушка. — Вот, возьмите, сэр…
Она протянула Антонио аптечку, в которой тот обнаружил и аспирин, и стерильный бинт. Пока Мактирнан высказывал свои требования, Антонио быстро перебинтовал плечо Билла и сыпанул ему в ладонь горсть таблеток. Из кулера набрал стаканчик холодной воды. Мертвый охранник лежал рядом с кулером, разбросав руки.
— Черт, черт, черт! — бормотал Мактирнан, глядя, как кассирша ссыпает в пластиковый пакет пачки долларов. — Копы вот-вот будут здесь! Кто-нибудь нажал кнопку тревоги? Признавайтесь?!
Все молчали.
— Еще бы, скажете вы, как же… Ур-роды… А ты пошевеливайся, тварь! Не волнуйтесь, парни, сейчас мы отсюда свалим!!!
Всхлипывающая кассирша продолжала бросать в пакет деньги, и в этот момент снаружи раздался усиленный мегафоном властный голос:
— Внимание! С вами говорит полиция Лас-Вегаса! Сдавайтесь! Выходите по одному с поднятыми руками!
Билл Свантессон глубоко вздохнул, потрогал намокшую кровью повязку и, хрустя аспирином, сказал:
— Я так и думал, что все это плохо кончится. Лучше бы я поехал с кузеном на рыбалку, ловил бы форель в горном ручье, пил ледяное пивко… Мак, какого хрена я тебя послушал, а?!
— Заткнись, — сердито велел Мактирнан, вставляя новую обойму. — У нас куча заложников. Свиньи будут делать все, что мы скажем, и выполнят все наши требования. Они тоже не дураки, им лишняя кровь не нужна.
— И что ты хочешь у них попросить? — сухо осведомился Антонио. — Самолет до Кубы? Я думаю, что Кастро с радостью нас примет и с не меньшей радостью расстреляет прямо в аэропорту Гаваны. Коммунисты не любят грабителей точно так же, как и капиталисты.
— Пошел ты в задницу со своей гребаной политикой и философией! — окрысился Мактирнан. — Я читал, что один хрен ограбил банк, сел в вертолет, а потом выпрыгнул с парашютом где-то в Канзасе, и копы остались с носом. Или у тебя есть иные варианты?
— Нет, нет. Ты — босс, — примирительно сказал Антонио. — К тому же затея с вертолетом мне в принципе нравится.
— А мне нет! — крикнул сидевший на полу Свантессон. — Мой папаша работал на аэродроме механиком, и я видел, как у одного чувака не раскрылся парашют! Когда он упал, то напоминал отбивную. А кишки вылетели и валялись футах в десяти от него.
— Если хочешь, можешь сдаться, — пожал плечами Мактирнан, забирая пакет с деньгами у кассирши. — Мы поделим добычу на двоих, не вопрос.
Билл умолк. Антонио подошел к автомату, бросил в щель монетку и вытащил из лотка банку холодной колы.
Все шло наперекосяк. Когда Мактирнан в баре «Лепрекон» подошел к нему и предложил без шума и пыли взять банк, Антонио согласился, потому что сидел на мели. Ограбления банков не были его коньком — совсем другое дело угоны машин, маленькие магазинчики, которые держат китайцы и вьетнамцы… Но он все равно согласился. Судя по всему, зря, но сожалеть об этом было уже слишком поздно.
Отбросив в сторону сорванное с банки колечко, Антонио прислушался к доносящимся с улицы уговорам полицейских. Они вещали все о том же: сдавайтесь, выходите с поднятыми руками… Штурмовать пока не начинали, но кто знает, что у них на уме. Возможно, сотрудники SWAT уже пытаются проникнуть в здание банка через крышу или через канализацию. Хотя вряд ли: вначале копы попробуют договориться миром, здесь ведь не террористы, а простые грабители… Черт, зря Мак застрелил охранника.
Антонио на всякий случай проверил пульс у лежащего толстяка. Увы, мертв. Окончательно и бесповоротно.
— Надо было нам взять казино, — сердито пробормотал Свантессон.
— Ты насмотрелся фильмов про друзей Оушена, — сказал Мактирнан, поспешно закрывая все жалюзи и осторожно выглядывая в окно из-за колонны. Он опасался снайперов. Вполне разумно. — В настоящей жизни казино не грабят. Это нереально, Билли. А вот банки грабят со времени их основания, и в половине случаев — а то и больше — вполне успешно.
— Вы, ребята, лучше вообще занялись бы чем-нибудь другим, — глухо произнес один из заложников, лежащий на полу. Здоровяк с короткой стрижкой, как у морского пехотинца. Говорил он со странным акцентом, и Мактирнан не преминул обратить на это внимание.
— Ты кто?! Чертов поляк?
— Нет, я русский, — с достоинством ответил здоровяк, продолжая прикрывать руками голову, словно это могло спасти его от пули.
— Русский?! Гребаный комми, только тебя мне тут не хватало…
— Постой, Джерри, — вмешался Свантессон. — Я вроде бы знаю этого перца. Эй, парень, покажись-ка! Где я мог видеть твою рожу?
— Я хоккеист. Вратарь «Лас-Вегас Рэнглерс», Жуков, — сказал русский.
— Опа! А Шибанова ты знаешь?!
— Ростика? Конечно.
— Чува-ак! Ты реально крут! Слушай, — обратился Свантессон к Мактирнану, — может, мы его отпустим? Это нормальный хрен, хоккеист.
— Сдурел?! Это отличный заложник! — тут же обрадовался Мактирнан. — С ним нас точно не начнут травить газом или какие там еще штучки есть в запасе у местного спецназа… Это золотой заложник! Такого еще поискать! Эй, русский, у тебя есть телефон?
— Конечно, есть. Русские умеют пользоваться мобильниками, прикинь, — с достоинством сказал Жуков.
— Ты не остри, а набирай девять один один, — сказал Мактирнан. — Давай, быстро!
Русский сел по-турецки и набрал номер на телефоне.
— Алло, — сказал он. — Мы тут сидим в банке, нас держат в заложниках. Надеюсь, вы знаете, о чем речь… Главного? Сейчас дам главного.
— Дай сюда! — рявкнул Мактирнан и выхватил трубку у русского. — Эй, вы меня слышите? Короче, я не собираюсь с вами устраивать переговоры, мои требования простые — вертолет на крышу, и не мешайте нам улететь, потому что я с собой возьму пять человек и стану сбрасывать их вниз, если только вы попытаетесь мне как-то помешать! Кстати, тут у нас русский вратарь «Рэнглерс», за него я хочу миллион долларов!
— Ох, твою мать… — пробормотал Жуков. — Не знал, что я так дорого стою. Наверное, мне нужно гордиться.
— Заткнитесь, — посоветовала русскому толстая старуха. — Не выводите их из себя.
— Мы уже убили одного человека, охранника. Он вздумал стрелять, жирный придурок… Короче, даю вам полчаса. Этого за глаза хватит, чтобы пригнать сюда вертолет. И не вздумайте устраивать штучки с мечеными купюрами или взрывающейся капсулой с краской!
Некоторое время Мактирнан слушал, а потом заметил:
— Вот, так-то лучше… Русскому? Хорошо, но болтать долго я не разрешу!
Жуков взял телефон.
— Это я… Да, в самом деле, охранник убит. Больше пострадавших нет, хотя… Один из налетчиков ранен. Остальные двое в порядке…
— Хватит! — Мактирнан ударил русского по руке. Телефон полетел на пол и скользнул куда-то под кресло. — Спасибо, что сказал им, сколько нас.
— Вообще-то им неплохо бы это знать. Вас трое, да пятеро заложников плюс пилот — это девять человек. Вам нужен большой вертолет. Прикинь, если бы они прислали четырехместный «Белл»?
Мактирнан злобно уставился на русского, но тот был совершенно прав.
Антонио сел на крутящийся стул с зеленой обивкой. Все летело к чертовой матери, в ад, и он не знал, что делать. Схема ограбления, которую представил ему Мактирнан, казалась простой и действенной, но она не сработала.
Да что там говорить, он с самого начала не верил в план Мактирнана. Но повелся. Когда они вместе сидели в колонии для подростков Уошо-Каунти, Мактирнан казался Антонио сверхчеловеком, героем комиксов, который все умеет и всех побеждает. Потом он понял, что Мактирнан совсем не такой, но пара ограблений бензоколонок показала Антонио, что он скорее на правильном пути, а главное — чрезвычайно везучий сукин сын. Однако они никогда не убивали. А сегодня… Антонио взглянул на труп охранника, лежащего вверх животом. Бедный толстяк… И чего, спрашивается, вылез со своим револьвером? Полежал бы на полу вместе со всеми, остался бы живой. Как будто это его личные деньги, а не банковские.
Антонио вздохнул.
Зазвонил телефон. Музыка играла где-то под креслом, и Мактирнан кивнул русскому:
— Найди и глянь, кто это.
Тот нашарил трубку.
— Видимо, полиция…
— Дай сюда!.. Алло? Я же ясно сказал! — Мактирнан мрачно зыркнул на русского. — Да, нас восемь человек, из них пятеро заложников. Вертолет должен сесть прямо перед входом, на улицу… Места там достаточно, и не надо ничего выдумывать! Мы выйдем и сядем в него, и пусть ваши снайперы уберутся подальше. Время, кстати, уходит, поэтому лучше бы вам поторопиться… Да, и вот еще что, совсем забыл: нам нужны три парашюта! Нет, стоп! Четыре парашюта. Я думаю, вы поняли, зачем!
— А зачем нам четыре парашюта, Мак, когда нас трое? — поинтересовался Свантессон. Кровотечение из раны уже остановилось, и он выглядел малость бодрее.
— Идиот. Они могут подсунуть нам испорченные. Хочешь брякнуться с высоты с нераскрытым парашютом? А так мы прихватим с собой одного заложника, и они побоятся устраивать лотерею — откуда копам знать, что за парашют ему попадется?
— По-моему, перебор, — сказал Антонио. — Копы на такое не пойдут, это же незаконно.
— Никогда не знаешь, что у свиньи в голове. Притом я уверен, что они попробуют нас подстрелить, когда мы будем садиться в вертолет. Поэтому на голове у каждого будет бумажный пакет с дырками для глаз, чтобы копы не могли понять, где заложник, а где — кто-то из нас.
— Сэр, может быть, в таком случае вы отпустите лишних? — вмешалась в разговор толстая старуха, которая недавно советовала русскому заткнуться и не раздражать Мактирнана.
— В смысле? — уставился на нее Мак.
— Ну, вам ведь нужно пять человек, не правда ли? Притом мужчин. Меня с вами полиции будет довольно сложно перепутать, правда?
Жуков засмеялся, хихикнул и другой заложник, парнишка-негр в ярко-оранжевом балахоне с рожей какого-то популярного рэп-исполнителя.
Мактирнан молчал, что-то прикидывая, и даже не стал пресекать неуместный смех.
Старуха была права — лишний раз продемонстрировать свои благие намерения им не помешает, да и лишние люди — это лишние хлопоты. Хорошо, что они сидят тихо, а если вдруг попытаются удрать? Антонио только сейчас пересчитал заложников: оказалось, пять женщин и семеро мужчин.
— Бабка дело говорит, — подал голос Свантессон. — Давай отпустим всех женщин, Мак.
— Хорошо, — неожиданно согласился Мактирнан, хотя Антонио был уверен, что он откажется. — Вставайте, мэм, — обратился он к старухе. Та с кряхтением поднялась и принялась расправлять оборки старомодного розового платья. В руке у нее болталась такая же розовая лаковая сумочка. — Остальные женщины тоже могут встать с пола. Идите вот сюда, — стволом пистолета Мактирнан указал на центр банковского зала.
Три кассирши и две посетительницы заняли указанное место, испуганно переглядываясь, только старуха выглядела абсолютно спокойной. Она открыла свою сумочку и принялась смотреться в зеркало. Мактирнан покачал головой и сказал:
— Нашла время… Тони, встань у двери, откроешь ее, когда я скажу. Русский, звони копам. Скажи, что мы выпускаем женщин. А то еще начнут палить…
Жуков пожал плечами и набрал номер.
— Алло? Да, это снова я. Главный сказал, что хочет выпустить женщин. Их пятеро. Да, все выйдут с поднятыми руками, разумеется… Хорошо, сейчас они выйдут.
Русский положил телефон на пол рядом с собой и сообщил:
— Представитель департамента полиции очень обрадовался вашему поступку. Сказал, пусть выходят с поднятыми руками.
— Тони, открывай, — велел Мактирнан.
Антонио осторожно подошел к дверям, за ним потянулись освобождаемые заложницы. Банк был старый, двери — обычными, а не автоматическими, которые срабатывают от фотоэлемента. Чертовы традиции, подумал он, и потянул на себя тяжелую створку, ухватившись за большую медную рукоять. И в этот момент ему в висок уткнулся револьверный ствол.
— Что, милок, не ожидал? — ехидно спросила старуха.
Антонио стоял, боясь пошевельнуться.
— Это «Кольт детектив спешиал», пятая модель, — сказала старая леди. — Если я выстрелю, твоя глупая башка разлетится, как арбуз, поэтому лучше брось свой пистолет на пол, пни его ногой подальше и не дури.
Антонио выполнил все, как было приказано. Заложницы таращились то на него, то на старуху, то на застывшего с поднятой стволом вверх «береттой» Мактирнана. Русский присвистнул и что-то сказал по-своему. Мактирнан тут же направил пистолет на него.
— Убирайтесь отсюда поскорее, девочки! — велела старуха, благо Антонио так и держал створку двери открытой. Заложницы быстро выбежали на улицу, подняв руки, как и было велено полицейскими. Когда последняя — та самая блондинка, что дала Билли аспирин — оказалась снаружи, Антонио выпустил рукоять, и дверь медленно закрылась. Но старуха, казалось, никуда не спешила.
— Что дальше, мэм? — поинтересовался Мактирнан.
— Меня зовут Сара Джейн Кастер, мне семьдесят восемь лет. Я родственница того самого генерала Джорджа Кастера, командира Седьмого кавалерийского полка, которого убили индейцы в битве при Литл-Бигхорн, — с гордостью произнесла старуха. — Мой покойный муж был шерифом в графстве Першинг, именно он подарил мне этот «детектив спешиал» в девяносто втором. Я, к слову сказать, двадцать с лишним лет была помощником шерифа. Мои сыновья Эрл и Захария служат в лос-анджелесской полиции, а Майкл — агент ФБР в Пенсильвании. Поэтому, как ты понимаешь, я могла бы уйти вместе с остальными, но я не стала этого делать.
— Я глубоко поражен деталями вашей биографии, — учтиво сказал Мактирнан, продолжая целиться в русского, — но не понимаю, какое отношение она имеет к происходящему.
— Самое прямое. Бросай пистолет и будь хорошим мальчиком, или я пристрелю твоего приятеля.
— Боюсь, мэм, я не могу исполнить вашу просьбу. К тому же, если ваше зрение позволяет это видеть, у меня в руке армейская «беретта». Стоит вам выстрелить в моего товарища, как я сразу же выстрелю в этого господина. Полагаю, вас ведь такой вариант развития событий не устроит?
Антонио чувствовал, как по спине сбегают колючие и холодные струйки пота. Сумасшедшая старуха при желании прикончит его в любой момент. Ей-то что, может, она хочет, чтобы ее ублюдочные свинские сыновья запомнили ее героиней, а не пациенткой дома престарелых, загнувшейся от болезни Альцгеймера.
Отсюда он не видел Свантессона. Интересно, что делает Билли? Только бы он не затеял какую-нибудь глупость.
— Давай, давай, — подбодрила Сара Джейн Мактирнана. — И все закончится. Может, тебе даже не дадут пожизненное. А остальные двое могут отделаться еще легче.
— Нет, мэм, — Мактирнан покачал головой. — В мои планы отсидка в тюрьме не входит, уж простите. И ты прости, Тони.
С этими словами он быстро повернулся и выстрелил в Антонио, лишая старуху козыря. За миг до этого Антонио бросился на пол, даже не бросился, а буквально осыпался, обрушился в надежде, что старуха не успеет нажать на курок. Она и не успела, а может, и не собиралась. Выстрелил Мак.
Девятимиллиметровая пуля срикошетила от толстого пуленепробиваемого стекла, вставленного в дверную раму. Старуха с завидным даже для более молодой женщины проворством упала на одно колено и несколько раз выстрелила в Мактирнана. Откуда-то из-за колонны выскочил Билли Свантессон и открыл ураганный огонь из своего «узи». Тяжелое тело старухи упало на продолжавшего лежать Антонио, он уткнулся лицом в пол и не видел, как русский хватает кресло и опускает его на голову Свантессона. Мактирнан, скорчившись, лежал у стойки и не шевелился.
— Кажется, все, — сказал Жуков, поднимая «узи» Свантессона и вертя его в руках. Потом он подошел к лежащей на распростертом Антонио Саре Джейн и оттащил ее в сторону, попытавшись усадить у стены. Ему помогали чернокожий подросток и перепуганный клерк.
— Померла вроде, — сказал подросток уныло.
Антонио попытался сесть, упираясь руками в пол, но поскользнулся в старухиной крови и шлепнулся обратно. Русский подошел к нему, и на какое-то мгновение Антонио подумал, что тот хочет помочь ему встать, но Жуков презрительно посмотрел на грабителя и коротко, без замаха, ударил его ногой в лицо.
…Очнулся Антонио в полицейской машине, прикованный наручниками к отчаянно потевшему белобрысому копу.
— Очухался, — с удовлетворением произнес коп. — Я же говорил — притворяется…
— Зачитай ему права, — сказал кто-то с переднего сиденья.
— Вы имеете право хранить молчание, — заученно принялся вещать коп. — Все, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Ваш адвокат может присутствовать при допросе. Если вы не можете оплатить услуги адвоката, он будет предоставлен вам государством. Если вы не гражданин США, вы можете связаться с консулом своей страны, прежде чем отвечать на любые вопросы. Вам ясны ваши права?
— А то, как же… — Антонио проверил языком зубы. Два передних, кажется, шатались. Чертов хоккеист, бьет, словно игрок в соккер…
— Если тебе интересно, — продолжал белобрысый, — старушка мертва. Твой приятель тоже, второй ранен. Ты из них самый целый, вот ведь как.
— Думаю, это ненадолго, — отозвался его напарник, и оба заржали.
Антонио попросил вызвать адвоката Менендеса, того самого кубинца, которого так хвалил Мактирнан. Его уверили, что адвокат скоро будет здесь, после чего водворили в камеру, где молчаливый врач осмотрел его, залепил пластырем ссадины и дал пару болеутоляющих таблеток. Затем Антонио остался один.
Он сел на койку, застеленную тонким одеялом, и заплакал.
В последний раз Антонио плакал в колонии Уошо-Каунти, когда его избили ублюдки из «Арийского братства». Они приняли Антонио за еврея, и никто не вступился. Никто, кроме Джерри Мактирнана. Мак держался сам по себе, ни к каким группировкам не примыкал, но выглядел чересчур уверенно для того, чтобы его задевать. Потому на него просто не обращали внимания.
Но когда Антонио плакал, вытирая текущую из разбитой брови кровь, Джерри подошел к нему, присел рядом на корточки и спросил:
— Ты откуда, пацан?
Антонио сказал адрес, по которому проживал со своей матерью до того, как увидел ее в последний раз. Гленда Альбиони исчезла в один прекрасный день вместе с проезжим водителем рефрижератора.
— Ты еврей?
— Нет, я итальянец… Антонио Альбиони. Они сказали… сказали, что убьют меня…
— Итальянец, еврей — какая разница, — пробормотал Мак, закуривая и, казалось, не обратив внимания на сказанное. — Мой дед Барни говорил, что всех создал господь, а если уж создал, то все равны. Даже какой-нибудь папуас. И лишать его жизни может только господь, а не кто-то другой. Это, мол, самый громадный грех, который только можно придумать.
— А где сейчас твой дед Барни? — осторожно поинтересовался Антонио.
— Сидел за тройное убийство в Мичигане, так и сдох в тюрьме штата.
Пока Антонио переваривал эту парадоксальную информацию, Мактирнан докурил, затоптал окурок (хотя согласно правилам должен был отнести его в специальную урну) и сказал:
— Поднимайся, пойдем наваляем этим обезьянам со свастиками.
Антонио испуганно уставился на приятеля из-под распухшей брови.
— Ты серьезно?!
— А что такого? Пацан, то есть Тони, ты усвой простую вещь: такие ослы тусуются вместе, потому что поодиночке ничего не стоят. Они давят массой. Но в этой массе всегда есть слабое звено. А если это слабое звено еще и главарь — вообще чума. Понял?
— Я понял, но они же сильнее. И их больше.
— Да и хрен с ними, — добродушно сказал Джерри Мактирнан и похлопал нового приятеля по плечу.
Парни из «Братства» тусовались на спортплощадке. Одни курили, сидя на скамье, другие качались, в том числе их лидер — Курт Финни. Настоящее имя Курта было Кертис, но немецкий вариант ему нравился больше. У них даже имелся переносной магнитофон, из которого грохотала сейчас группа «Скрюдрайвер».
Курт заметил пришельцев и установил штангу на держатели. Он был голым по пояс и довольно тощим, но большое количество татуировок — свастики, нацистские флаги, солдаты в стальных шлемах, викинги — делали Курта устрашающим.
— Кто к нам пришел… — протянул Финни. — Маленький жиденок.
— Я итальянец, — решительно произнес Антонио.
— Кстати, всю эту вашу фашистскую хрень тоже придумал итальянец. Его звали Бенито Муссолини, — заметил Мактирнан. — Но мне, собственно, без разницы.
Далее он рассказал удивленным скинхедам историю про своего деда Барни, который так и помер в мичиганской тюрьме. Те переглянулись.
— Я не понял, чего ты сюда вообще приперся, — нахмурившись, сказал Курт. — Еще и притащил за собой этого урода.
Пузатый Фред Бин поднялся со скамейки и встал рядом с Куртом, широко улыбаясь. На месте выбитых передних зубов чернела пустота.
— Послушай, что я хочу тебе сказать, мой фюрер… — дружелюбно начал Мактирнан, подходя к главарю скинхедов. Курт склонил голову набок, словно прислушивающаяся собака, ожидая продолжения. Но его не было, потому что Мактирнан почти без замаха ударил его правой снизу в челюсть.
Антонио своими глазами видел, как ноги Курта Финни оторвались от земли. Он взлетел в воздух и грохнулся на вытоптанную траву спортивной площадки, причем падение выбило из его легких остатки воздуха. Корчась, Курт пытался подняться. Пузатый Фред Бин что-то угрожающе забубнил и двинулся к Маку, но тот наступил ему на ногу и сильно толкнул.
Толстяк потерял равновесие и упал прямо на Курта. Финни взвыл.
Остальные в недоумении пялились на происходящее, не предпринимая никаких действий для спасения главаря. Мактирнан, потирая ободранные костяшки пальцев, оглядел их и сказал, показав на Антонио:
— Этого пацана больше никто не трогает. И вообще, парни, ведите себя потише. Что-то вы уж больно распустились.
Сказав так, Джерри дернул нового приятеля за рукав, и они ушли. Никто не пытался их остановить или преследовать, только Курт крикнул вслед:
— Все, вы оба покойники!
…Несколько дней жизнь была спокойной. Джерри переселился в камеру Антонио, изгнав с верхней койки унылого очкарика Уиллоуби, который поджег школьный автобус и придорожную забегаловку. Чаще всего Мак лежал на постели и читал все подряд, от детских книжек до каких-то справочников. Теперь Антонио уже не удивлялся, откуда он знает про того же Муссолини.
Потом на Мактирнана напали. Произошло это вечером в библиотеке, незадолго до отбоя. Нападавшие использовали популярное в местах заключения оружие, изготовленное из зубной щетки, в которую на место щетины вплавлялись два куска обычного бритвенного лезвия на расстоянии в пару миллиметров друг от друга. Таким образом, лезвия наносили параллельные глубокие раны, которые очень долго и трудно залечивались — если жертва оставалась живой, разумеется.
Мак рылся на книжной полке, когда один из «киллеров» попытался сбить его с ног, а второй — порезать бритвами. Уцепившись за полку, Мак обрушил ее вместе с книгами, и в образовавшейся суматохе ухитрился откусить одному противнику кусок уха, а у второго вырвать оружие и полоснуть его им по руке.
На следующий день из колонии были отправлены в соответствующее учреждение с более строгим режимом двое из «Братства» — Крыса и Рэд Ай, у которых были забинтованы ухо и рука.
Этим противостояние не закончилось. Пузатый Фред Бин отловил Антонио в прачечной и избил так, что его уложили в медчасть. Провалявшись там почти неделю с треснутыми ребрами и вывихнутой челюстью, Антонио наконец, вернулся в свою камеру, боясь увидеть, что Мактирнана там нет.
Черта с два. Мак был тут как тут: лежал на своей верхней койке, читал «Властелина Колец» и курил самокрутку. Он вяло приветствовал Антонио, словно тот выходил куда-то на пару минут, и сообщил последние новости.
После того, как Фред Бин измолотил Антонио, Мактирнан снова пришел на спортплощадку и без лишних слов врезал Курту. Финни попытался сопротивляться, в драку полезли другие члены «Братства», и тогда Мак схватил магнитофон и разбил его на голове у одного из нападавших. Потом оторвал какую-то железяку от силового тренажера и принялся отмахиваться. Набежавшие охранники еле утихомирили Мака, вокруг которого валялись стенающие скинхеды. У двоих обнаружили переломы; их тут же отправили в городскую больницу, а Финни, Фреда Бина и еще нескольких руководство отослало вслед за Крысой и Рэд Аем в колонию строгого режима. Остальные, оставшись без заводил, тут же присмирели.
Мактирнан вышел сухим из воды — один из охранников, мистер Келп, видел, как «эти чертовы наци напали на паренька, и он был вынужден обороняться, чем мог».
— Прочитали мне лекцию о том, что драться нехорошо, — завершил свой рассказ Джерри, — а я впарил им заветы деда Барни. Директор Баффет едва не прослезился от умиления.
— Ты из-за меня это сделал? — спросил Антонио.
— Что именно?
— Ну, пошел драться с Куртом и «Арийским братством»…
— А, это… Нет, дружище. Просто мне было скучно. Так что не надо считать меня своим другом и братом на все времена, или придумать, что ты мне теперь обязан по гроб жизни… Мне было скучно, я и поразвлекся, как умел. Поэтому принеси-ка мне баночку колы из автомата, и мы в расчете.
С этими словами Мактирнан подмигнул и вновь углубился в творение профессора Толкиена.
Антонио Альбиони выпустили из колонии спустя три месяца. Что он делал дальше, где жил и чем занимался — не суть важно, главное, что он не видел Джерри Мактирнана больше пяти лет.
Хотя нет — важно. Важно не то, чем занимался Антонио, а то, что он научился быть разным. Наверное, он сделал бы неплохую актерскую карьеру, потому что представляться другими людьми стало его хобби. Он по-разному представлялся девушкам, деловым партнерам, собутыльникам, придумывал себе имена и фамилии, адреса и родственников, сочинял биографии и мелкие факты из личной жизни…
Зачем он все это делал — Антонио вряд ли смог бы объяснить. Тем более что арестовывали и судили его именно как Антонио Альбиони — сделать себе хотя бы фальшивые права или номер социального страхования он так и не озаботился.
А с Джерри Мактирнаном они встретились совершенно случайно — в итальянском ресторанчике, где Антонио ждал человека, для которого угнал новенький «Феррари». Заказчик опаздывал, и Антонио решил перекусить. Он попросил принести ему спагетти с дарами моря в остром соусе; парнишка-официант оказался довольно неуклюжим, и ужин Антонио оказался на спине у человека, сидевшего за соседним столиком. Человек вскочил, заехал официанту в ухо, и Антонио с изумлением узнал в злобно очищающем с пиджака макаронины типе Джерри Мактирнана.
Хозяин ресторанчика извинился перед Маком, принес в дар отличное вино (которое Мак тут же потребовал заменить на односолодовый виски) и сказал, что ужин Мактирнану ничего стоить не будет.
— И моему другу, — мрачно добавил Мак, указывая на Антонио.
— И вашему другу, — со вздохом согласился хозяин, черноволосый коротышка, смахивающий на киноактера Дэнни Де Вито.
Как выяснилось, Мактирнан все эти годы удачно чередовал различные нарушения действующего законодательства с судами и отсидками в исправительных учреждениях Соединенных Штатов.
— У меня отличный адвокат, — с гордостью поведал он. — Говорят, что все хорошие адвокаты — евреи, но этот тип, прикинь, кубинец. Пару раз вытащил меня из совершенно провальных ситуаций.
Антонио ел салат, кивал и украдкой рассматривал старого знакомца. Мактирнан сильно изменился. Несмотря на то, что он был старше Антонио всего на пару лет, на его лице появилось несколько глубоких морщин, запавшие глаза странно блестели, а руки подрагивали. Антонио прекрасно знал, что это означает. Наркотики.
Сам он всегда старался держаться от них подальше, потому что насмотрелся на людей, забивших с помощью наркоты свои жизни в самую глубокую задницу, которую только можно придумать.
— Заметно? — понимающе спросил Мактирнан, отхлебывая из стакана янтарный напиток. — Да, Тони, я колюсь. Два раза бросал, думал, что завязал накрепко… Но все равно оно меня находит. Не знаю, что и делать. Нет, пока еще все не так плохо, я даже консультировался у одного ученого жука, который вроде бы соображает в таких вопросах… Но мне нужно лечиться. Серьезно лечиться. А для этого нужна куча бабок.
— Есть же какие-то социальные проекты. Метадоновая программа…
— Это все чушь, Тони. Ерунда.
Мактирнан допил виски и налил еще. К еде он почти не притрагивался, только отламывал кусочки чесночного хлеба.
— Ладно, не будем обо мне. Ты-то как? Что здесь делаешь, просто заскочил пожрать и выпить, или решаешь какие-то свои проблемы, а я тебе мешаю?
В чем в чем, а уж в проницательности Маку нельзя было отказать.
— Да, жду одного барыгу. Я угнал для него «Феррари».
— Круто. Этим и занимаешься?
— Когда как, — уклончиво сказал Антонио. — С машинами стало трудно — в них ставят разные жучки и прочие прибамбасы, которые потом легко отследить со спутника… Конечно, нормальные технари с этим справляются, но я-то не технарь. Я простой угонщик.
— Времена меняются, — согласился Мактирнан. — Судя по старым фильмам, раньше работать было значительно легче. Жучки, чипы, чертовы мобильники… Все напихано электроникой. А раньше было просто: взял банк и помчался, копы гонятся за тобой, а ты палишь в них. Все честно.
— Любишь старые фильмы? А как же книги? Ты раньше много читал, в колонии, — припомнил Антонио. Мактирнан сунул в рот новый кусок чесночного хлеба, запил виски и хмыкнул:
— Книги… Нет, Тони, книги я больше не читаю. Видишь ли, когда читаешь их много, то рано или поздно начинаешь понимать, что писатели начинают повторяться. Как будто ты это уже читал — те же истории, те же герои, та же хренова мораль… Нет, с книжками я завязал. Если бы так легко можно было завязать с наркотой… — Мактирнан помолчал и неожиданно расцвел:
— А помнишь этого придурка Карла Финни? Фашистика из «Арийского братства»?
— Не Карла, Мак. Курта.
— Один хрен.
— Конечно, помню.
— Я тут его год назад встретил в Оклахоме. Накачался, по-прежнему бритый… Он такой сделал вид, будто мы — офигенные приятели по отсидке. «Как ты, Джерри?! Где ты сейчас, Джерри? Где мотал срок в последний раз?!». Ублюдок. Думал, я брошусь ему в объятия и расплачусь о славных деньках в колонии Уошо-Каунти.
— А что ты сделал? — поинтересовался Антонио, оглядываясь по сторонам, потому что его заказчик непростительно запаздывал.
— Я его пришил, — улыбаясь, ответил Мактирнан.
…Заказчик тогда на встречу так и не пришел (позже выяснилось, что его накрыли копы с тремястами граммами героина), а Мактирнан взял у Антонио номер мобильника и пообещал, если что, позвонить. «Если что» — подразумевалось, если появится какое-нибудь взаимовыгодное дельце.
После этого Мак снова пропал и не появлялся пару лет. Антонио иногда вспоминал о нем, но решил, что Мактирнан или крупно попался и сел на длительный срок, или не угадал с очередной дозой… Но не тут-то было.
Телефон зазвонил, когда Антонио обсуждал со своим новым приятелем Кифером возможность ограбления вьетнамского магазинчика, не так давно открывшегося на окраине. Так уж вышло, что Кифер подрабатывал в конторе, занимающейся установкой сигнализационных систем, и знал, что вьетнамская семья, владеющая магазином, на сигнализации сэкономила. Он даже пронюхал, где именно под прилавком укреплен дробовик, и то, что дробовик этот не заряжен и небоеспособен, дабы не иметь неприятностей с законом за его хранение.
И вот, когда они уже почти договорились о деталях, позвонил Мактирнан.
— Надо встретиться, — сказал он, даже не поздоровавшись. — Через пятнадцать минут возле Фонтанов Белладжио.
— Мак, я не успею. Через полчаса, — ответил Антонио, прикинув время на дорогу.
— Ч-черт… Ладно, пусть будет через полчаса.
Фонтаны Белладжио, как и основную массу различных туристических приманок Лас-Вегаса, Антонио не любил. Хотя зрелище, конечно, потрясающее. Гигантские струи воды, поднимающиеся до ста пятидесяти метров в высоту, точно попадающие в такт звучащей музыке — это красиво. Обычно звучали Паваротти, Андреа Бочелли или Фрэнк Синатра. Все они были итальянцами, и это тоже немного грело душу Антонио. Но все равно, толпы туристов и излишняя помпезность его почему-то бесили.
Сейчас туристов было, как всегда, полным-полно.
— Фонтаны Белладжио, — говорил в мегафон экскурсовод, — это сложнейшее техническое сооружение, состоящее из тысячи ста семидесяти пяти струй воды, которые бьют из специальных установок, расположенных в искусственном озере. Это четыре с половиной тысячи ламп, обеспечивающих подсветку, сто миллионов литров воды, прошедшей химическую обработку, и сорок миллионов долларов, затраченных на создание!
Туристы, преимущественно пожилые японцы, качали головами и беспрестанно фотографировали. Тут же стояла группка азиатов помоложе, у одного из сверкающего стразами бумбокса горлопанил известный рэп-исполнитель Профессор Джей-Ти. Антонио спокойно относился к рэпу — была в нем какая-то уличная сила, бесшабашная удаль, другим музыкальным стилям не свойственная.
— Привет, Тони.
Мактирнан вывернулся из толпы, случайно толкнув седенького японца в яркой футболке. Тот заулыбался и что-то извинительно зашипел, словно был сам виноват в столкновении.
— Отойдем вон туда, там потише, а то эта чертова обезьяна бормочет во всю глотку, — сказал Мак, имея в виду звучащую из бумбокса рэп-композицию.
Они отошли в сторонку.
Мактирнан выглядел хуже, чем в прошлый раз. Лет на сорок, наверное… Ну, как минимум близко к сорока. Одет в запачканную то ли кофе, то ли соусом рубашку, небрит…
— Что ты хотел предложить, Мак? — с ходу спросил Антонио.
— Секунду… — Мактирнан похлопал себя по карманам. — Черт, сигареты… У тебя есть сигареты?
— Я не курю, — пожал плечами Антонио. — Уже больше года.
— Ладно, переживу. Слушай, Тони, есть хорошенькое дельце. Отделение банка… — тут Мак произнес совершенно незнакомое Антонио название. Впрочем, мало ли в Неваде банков. — Предлагаю его выставить на хорошенькую сумму.
— Ты с ума сошел. Это же банк. Его охраняют.
— Там сидит всего один охранник, толстый чувак, который не успеет оторвать свою задницу от кресла, как мы уже умчимся оттуда.
— Мак, ты что, продолжаешь смотреть старые фильмы? Или уже совсем старые, типа истории Бонни и Клайда или Деллинджера? На дворе двадцать первый век, если ты вдруг случайно этого не заметил.
— Все будет в порядке, пацан, — Мактирнан в первый раз назвал его так, как называл в колонии Уошо. — Если я берусь за дело, всегда все в порядке. А если что-то не в порядке, то я его быстро навожу.
— А еще у тебя есть отличный адвокат-кубинец, лучше любого еврея, который нас отмажет в самом нехорошем случае, — в тон Мактирнану сказал Антонио.
— Точно! — Мак расплылся в улыбке, обнажив полусгнившие пеньки зубов. А ведь он еще плотнее сел на иглу, подумал Антонио. Состояние зубов обычно о многом говорит… А сейчас скажет, что ему требуются деньги на лечение.
— Я боюсь за себя, Тони, — сказал Мактирнан. — Мне надо лечиться. Я слишком далеко зашел и хочу завязать, пока не поздно. Не хочется подыхать, хочется лежать где-нибудь в Ки-Уэсте на пляже и потягивать холодный коктейль… Ты поможешь мне, Тони? Мне больше никто сейчас не поможет, кроме тебя.
Антонио отвернулся, глядя на пульсирующую струю фонтана.
«…Не надо считать меня своим другом и братом на все времена, или придумать, что ты мне теперь обязан по гроб жизни… Мне было скучно, я и поразвлекся, как умел. Поэтому принеси-ка мне баночку колы из автомата, и мы в расчете», — вспомнил он.
— Помогу.
— Класс! — Мактирнан хлопнул в ладоши, чем привлек внимание все тех же японцев. Кто-то даже его сфотографировал. — Отлично! У меня есть еще один парень, Билли. Думаю, больше никого не надо.
— А водила?
— То есть?
— Обычно, если грабишь банк, или даже магазин, да что угодно, нужен водила, который ждет снаружи.
— Тони, оставь. Какие водилы. Мы спокойно войдем, спокойно выйдем, сядем в нашу тачку и поедем. Для чего нужен отдельный человек, который будет вертеть руль и дергать рычаг коробки передач, если это может сделать кто угодно из нас? Любая сумма гораздо лучше делится на три, чем на четыре. Ну, так что, по рукам?
— По рукам, — сказал Тони.
Струя фонтана взмыла вверх, когда голос Паваротти достиг своей высшей ноты в «Rondine al nido».
…Билли Свантессон оказался, в общем-то, симпатичным пареньком с волосами цвета сливочного масла. Типичный потомок тех шведов, которые в середине семнадцатого века вступили на землю Нового Света, будучи посланы шведской короной, дабы основать колонию на месте современного штата Делавэр.
Билли доверительно поведал Антонио, что это его первое крупное дело, а раньше он в основном занимался непыльными кражами.
— В последний раз спер две газогенераторных установки со склада, — гордо сказал он. — Но это все скучно. Хорошо, что мне встретился Мак… Тут, правда, кузен меня зовет в его лесной домик, ловить форель… Но это можно и на потом отложить. Поедешь со мной? Мой кузен — отличный парень, он риэлтор, и домик у него — высший класс! Слушай, а как ты к хоккею? Конечно, наши «Рэнглерз» фуфло, я болею за «Кингз», хоть это и непатриотично… Но Вегас ведь не мой родной город, я сам из Монтаны. Почти вся семья там, ага.
Билли тараторил без устали, пока Антонио ел булочку с сосиской, луком и сладкой горчицей. Они ждали Мактирнана, который должен был приехать и привезти оружие. Разумеется, у Антонио был свой собственный небольшой арсенал, но если можно воспользоваться чужим стволом, значит, нужно им воспользоваться. Разумеется, проверив перед этим. Впрочем, Мактирнан — не дурак, и вряд ли притащит какие-нибудь ржавые раритеты. К тому же они вроде бы не собираются устраивать в банке пальбу, оружие нужно в основном для устрашения, а значит, должно выглядеть соответственно. Блестящие пистолеты, какой-нибудь автомат…
Мактирнан прибыл на белом «додже джорни», Антонио доводилось такие угонять, неплохая тачка. На заднем сиденье «доджа» лежала спортивная сумка, а в ней — автоматический «узи» с удлиненным магазином на шестьдесят два патрона, армейская «беретта» и серебристый «браунинг хай пауэр».
— «Беретта» моя, — предупредил Мак. — Я к ней привык.
Билли тут же схватил «узи» и принялся щелкать переводчиком режимов огня. Антонио достался «браунинг», и это было хорошо — против этого большого военного пистолета он ничего не имел.
— Надеюсь, стрелять не придется, — сказал Антонио.
— Для устрашения неплохо бы. Ничто так не придает скорости человеку, как пара выстрелов, — философски заметил Мактирнан. Сегодня он выглядел лучше, чем вчера: побрился, в чистой футболке «Маркс & Спенсер», благоухающий лосьоном. А главное — судя по всему, он не кололся. И это хорошо, подумал Антонио, потому что нет ничего опаснее, чем идти на дело с наркоманом под кайфом. Никогда не знаешь, что взбредет ему в голову и чем все это закончится.
— Ну, с богом, — сказал Мак, садясь за руль. — Надеюсь, все пройдет, как задумано.
…К решетке подошел полицейский — крупный негр с круглой и лысой, словно шар для боулинга, головой. Нагрудная табличка информировала, что его зовут Коди.
— К тебе адвокат, парень, — сказал он, открывая замок ключом из связки, висящей на поясе. В камеру вошел Менендес — стройный, похожий на спортсмена-легкоатлета, с безукоризненным пробором в угольно-черных волосах. Очки в тонкой золотой оправе придавали адвокату особенный шарм. Наверное, женщины вешаются на него сотнями, подумал Антонио.
Адвокат поздоровался, присел рядом и, подождав, пока коп уберется восвояси, сообщил:
— Прежде всего, о ваших друзьях, мистер Альбиони. Мистер Мактирнан убит. Мистер Свантессон тяжело ранен — перелом основания черепа, врачи не знают, выживет ли он… А ваши дела, насколько я могу судить по имеющейся информации, не так уж и плохи. Особо активного участия в ограблении вы не принимали, ни в кого не стреляли… Думаю, мы постараемся снизить срок заключения настолько, насколько это возможно при вашей биографии. Ну и, надеюсь, вы понимаете, что речь о залоге вести бессмысленно — даже если судья и согласится, то назначит астрономическую сумму.
— Спасибо, сэр, — с чувством произнес Антонио. — Я все понимаю.
— Вы можете звать меня просто Рамон, — белозубо улыбнулся адвокат. — Я навещу вас завтра, но уже сейчас могу сказать, что вы не должны особенно волноваться. У вас имеются какие-то жалобы на то, как с вами обошлись сотрудники полиции?
— Нет, — покачал головой Антонио.
— Хорошо. Если таковые вдруг появятся, немедленно сообщите мне.
Почти сразу после ухода Менендеса принесли обед: гамбургер, жареную картошку, кетчуп в пакетике и пластиковый стакан кофе с молоком. Все было еще теплым и довольно вкусным, да и Антонио успел проголодаться.
Лысый коп выглядел довольно добродушным и любезно сообщил, что у Антонио скоро появится сосед. И действительно, минут через двадцать после обеда он привел в камеру напротив оборванного чернокожего парня. Парень огрызался и дергался, а когда коп ушел, прижал лицо к решетке и тихо спросил:
— А ты за что тут, мужик?
— Пытался ограбить банк, — не стал скрывать Антонио. Парень пришел в восторг:
— О, так это вы хотели свалить на вертолете?! Круто, мужик! Жаль, что у вас не вышло. Представляю рожи легавых, если бы вы упорхнули.
— Что, про нас пишут в газетах?
— Конечно! И по телику показывали постоянно, я как раз хавал в одной мексиканской забегаловке и видел сюжет по CNN…
Антонио неожиданно для себя почувствовал что-то вроде гордости. CNN, поди ж ты… Хотя гордиться, если подумать, было вовсе нечем. Это не «Оскар», и, несмотря на ободряющие слова адвоката Менендеса, вовсе не факт, что ему не придется провести в тюряге лет десять.
— А ты-то за что угодил за решетку? — поинтересовался он в свою очередь.
— А, — махнул рукой негр, — пытался подрезать сумочку у одной дуры. Уже почти удрал, и надо же — коп! Я за угол свернул и прямо в него врезался, а он меня скрутил, сволочь. Не везет, что поделать…
Чернокожий уселся на свою койку и некоторое время сидел спокойно, потом вскочил и принялся колотить по решетке, вопя:
— Эй, брат! Я хочу жрать! Если вы меня посадили в кутузку, это не значит, что меня не надо кормить! Я свои права знаю!
Лысый коп не заставил себя долго ждать. Он подошел к камере, и некоторое время стоял, слушая угрозы и увещевания задержанного, а потом вручил ему шоколадный батончик «Хершиз» и сказал:
— Вот. Еда. И запомни: во-первых, я тебе не брат, а во-вторых, ужин будет именно тогда, когда положено. Усвоил?
— Идет, брат, — миролюбиво сказал воришка, разворачивая обертку батончика. Коп покачал головой и неторопливо удалился.
— Совсем забыл, — чавкая, промямлил воришка. — Меня зовут Джокер. Ну, это кличка, ты понял, на самом-то деле я Джордж Вашингтон Хейвуд. Батя с мамашей зачем-то назвали меня в честь первого президента Штатов, отца-основателя. Но мне этот чувак в парике, как у барана, пофиг, так что зови меня Джокер, ага.
— А я — Тони.
— Тоже ничего, — сказал Джокер, облизывая с пальцев растаявший шоколад и начинку. — Слушай, мужик, а сколько вы взяли в банке? Ну, то есть, сколько лежало в мешке, или что там у вас было с собой?
— А хрен его знает, — честно сказал Антонио.
Он ведь и в самом деле не знал. Наверное, об этом напишут в газетах и расскажут по тому же CNN… Сколько же там было, в самом деле? Сто тысяч? Двести? А может, какая-то мелочь? И ради этого погибли охранник, Мактирнан, храбрая старуха… Да и с Билли еще неизвестно, чем все кончится.
Антонио лег на койку, заложил руки за голову и незаметно для себя уснул.
Разбудил его все тот же лысый коп, который принес ужин. Отбивная с картофельным пюре, салат из шинкованной капусты, кофе и пончик. Да здесь неплохо кормят, подумал Антонио. Его сосед рассуждал так же и, запихивая в рот мясо прямо руками, бормотал:
— А чо, толково…
После ужина Антонио подумал, что зря вырубился днем — теперь всю ночь его будет мучить бессонница, но не тут-то было. Стоило прилечь, как сон снова навалился, укрыл его мягким пуховым покрывалом, и последнее, что слышал Антонио, была какая-то песенка, которую фальшиво напевал Джокер. Кажется, старый хит Майкла Джексона.
…Адвокат Менендес пришел на следующий день, как и обещал. Сразу после завтрака, состоявшего из блинчиков с кленовым сиропом, сока и опять кофе. На сей раз еду приносил молодой полицейский, которого звали Манчини. Он в разговоры с задержанными не вступал, хотя Джокер пытался вытянуть из него результаты вчерашних бейсбольных матчей. Коп выглядел весьма озабоченным, и, казалось, был полностью погружен в собственные мысли.
Адвокат тоже был встревожен.
— В городе происходит черт знает что, — сказал он, поправляя очки. — Вот, смотрите сами.
Адвокат подал Антонио свежий номер «Лас Вегас Ревью Джорнал».
Антонио прочел первую новость:
«Автомобиль «додж-караван» под управлением Курта Делано Ломакса, бывшего профессора истории и археологии университета Джона Хопкинса, на полной скорости врезался в школьный автобус. Ранены шестеро подростков, двое пострадавших находятся в крайне тяжелом состоянии. Профессор Ломакс погиб.
Инцидент произошел около 14:00 по местному времени на Фримонт-стрит. Все раненые — учащиеся средних и старших классов.
Представитель полиции Гордон Валентайн заявил, что Курт Ломакс мог находиться под действием наркотических веществ. В данный момент проводится медицинская экспертиза останков».
— Что такого? — спросил он недоуменно. — Очередной идиот. Такое случается сплошь и рядом. Это же Америка!
— Читайте дальше, — сказал адвокат, страдальчески морщась.
«Бывший морской пехотинец, герой войны в Ираке Лафонсо Абрахам ДаМаркус Ченнинг, известный также как «Хьюстонский автоматчик», покончил с собой, взорвав бензозаправочную станцию «Амоко» на Уилкрест-стрит сегодня около 11:30.
До этого в течение двух суток Лафонсо Ченнинг терроризировал Хьюстон, обстреливая общественные места из автоматической винтовки FN FAL бельгийского производства. В результате обстрелов погибло девятнадцать человек, среди которых двое детей, ранено семнадцать, в том числе шестеро сотрудников департамента полиции, двое из которых находятся в реанимации. Попытки задержать «Хьюстонского автоматчика» к успеху не приводили — имеющий большой опыт боевых действий в городских условиях, Лафонсо Ченнинг успешно скрывался, чтобы затем нанести новый удар».
— Про этого урода я слыхал, — прервав чтение, прокомментировал Антонио.
«Однако сегодня офицер Прайс заметил подозреваемого, когда тот пытался заправить автомобиль бензином. Вызвав подкрепление, офицер Прайс вступил в перестрелку с укрывшимся в здании бензозаправки Ченнингом, которую вел до прибытия подразделения спецназа. В результате попытки штурма преступник произвел подрыв бензоколонки. Никто из полицейских не пострадал.
37-летний Лафонсо Абрахам ДаМаркус Ченнинг уволился из Корпуса морской пехоты США в звании мастер-сержанта. Принимал участие в Войне в заливе, а также в боевых действиях в Ираке. Награжден Бронзовой звездой и медалью «Пурпурное сердце». Чем занимался Лафонсо Ченнинг после увольнения из Корпуса морской пехоты и почему устроил бойню на улицах Хьюстона — на данный момент неизвестно. Полицейское управление Хьюстона ведет расследование».
— И что? Еще один идиот. Да еще и с военным синдромом, или как там называется эта штука…
— Такое происходит по всем соседним штатам, мистер Альбиони, — сказал Менендес. — Уже второй день. Вы не представляете, что творится на новостных каналах… Когда я сюда ехал, несколько раз слышал звуки перестрелки, пару раз кто-то бросался через дорогу прямо у меня под колесами… Кого-то били, несколько человек… Я не понимаю, что происходит.
— Демократия в действии, — невесело улыбнулся Антонио. — На том страна и держится. Пока кто-то не докажет, что ты нарушил закон, можно делать все, что угодно.
— Не тот случай, — задумчиво пробормотал адвокат. — Это совсем не тот случай, мистер Альбиони… Послушайте, что-то я плохо себя чувствую. Как-то… Как-то странно. Возможно, какой-то вирус подцепил, я ведь где только не верчусь, работа такая…
Менендес и в самом деле выглядел все хуже. По смуглому лицу катились крупные капли пота, которые он принялся вытирать тонким платком с вышитой монограммой.
— Идите к доктору, — посоветовал Антонио. — Плюс минус день погоды не делают, к тому же тут довольно сносно.
— Это хорошо… — сказал адвокат, причем Антонио даже не был уверен, слышал ли тот его слова. — Это очень хорошо…
Менендес поднялся и блуждающим взглядом оглядел тесную камеру.
— Я, пожалуй, пойду. До свидания, мистер Альбиони.
— До свидания, Рамон.
Адвокат позвал полицейского. Пришел молодой Манчини, выпустил его, и Менендес ушел.
Больше Антонио никогда его не видел.
Джокер тем временем оживился и принялся выспрашивать подробности ограбления банка. Его интересовало все — что за стволы у них были, на какой тачке они приехали, сколько народу было в банке, сколько из них женщин и красивые ли, в каком штате они собирались выпрыгнуть с вертолета на парашютах и что планировали предпринять дальше. Особенный восторг у Джокера вызвала храбрая старуха Сара Джейн Кастер.
— Таких бабулек на Юге полно, и среди белых, и среди черных… Мой троюродный братишка Эйб — тот еще был придурок, даром, что о покойниках плохо не говорят, — залез как-то в один дом в Джорджии со своими такими же придурочными дружками. На дозу им не хватало, видал? А там вот такая же старуха, правда, черная, как начала палить в них из дробовика! Эйбу сразу снесла башку, потом положила еще двоих, четвертый кинулся удирать, но и его она достала, когда перелезал через забор. И ей ничего не было, прикинь?! А ты, наверное, чуть в штаны не наделал, когда бабка сунула тебе в ухо ствол своего «детектив спешиал», да?
— Типа того, — не стал спорить Антонио. Он не все рассказал Джокеру. То, как стрелял в него Мактирнан, рассказывать не стал. Он не знал, почему — в принципе, какая разница? Но в версии, рассказанной Антонио, Мак стрелял в старуху, пытаясь спасти друга. А может, именно так и было? Но нет, Антонио очень хорошо помнил, куда Мак направил свою любимую армейскую «беретту».
Ему в грудь.
Обед явно запаздывал.
Нервный Джокер вскочил и принялся молотить по решетке, вновь напоминая о своем незыблемом гражданском праве хорошенько пожрать за счет налогоплательщиков. Однако никто не приходил.
— Видал, что делают, сволочи?! — возмущался воришка, прыгая по камере, словно бешеный орангутанг. — Видал, что творится?! Нет, я же не против того, что меня посадили — попался, так попался, хрен с ним! Но зачем меня голодом морить?!
Антонио тоже заволновался, хотя виду не подавал. Его изрядный опыт пребывания в подобных местах говорил, что кормить тут могут и хорошо, и плохо, и даже отвратительно, но всегда — в строго определенное время. А обеда не было уже больше часа. И главное, никто не реагировал на истошные вопли Джокера.
Все это очень не нравилось Антонио. Он напился воды из-под крана и окликнул соседа:
— Эй, Джокер! Ты слышал, что говорил мой адвокат?
— Этот мекс в дорогом костюме и золотых очках?
— Он не мексиканец, а кубинец.
— Какая разница! Ничего я не слышал, видел только, что он вроде как больной.
— Не в этом дело. Он показал мне газету и сказал, что в городе происходят какие-то беспорядки.
— Как в Лос-Анджелесе в девяносто втором, когда оправдали тех белых легавых, что избили Родни Кинга?!
Джокер имел в виду так называемый Лос-Анджелесский бунт. Причиной его и в самом деле стало оправдание четверых полицейских, которые избили чернокожего водителя. Чернокожее население взбунтовалось, беспорядки продолжались несколько дней, в итоге полсотни человек было убито и две тысячи — ранено, сгорело больше пяти тысяч зданий. Потом в город ввели армейские подразделения и ситуация успокоилась — после того, как арестовали более десяти тысяч бунтовщиков и погромщиков.
— Черт его знает. Может быть, что и так.
Антонио прислушался, но снаружи не доносилось никаких звуков. Впрочем, их камеры располагались в подвальном этаже, не было даже окон — их заменяли светильники. Нет, точно, никаких звуков.
Или…
— Ты что-нибудь слышишь?
Джокер приложил ладонь к уху.
— Ничего… Хотя погоди, мужик. Вроде собака рычит.
— Откуда тут взяться собаке? — усомнился Антонио.
— Ну, не знаю… Вот, слушай, снова!
В самом деле, откуда-то слева, от входа в коридор, доносилось еле слышное рычание… Такие звуки могла бы издавать крупная собака — овчарка или сенбернар. Затем упало и со звоном покатилось по полу что-то металлическое.
— Эй! — пуще прежнего завопил Джокер. — Что за фигня?! Нам пора жрать, мы хотим жрать, несите нам сейчас же жрать!
Антонио предостерегающе поднял руку, но воришка не унимался:
— Я напишу чертову президенту Соединенных Штатов! Я в ООН напишу! Эй вы, придурки! Немедленно несите мой обед!
По коридору затопали тяжелые шаги. Джокер обрадовался и с победоносным видом отступил от решетки. Это его спасло, потому что через пару секунд лысый полицейский Коди бросился на него и с грохотом врезался в металлические прутья.
— Ты охренел, брат?! — испуганно воскликнул Джокер. — Я всего-то жрать просил, не надо так нервничать… Что с тобой, мужик?! Чего ты так на меня смотришь?!
Антонио не видел лица Коди, но и без того понимал, что с ним не все в порядке. Форменная рубашка была разорвана на спине, обнажая белую майку, на затылке сочилась кровью глубокая царапина.
Полицейский принялся бить кулаками по прутьям и нечленораздельно заревел. Антонио с ужасом понял, что рычала не собака, а коп Коди. Но что с ним? Сошел с ума? Буйное помешательство?
— Убирайся! — продолжал кричать перепуганный Джокер, забившись в дальний угол камеры. Он даже встал на металлический унитаз. Полицейский не обращал внимания на его вопли, продолжая наносить сильные удары. Решетке, впрочем, они никак не вредили, а вот с разбитых кулаков Коди во все стороны брызгала кровь. Только сейчас Антонио заметил, что на ремне у полицейского болтается связка с ключами. Почему он ими не воспользуется?! Значит, в самом деле, коп ничего не соображает…
— Коди! — позвал Антонио. — Сэр!
Полицейский перестал стучать по прутьям и обернулся через плечо. Глаза были налиты кровью, из приоткрытого рта стекала вязкая слюна.
— Тони, мужик, что с ним?! — дрожащим голосом спросил Джокер.
— Не знаю. Но дело плохо.
Антонио наблюдал за копом. Тот так и стоял, глядя через плечо, потом медленно повернулся и бросился вперед. На сей раз его остановила решетка камеры Антонио. Перекошенное лицо Коди было всего в нескольких сантиметрах, и Антонио едва успел отшатнуться, когда полицейский протянул к нему руки между прутьев.
— Эй, Джокер! — крикнул Антонио. — Давай его попробуем загонять. Пусть он немного поколотится, а потом зови его.
— Черт, мужик, мне не нравится все это дерьмо! А если он начнет стрелять?!
— У него нет пистолета, разве не видишь? И с мозгами беда, раз он до сих пор не догадался открыть камеры ключом!
— Ы-ы-ы… — рычал Коди, пуская слюни и дергая прутья.
— Ну ладно… — нерешительно согласился Джокер. — Эй, ты! Я здесь!
Казалось, это длилось несколько часов, хотя Антонио понимал, что прошло минут двадцать, максимум — тридцать. Полицейский послушно метался на их крики, бросался на решетку, бился об нее головой и всем телом, пытался выдрать прутья… Похоже, он сломал себе несколько пальцев, но даже не обращал внимания, что они неестественно торчат под разными углами. Он что, не чувствует боли?! И почему никто не приходит на шум?
Бэнг!
Коди, тяжело дыша, снова врезался в решетку камеры Джокера. На этот раз он ударился головой особенно сильно, потому что зашатался, сделал несколько неуклюжих шагов вбок и упал. Антонио с отвращением услышал, как череп хрустнул от удара о бетонный пол. Ноги полицейского задергались, он захрипел, вытянулся и затих.
— Мужик, похоже, он помер… — испуганно сказал Джокер и осторожно подошел к решетке. — Да, точно. Не дышит… И кровища изо рта течет. Твою мать, это что же получается, мы замочили копа?! Это ж электрический стул!
— Он сам себя замочил, — уточнил Антонио. — И вообще, нам сейчас не об этом надо думать. Ты обратил внимание, что на шум никто не явился? А мы ведь тут орали, словно целый стадион.
— Если там и вправду беспорядки, всех копов могли отправить на улицы, — предположил Джокер, все еще с опаской поглядывая на лежащее тело полицейского.
— И никого не оставили, кроме этого? Вряд ли, друг. Там что-то другое… А главное, почему он сошел с ума?
— Не знаю, мужик… Мне страшно, — признался Джокер и сел на койку, обхватив руками колени. — И пожрать никто не принес…
— Боюсь, что это и станет нашей проблемой. Хорошо хоть вода есть. Я где-то читал, что без еды человек может прожить дней тридцать, а без воды не протянет и четырех.
— Ты охренел?! Думаешь, за нами никто не придет?!
— Всякое может быть. Мне очень не нравится то, что происходит, Джокер. И поэтому я хотел бы забрать у старины Коди его волшебные ключи.
Забрать-то забрать, но как это сделать, озадачился Антонио. Мертвый полицейский лежал как раз посередине коридора, на равном расстоянии от его камеры и от камеры Джокера. Рукой дотянуться нереально, нужен какой-то инструмент, чтобы ее удлинить, но где его взять?
Унитаз за невысокой перегородкой отпадает, начинка бачка из тонкой пластмассы. Трубы, подающие воду к крану, утоплены в стену. Койка — кусок металла, прикрепленный одной стороной к стене, а другой — опирающийся на две привинченные к полу ножки. Ножки… Пожалуй, их длины вполне хватило бы. Но как ее отвинтить?
Антонио упал на колени и принялся рассматривать винты. Обычные шестигранники, с гаечным ключом — на полминуты труда. А что делать без него? К тому же привинчивали койку довольно давно, все забито грязью, приржавело…
Джокер с любопытством наблюдал за действиями Антонио.
— Ищешь, чем дотянуться до покойника?
— Твоя койка крепко прикручена к полу? Ну-ка посмотри.
Джокер посмотрел и сообщил:
— Крепче не бывает.
— Черт…
Антонио вскочил с пола и злобно пнул койку, но только ушиб ногу. Попил воды из крана, чтобы успокоиться, и обратил внимание, что струйка едва бежит. Давление в системе упало? С чего бы?
— Эй! Вытащите нас отсюда! Мы все здесь умрем! — заорал Джокер. — Меня кто-нибудь слышит?! Народ!
— Не кричи! — сердито велел ему Антонио. — Думать мешаешь. Ты же видишь, никто сюда не придет… Там что-то происходит, что-то очень нехорошее.
Некстати вспомнился роман Стивена Кинга, который однажды попался Антонио в автобусе. Рваная книжка в мягкой обложке не имела конца и начала, но в том куске, что сохранился и который от скуки Антонио пролистал, рассказывалось об эпидемии супергриппа, поразившей Америку. Несколько человек оказались запертыми в тюремных камерах, полицейские умерли, они сами тоже начали умирать один за другим, и в результате остался всего один. Кажется, он съел сначала крысу, а потом объел ногу своего соседа, до которой сумел дотянуться… Кончилась история появлением какого-то типа в черном — это был вроде как дьявол, Антонио толком не понял — который спас бедолагу.
Но до Антонио и Джокера пока не было дела ни людям, ни адской нечисти.
Мигнул светильник. На пару секунд погас, затем снова включился. Не хватало еще остаться в темноте… Антонио задумчиво посмотрел на пластиковую панель. Встал на койку, попытался достать до светильника — у него получилось. Тогда Антонио оторвал кусок футболки и, обмотав им кулак, с силой ударил по пластику. Тот выдержал. Антонио ударил еще и еще, пока не появились трещины. Отломив несколько кусков, он ухитрился выдернуть весь разбитый плафон и с радостью обнаружил, что он имеет металлический ободок из тонкой полоски, сделанной из какого-то легкого и гибкого металла.
Ободрав ободок, он распрямил его — получилась металлическая палочка длиной примерно с руку. Именно то, что нужно!
— Эй, Джокер! — крикнул он воришке, чтобы ободрить. — Скоро мы отсюда выберемся, брат! Дай мне только добраться до волшебных ключей старины Коди!
Негр не отвечал — он лежал на койке, обняв себя за плечи. Перенервничал, наверное, и задремал… Ладно, пусть спит, зато не мешает, а то еще возьмется снова вопить и звать на помощь…
Антонио сделал на конце своего импровизированного инструмента крючок и сел на корточки возле решетки.
Полицейский никуда не делся — валялся на полу. Антонио прикинул — нужно зацепить его за брючину или ботинок, подтащить ногу так, чтобы ухватиться за нее рукой, а потом уже подтащить к прутьям само тело и снять с пояса связку с ключами. Но сделать это оказалось не так-то просто: металл был очень непрочным, и крючок разгибался, упорно отказываясь цепляться.
Антонио пыхтел и ругался. Со лба стекал пот, глаза щипало и казалось, что мертвец нарочно дергается и шевелит ногой, чтобы помешать.
Когда Антонио уже собирался плюнуть и бросить свою затею, крючок зацепился за петлю ботиночного шнурка. Антонио не поверил своим глазам и осторожно, очень осторожно потащил ногу мертвого полицейского к себе. Он тянул дюйм за дюймом, боясь, что крючок сорвется. Но он не сорвался. Антонио протянул руку и ухватился за каблук.
— Вставай, Джокер! — позвал он. — Сейчас мы отсюда выберемся!
Чернокожий воришка не отвечал, все так же лежа на койке. Антонио пожал плечами и поволок тяжелый труп копа к себе. Вот и связка… Отцепив кольцо с карабина, Антонио вскочил и принялся подбирать ключ к замку камеры. Как удачно, что здесь старая система, а не модные нынче электронные блокираторы, включающиеся с центрального пульта!
Замок сухо щелкнул — уже второй ключ подошел.
Антонио, перешагнув через покойника, вышел в коридор и со словами: — Все в порядке, Джокер, сейчас я тебя выпущу! — завозился с замком второй камеры. Связка ключей выскользнула из пальцев и со звоном упала на пол. Антонио нагнулся и в воздух в том месте, где только что были его волосы, вцепились скрюченные пальцы Джокера.
От испуга и неожиданности Антонио шлепнулся на задницу, прямо в лужу подсохшей крови, натекшей из разбитой головы Коди. Джокер зашипел, присел и снова махнул рукой, пытаясь его достать. Антонио откатился в сторону.
— Что с тобой, парень?!
Джокер щелкал зубами, на губах пузырилась пена. Похоже, и этот съехал, точно так же, как полицейский, подумал Антонио. Матерь божья, что же с ними со всеми творится?! И что теперь делать? Выпустить его? Бросится… Оставить здесь, пока не придет помощь?
— Джокер, послушай, — миролюбивым тоном заговорил Антонио, — я пойду и найду кого-нибудь. Ты пока посиди здесь, а я поищу. Не волнуйся, я обязательно вернусь.
Джокер ничем не показывал, что понял хоть слово из сказанного. Щелкал зубами и скалился, глухо ворча. Не сводя с него глаз, Антонио поднялся и попятился к выходу из коридора, сжимая в руке связку ключей.
В глубине души Антонио надеялся, что встретит наверху кого-то из полицейских, но ни в одной из комнат с распахнутыми дверями не было ни души. Только возле туалета на полу лежал молодой полицейский Манчини, удивленно глядя в пустоту. Кто-то — а скорее всего, ныне покойный Коди — свернул ему шею, словно цыпленку.
Антонио прошел было мимо, но остановился. Вернулся к туалету, вошел внутрь и посмотрел на себя в зеркало. Мда… Футболка разорвана, весь в кровище… А ведь Манчини примерно его роста и комплекции. Неприятно, конечно, надевать одежду мертвеца, но что поделать… Опять же форма полицейского — не самый плохой вариант, что бы там снаружи ни происходило.
Через несколько минут переодетый Антонио уже умывался и причесывался. Одежда Манчини действительно пришлась ему впору, только ботинки оказались немного великоваты, но велики — это не малы. В наследство от копа ему также достался мощный револьвер с запасными патронами плюс вся полицейская сбруя — наручники, дубинка, значок…
— Что ж, снова пришло время поиграть, — сказал своему отражению Антонио. — Здравствуйте, офицер Манчини. А я неплохо смотрюсь в форме… Нужно было идти в полицию.
И Антонио подмигнул зеркалу.
Снаружи было тихо и пустынно, только где-то в отдалении сухо потрескивали одиночные выстрелы и периодически слышались истошные вопли. В северном направлении пронесся армейский вертолет. Боже, подумал Антонио, если они задействовали военных, значит, дело совсем плохо…
Он подошел к трем полицейским «шевроле», припаркованным на стоянке. Дверь ближней машины оказалась распахнута, а ключ торчал в замке зажигания.
— Спасибо тебе, Господи, за то, что ты помогаешь мне хотя бы в этот день! — с чувством произнес Антонио, посмотрев в небеса. Религиозным он никогда не был, но кто знает, вдруг там и в самом деле что-то есть. И тогда лучше с ним не ссориться.
Осмотрев машину, он нашел в держателях дробовик, а в бардачке — початую пачку печенья «Орео». Несколько штук он сразу же запихал в рот и, жуя, вывел машину со стоянки. Куда ехать, он даже не представлял, а потому просто поехал вперед по улице.
Первое впечатление о ее пустынности оказалось ошибочным. В окнах домов мелькали перепуганные лица, из ресторанчика «Тако Белл» махали руками какие-то люди. Антонио обратил внимание, что они забаррикадировали дверь изнутри, словно это могло им помочь с такими-то огромными окнами-витринами. Помочь он им ничем не мог, только обнадеживающе помахал в ответ и прибавил газу. За что едва не поплатился на первом же перекрестке, когда огромный «тахо» вылетел из-за угла и, визжа тормозами и оставляя черные полосы горелой резины, пронесся перед самым носом его автомобиля.
— Твою мать… — только и успел выдохнуть Антонио, после чего сразу же сбил человека.
Точнее сказать, тот сам бросился под колеса. Капот ударил его, человек подлетел в воздух и упал на асфальт. Антонио выскочил из машины, и сунулся было к пострадавшему, но тут же отшатнулся. Тот, со сломанными ногами, полз к нему, утробно подвывая. Уже знакомый остановившийся взгляд дал понять Антонио, что перед ним очередной опасный сумасшедший. Отступив, он забрался в «шеви» и дал задний ход. Аккуратно объехал ползущего и двинулся дальше, на этот раз не особенно разгоняясь.
Несколько раз он слышал мольбы о помощи, но не останавливался. То и дело на улице попадались брошенные или столкнувшиеся машины, из одной выскочила женщина в дорогом деловом костюме и некоторое время гналась за Антонио. Потом с крыши закусочной кто-то открыл по автомобилю огонь из автомата. Блок мигалок разлетелся в стороны цветными осколками пластика, и Антонио поспешно свернул за угол.
Он уже понял, что из города нужно выбираться. Нужно было лишь затариться едой и водой в одном из магазинчиков, благо все они выглядели брошенными. Вот, к примеру, здесь, подумал Антонио, заметив аляповатую вывеску с надписью «Деликатесы Бартлби», и в эту секунду заметил девочку.
Девочка сидела на краешке тротуара, на бордюре. Она была одета в джинсовый комбинезончик с вышитым спереди медведем Йоги, а в руках держала баночку колы. В детях Антонио совершенно не разбирался, и потому даже не мог сказать, сколько ей лет. Примерно пять-шесть, решил он и остановил машину.
Девочка посмотрела на приближающегося полицейского и сказала:
— Привет!
— Привет. Ты что здесь делаешь совсем одна?! — спросил Антонио, опускаясь на корточки.
— Я была не одна, сэр, — с достоинством произнесла девочка. — Я была с папой. Но потом на папу набросились какие-то люди и хотели его съесть. Папа стал с ними драться, а мне велел бежать. Я побежала и прибежала сюда.
— Где это случилось?
— Вон там, — девочка махнула рукой туда, откуда он только что приехал.
— Садись в мою машину.
— Папа и мама не разрешают мне садиться в машину к незнакомым людям.
— Я же полицейский. Полицейские всем помогают.
Боже, какую чушь я несу, подумал Антонио. И зачем мне девчонка?! Куда я ее дену?
Однако он открыл дверцу и помог девочке забраться на переднее сиденье.
— Сиди здесь и никому не открывай. Что тебе принести поесть?
— Ничего, сэр. Только попить. Кола уже кончилась, — сказала девочка. — Вы можете называть меня Полли, сэр.
— Никому не открывай дверь, Полли. И вообще, спрячься, чтобы тебя не было видно. Я скоро вернусь.
Магазинчик был пуст. Точнее, не совсем пуст: на полу у холодильников с напитками лежал пузатый человек в фартуке, видимо, хозяин. Из его груди торчал большой кухонный нож, второй нож, поменьше, вонзился в левый глаз. На прилавке лежал надрезанный кусок ветчины.
— Что ж за чертовщина творится… — пробормотал Антонио, осторожно пробираясь мимо трупа и прислушиваясь. В руке он держал револьвер.
Однако из подсобки никто не бросался. Немного успокоившись, Антонио взял несколько пластиковых пакетов и напихал в них минеральную воду, сэндвичи, несколько банок с разными консервированными деликатесами и блок жевательной резинки. На первое время достаточно, решил он.
Полли послушно ждала его в машине, свернувшись на полу возле сидений.
— А разве можно ездить без детского сиденья? — спросила она строго, когда Антонио завел мотор.
— В полицейской машине можно. А теперь ляг на сиденье и не мешай мне, — сказал Антонио.
— Хорошо, сэр, — ответила девочка.
Из города они выбрались без особых приключений. Снова махали из окон и с крыш с просьбой о помощи, снова пытались догнать автомобиль, несколько раз бросались наперерез, но Антонио резко маневрировал, избегая столкновения. Машин попадалось немного, и почти все, как и Антонио, ехали прочь из города. Из того, на что Антонио обратил особое внимание, запомнились сгоревший бронетранспортер Национальной гвардии и разбившийся вертолет, дымно горевший прямо посередине улицы. Рядом с вертолетом лежал на боку экскурсионный автобус, возле которого ползало несколько человек. Останавливаться Антонио не стал — скорее всего, это были сумасшедшие, а от них добра не жди.
Девочка, как ни странно, мирно спала на заднем сиденье. Это была обычная патрульная машина без решетки между передними и задними сиденьями, поэтому Антонио перегнулся через спинку и накрыл Полли курткой, валявшейся в углу. Надо бы сплавить девчонку кому-нибудь, он же совершенно не умеет возиться с детишками. Ладно, подумал Антонио, за городом должны быть какие-то лагеря спасателей… Туда и сдам. А потом смоюсь — тут-то как нельзя, кстати, пригодится полицейская форма. Главное — не наткнуться ни на кого, кто мог бы знать офицера Манчини в лицо.
Остановившись ненадолго, Антонио съел сэндвич с копченой колбасой и запил несколькими глотками воды. На мгновение его начали мучить угрызения совести по поводу Джокера, который так и остался запертым в камере, но Антонио решительно их подавил. Если бы он открыл дверь, чернокожий воришка обязательно на него бросился бы. И, не исключено, его все равно пришлось бы убить. А так он просидит в камере, пока не наведут порядок. Несколько дней выдержит, а потом им займутся медики.
Что происходит вокруг, Антонио понимал в самых общих чертах: люди сходят с ума и бросаются на других. Иногда даже пытаются сожрать — Антонио видел, как мужчина в спортивном костюме для бега с упоением глодал руку лежащей на тротуаре пожилой мексиканки. Наверное, какая-то утечка химикатов, влияющих на мозги, решил он сначала, но потом сообразил, что в таком случае досталось бы всем подряд. А значит, это эпидемия. Но психические расстройства ведь не бывают заразными?
— Главное, что я здоров, — прошептал Антонио. — Кажется, это называется иммунитет… Или я еще могу заразиться? Черт, не хотелось бы…
Сзади завозилась Полли. Антонио хотел повернуться и спросить, не хочет ли девочка есть, но в этот момент ему в шею впились мелкие острые зубы.
Антонио успел резко наклониться вперед, и зубы соскользнули. Открыв дверцу, он боком вывалился из машины и увидел, как Полли резво перебирается через спинку сиденья, чтобы добраться до него.
Антонио хотел захлопнуть дверцу, но ремень безопасности свесился наружу и блокировал ее. Полли сползла на водительское кресло и прыгнула, целясь вцепиться в горло. Это ей удалось, но Антонио без труда оттолкнул тонкие ручонки и отшвырнул девочку прочь. Она покатилась по асфальту и осталась лежать, очевидно, оглушенная падением.
Тяжело дыша, Антонио сел и вытащил револьвер.
Он понимал, что не сможет выстрелить в ребенка, но в любую секунду на него мог броситься кто-то еще.
Полли так и лежала. Потом маленькая ладошка сжалась в кулак. Снова разжалась, пальцы заскребли по асфальту.
— Твою мать! — выругался Антонио, поспешно забрался в машину и газанул. Маленькое тельце осталось лежать посередине улицы, потом медленно встало на четвереньки и зарычало.
Ничего этого Антонио, слава господу, уже не видел.
Никакого лагеря спасателей он не обнаружил. Переночевал прямо в машине, съехав с трассы и отогнав ее подальше за холмы, чтобы не было видно с дороги. Антонио надеялся, что безумцы вряд ли станут бродить по пустынным и безлюдным местам — у них ведь, похоже, совсем другие цели… Уснуть было страшно, все время казалось, что едва он уснет, сразу же кто-нибудь разобьет стекло и вытащит его, спящего и беззащитного, наружу. Конечно, в полицейском автомобиле стояли специальные усиленные стекла, но Антонио все равно сидел с дробовиком на коленях и лишь задремывал на несколько минут, дергаясь от любого шума.
А их хватало. То завывал койот, то кто-то шуршал под днищем машины — ящерицы, что ли… Ближе к трем часам зашумел ветер, поднял тучи песчаной пыли. А потом Антонио стало казаться, что вокруг машины кто-то бродит. Бормочет, тихонько хихикает, словно сам себе рассказывая забавные шутки, осторожно трогает капот и багажник… Антонио вглядывался в темноту, где кружились песчинки, но ничего не мог разглядеть, а выйти наружу не решался. Даже помочиться ему пришлось в пустую бутылку из-под минеральной воды.
Тем не менее, вломиться в автомобиль никто не пытался, и бормотание с хихиканьем Антонио отнес на счет своего уставшего от передряг и бессонницы мозга. Под утро, когда солнце уже начало вставать, он все-таки уснул по-настоящему и проспал чуть больше часа. Потом вышел из машины, обошел вокруг в поисках следов ночного гостя. Ничего не увидел, покачал головой. Умылся, съел сэндвич и поехал к трассе, временами увязая в наметенном ветром песке.
Как только он выехал на трассу, то увидел сползший на обочину длинный «Кадиллак». Фасонистый, розового цвета, с откидным верхом (сейчас он был закрыт). Обычно на таких ездят наркодилеры, сутенеры или просто богатые идиоты с отсутствием какого-либо вкуса. Возле «Кадиллака» стоял человек и махал руками.
Подкатив поближе и остановившись, Антонио попытался его рассмотреть. Точно, криминальный тип — солнцезащитные очки, широкополая мягкая шляпа, несмотря на жару — модная в среде сутенеров шуба из какого-то диковинного зверя, толстая золотая цепь с огромным кулоном. Вроде бы незнакомый, хотя кое-кого из этих парней Антонио хорошо знал.
Сумасшедший или нормальный?
Степень сумасшествия оценить Антонио пока не научился. Тем более все безумцы вели себя по-разному. Одни — совсем как дикие звери, другие сохранили зачатки интеллекта и могли, скажем, самостоятельно открыть дверь или даже пользоваться оружием. Вдруг этот субъект его заманивает?
Антонио опустил стекло и высунул голову.
— Что вам нужно? — крикнул он.
— Сэр, помогите! Сэр! — умоляюще попросил человек в шубе. — У меня здесь женщина… Она рожает! Вы полицейский, вас учили это делать, а я ни черта не соображаю… В городе творится жуткая хрень, больницы не работают, я еле оттуда удрал!
Только этого мне не хватало, подумал Антонио. Роды принимать он, естественно, не умел и даже не представлял, чем может помочь этому типу. Однако подъехал ближе, остановил машину возле «Кадиллака» и выбрался наружу.
— Спасибо, сэр! — тип, с виду латиноамериканец, схватил его за руку и потащил к задним сиденьям. — Вот, моя жена.
Антонио заглянул внутрь и отшатнулся.
Там лежала связанная женщина. Беременная, несомненно, но явно не собиравшаяся пока рожать — даже Антонио понимал, что живот у нее для этого маловат. Зато она была безумной. Она громко клацала и скрипела зубами, из прокушенной губы сбегала струйка крови. При виде Антонио она задергалась еще сильнее и попыталась встать.
— Э-э… — начал Антонио, и тут ему в бок уперлось что-то твердое. Покосившись, он увидел ствол дробовика «ремингтон», который латинос, вероятно, прятал под шубой.
— Ей никто не хочет помогать, сэр, — объяснил он. — Но я знаю, Присцилла не сошла с ума, как все остальные. Это предродовой синдром, или как оно называется у врачей… Вы должны ей помочь.
— Приятель, я не умею, — как можно более миролюбиво сказал Антонио. — Я даже не коп. Эта форма с машиной вместе достались мне совершенно случайно.
— Ты мне врешь, — пробормотал латинос, и Антонио понял, что перед ним — сумасшедший. Обычный, настоящий сумасшедший, а не из этих новых. Что, в целом, не меняло ситуации.
Объяснять ему, что с женой дела плохи и дело не в скорых родах, а совсем в другом, было бессмысленно. Надо было выкручиваться. И Антонио не стал тянуть.
— Хорошо, — сказал он. — Мне нужна вода, много воды. И спирт. Для обеззараживания.
— В машине, в холодильнике, есть виски, возьми сам, — не повелся на уловку человек в шубе.
— А вода?
— Вода в багажнике. Открой.
Антонио подошел к багажнику. «Ремингтон» все так же впивался ему в бок. Открыл, увидел десятилитровую прозрачную канистру.
— Думаю, этого достаточно, — сказал он.
Женщина на заднем сиденье все так же билась и скрежетала зубами, будучи не в силах дотянуться до своей добычи. Антонио нашел в портативном холодильнике бутылку хорошего бурбона, сделал большой глоток и стал тщательно протирать руки, плеснув на них. Нужно было как-то отвлечь латиноса и выбить у него дробовик. Иначе беда.
Неожиданно детали увиденного сложились в его голове в некий причудливый паззл. Розовый «Кадиллак». Присцилла.
Розовый «Кадиллак» Элвис Пресли подарил своей любимой матери.
Жену Элвиса звали Присцилла.
Может быть, это тот самый шанс.
— Если будет девочка, назовешь ее Лиза-Мария, как Король? — небрежно спросил он, продолжая тереть ладони. Латинос оживился.
— Ты врубаешься?! Сейчас мало кто по-настоящему врубается в Элвиса…
— Парень, я с детства его слушаю. На свете нет ничего лучше, уж поверь.
И Антонио просвистел несколько тактов из «Биг Босс Мэн». Латинос притопнул ногой в остроносой туфле на высоком каблуке и воскликнул:
— Как здорово, что я встретил именно тебя! Это провидение, слышите, сэр?! Это само провидение!
«Ремингтон», однако, никуда не девался, разве что перестал давить на ребра так сильно. Антонио отряхнул руки и выпрямился.
— Что ж, пора приступать, — сказал он. — Я хотел бы, чтобы ты…
И тут он замер, уставившись куда-то вдаль, на уходящую за горизонт дорогу, над которой плыло зыбкое марево. Латинос забеспокоился.
— Что? Что я, сэр?! Что вы там увидели?!
— Элвис, — пробормотал Антонио, словно не веря своим глазам.
Ствол «ремингтона» дрогнул.
— Что?! — дрожащим голосом переспросил латинос.
— Элвис… Ты видишь его?!
— Где?! — завертел головой латинос. — Что вы говорите, сэр?!
— Вон! Вон он идет по дороге, в синих замшевых туфлях… Машет нам рукой, ты видишь?!
Антонио говорил так горячо и убедительно, что едва сам не увидел в колеблющемся горячем воздухе фигуру в знакомой кожаной куртке, с гитарой на плече.
— Король?!
Латинос замер.
Ствол «ремингтона» убрался.
Антонио резко развернулся и ударил латиноса локтем в лицо. Тот выронил дробовик, закатившийся под машину, и схватился за разбитый нос. Антонио в несколько прыжков отказался возле своего «шеви» и, расшвыривая в стороны колесами песок, рванул с места. Вслед ему раздались несколько выстрелов — поклонник Пресли оказался шустрым и быстро подобрал дробовик — но Антонио был уже далеко.
В следующий раз он остановился, когда увидел дом на колесах «виннебаго». Это была хорошая машина, полезная, и неплохо бы в нее пересесть, подумал Антонио. Но «виннебаго» уже был занят, в чем он убедился, заметив в нем человека.
— Вряд ли это снова чокнутый, — сказал сам себе Антонио и, вытащив из кобуры револьвер, вылез из салона. Он просто больше не мог быть один.
— Все в порядке, офицер! — крикнул человек, прячущийся за высоким бортом дома на колесах. — Вы, в самом деле, полицейский?
— Офицер Манчини! — крикнул в ответ Антонио. — Вы нормальный, надеюсь?
— Э-э… Да, а вы?
— Я тоже. Чем докажете?
Возле «виннебаго» возникла пауза. Кажется, человек с кем-то советовался, стало быть, он там не один. Ерунда, если бы у них были дурные намерения, они его попросту пристрелили бы. Неожиданно из-за машины вышел чернокожий и громко сказал:
— Мы тут все нормальные, офицер. Ненормальные с вами не стали бы разговаривать.
— Ерунда, — возразил Антонио, держа револьвер стволом вверх. Именно так держал свою любимую армейскую «беретту» Мактирнан перед тем, как стрелять в него в банке… — Со мной с утра один болтал-болтал, а потом стал палить из дробовика.
— Ты его прикончил, надеюсь? — осведомился негр.
Антонио выразительно хмыкнул.
— Хотите перекусить? — доброжелательно спросил второй. — Мы как раз собирались. Заодно расскажете, что у вас тут происходит. Я — Ростислав Шибанов.
Снова русский? Везет мне на русских, подумал Антонио. Кажется, он где-то слышал эту фамилию… Что-то говорил Билли Свантессон, да. Какой-то хоккеист. Боже, еще один русский, еще один хоккеист. Что ж, как говорил сумасшедший фанат Элвиса, это провидение.
— Если бы я сам знал, мистер Шибанофф, — грустно произнес Антонио. Он засунул револьвер в кобуру, забрал из автомобиля укрепленный в держателе дробовик и обошел «виннебаго».
Возле дома на колесах стояли еще двое: смуглая девушка, красивая, словно фотомодель, и девочка-японка.
— О, да у вас тут целая компания! — добродушно сказал Антонио. — Это ваш «виннебаго»?
— Нет, нашли на трассе. Решили немного здесь задержаться… Хотя это выглядит не совсем законно, понимаю…
— Законы, похоже, несколько видоизменились. По крайней мере, в академии меня учили совсем другому, — входя в новую роль, сказал Антонио, он же теперь офицер Манчини.
Однако эти люди ему почему-то сразу понравились, а потому понравилась и роль.
Он еще не знал, что играет в последний раз, и играть ему осталось совсем недолго…
Карл Макриди сидел на ящике из-под тормозных колодок и ел бобы со свининой.
Это было не блюдо домашней кухни, а разогретые в микроволновке консервы, которые он немного сдобрил молотым перцем. Макриди считал, что пища должна быть в первую очередь сытной, во вторую — полезной и уж в третью — вкусной. О полезности консервированных бобов с мясом специалисты по питанию могли бы с ним серьезно поспорить, но Макриди не любил прислушиваться к чужому мнению, если имел достаточно оформленное собственное.
Дела шли плохо. За последние два дня он не продал ни одного автомобиля. Зато купил тринадцать, небывалая штука… И перестал покупать вчера после полудня, после того, как понял, что у него скапливается лишний товар. Да, люди отдавали вполне приличные тачки за бесценок, но что с ними делать? Солить впрок? К тому же они требовали наличные и куда-то спешили…
Смуглый тип в дорогом итальянском костюме, отдавая Карлу ключи от вполне приличного «Понтиака» и торопливо расписываясь, пробормотал:
— Там творится какая-то хрень, приятель… Мы с братом решили свалить на время на Восток, в Небраску. У него там домик.
— А что именно творится? — осторожно уточнил Макриди, щелчком сбивая с ветрового стекла машины дохлого жука.
— Не знаю… Неспокойно мне. У меня бабка, она с Гаити, малость ворожила. Мне тоже от нее кое-что перешло, ну, ты понимаешь… В воздухе что-то есть, приятель. Плохие флюиды, кажется, так это называется в книжках про экстрасенсов. А утром мой сосед взбесился. Обычный парень, иногда заходил ко мне попросить льда, вежливый… А тут кинулся на консьержа с ножом, прирезал, потом еще одну старуху, которая спустилась за почтой. Копам пришлось его застрелить, весь холл в кровище. Спокойный был такой, здоровался… Цветочки у себя разводил…
Покачав головой, смуглый сунул деньги во внутренний карман пиджака и побежал к открытому спортивному «мерседесу», где его поджидал брат.
Именно после его визита Макриди закрыл металлические ворота и повесил табличку: «Closed». А потом отпустил по домам всех сотрудников, кроме Сонни Боя.
Карл оглядел заполнившие стоянку разноцветные автомобили. На любой вкус, на любой кошелек… Конечно, он не занимался такими тачками, как «Бугатти» или «Ламборджини». Точнее, занимался, но не здесь и не в полном соответствии с законами штата. Да что уж там — в полном несоответствии с ними. А здесь — ничего экстраординарного, рабочие лошадки. Какие-то подороже, какие-то — подешевле. Одни простенькие, другие — с наворотами. Одни проедут еще тысячи миль, другие, несмотря на сияющие кузова, сдохнут через месяц-два. В гараже Макриди работали толковые парни, которые могли из развалюхи создать видимость вполне пристойного автомобиля, а что с ним будет дальше, их уже не заботило.
Макриди умел и любил продавать машины. И сопутствующий этой профессии обман считал ее неотъемлемой частью. Нет, в самом деле: если ты считаешь, что тебе предлагают новенькую «Тойоту» — внедорожник за смешные деньги и не видишь тут подвоха, значит, ты дурак. А закон рынка еще со времен неандертальцев или когда там люди начали что-либо втюхивать друг другу, гласит: не будь дураком. Что мешает заглянуть под капот, послушать, как работает двигатель? Не разбираешься? Получи тачку и потом расхлебывай. Претензии не принимаются.
Всему этому научил Карла отец, умерший в позапрошлом году от рака печени. Дуэйн Макриди гордился, что у него та же болезнь, что и у Стива Джобса. Даже собирался делать пересадку, но потом сказал сыну:
— Знаешь, я передумал. Если уж господь напихал в меня весь этот ливер, стало быть, с ним меня и засунут в печку крематория. Мне чужого не надо. Я этому принципу всю жизнь следовал, если только это, конечно, не касалось денег.
Старый Дуэйн отошел от дел уже давно. Первое время он еще заскакивал пару раз в неделю — посмотреть, как идут дела и не нужно ли дать полезный совет, потом стал появляться реже, затем ограничился телефонными звонками. За последние пять лет старик приезжал только раз — когда Карл привез и установил на принадлежавшей ему автосвалке новенький гидравлический пресс для металлолома. С собой Дуэйн привез бутылку калифорнийского брюта и торжественно разбил ее о ярко-зеленый корпус пресса, забрызгав все вокруг пеной.
— Хорошая вещь, сынок, — одобрил он приобретение. — Жалко, что ее сделали узкоглазые (пресс был японский), ну да что ж поделать, если старая добрая Америка разучилась работать руками…
Дуэйн любил все американское, особенно автомобили. В его гараже стояли любовно восстановленные «Такер-седан», «Шевроле-бель эйр», «додж-чарджер», пара трогательных в своем уродстве «гремлинов» и несколько огромных древних «линкольнов» и «кадиллаков». Эти машины размером с добрый катер пожирали горючего столько же, сколько какая-нибудь богом забытая страна. Впрочем, по делам отец предпочитал ездить на небольшой и экономичной японской «Хонде».
— Кэп?
От раздумий Макриди оторвал Сонни Бой. Он подошел, вытирая ветошью испачканные машинным маслом руки, и сел рядом на складной стульчик.
— Что тебе, Сонни?
— Я закончил с тем красным «Ниссаном». Осталось поменять стеклоподъемник в правой задней двери, и можно выставлять.
— Возьми себе пива, Сонни, — мрачно произнес Макриди.
Сонни швырнул ветошь в мусорный контейнер и направился к холодильнику.
Сонни Бой был невесть кем. Сам он утверждал, что его отец — мулат с Антигуа, а мать — канадка с эскимосской примесью, притом фамилия его была Вассерман. В Вегас он явился автостопом и приплелся к Макриди в поисках работы.
Парень оказался хорошим механиком, лишних вопросов не задавал, жил в подсобке, где еле-еле умещались армейская койка, телевизор и небольшой пластиковый столик. В свободное время ездил в тир или просто в пустыню — пострелять по консервным банкам.
По утверждениям Сонни, он отслужил почти год в Ираке снайпером. Макриди сначала услышанному не поверил, но потом нашел в вещах Сонни фотографии, на которых механик, одетый в камуфляж с бронезащитой, позировал на фоне сгоревшего иракского танка. В руках у Сонни была снайперская винтовка XM2010 Enhanced Sniper Rifle с сошками и огромным оптическим прицелом, а рядом лежали трупы танкистов, видимо, успевших покинуть подбитый Т-72, но не избежавших меткой пули.
Потом Макриди посмотрел, как Сонни стреляет, и окончательно убедился, что парень не врет. За что его уволили из армии США, интересоваться у парня не стал. Какая разница, в конце концов.
Свою нынешнюю винтовку — обычный «ремингтон», оснащенный простенькой оптикой — Сонни с соизволения хозяина хранил в офисе, в сейфе. Там же, где и сам Макриди хранил часть своего небольшого арсенала.
Последний, также являлся наследством старого Дуэйна, которому довелось повоевать во Вьетнаме и в полной степени осознать пользу и мощь огнестрельного оружия. Отец пробыл там несколько месяцев в составе «Тропической молнии» — Двадцать пятой пехотной дивизии — пулеметчиком и был тяжело ранен во время операции «Эттлборо».
Дуэйн начал учить мальчика стрелять (в основном по ящерицам), когда тому исполнилось шесть. Забавно было смотреть, как после удачного попадания неудачливый ядозуб практически разлетается в клочья. За годы тренировок Макриди-младший добился серьезных успехов, но Сонни стрелял значительно лучше.
— Держите, кэп, — Сонни сунул Карлу ледяную банку «Молсона». — Я вам тоже взял. Жарко сегодня…
Макриди откупорил банку и слизнул с пальца брызнувшую пену.
— Можно было и не закрывать, — пробормотал он. — С тех пор, как я повесил табличку, больше никто не приезжал. Странно — сначала скинули столько тачек за бесценок, а потом — вообще как отрезало. Что думаешь, Сонни?
— Они едут из города.
— В смысле? — Карл повернулся к механику.
— Они едут из города, — повторил Сонни, сделав большой жадный глоток. — Я несколько раз поднимался наверх проветриться, оттуда хорошо видна трасса. Машины идут из Вегаса, причем их больше, чем обычно. В городе что-то происходит, не иначе… По телику сказали, какие-то беспорядки.
— Да, один тип сказал мне, что там нечисто…
— Посмотрим, что будет дальше, кэп. — Сонни почему-то упорно называл Макриди «кэпом». Почему — Карл не стал спрашивать, как и о причинах увольнения из армии. Кэп так кэп, в этом даже что-то есть.
Сонни был прав: у них имелся изрядный запас продуктов и пива, кое-какое оружие, да и жил Макриди преимущественно на втором этаже, над офисом. Квартира в Вегасе обычно пустовала. Никто к ним не заезжает? Ну и пускай катятся к черту, в конце концов, это можно считать своего рода отпуском. А когда копы или национальные гвардейцы разберутся, все станет на свои места.
— Верно, Сонни. Тогда поставь новый стеклоподъемник, как отдохнешь, и на сегодня ты свободен. Кстати, нет желания смотаться в город и посмотреть, что там делается? Мог бы взять мой «Старкрафт».
— Нет, кэп, что-то у меня нет такого желания, — честно признался Сонни, метко попал пустой банкой в мусорный бак и отправился в мастерскую. Макриди посмотрел вслед механику, убрал остатки своего обеда и поднялся на второй этаж.
Большая комната, из которой можно было выйти на плоскую крышу офиса, сочетала в себе и кабинет, и спальню, и небольшую кухню. Одну стену полностью занимали книжные полки. Карл любил читать и терпеть не мог новомодные электронные читалки, полагая, что буквы должны быть напечатаны на бумаге. Книги были аккуратно расставлены по темам: религия, военное дело, автомобили и прочая техника, история… Художественная литература практически отсутствовала, за исключением нескольких вестернов и романов о вьетнамской войне. Отдельный стеллаж был выделен оружейным журналам. Карл Макриди являлся верным членом старейшей постоянно действующей организацией защиты гражданских прав в Соединенных Штатах — Национальной стрелковой ассоциации, и регулярно направлял им изрядные пожертвования.
Над виниловым диваном висели постер фильма 1970 года о генерале Джордже Паттоне и большой портрет гитлеровского фельдмаршала Эрвина Роммеля, известного также под кличкой «Лис пустыни». Карл Макриди искренне уважал этого талантливого полководца, который притом не запятнал себя какими-то особенными преступлениями, в отличие от других фашистских военных деятелей. Даже участвовал в заговоре против Гитлера, а затем покончил с собой в обмен на благополучие его семьи.
Карл с детства любил и уважал армию, но отец решительно пресек его, так и не начавшуюся, военную карьеру.
— Видишь ли, Карл, — заметил он как-то, начищая свою медаль «Пурпурное сердце», — нынешняя армия — это совсем не то. Во второй мировой, во Вьетнаме — вот там люди воевали. А сейчас воюют роботы и компьютеры. Нажал кнопку здесь — и на другой стороне планеты взлетел на воздух целый город. Какая же это война?!
— А если на нас нападут русские?! — спросил Карл, с завистью глядя на медаль. Как раз на днях он посмотрел «Красный рассвет» — новый боевик, в котором обычные школьники дали отпор советским спецназовцам, захватившим американский городок.
— Русские не такие дураки. И мы тоже не такие дураки, чтобы нападать на русских, — покачал головой Дуэйн, убирая награды в бархатную коробочку. — Мы все сделаем иначе, потихоньку. Вот посмотришь.
И в самом деле, через несколько лет в Советском Союзе стал править Горбачев, а еще через несколько Советского Союза не стало. Отец тогда крепко выпил на радостях, но отношения к современной армии не изменил:
— Наши бездельники в том же Афганистане сидят среди кондиционеров, покуривая сигары и попивая «Будвайзер» из холодильника, и возмущаются, если вовремя не подвезли свежий номер «Хастлера» или туалетную бумагу. Бог ты мой, у них там даже бабы служат! Даже бабы! Нет, Карл, такая армия тебе не нужна. А научиться выживать можно и самому. Этот мир все равно рано или поздно рухнет, попомни мои слова. Тогда все и станет на свои места: компьютеры и роботы превратятся в бесполезный хлам, а рулить станет мужик с крепкими кулаками и парой толковых стволов. Такой, как я. Или ты, если тебе в голову не втемяшится какая-нибудь дурь.
Никакая дурь в голову Карла не втемяшилась, отец мог не волноваться на этот счет. Да и некогда ей было втемяшиваться: однажды Дуэйн сообщил, что всем теперь станет заниматься Карл, и если тому угодно угробить бизнес и сдохнуть в картонной коробке под мостом, так в добрый путь.
Бизнес Карл не угробил и даже немного расширил, но не за счет торговли подержанными автомашинами. Нет, с ними тоже все шло нормально, но однажды вечером, когда Карл уже собирался погасить свет в офисе и подняться к себе, чтобы съесть пиццу с анчоусами и посмотреть очередную серию «Lost», на стоянку въехал серый фургон. Большой, в таких перевозят мебель или другие громоздкие вещи…
— Эй, друг, мы уже закрылись! — прокричал Макриди.
— Я ненадолго, мистер Макриди, — сказал человек, вылезавший из пассажирской дверцы. Это был плотный мужчина с густыми рыжеватыми бакенбардами, одетый в кожаную куртку и клетчатые льняные брюки. Руки он тут же засунул в карманы, и Карл неожиданно ощутил угрозу, исходящую от незнакомца. Причем угрозу не активную, а скрытую. Так лев лениво лежит среди саванны, благодушно посматривая по сторонам, но все знают, что подходить к царю зверей не следует.
— Меня зовут Бреннан Коннолли, — сказал человек с бакенбардами.
Боковая дверца фургона со скрипом съехала по направляющим, и на бетон спрыгнули еще двое. Крепкие бритые ребята.
— Это Робби и Джон, можешь не обращать на них внимания. А ты, значит, Карл Макриди.
— Да, сэр, но я не понимаю, чем я могу…
— Ты можешь мне помочь для начала тем, что помолчишь, — мягко произнес Коннолли. — Идем-ка вон туда, в твою уютную контору. Выпьем и поговорим.
Макриди ничего не оставалось, как выполнить просьбу — или приказ?! Все работников он уже отпустил, а Сонни в то время у него еще не работал и даже не воевал в Ираке.
Предложив незваным гостям сесть, Карл поинтересовался, что они будут пить.
— Выпивка у меня с собой, мистер Макриди. Давай стаканы, — распорядился Коннолли, и один из бритых — то ли Робби, то ли Джон — выставил на стол бутылку «Пэдди». — Лед мне не нужен.
Карл принес четыре стакана.
— Два, — покачал головой Коннолли. — Ребята на работе.
Робби и в самом деле вернулся к фургону, а Джон сел поодаль на стул и, казалось, полностью углубился в изучение настенного календаря с рекламой шин «Данлоп».
Коннолли разлил виски по стаканам, приветственно поднял свой и сделал маленький глоток. Почмокал губами, кивнул:
— Конечно, домашнее питье, которое гонит мой брат в Донегале, куда лучше, но где ж я его здесь возьму… За знакомство, мистер Макриди?
— За знакомство, — согласился Карл. Пил он мало и редко, а потому лишь пригубил.
— Я немного знал вашего отца, — помолчав и сделав еще несколько глотков, начал Коннолли. Только сейчас Карл заметил, что глаза у гостя разного цвета, синий и зеленый. Бывает же. Раньше Карл видел такое только у кошек. — Скажем так, имел с ним некоторые взаимовыгодные дела. Он вам, наверное, обо мне ничего не рассказывал.
— Нет…
— Зовите меня Бреннан.
— Нет, Бреннан. Кстати, раз уж так, то зовите меня Карл… Нет, отец ничего о вас не рассказывал.
— Что ж, видимо, Дуэйн не счел нужным. Я его даже понимаю… Поэтому, собственно, и решил обратиться к вам напрямую, минуя старика. Я не стану ходить вокруг да около, Карл. Я представляю организацию, которая называется NORAID. Мы, ирландцы, живущие в Соединенных Штатах, занимаемся тем, что помогаем нашим землякам, ведущим борьбу в Северной Ирландии.
— Ирландской республиканской армии?
— Если угодно, называйте их так, пусть это и не совсем правильно. Какая, в самом деле, разница? Главное, что эти люди не тратят время на пустые переговоры с британскими оккупантами, как партия Шинн Фейн, а занимаются делом. И, если в вас действительно течет настоящая ирландская кровь, мы ждем от вас помощи.
— А если нет? — шевельнул непослушными губами Макриди.
— А если нет, то я допью виски и уеду. Убирать вас никто не собирается, Карл. Зачем? Даже если вы тотчас побежите в ФБР, что вы им расскажете нового обо мне? Они и без вас таскаются по пятам, прослушивают мои разговоры, роются в компьютерах и мусорных бачках… Тщетно. У них нет на меня ничего конкретного. И не будет, уверяю. А главное, что сможете доказать? Нет, я хочу, чтобы вы сделали свой выбор осознанно, а не под дулом пистолета. Кстати, в последнем случае чаще всего все и заканчивается плачевно. Человек с перепуга клянется в верности, постепенно узнает то, что знать ему не следует, и уж тогда бежит в ФБР. Не все успевают добежать, Карл. Не все.
Коннолли подмигнул и подлил себе еще немного янтарного напитка.
— На человека лучше всего действуют убеждение и деньги. Не испуг и не угрозы, нет… Особенно если человек этот — не половая тряпка, о которую все вытирают ноги. А вы, Карл, не такой. Я навел справки. И, кстати, коль уж я заговорил о деньгах — мы всегда готовы помочь вам, если вы поможете нам.
— Каким образом?
— Начну с того, каким образом можем помочь мы. Что там с мистером Дином Янгом? Он по-прежнему не желает продавать вам авторемонтную мастерскую в Индиан-Спрингс?
— Да, но откуда…
— Я же говорил — я навел справки. Уверяю, уже завтра мистер Янг изменит решение. И много не запросит, о нет.
Макриди внимательно посмотрел на террориста (а Бреннан Коннолли, несомненно, именно таковым и являлся).
— А что должен буду делать я? Каковы мои функции, Бреннан?
— Самые разные, Карл, — с улыбкой произнес Коннолли. — Разумеется, никто не заставит вас бегать с автоматом по улицам Белфаста, взрывать полицейские участки и вообще лететь в Европу. Специалисты должны заниматься тем, что они умеют. Вы — автомеханик, торговец.
— Хороший стрелок, раз уж вы обо мне все знаете, — дополнил Макриди.
— Неплохой, да. Но стрелков найти не проблема. Хорошего автомеханика найти сложнее, уж поверьте. К тому же вы умеете держать себя в руках, мало пьете… Эх, сколько отличных парней мы потеряли только из-за того, что они лишний раз не могли удержаться, чтобы не присосаться к бутылке или пивной кружке… Ваша мастерская находится недалеко от города, но в то же время довольно уединенно расположена. Видите, как все складывается, Карл? И просить вас о чем-то нереальном мы не собираемся. Поэтому я надеюсь, что вы согласны.
Макриди поднял стакан. Он понимал, во что ввязывается, и понимал, что очень и очень не хочет в это ввязываться, но от Коннолли исходила плотная аура убеждения. Она буквально оплетала, затягивала в свои сети… Почему бы и нет? Зачем отказываться? Тем более просить о чем-то нереальном Коннолли не собирается…
— Я согласен, Бреннан, — сказал Карл.
Коннолли улыбнулся.
На следующее утро ему позвонил Дин Янг и торопливо сообщил, что готов продать мастерскую в Индиан-Спрингс.
Люди из NORAID и в самом деле не донимали Карла. Несколько раз пригоняли на ремонт автомобили — самые обычные, явно не в угоне, без пулевых пробоин или связанных людей в багажнике… Трижды просили подержать в гараже фургоны наподобие того, на котором приезжал Бреннан Коннолли. Карл загонял их в небольшой бокс, стоявший на отшибе и обычно пустующий. Что находилось в фургонах, он никогда не интересовался.
Сам Коннолли приезжал раз в пару месяцев — выпить по стаканчику виски (это был всегда ирландский: «Пэдди», «Грин Спот», «Коннемара», «Тирконнелл», «Рэдбрист») и поговорить — в основном о ничего не значащих вещах. Делал он это поздними вечерами, а порой и ночью.
В один из визитов Коннолли предложил купить гидравлический пресс. Карл согласился, потому что вещь была нужная, на свалке за мастерскими и выставочной площадкой давно скопились десятки, если не сотни, тонн ржавого металла, а спрессованным его и транспортировать, и продавать было значительно проще. К тому же пресс продавался по совершенно смешной цене; впрочем, его хозяин вряд ли так уж много по этому поводу смеялся.
Неделю или две торжественно открытый в присутствии отца пресс исправно давил исковерканные «форды» и «тойоты», пока однажды за полночь Карла не разбудил телефонный звонок. Это был Робби, один из людей Бреннана Коннолли.
— Мы будем через четверть часа, подготовь пресс, — велел он. Карл включил освещение на территории и, зевая, пил кофе, когда к офису подъехал длинный крытый грузовик. За рулем сидел сам Робби.
— Пресс готов? — спросил он, поздоровавшись за руку.
— Он всегда готов. Что там у тебя? — Карл кивнул на грузовик.
— Тачка, от которой надо избавиться.
Макриди пожал плечами. Тачка так тачка. Вполне разумный ход. Отогнанную в пустыню, сброшенную в озеро или в каньон, сожженную или взорванную машину рано или поздно найдут. А спрессованную вместе с другими такими же в металлический параллелепипед найти невозможно.
— Подавай задом к пандусу… Машина на ходу?
— Да, я выгоню ее из кузова.
Робби подогнал машину к регулируемому пандусу, забрался в кузов и задом вывел оттуда новый перламутровый «Субару WRX».
— Уверен, что ее надо раздавить? — усомнился Карл. — Хорошие колеса…
— Она с начинкой, — спокойно сказал Робби. — Если хочешь, загляни внутрь.
Карл взобрался на пандус, подошел к автомобилю и тут же отшатнулся. На заднем сиденье были свалены мертвые окровавленные тела. Трое… Нет, понял он, приглядевшись, четверо.
Мужчина — крепкий блондин лет сорока, женщина — ослепительно рыжая красавица, немного моложе спутника, и двое детей — лет трех и пяти. Взрослым стреляли в лоб, детям — в сердце…
— Давай, Карл, не тяни, — Робби вытянул сигарету из пачки, щелкнул зажигалкой. — Мы с ребятами сегодня собирались посмотреть в записи свежий матч по футболу. Чемпионат Северной Ирландии, «Баллимена Юнайтед» против «Лисберн Дистиллери». Я сам из Баллимены, у меня и дед, и прадед играли за «Юнайтед». Поставил на наших сто баксов. Хочешь со мной?
— Я не смотрю соккер, — покачал головой Карл, которого неожиданно замутило. Сглотнув тугой комок, он глубоко вдохнул пахнувший ржавчиной воздух свалки. — Вот, поставь еще от меня двадцатку на свой клуб. И не зажиль выигрыш.
Робби хихикнул. Карл пошарил в кармане, сунул террористу смятую банкноту и направился к пульту управления прессом.
Через пару секунд перламутровый «Субару» со всей своей страшной начинкой превратился в блин. Ловко орудуя краном, Карл извлек его наружу, загрузил в пресс разбитый пикап, раздавил. Сверху снова положил останки «Субару», а на него — кузов от древнего «Датсуна». Скрежет, шипение гидравлики — все, сэндвич готов. Через какое-то время он нырнет в плавильную печь вместе со всеми костями, волосами, кровью и прочими носителями ДНК. Четверо только что исчезли бесследно.
— Отличная работа, Карл. Ты точно не поедешь смотреть футбол? — осведомился Робби.
— Нет, мне нужно… мне нужно кое-что посчитать.
— Терпеть не могу бумажную работу. Тогда смой, пожалуйста, из поддона, если туда что-то натекло, а я поехал. Ты же справишься без меня?
— Несомненно, — кивнул Карл и принялся разматывать шланг.
…«Машины с подарками», как про себя их стал называть Макриди, стали поступать регулярно. Минимум раз в неделю. Привозил их или Джон, или длинноносый Флаэрти. Видимо, люди из ИРА вели с кем-то серьезные разборки иди же просто занимались чисткой рядов. Мало интересовавшийся политикой других стран Карл попытался было разобраться в сложных взаимоотношениях ирландских группировок, борющихся за независимость, но так толком ничего и не понял. Уж подавно не получилось узнать, на кого конкретно трудится Бреннан Коннолли. Но одно Карл Макриди осознал точно: дело, по крайней мере, на этот раз, не только в Ирландии. Там сейчас активно сражалась лишь так называемая «Подлинная» Ирландская республиканская армия, насчитывающая около двухсот человек. Вряд ли ей требовалась столь уж значительная помощь из далеких Штатов.
Видимо, под прикрытием NORAID Коннолли — а скорее, тот, кто стоял над ним — обстряпывал свои делишки. И Карлу было совершенно наплевать, с чем они связаны. Меньше знаешь — лучше спишь, рассудил он. Кому хочется под пресс, пусть даже и в мертвом виде?! Он даже в кабины перестал заглядывать.
Последний визит состоялся ровно неделю назад. Ночью.
Два бронированных банковских фургона, сопровождаемые джипом и полицейским автомобилем с включенной «люстрой». Когда Макриди увидел ее разноцветные блики, то пришел в ужас. Коннолли со своей бригадой попался! Он все рассказал! Сейчас его, Карла, потащат в машину, надев наручники и аккуратно придерживая ладонью голову, чтобы он, упаси господь, не ударился! А потом?! Что там светит пособникам террористов? Пожизненное? Или жуткие пытки в тюрьме на базе Гуантанамо?!
Карл заметался по офису, не зная, то ли открывать сейф, чтобы взять оружие, то ли сдаваться. Он так и не принял решения, расслабленно опустился в кресло, и тут, звякнув колокольчиком, вошел Джон, насвистывая ирландский запрещенный гимн Son Ar Chistr.
— Что, Карл, небось, навалил полные штаны, когда засек копов?! — усмехнувшись, спросил он.
— Нет, просто устал, — буркнул Макриди. — Что это за иллюминация?! Какого хрена вы ее устроили?!
— Нам нужно было сопровождение, — терпеливо пояснил Джон. — К счастью, в полиции служит много ирландцев, и все они любят денежки.
Полицейская машина тем временем развернулась, описав круг по автостоянке, и уехала.
— Ваш сопровождающий свалил, — заметил Карл.
— Все верно. Отработал свое и поехал ловить черномазых, ворующих тачки возле «Луксора». А фургоны постоят у тебя. Бокс свободен, так ведь?
— Он всегда свободен.
Карл открыл шкафчик и снял с крючка связку ключей.
Фургоны были не новые, с эмблемами какой-то мелкой охранной конторы на бортах. Кое-где подкрашенные, подваренные, поеденные коррозией…
— Других не нашли, — развел руками Джон, проследив за взглядом Карла. — Возможно, их придется чуток подремонтировать и привести в божеский вид. Но не сейчас. Если понадобится, тебе позвонят.
— Загоняйте их в бокс. Я сейчас открою. Кстати, при случае напомни Робби, что я ставил на его футбольный клуб двадцать долларов, — нарочито спокойно сказал Макриди. — Если я проиграл, то хрен с ним, но если выиграл, то с нетерпением жду свою долю. Наверное, все-таки выиграл, потому что этот проходимец тут с тех пор не появлялся.
— И не появится, — развел руками Джон.
— То есть?
— Робби где-то здесь. В одном из металлических брикетов. Если ты, конечно, не отправил его на переплавку.
Джон засмеялся и добавил:
— Робби выбрал не ту сторону. Хороший был парень, что там говорить… Мы собрали для его матери деньги.
Карл возился с замком, ничего не говоря. Наконец дверь с грохотом открылась, и ребята Джона загнали туда фургоны.
— Коннолли сказал, что тебе пора расширяться. Как насчет филиала в Рино?
Подмигнув, Джон забрался в джип и уехал восвояси.
…Фургоны и сейчас стояли в боксе. Никто не приезжал, никто не звонил. Разумеется, у Карла имелись номера телефонов для связи — того же Джона, к примеру — но он не торопился. Стоят себе и стоят. Даже если ими заинтересуются спецслужбы, что они смогут предъявить Макриди? Какие-то люди попросили его присмотреть за техникой, он согласился. В конце концов, деньги на дороге не валяются, и ничего противозаконного в этой сделке нет.
Но на душе все равно было неспокойно. Карл сел на диван и включил телевизор. На экране две девицы в компании веселого старичка пытались всучить два набора кухонной утвари по цене одного. Макриди пробежался по каналам — ток-шоу, «Американский идол», какие-то сериалы, спорт, снова ток-шоу, еще одно ток-шоу…
А вот и новости. Толпа громит супермаркет, полицейские пытаются этому препятствовать, из водомета, укрепленного на бронемашине, бьют струи воды. Неожиданно водомет разворачивается, камера улетает куда-то в сторону, мельтешение… Диктор говорит, что связь со съемочной группой потеряна.
Другой канал — мужик из Вашингтона на трибуне с гербом, втолковывает, что в ряде восточных штатов вспыхнули беспорядки, причины пока неясны, не волнуйтесь и соблюдайте спокойствие, все будет хорошо… Приведены в готовность части Национальной гвардии…
И снова ток-шоу — все высказываются насчет разлада в семье двух голливудских кинозвезд.
В дверь постучали, вошел Сонни.
— Кэп, у нас нет подходящего стеклоподъемника, — сказал он.
— Давай съездим в город, — предложил Макриди. — Заедем к Пирсону, купим у него стеклоподъемник и кое-что по мелочи, заодно посмотрим, что там творится.
— Хорошо, — согласился Сонни. — Я только переоденусь.
Белый «Шевроле-старкрафт» остановился возле склада, принадлежавшего Хорасу Пирсону. Здесь, на окраине Вегаса, ничто не говорило, что совсем недалеко — сияющие огнями небоскребы, казино, фонтаны… Унылые железобетонные и кирпичные коробки, изрисованные граффити. Через улицу, крадучись, перебежала полосатая кошка, неся в зубах крысу. Голый хвост с еле слышным шуршанием тащился по асфальту.
Из-за угла вышел старик в шортах и грязной майке. В руке он держал коричневый бумажный пакет с бутылкой внутри. Отхлебнув, презрительно посмотрел на приехавших и с кряхтением опустился на корточки.
Двустворчатая дверь в складское помещение была открыта нараспашку. Карл вошел внутрь, вытирая со лба пот — на улице стояла изрядная жара, даром, что не лето… Внутри было не прохладнее: кондиционер, видимо, не работал. В застекленной будке, где обычно сидел Хорас Пирсон, никого не было.
— Хорас! — громко позвал Макриди. — Это Карл!
— Небось, в сортире, — предположил Сонни Бой. — Гадит.
— Подождем.
Карл прислонился плечом к вилочному автопогрузчику, стоявшему у входа. Склад был заставлен стеллажами, на которых хранилась всякая автомобильная всячина. Ходили слухи, что Хорас торговал не только запчастями, аккумуляторами и автолаком, но и менее безобидным товаром — от фальшивых документов до детской порнографии. Макриди всем этим не интересовался, и ему было наплевать.
Снаружи донесся приближающийся гул мотора, затем скрипнули старые тормозные колодки, и подъехавший автомобиль остановился. Стукнула дверца.
— Твою мать… — послышался незнакомый голос.
В склад вошел человек в солнцезащитных очках и засаленной стетсоновской шляпе.
— Где Пирсон? — осведомился он недружелюбно.
— Хрен его знает, — в тон пришельцу отозвался Сонни. — Сами ждем.
— Там на улице валяется покойник, — сообщил человек в шляпе. Его длинные рыжие волосы были собраны в хвост, перевязанный шнурком. Джинсовая куртка с множеством карманов и нашивок, кожаные штаны. Серые сапоги из змеиной кожи, со скошенными вперед каблуками «бульдог». Ну, прямо ковбой, подумал Макриди.
Они вышли к машинам и увидели давешнего старика. Он лежал навзничь, разбросав руки и стремительно оплывая лужей крови.
— Тут уже не поможешь, — с видом знатока резюмировал «ковбой», глядя на рассеченное горло пьяницы. Ему почти отхватили голову — в кровавой дыре виднелись разрубленные позвонки. — Вроде как мачете или типа того… Кому это старикан так насолил?
— В городе беспорядки, — сказал Макриди. — Хотя здесь вроде бы тихо…
— Какие еще беспорядки?! — «ковбой» повернулся к нему, но глаз за солнцезащитными очками видно не было. Карл явственно ощутил, как от него несет перегаром.
— Ты что, телевизор не смотришь? Или в центре давно не был?
— Давно, — ухмыльнулся «ковбой», показав желтые прокуренные зубы. — Я, знаешь ли, проигрался в пух и прах. Хотел угробить и заначку, но потом решил, что с меня хватит кормить этих ублюдков из казино, взял девочек, бухло и закатился в мотель. Даже если бы тут высадились чертовы жукоглазые инопланетяне и жрали всех прямо на Стрип, я бы не заметил. А час назад прочухался и поехал к Хорасу. Он мне должен кое-какие бабки, вот и хотел забрать…
— Может, вызовем полицию? — осторожно спросил Сонни, озираясь по сторонам. — А что, если убийца здесь неподалеку?
— Тебе оно надо, друг? Хочешь просидеть в участке, отвечая на дурацкие вопросы? Нет уж, пусть старикана найдет кто-нибудь другой и отдувается за это, а я пойду потрясу Хораса.
С этими словами ковбой решительно направился обратно в склад. Карл и Сонни Бой переглянулись.
— Поехали-ка отсюда, — сказал Карл.
Но никуда поехать они не успели, потому что из-за стоявшего рядом со складом двухосного прицепа выскочил высокий человек с тесаком в руке. Без раздумий он кинулся на стоявшего поближе Сонни. Механик увернулся, упал и в падении попытался подсечь ногу бегущего, но тот высоко подпрыгнул, ушел от подсечки и едва не снес Макриди правую руку. Остро отточенное лезвие тесака прошло вскользь по запястью, срезав широкую полоску кожи.
— Ыаааааааа! — завопил безумец, выпучив глаза, и замахнулся снова, но тут хлопнул выстрел.
Безумец обмяк, рухнул на колени, а потом повалился на труп старикашки. Тесак со звоном ударился о бордюр.
— С тебя выпивка, — сказал «ковбой», державший в руке пистолет. В этот момент изнутри склада на него прыгнул Хорас Пирсон. Он был старым и вялым, но притом высоким и толстым, фунтов сорок весом. Поэтому Хорас даже не прыгнул на «ковбоя», а скорее навалился. При этом он вцепился ему в шею своими искусственными зубами.
Естественно, «ковбой» эту тушу не выдержал. Карл и Сонни Бой бросились на помощь и попытались стащить Хораса с лежащего «ковбоя», но тот вырывался, продолжая мусолить попавший в рот воротник куртки. Наконец Сонни с размаху ударил Хораса в висок ногой в тяжелом армейском ботинке со стальной вставкой в носу. Голова толстяка мотнулась, Сонни ударил еще раз, и Хорас Пирсон тяжело свалился с «ковбоя». Тот перекатился в сторону и встал на четвереньки, пыхтя и отдуваясь. Затем подобрал оброненный пистолет и поднялся. Очки так и оставались на нем.
— Думал, ребра сломал… — пожаловался он, морщась и ощупывая бок. — Нет, ну вот же сука! Чего это с ним случилось? Хорас, конечно, всегда был порядочным мудаком, но чтобы вот так…
— И подавно пора отсюда валить, — заволновался Сонни Бой. — Те, кто слышали выстрел, уже вызвали копов.
Карл прислушался. Где-то вдалеке, в самом деле, выли сирены, и даже несколько, но явно не в этом квартале. Похоже, до них никому не было дела.
Хорас лежал, тяжело дыша и сопя. Из ноздрей текла кровь. Толстяк вроде был жив, но оказывать ему первую помощь никто не торопился.
— Горло хотел перегрызть, видали?! — продолжал злобствовать «ковбой». — Прямо как зомби в этих фильмах, как их там — «Возвращение живых мертвецов»: «Мозги-и»… Эй, а вдруг они, правда, обратились?! Упал метеорит или ученые выпустили секретный газ… Блин, я что, тоже сдохну и превращусь в зомби?
— Да он даже кожу тебе не прокусил, — успокоил Сонни.
— Насколько я помню, самый верный способ прикончить зомби — снести ему башку, — сказал «ковбой» и тут же выстрелил в голову Хораса. — На всякий случай, — добавил он. — Кстати, меня звать Трейси.
— Это ведь женское имя? — удивился Сонни. — Ну, порнозвезда Трейси Лордс и все такое…
— Во-первых, твое ли это собачье дело, как меня назвали мамаша и папаша?! — «Ковбой» нехорошо оскалился. — Во-вторых, я знаю парня, которого зовут Мэлоди. И тому, кто начинает хихикать над его именем, он обычно ломает левую руку. Он, знаешь ли, кэтчер.
— Да я просто так спросил, — механик примирительно поднял ладонями перед собой. — Я, к примеру, Сонни.
— Твою мать! — «Ковбой» покачал головой. — Парень, которого зовут Сонни, кидает мне предъявы по поводу моего имени! Куда катится мир…
— Не лучшее время и место для бесед об именах, — встрял Карл, которому все это надоело. А еще он боялся. Нет, не полиции. Он боялся того непонятного, что происходило вокруг. Стены, асфальт, небо буквально дышали угрозой. А тут еще два трупа, к которым он не хотел иметь никакого отношения в случае, если кто-то все же проявит к происшествию любопытство.
— А как же мое бабло?! — возмутился Трейси.
— Забудь, — велел Карл.
— Нет уж, я так не согласен. Подождите, я посмотрю, что там у него в конторке.
— С какой стати нам тебя ждать? — поинтересовался Сонни.
— С такой, что я только что спас задницу твоего босса. Ну и что-то мне подсказывает, что лучше до поры до времени держаться вместе… У вас, кстати, пушки при себе есть?
— Нет, — сказал Карл.
— Есть, — сказал механик.
Макриди с изумлением покосился на него. Сонни вынул из потайной кобуры над щиколоткой маленький револьвер и показал «ковбою».
— Это лучше, чем ничего. Что же ты не стрелял, когда эта жирная скотина пыталась отгрызть мне чайник?!
— Я думал, мы и так справимся…
— Думал он… Ладно, я мигом, — сказал Трейси и пошел на склад. Слышно было, как он что-то там ломает и разбрасывает.
— Свалим, кэп? — предложил Сонни, продолжая держать револьвер в руке.
— Он прав. Лучше держаться вместе. По крайней мере, пока мы в городе…
Трейси вернулся, пересчитывая купюры.
— Не хватает, — сообщил он, нагнулся и вытащил бумажник из кармана убитого Хораса Пирсона. Раскрывать не стал, просто сунул в карман своих кожаных штанов. — Куда едем дальше?
— Прошвырнемся по краешку, глянем, что к чему. Потом я собираюсь поехать назад и прикинуть, как поступить.
— Назад — это куда?
— У меня автомастерская, а еще я продаю подержанные автомобили. За городом, довольно близко.
— Отлично, — «ковбой» поднял большой палец. — Тем более я сяду вам на хвост: тормоза совсем сдохли и мотор неплохо бы посмотреть. Не волнуйтесь, я заплачу.
И Трейси похлопал по карману, где лежал бумажник покойника.
На более оживленных улицах ближе к центру оказалось жутковато.
В паре мест грабили магазины с электроникой; с продуктовыми, судя по всему, разобрались уже давно. Люди — и белые, и черные — волокли коробки с консервами и замороженными гамбургерами, ящики виски и набитые пакеты. «Шевроле» объехал стоявшую поперек улицы полицейскую машину, из окна которой свисал мертвый коп. Во многих местах дрались, то и дело стреляли. В зеркало заднего вида Карл увидел, как едущий следом старый «форд Ф-150» Трейси вильнул и ударил крылом пожилого латиноамериканца, тащившего на плечах четыре упаковки баночного пива «Миллер». Латиноамериканец упал, «ковбой» шустро выскочил из машины и забросил добычу в кузов своего пикапа. Похоже, Трейси быстро осваивался в новых условиях.
Навстречу промчался оранжевый родстер, преследуемый джипом, набитым чернокожими парнями. И те, и другие увлеченно палили друг в друга из автоматического оружия. Слава богу, на «шевроле» Макриди они не обратили внимания.
Затем проезжую часть перебежал мужчина в белой рубашке, прижимающий к груди кожаный портфель. За ним гнались несколько безумцев — Карл уже понял, что с этими уродами не все в порядке — размахивая руками и нечленораздельно вопя.
— Массовое помешательство какое-то… — задумчиво сказал Сонни Бой. — Может, ковбой прав? Утечка газа или какого-то вещества… Это не простые беспорядки, как были в Лос-Анджелесе, вы же видите, кэп.
— Поэтому и надо убираться из города. Хорошо бы сделать припасы… Но не хочется ввязываться. Еще укусят, в самом деле.
— Не думаю, что это передается через укус, кэп. — Тот, что был с мачете, выглядел совершенно целым, никаких ран и ссадин. Да и Хорас тоже. Что-то в воздухе.
Макриди сразу захотелось перестать дышать. В гараже есть респираторы… Да ну, ерунда, они ведь давно уже дышат, и до сих пор не взбесились. У них иммунитет? Или просто инкубационный период такой длинный? У всех по-разному?
«Шевроле» ударил крылом доставщика пиццы в фирменной куртке и шапочке. Доставщик покатился по асфальту, но тут же вскочил и помчался за машиной, не обращая внимания на сломанную руку. Его тут же сбил, словно кеглю, пикап Трейси и слегка подскочил, переехав. Сам «ковбой» приветливо помахал Карлу из открытого окна.
На окраине снова стало поспокойнее. Кое-где люди сидели на крылечках и ходили по тротуарам, попадались даже женщины с колясками и играющие ребятишки. Первой мыслью Карла было остановиться и предупредить, но он тут же понял всю нелепость этой затеи. Если смотрят телевизор — сами догадаются, если не догадаются и не сообразят, что делать — их проблема.
Из городской черты Макриди выехал с облегчением. Он обратил внимание, что многие по-прежнему ехали из города. В город, конечно, тоже ехали, но совсем мало. Затем навстречу потянулась колонна патентованных грузовиков REO с белыми звездами на дверцах. Водители в касках посматривали на исход гражданских.
Грузовики сменились «хамви» с пулеметными установками, легкими бронетранспортерами…
— Правильно мы удрали. В городе, похоже, нешуточная война намечается. Может, это террористы? «Аль-Каида»? — продолжал размышлять вслух Сонни Бой.
— Откуда у тебя револьвер? — спросил Макриди.
— Что, кэп?
— Откуда у тебя револьвер?
— Я бывший солдат. Я привык к оружию, я хорошо стреляю и хочу чувствовать себя в безопасности. Для этого я и ношу с собой пистолет. Иногда. Если вы о том, почему я ничего вам не говорил — так я вроде и не обязан. У меня есть разрешение на оружие, вот, — и Сонни действительно продемонстрировал Карлу разрешение, вытащив его из заднего кармана штанов. — А про винтовку вы и сами в курсе.
— Пожалуй, я выдам тебе кое-что из своего арсенала, — сказал Карл, обгоняя длинный «Крайслер». С заднего сиденья на них таращились трое светловолосых пацанов-погодков, один был по уши перемазан шоколадом. — Боюсь, без оружия в ближайшее время лучше нигде не появляться. А еще правильнее вообще никуда не вылезать без особой нужды с территории стоянки.
— А зачем нам нужен ковбой?
— Он умеет стрелять. Конечно, человек странноватый и мутный, но сейчас такой даже нужнее. Если он начнет вести себя чересчур нахально — мы найдем способ поставить его на место. Восстановить статус кво. Ты знаешь, что такое статус кво, Сонни? Ты будешь готов мне помочь?
— Не вопрос, кэп, — Сонни Бой с уважением посмотрел на своего босса.
Макриди и в самом деле решил, что избавится от Трейси в случае, если тот начнет качать права и лезть в лидеры. Одним блоком металлолома больше, одним меньше… Да и последствия этой заварухи будут разгребать долго, не до какого-то ковбоя…
«Шевроле» и пикап въехали на стоянку. Сонни побежал запирать ворота, а Карл направился к машине Трейси и с изумлением увидел, как из кузова выбираются двое.
Первым был крупный негр в светло-сером костюме, сплошь запачканном кровью. В руке он держал вскрытую банку «Миллера».
Второй — сильно перепуганный мужик в клетчатых шортах и футболке с рекламой пончиков. На носу поблескивали стильные очки в тонкой золотой оправе.
— Вот так номер! — воскликнул Трейси, обнаружив, кого привез с собой. — Вы откуда?!
— Запрыгнули, когда вы притормозили. Мы не могли там оставаться… — виновато произнес негр.
— Еще и пиво мое хлещет… Пошли вон отсюда!
— Стоп, стоп, — вмешался на правах хозяина Макриди. — Не исключено, что нам понадобятся лишние руки. Я Карл Макриди, владелец всего этого, — Карл обвел рукой стоявшие автомобили, мастерскую, офис и свалку. — Это — Сонни, мой механик, и Трейси… э-э… наш добрый знакомый.
— Куда уж добрее, — ухмыльнулся «ковбой».
— Мы собираемся сидеть здесь тише воды ниже травы и ждать, что будет дальше. Если на нас нападут, что вполне вероятно, мы будем обороняться. Разумеется, это не касается, скажем, солдат Национальной гвардии или копов. Если на нас нападут с дурными намерениями — вот что я имею в виду.
— Я работал охранником в «Четырех королевах», сэр, — сказал негр. — Я умею драться. Приходится, знаете ли, успокаивать некоторых…
— Вот у вас-то я все бабло и оставил, — буркнул Трейси. Щелкнув выкидным ножом, он принялся чистить ногти кончиком лезвия.
— Меня зовут Эдгар, сэр. Эдгар Гувер.
Трейси аж уронил ножик и согнулся в приступе хохота. Макриди тоже улыбнулся.
— Не, ну я не могу! — простонал «ковбой». — С чего бы это мамми нарекла тебя так же, как создателя ФБР?!
— Откуда мне знать, сэр, — скромно сказал негр. — А фамилия Гувер еще у моего прадеда была.
— А ты знаешь, что шеф ФБР был голубым, а?! — продолжал веселиться Трейси. — Голубеньким, да, как вот это небо у меня над головой! А ты, Эдгар? Ты у нас, часом, не специалист по мальчикам?
Чернокожий насупился.
— Трейси, уймись, пожалуйста, — попросил Карл. «Ковбой» проглотил очередной смешок и помрачнел, но ничего не сказал, подняв нож и вновь занявшись маникюром. — А вы чем занимаетесь?
— Я? — человечек в шортах испуганно вздрогнул. — Я… Меня зовут Дональд Смоллвуд, я… я занимался недвижимостью… Я вообще не из Вегаса, я живу и работаю в Сан-Франциско…
— А улететь не успели, — закончил за него Макриди.
— Аэропорт закрыт, — сказал Эдгар. — Я слышал, как два копа переговаривались по рации. До особого распоряжения. Они и федеральные трассы собирались перекрывать. Мы тут, кажется, как в мышеловке…
— Стрелять умеете?
— Умею, сэр.
Карл хотел было поправить негра, чтобы тот заканчивал «сэркать», но в последний момент остановился. А что такого? Если трассы перекроют и штат станет изолированным, тут может произойти все, что угодно. Война? Да, война. А на войне всегда должны быть командиры и подчиненные. Офицеры и солдаты.
И генералы.
Да, генералы.
— А вы, Смоллвуд?
— Я неплохо играю в дартс, — немного застенчиво, но все же с гордостью произнес очкарик. Трейси так и прыснул.
— Это умение вам вряд ли пригодится, — сухо заметил Макриди. — Сонни!
Механик, возившийся под капотом «Старфайтера», вопросительно уставился на босса.
— Сонни, возьми ключ от сейфа и от второго сейфа, ты знаешь, где они лежат. Достань оттуда все, что нужно. И нам нужно будет распределить обязанности, а также время дежурств.
— Фигасе, — сказал Трейси, со щелчком закрывая нож. — У нас тут прямо Форт-Брагг какой-то. Маршировать когда начнем?
— Послушай, Трейси, — вкрадчиво начал Карл. — Ты, если вдуматься, у меня в гостях. И правила здесь, уж извини, устанавливаю я. Я, само собой, весьма благодарен тебе за то, что спас мою задницу, как ты выразился. И постараюсь отплатить тебе добром. Ты согласишься со мной, если я скажу, что ничего хорошего нас в ближайшее время не ждет?
— Все к тому идет.
— Вот. Смотри, что притащила кошка.
Карл протянул руку и показал на Сонни, который выносил из подвала оружие. Три дробовика, несколько пистолетов и револьверов.
— Думаю, один из дробовиков станет хорошей добавкой к твоему пистолету.
— Не повредит, — кивнул «ковбой».
— Так иди и выбери по вкусу. Сейчас Сонни принесет патроны.
Макриди, конечно, рисковал очень многим. Трейси мог попытаться прикончить его и забрать все. Но, во-первых, на стороне Карла был Сонни, а во-вторых, «ковбой» тоже не кретин и должен понимать, что сейчас не время для одиночек.
— Эдгар, вы тоже выберите что-нибудь, с чем лучше умеете обращаться. А вы, Смоллвуд… Вы, Смоллвуд, сварите-ка нам кофе! Там, в офисе, есть небольшая кухня, вы найдете все, что нужно, на полках шкафчика и в холодильнике.
Карл стоял перед задней дверцей банковского фургона и внимательно ее разглядывал.
Фургон был старый. Светло-зеленый обшарпанный «форд». Замки явно меняли, оставив следы неаккуратной сварки. Макриди вздохнул, нашарил в кармане джинсов виноградный леденец и сунул в рот.
Вполне может быть, оба фургона пусты. Или там лежит что-то ненужное, какой-то дорогостоящий товар, который в нынешней ситуации полезен так же, как плазменная панель на необитаемом острове.
Вполне может быть, что там деньги. Хотя два фургона денег, это, конечно, крутовато для ирландских террористов… Хватило бы и одного.
Но еще вполне может быть, что там оружие. Очень, очень большая вероятность того, что внутри оружие. Не портативная атомная бомба, она Макриди совершенно ни к чему. Автоматы Калашникова, М16, пулеметы… Гранаты. То, что может пригодиться в обычном бою.
Узнать, что же все-таки спрятано внутри фургонов, можно было, лишь вскрыв их. И Макриди, еще раз вздохнув, хрустнул леденцом и взял в руки ацетиленовую горелку. Глядя на завораживающе шипящее пламя, он подумал: а что же сказать Бреннану Коннолли, если гвардейцы к вечеру наведут в Вегасе порядок, а террористы явятся за своим грузом?
— Я нечаянно! — неожиданно для себя пискнул Макриди голосом Барта Симпсона из той серии, где он развалил все декорации на шоу клоуна Красти и захохотал. Продолжая смеяться, он поднес пламя горелки к замку первого фургона.
Перед тем, как пойти в бокс, Карл проверил, чем занимаются остальные. Сонни Бой дежурил на крыше со своим «ремингтоном». Забор из сетки они укрепили, подогнав к нему вплотную автомобили, ими же перегородили ворота. С трех сторон владения Карла Макриди окружали скалы, так что Сонни отлично контролировал вероятные подступы.
Дональд Смоллвуд, про которого Трейси сказал, что он сильно смахивает на сурка, в самом деле, сварил отличный кофе и даже сделал сэндвичи. Сейчас он сидел в офисе и смотрел новости с приказом сообщать, если услышит что-то сверхважное.
«Ковбой» Трейси дремал в своем пикапе, уничтожив часть пивной добычи, а Эдгар Гувер пытался дозвониться по мобильному родственникам. Родственники не отвечали.
Работа у Карла двигалась медленно. Металл, из которого делали дверь фургона, был рассчитан на подобные нелегальные вторжения, но Макриди никуда не торопился.
Кропотливо трудясь, Карл думал о том, что бы сказал отец, если бы узнал о его темных делишках с Бреннаном Коннолли.
«Он вам, наверное, обо мне ничего не рассказывал… Видимо, Дуэйн не счел нужным», — сказал ирландец во время их первой встречи. Естественно, Карл ничего не стал расспрашивать у отца, но полагал, что Коннолли — или еще кто-то из NORAID — пытался наладить отношения с Дуэйном и получил от ворот поворот.
Сам Карл Макриди был ирландцем весьма условно. Его мать была американкой с датскими корнями. В Ирландии он ни разу не был, хотя знал, что отцовские предки происходят откуда-то из Лондондерри и приплыли в Штаты еще в середине девятнадцатого века, после Великого голода 1845–1849 годов, вызванного неурожаями картофеля. Отец показывал ему ветхую вырезку из тогдашней газеты «Чикаго Пост», где было написано: «Ирландцы затопили наши тюрьмы и ночлежки; поскреби заключенного или нищего — и найдешь ирландского католика. Если посадить их на лодки и отправить домой, мы уничтожим преступность в стране». Однако в роду Макриди нищих и преступников не было: в основном они трудились на постройке железных дорог, каналов и мостов. Пока в начале двадцатых прадед Руарк Макриди не занялся торговлей тогдашними телегами с мотором, называвшимися по недосмотру автомобилями. Кстати, именно тогда их фамилия стала Макриди, хотя раньше была Маккриди. Второе «к» потерялось из-за какого-то нерадивого клерка, да все так и осталось…
Что касается Дуэйна Макриди, то он считал себя ирландцем, но весьма условно. А Карл и подавно не задумывался о том, кто он и чем обязан Ирландии.
Разумеется, Карл смотрел фильм Скорсезе «Банды Нью-Йорка» и нашел его великолепным, но воспринимал экранного Амстердама в исполнении Ди Каприо просто как человека, которому сопереживаешь. Не как ирландца.
Карл иногда заходил в ирландские пабы, пил там «Гиннесс», ел чамп и колканнон, но с тем же успехом он посещал и пиццерии или кубинские ресторанчики.
Он слушал Шона Макгована и «The Dubliners» — но вперемешку с Джонни Кэшем и даже Рианной. И уж подавно он не знал ирландского языка. Только азы.
И потому Карлу было плевать, что там происходит в Северной Ирландии, стонет ли она под гнетом британских оккупантов, дадут ли ей долгожданную независимость или все останется, как раньше. Карл небезосновательно подозревал, что вся эта высокопарная патриотическая чушь неинтересна и большинству из ИРА и прочих NORAID. Тому же Коннолли. Просто под этим флагом удобнее обстряпывать какие-то свои делишки, типа торговли наркотиками.
Однако Бреннан Коннолли сделал Карлу предложение, от которого тот, словно в «Крестном отце», не мог отказаться. Несмотря на все обещания ирландца, его рано или поздно прикончили бы, а так он жив, здоров, ни в чем, в общем-то, не запачкан, зато приобрел за сущие центы филиал в Индиан-Спрингс и расширил бизнес.
Тревожило Карла лишь то, что все это некому было оставить. Нет, умирать он в ближайшее время не планировал, но когда тебе за сорок, пора определяться с наследниками. А для этого — жениться.
С ориентацией у Макриди все было в порядке, и он порой не прочь был закрутить интрижку с туристкой, приехавшей в Вегас в поисках острых ощущений, или попросту снять проститутку. Но серьезные отношения его пугали. Он не хотел, чтобы в его квартире или офисе хозяйничала дура в шелковой пижамке, листая женские журналы и сплетничая о таких же тупых подругах. Нет, есть, конечно, и умные женщины, та же Опра Уинфри, к примеру, хоть она и черная… Но уж слишком они страшные.
Тем не менее, Карл решил с год назад, что пора всерьез задуматься о женитьбе и, соответственно, о потомках. Он прикинул, что все равно большую часть времени проводить здесь, а жена с детьми будет жить в городской квартире. Карл сможет приезжать к ним два-три раза в неделю… ну или один-два раза… А если жена заведет кого-то на стороне, Макриди готов был смотреть на это сквозь пальцы. В конце концов, как мудро говорил старик Дуэйн, «у баб это место не изнашивается и счетчиком не оборудовано».
Замок тем временем был окончательно вырезан. Макриди отрубил пламя горелки, аккуратно убрал ее на место, взял ломик и осторожно, чтобы не обжечься, открыл дверцу фургона. Влез внутрь, включил внутреннее освещение. Внутри лежали металлические и деревянные ящики. Ближний продолговатый ящик имел надпись «Pistol Mitralieră model 1990»; Карлу достаточно было понятного слова «pistol», и он тут же взломал запоры.
Внутри оказались новенькие румынские автоматы Калашникова с дополнительной рукояткой на цевье. Уродливые, но надежные машинки. Макриди еще раз подумал, что не следовало ему вскрывать фургон и видеть все это, но было поздно. К тому же ему очень понравилась находка.
Каждый ящик приносил новые открытия.
Цинки с патронами.
Снова автоматы Калашникова, тоже румынские.
Винтовки М16 и древние М14, явно не новые, обшарпанные и поцарапанные, но во вполне боеспособном состоянии.
Ручные гранаты «Пайнэппл» и М67.
Четыре ручных пулемета и один станковый.
Русские гранатометы РПГ и два шведских «Карла Густава».
Несколько ящиков с пистолетами — от старых добрых «кольтов» 1911 года до современных армейских «беретт».
Этим можно было вооружить небольшую армию, что Макриди и собирался сделать. Точнее, он собирался сделать это, когда соберет эту самую армию. Станет «Лисом пустыни», как фельдмаршал Эрвин Роммель. А он ведь еще даже не вскрыл второй фургон!
— Я вижу, Санта принес тебе много подарков, Карл?
От неожиданности Макриди едва не выронил автомат, который держал в руках. Внутрь фургона заглядывал Трейси. На сей раз, он был без своих солнцезащитных очков. «Ковбой» восхищенно разглядывал вскрытые ящики.
— Внушительно, — вынужден был признать он. — А я-то думал, ты простой торговец ржавой рухлядью. Беру свои слова, точнее, мысли обратно.
— Полагаю, сейчас самое подходящее время для того, чтобы поговорить, — сказал Карл, укладывая автомат к его собратьям. Действительно, с Трейси нужно было что-то решать.
— Да, босс. Я, как знал, даже пиво захватил, — и Трейси сунул Карлу банку, покрытую капельками воды. Макриди сначала прижал ее ко лбу, покатал, наслаждаясь приятной прохладой, и только потом потянул за алюминиевое колечко. Трейси уселся на пол фургона, свесив ноги, и тоже занялся пивом.
— Что там разузнал Смоллвуд?
— Гофер-то? Говорит, что по телику все та же хрень. Бла-бла-бла, Белый дом начеку, отважные парни из Национальной гвардии наводят порядок — короче, пудрят мозги. Кстати, это не в одной Неваде происходит. Вроде и соседние штаты зацепило. Дороги закрыты, объявлен карантин.
— Карантин?! — вскинул брови Карл. — Но если это беспорядки, причем тут карантин?
— Позвони губернатору в Карсон-Сити и спроси. Если он соизволит тебе объяснить, и если он вообще жив. Мобильная связь практически не работает, кстати. Гувер там сам не свой… Но вернемся к нашему важному разговору. Ты, наверное, решил, что я хочу тебя прикончить, да? И наложить лапу на вот этот ценный груз, — Трейси похлопал ладонью по рифленому металлическому полу фургона. Серебряные перстни на его пальцах отозвались громким лязгом.
— Не то чтобы решил, но не исключаю такой возможности.
— Нет-нет, Карл. Ты тут главный. Как правильно заметил, мы у тебя в гостях. И если бы я хотел тебя прикончить, то сделал бы это прямо сейчас, когда ты пускал слюни над этими железяками.
Трейси расплылся в улыбке. Только сейчас Карл заметил, что в коричнево-желтый клык «ковбоя» вставлен маленький бриллиант. Фальшивый, скорее всего.
— Если военные все перекрыли, — продолжал Трейси, — то мне нет никакого резона пытаться уехать обратно. Я из Орегона, видишь, какая штука. Здесь никого толком не знаю, кроме Хораса, который теперь уже дохлятина. А ты, как ни крути, местный и, насколько могу судить, голова у тебя варит. Ну и плюс у тебя есть все это.
И Трейси снова звонко шлепнул ладонью по полу фургона.
— Ты — босс, Карл. А я выполняю приказы.
— И тебе неинтересно, где я взял столько оружия?
— Неа, — помотал головой «ковбой». — Мне куда интереснее, что же во втором фургоне. Не хочешь посмотреть?
— Хочу, — сказал Макриди.
— Тогда моя очередь поработать с ацетиленом.
…Второй фургон преподнес как разочарования, так и сюрпризы.
Помимо патронов, там оказалось по сотне русских пистолетов Макарова и китайских ТТ. И о первых, и о вторых Карл слышал много плохого, но плохой пистолет в любом случае лучше, чем отсутствие пистолета. Обнаружились и противопехотные мины. Мины Карла пока не интересовали, хотя он тут же прикинул, что можно бы выставить несколько на подходах к стоянке. Правда, обращаться с минами он не умел. Зато, Сонни, наверное, имел с ними дело в Ираке.
Главным же сюрпризом оказались два безоткатных стошестимиллиметровых орудия М40. Разобранные, они помещались в специальных контейнерах вместе с раздвижными треногами. К орудиям прилагались кумулятивные бронебойно-фугасные, осколочно-фугасные и дымовые снаряды в небольших ящичках. Насколько Макриди помнил, такие пушки можно было устанавливать, скажем, на джип, а пробивать они могли броневики и даже танки.
— Кому объявим войну?! — осведомился Трейси, с почти детским восторгом поглаживая ствол орудия.
— Я не собираюсь ни на кого нападать. Я планирую только обороняться.
— Это зависит от того, как станут развиваться события. Мы здесь долго не просидим, даже если у тебя припрятана жратва и есть вода. Жратва может закончиться раньше, чем снимут этот хренов карантин, если его вообще снимут. К тому же нам могут понадобиться лекарства, разные вещи: одежда, батарейки, запчасти. Красный Крест будет сбрасывать с самолетов? А еще нам понадобятся люди. Тут оружия на целый батальон, Карл.
— Хочешь быть заместителем командира этого батальона? — Макриди прищурился.
— Почему бы и нет?
— Я подумаю, Трейси. Сонни Бой воевал в Ираке. Ты воевал в Ираке?
— То есть заместителя ты себе уже выбрал, — понятливо кивнул «ковбой». — Окей, я не против. В любом случае пока и покомандовать-то некем. А если народ набежит, то понадобится не один заместитель. Командиры рот, взводов…
— Ты забегаешь вперед, Трейси, — сухо заметил Карл. — Возможно, уже завтра или послезавтра все закончится, и ты поедешь в свой Орегон. Забыв, естественно, о том, что ты увидел в этих фургонах. Думаю, не нужно объяснять, что эти цацки принадлежат очень серьезным людям.
— Все-все! — Трейси сделал вид, что закрывает губы на застежку-«молнию». — Могила.
— Тогда иди и смени Сонни на посту.
— Есть, сэр! — выкрикнул «ковбой» и шутовски отдал честь.
Стемнело.
Освещение решено было не включать, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания. В клиентах Макриди сейчас отнюдь не нуждался. Да и вряд ли стоило их ожидать.
Трейси дежурил на крыше, а Карл сидел в своем кабинете и думал, перелистывая в свете настольной лампы одну из недавно прочитанных книг — «Государя» Никколо Макиавелли. Книга ему понравилась, хотя исторические события, описанные там, были Карлу ранее неизвестны и малопонятны. Но событиями он особенно и не интересовался, ему нравились идеи и мысли, высказанные автором.
«Кто имеет хорошее войско, найдет и хороших союзников».
«Человек осмотрительный, не умеющий сделаться отважным, когда это необходимо, становится причиной своей гибели».
«Всякая перемена прокладывает путь другим переменам».
Может, и в самом деле наступило время перемен? И это все — рука судьбы? То, что он связался с Коннолли и в результате в его боксе стоят два фургона с оружием. То, что происходит сейчас в Неваде. И ему следует не отсиживаться, а искать свое место в этом мире?! А точнее — показать другим, где его место, выбрав его самостоятельно?
Трейси был прав, если так, то ему потребуются люди, много людей. Солдаты. Армия.
Кто-то придет сам, кого-то они пригласят, кого-то заставят. В конце концов, даже если карантин закончится и правительство Соединенных Штатов, в самом деле, наведет порядок, он всегда сможет объяснить, что действовал из лучших побуждений. Пытался помочь, победить хаос.
А если страна рушится, то и подавно нельзя мешкать. Ведь не одному ему в голову приходят такие здравые мысли. Интересно, какой процент населения рехнулся и взбесился? Видимо, это все-таки что-то вроде вируса… И у него иммунитет. По крайней мере, Макриди на это надеялся.
Да, мешкать нельзя, ни в коем случае. Но и торопиться не следует. Пару недель или даже месяц необходимо отсидеться, присмотреться и принюхаться, делая разведывательные вылазки. Понять окончательно, куда склонилась чаша весов… И своего рода стартовый состав команды для этого у него уже под рукой.
Сонни Бою Карл доверял больше других — и потому, что парень повоевал с арабами, и потому, что хорошо разбирался в технике, был послушным, исполнительным и немногословным.
Насчет остальных он пока не разобрался.
Трейси источал потенциальную опасность, но он был нужен из-за своей сноровки. Притом «ковбой» был далеко не глуп.
Эдгар Гувер, похоже, обычный увалень, привыкший исполнять чужие приказания. Это хорошо.
Чахлый очкастый Гофер — сомнительное приобретение, но должен ведь кто-то, в самом деле, и кофе варить. Из него получится неплохой адъютант.
Карл захлопнул «Государя» и проверил мобильный — связи не было. Что ж, оно и к лучшему. Карл, было, решил вызвонить кое-кого из Вегаса и окрестностей, но решил, что старые знакомые ему сейчас как раз ни к чему. Новые люди — чистый лист, и сам он для них тоже чистый лист. А на чистом листе можно нарисовать, что заблагорассудится.
В дверь постучали, вошел Сонни Бой. Механик всегда так делал: стучал, но входил, не дожидаясь приглашения. Карл на него за это не сердился, да и скрывать ему было нечего.
Коннолли, кстати, интересовался насчет работника, который живет в подсобке автомастерской. Обычно во время визитов ирландца или доставок Джоном «машин с подарками» Сонни Бой уже мирно спал или смотрел телевизор в своем закутке и носа оттуда не высовывал. На осторожные вопросы Макриди он отвечал, что за свою недолгую, но богатую на события жизнь твердо усек: не следует совать нос в чужие дела.
Однако Карл выложил ирландцу все, что знал о Сонни Бое. В том числе и о службе в Ираке. Коннолли пообещал, что разузнает о прошлом механика более детально, и вскоре сообщил, что Сонни Бой не врет. Он действительно был сыном канадки и мулата, действительно служил в Ираке снайпером. Демобилизован из-за психического расстройства.
— Расстроился твой парень из-за того, что во время спецоперации попал в иракскую девчушку вместо боевика, который вертелся рядом. Убил наповал. Его отправили на отдых, назначили внушительную пенсию, предложили работу и лечение, но он на все это забил. От пенсии, работы и лечения отказался, дом продал и отправился путешествовать. Был сезонным рабочим, строителем, теперь вот прибился к тебе. Вроде бы чист, — Коннолли повертел в руках стакан с «Рэдбристом», — но я бы на твоем месте от него избавился. Мне он не нравится.
— В каком смысле?! — опешил Карл.
— Нет-нет, не то, что ты подумал. Уволь, выдай хорошее пособие… Посади на автобус.
— На нем держится половина работы, Бреннан. Я уже подумывал взять его в долю.
— Смотри сам, Карл. Я сказал свое слово, ты волен прислушиваться к нему или нет…
И вот сейчас Сонни вошел в кабинет Карла Макриди.
— Что ты хотел? — спросил Карл.
— Поговорить, кэп.
Сонни без приглашения сел в кресло напротив Карла.
— Я зашел в бокс и увидел, что находится в фургонах, — без обиняков начал Сонни. Карл в бешенстве вскочил.
— Как ты посмел! И где ты взял ключи?! Они есть только у меня!
— Я давно уже сделал дубликат, кэп, — спокойно сказал механик, скрестив руки на груди. — Сядьте, пожалуйста.
Макриди опустился на диван.
— Вот, — Сонни протянул удостоверение. ФБР. Специальный агент.
Сверкающий жетон Министерства юстиции. Личный номер.
Карл сжал виски ладонями и зажмурился.
— Да, я — специальный агент Хаммерсмит, ФБР, Управление по борьбе с терроризмом, — как показалось Карлу, немного виновато сказал механик. — Скажите, мистер Макриди, вы знали, что находится в фургонах? Я спрашиваю, потому что мне кажется, что вы неплохой человек и могли бы нам изрядно помочь… Итак — знали или нет?
— Нет, — пробормотал Карл.
— Но вы оказывали услуги определенного рода человеку, которого зовут Бреннан Коннолли?
— Оказывал, разумеется. Сонни, то есть специальный агент Хаммерсмит, что за ерунда, ты же сам все прекрасно видел! Самого Коннолли я не так уж хорошо и знаю, он имел какие-то дела с моим покойным отцом, и я всего только ремонтировал машины, которые Коннолли или его люди пригоняли!
— И не только ремонтировали, но еще и уничтожали. Автомобили, в которых были мертвые тела, — бесстрастно уточнил фэбээровец.
— Какие тела?! — Макриди снова привстал с кресла, изображая, что поражен услышанным до глубины души. — Я не видел никаких тел… Машины были с пулевыми пробоинами, кажется, но я…
— Допустим, хотя я в этом сомневаюсь. К тому же жидкости — они, знаете, имеют свойство просачиваться. Я собрал ряд проб, они давно уже в управлении, мистер Макриди. Но все это, в принципе, не так страшно.
— Что вы имеете в виду?
— Сотрудничество.
Сонни расслабился и уселся удобнее, видя, что Карл готов к диалогу. Карл и в самом деле прикидывал, как же вести себя после столь неожиданного открытия. С одной стороны, сегодняшний день показал, что ФБР и прочие государственные структуры сейчас имеют столько же влияния на происходящее, как если бы они находились на Венере. С другой — оставался шанс, что все наладится…
— Я внимательно слушаю, спецагент Хаммерсмит.
— Как вы, несомненно, знаете, Бреннан Коннолли — международный террорист. Все эти слова о патриотизме, которыми он так любит прикрываться, — шелуха. Мертвецы, которых вы давили прессом вместе с машинами — как раз и есть жертвы разборок внутри их системы, и это были в основном куда более достойные уважения люди, чем Коннолли. Они хотя бы пытались бороться за идею, а не за деньги.
Сонни помолчал, пристально глядя на Карла. Карл с трудом удержался, чтобы не отвести взгляд. Мальчишка, почти вдвое младше него… Ну, в полтора раза… И вот теперь сидит и диктует условия, а он, Карл Макриди, должен его слушать?!
— Бреннан Коннолли — очень странный человек, — усталым голосом сказал специальный агент. — Очень хитрый. Очень умный.
— Это разве не одно и то же?
— Нет. Я знаю умнейших людей, которые и двухлетнего ребенка не обдурят. Так вот, Бреннан Коннолли хитер и умен, дальновиден и изворотлив, но главное — он чересчур везуч. Нечеловечески, я бы сказал. Мы наблюдаем за ним с девяносто четвертого года. Тем, кто он есть сейчас, Коннолли стал примерно в двухтысячном. Почти все из тех, кто был с ним рядом, или мертвы по разным причинам, или отбывают сроки, чаще всего пожизненные. С Коннолли же не случилось ничего. Он не оставляет следов там, где должен оставлять. У него непробиваемые алиби в тех случаях, когда они ему требуются. Прослушка ломается в самый неподходящий момент. Безупречно внедренные в их организацию агенты под прикрытием проваливаются. Когда в Бостоне мы брали целую группу террористов в момент передачи им груза оружия, то взяли всех — кроме Коннолли. Причем он успешно доказал, что был в тот момент на другом конце страны, во Фресно.
Фельдмаршал Эрвин Роммель снисходительно наблюдал за беседующими с портрета. Собственно говоря, это являлось беседой с большой натяжкой: преимущественно монолог фэбээровца.
— Ваш отец Дуэйн, — продолжал специальный агент, — хорошо знал Коннолли. Тот не раз предлагал сотрудничество, напирая на ирландские корни, сулил различные блага, помощь… Это было довольно давно, еще до двухтысячного года, когда Коннолли, как говорится, пошла масть. Ваш отец выставил Коннолли за ворота. Он сильно рисковал, потому что эта организация не терпит подобного отношения. Но Дуэйна Макриди по каким-то причинам не тронули. Возможно, потому, что у ИРА и ее клонов хватало в то время своих проблем. И вот Коннолли в результате вышел на вас, когда ваш отец отошел от дел. И вы, в отличие от вашего отца, согласились.
Это прозвучало настолько укоризненно, что у Карла защемило в груди.
— Но зачем я Коннолли? — жалобно спросил он. — Я обычный торговец машинами и автомеханик, таких сотни тысяч в Штатах… Хорошо, ирландцев — десятки тысяч. Чем я отличаюсь от других?
— Ума не приложу, — обескуражено признался Хаммерсмит. — Наверное, какие-то далеко идущие планы, в которые встраивались именно вы. Говорю же, Коннолли хитер и непредсказуем. Кстати, почему вы согласились?
А, в самом деле, загнанно подумал Макриди, почему я согласился?! Испугался, конечно… Повелся на обещания, которые, кстати, Бреннан затем исправно исполнял… Но ведь он бы согласился на что угодно! Карл еще раз восстановил в памяти тот вечер: мягкий и в то же время смертельно опасный голос ирландца, стакан виски в его руке, слова, оплетающие Карла невидимой паутиной. Он бы согласился тогда на что угодно, даже прыгнуть с этой дурацкой копии Эйфелевой башни, которая торчит на бульваре Лас-Вегас…
Не потому, что Бреннан Коннолли его убедил, нет.
Просто Карл не мог ему отказать. Даже понимая, что делает неправильно, — не смог бы.
— Что вы предлагаете? — спросил он, переплетя пальцы так, что суставы громко хрустнули.
— Связи с управлением у меня сейчас нет. Последнее, что мне известно — объявлен красный уровень террористической угрозы. Хотя мне кажется, террористы тут ни при чем. Происходит что-то странное.
Хаммерсмит тяжело вздохнул. Сейчас он был снова похож на того спокойного, пусть и странноватого парня Сонни Боя, каким его помнил Карл.
— Тем не менее, я выполняю приказ. Я не знаю, кому предназначался груз, хранящийся в вашем боксе, мистер Макриди. Но ваша идея распотрошить его и воспользоваться им пусть даже с целью самозащиты — не лучший вариант, уж поверьте. Конечно, Коннолли вы тоже ничего не сможете объяснить, когда он вернется за оружием, уж слишком вы жестоко изуродовали ацетиленом двери фургонов. Но он, полагаю, приедет сюда нескоро. Хочется надеяться. Так вот, пока вы не наворотили проблем себе и нам, я предлагаю, мистер Макриди, чтобы все шло так, как шло раньше. За одним маленьким исключением — вы теперь обо всем сообщаете мне. Согласны?
Хаммерсмит и фельдмаршал Роммель смотрели на Карла в ожидании ответа.
— Нет… — сказал Карл.
И в кабинете оглушительно грохнул выстрел.
Трейси грациозно, по-кошачьи, спрыгнул из открытого застекленного люка, ведущего на крышу, цокнул каблуками и выпрямился.
— Очень познавательный разговор я сейчас прослушал, — сообщил он, убирая свой пистолет. — Признаюсь, босс, я не был уверен, что сделаю это. То есть кабы ты согласился продаться федералу, я отошел бы в сторонку и продолжил бы плевать с крыши. Но ты сказал ему: «Нет». Это круто. Я не мог не среагировать. К тому же я не слишком люблю копов. А еще я не люблю тех, кто стучит копам, поэтому я вполне мог пристрелить вас обоих. Этот вариант мне нравится даже больше, ага.
И «ковбой» покосился на Хаммерсмита, который разметался на диване в луже крови. Голова у специального агента практически отсутствовала, потому что разлетелась, словно арбуз, когда в нее попала разрывная 45-го калибра.
Карл подавил рвотный позыв. Он был весь облеплен окровавленными кусочками черепа и мозга. Но самое главное, что он не хотел отказать Хаммерсмиту.
Он хотел сказать ему: «Нет. Я не стану с вами сотрудничать, пока вы не дадите мне гарантии». Но Трейси оказался чересчур торопливым и удовольствовался лишь одним словом.
«Многие называют судьбу всемогущей, ибо всякий, кто приходит в эту жизнь, рано или поздно ощутит ее силу». Да-да, снова Никколо Макиавелли.
— Что я должен сказать? — поинтересовался он, сплевывая какое-то крошево, приставшее к губам. — Поблагодарить за то, что ты в очередной раз спас мою задницу?
— Ну, типа того. Хотя ладно, черт с ним, он бы все равно тебя не грохнул, так что я тебя если и спас, то от своей пули. Пускай этот раз не считается.
Трейси усмехнулся, поднял со стола книгу, бегло пролистал.
— Философия или история? Чушь. Слушай, босс, сходи-ка ты помойся. А я оттащу мертвеца в мастерскую. Скажем, что он разбирал пистолет и сдуру шмальнул себе в лобешник, идет?
— Идет…
Макриди, изо всех сил сдерживая предательскую дрожь в коленях, поплелся в ванную на первом этаже. После душа он переоделся в чистое, высушил голову феном и успокоился. Чертов «ковбой», как ни крути, появился вовремя. Спецагент и сам не знал, что творится вокруг, выглядел растерянным, а, поди ж ты, собрался его вербовать! Правительству верить нельзя, все равно обманет. Наобещает с три короба, а потом все закончится в лучшем случае тюрягой, а в худшем — пулей в голове от ребят из ИРА…
За время, пока Макриди принимал водные процедуры, Трейси успел навести порядок в комнате. Даже на виниловой обшивке дивана не осталось пятен. Хорошо, что не кожаный, подумал Карл.
«Ковбой» уже рассказал Гоферу и Гуверу о трагической оплошности механика. Они отнеслись к случившемуся философски, после чего занялись установкой на крыше одного из безоткатных орудий. Вся дура целиком весила фунтов шестьсот, но крыша спокойно должна была выдержать такой вес. Офис Макриди постепенно превращался в небольшую и хорошо вооруженную крепость.
Утром все четверо плотно позавтракали. Мобильник не работал, телевизор тоже, лишь сквозь помехи и шум пробивались рваные и неразборчивые фрагменты федеральных сюжетов. Перестрелки, выступление генерала, демонстрация у Капитолия (лозунги рассмотреть не успели)…
К обеду гарнизон увеличился до семи человек. Первым прибыл на грузовичке Дон Нэш, которого Макриди немного знал. Дон занимался авторезиной, а так же кое-каким не слишком легальным промыслом типа амфетаминов. К Макриди он заскочил «посмотреть, что творится», был поражен зрелищем безоткатки, обложенной мешками с песком так, что ее снизу от ворот не было видно, и остался.
Еще двое пришли пешком в поисках воды: широкоплечий мужчина в рваной армейской куртке и грязная потасканная женщина, похожая на мексиканку. С первого взгляда было ясно, что это опытные бродяги со стажем; за несколько дней неразберихи довести себя до такого состояния невозможно.
Они сориентировались на шоссе по указателю. Карл мысленно отругал себя за безалаберность и послал Эдгара, чтобы тот его снял.
Мужчину звали Зак, то бишь Закария, а женщину — Бетси, что вряд ли было ее настоящим именем. Зак сразу сообразил, что вытащил счастливый билет.
— Мы можем остаться здесь, сэр?! — обратился он к Трейси, которого, видимо, принял за главного. Карл ревниво оттер плечом «ковбоя» и ответил:
— Можете, если вы нам пригодитесь.
Выяснилось, что Зак — бывший пожарный, у которого, как он выразился, «не задалась жизнь после развода». Он помнил кое-какие навыки оказания первой помощи и немного разбирался в оружии. Бетси была его подружкой и могла заняться приготовлением пищи.
— Ну, уж нет, — решительно вмешался Трейси. — Продезинфицировать ее целиком мы не можем, а в таком виде я ее к моей жратве не подпущу. Пускай сидит где-нибудь в углу и не мешается под ногами. Не прогонять же…
Бетси, похоже, было все равно. Получив бутылку с водой и банку консервированных сосисок, она укрылась в тени ближайшего автомобиля и с аппетитом принялась за еду.
Заку Карл выдал было пистолет Макарова, но тут же опомнился и заменил его на «беретту». Если бывший пожарный — неважный стрелок, зачем давать ему еще и хреновую пушку? Тем более их предостаточно, в отличие от бойцов.
Макриди продолжал надеяться, что воевать им если и придется, то нескоро. Но его планы были самым безжалостным образом разрушены с наступлением вечера, когда приехал Бреннан Коннолли.
К воротам, забаррикадированным старым микроавтобусом, подкатили четыре больших разномастных внедорожника. Они остановились чуть левее въезда, из первой машины выскочил человек и замахал руками.
— Все по местам! — крикнул Макриди, чувствуя, как по спине стекают струйки холодного пота. Может быть, это никакой не Коннолли, а такие же путники, как Зак и Бетси, свернувшие с шоссе напиться… Но Карл знал, что это ирландец.
Карл понимал, за чем ирландец приехал.
Команда «по местам!» была фикцией. Никто никаких мест не знал, обсудить успели лишь примерное расположение в случае нападения: Трейси и Эдгар наверху, у орудия, Гофер, от которого как от бойца толку никакого, прячется в мастерской. Карл, как командир, ориентируется сам. Зака, Бетси и Дона Нэша учесть не могли, потому что на момент обсуждения они еще не появились. Впрочем, Бетси, наевшись, спала где-то в гаражах, а Зак сноровисто подхватил М16, выданную ему вместе с «Береттой», и укрылся за покосившимся штабелем огромных изношенных шин для трейлеров.
Дон заметался было по офису, но Карл поймал его и велел сидеть смирно. Сам он подошел к Заку и осторожно выглянул из-за шин.
— Карл! Карл, твою мать! — надрывался Джон, продолжая размахивать руками. Левая была забинтована, через белую ткань проступали свежие пятна крови. — Карл, это мы!
— Я тебя отлично вижу, Джон! — отозвался Макриди.
— Какого хрена ты нас тогда не впускаешь?! — Джон опустил руки и слегка успокоился. — А ты здесь неплохую крепость выстроил. Правильно сделал — в Вегасе творится черт знает что, да и по всем соседним штатам то же самое… Ладно, открывай. Здесь Бреннан, он хочет с тобой поговорить.
Однако Макриди открывать не спешил.
— Карл, сволочь ты этакая! — снова завопил Джон и попытался отодвинуть сетчатые ворота в сторону, но они были накрепко прикручены алюминиевой проволокой. Из джипов вылезло еще несколько бойцов, все с оружием — коротенькие «хеклеры», «узи»…
Нужно было решаться. Их слишком много, Макриди это понимал. Он также прекрасно осознавал и то, что его разномастная команда может сдаться, как только увидит слаженные действия нападавших. А они воевать умеют, в отличие от охранника из казино и бывшего пожарного. Какая разница тому же Заку, на чьей стороне сражаться, если его будут вкусно кормить и сладко поить?
Поэтому Карл сжал зубы и, тщательно прицелившись, выстрелил из «калашникова» в грудь Джона.
Террорист повис на сетке, вцепившись пальцами в ячейки. Он был еще жив и, кажется, он не верил тому, что произошло. Не верили и другие — двое бросились к приятелю, и Макриди скосил их очередью. Стрелять из автомата было неудобно, его все время уводило в сторону, но на таком расстоянии он попал. Повезло.
С крыши несколько раз кто-то выстрелил, негр или Трейси. Ирландцы побежали прятаться за своими внедорожниками, один упал и пополз. Наконец-то они начали стрелять в ответ. В офисе посыпались разбитые стекла — они ведь были самыми обыкновенными в отличие от усиленных окон внедорожников, рассчитанных на несколько пулевых попаданий.
Шинный штабель вздрогнул. Резина остановила свинец, но Макриди буквально чувствовал, как пули входят в его тело. Он боялся, панически боялся, и был благодарен стоявшему рядом Заку, который хрипло крикнул:
— Это какие-то бандиты, сэр! Я видел таких в городе, никого не жалеют! Надерем им задницу!
Макриди присел на корточки (если стреляют не целясь, то обычно на уровне головы) и осторожно выглянул из-за штабеля. Увидел, что мордастый мужик пытается перелезть через забор, выстрелил. Не попал, но мужик испугался и свалился обратно.
Внезапно из офиса, распахнув дверь и задребезжав колокольчиком, выскочил Гофер. В руках он держал пластиковую швабру с примотанным к ней белой тряпкой и верещал:
— Не стреляйте! Мы сдаемся! Не стреляйте!
Но было уже поздно решать ссору миром, и Гофер едва успел спрятаться за пикапом Трейси, по которому тут же захлестал железный дождь. Макриди посмотрел вверх и увидел лицо «ковбоя». Тот выглядывал из-за мешков с песком и, поймав взгляд Карла, криво улыбнулся.
Ну вот, подумал Карл, сейчас они постреляют еще немного и все закончится. Странно, что не бросают гранаты. Наверное, боятся повредить свой товар. Эх, нужно было самому взять несколько гранат в фургоне, ни о чем не подумал, ни к чему не подготовился… То-то папаша сейчас посмеялся бы над своим сыном, который с детства мечтал об армии!
Сухой выстрел безоткатной пушки расколол воздух, словно гром. Макриди совсем забыл о безоткатке, а вот Трейси не забыл. Пуленепробиваемый джип не бронетранспортер. Он подлетел в воздух, перевернулся и взорвался, подмяв под себя второй. Автоматные очереди тут же прекратились, лишь кто-то дико орал, видимо, поджариваясь живьем. Взревел мотор — у кого-то из водителей оставшихся двух машин сдали нервы, и он бросился наутек.
Макриди снова выглянул из-за шин — в самом деле, красный «Хаммер» удирал, а оставшийся джип, длинный «экскуршн» с высоким дорожным просветом, пытался развернуться, но ему мешали горящие машины.
Снова треснул выстрел безоткатки. Колесо «экскуршна» взлетело высоко в воздух, кувыркаясь, словно подброшенная монетка, а сам джип медленно завалился на бок.
Еще один взрыв — и тишина.
Нет, не тишина, конечно.
Пощелкивало пламя, продолжал орать горящий в огненной западне террорист, но без выстрелов, казалось, стало почти тихо.
Макриди зачем-то отбросил в сторону пистолет и направился к воротам. Навалился плечом на блокирующий их микроавтобус, но, разумеется, сдвинуть его не смог. К нему присоединился Зак, с готовностью подбежал спешащий искупить вину Гофер…
Бреннан Коннолли сумел выбраться из лежащего на боку «экскуршна» и отползти в сторону, где почти не ощущался жар от горящих машин. У ирландца были сломаны обе руки, лоб рассечен наискось так, что видна была белая лобная кость. Но Коннолли находился в сознании.
А ведь ему не повезло, подумал Карл, медленно подходя к поверженному врагу, еще недавнему другу. Сонни, то бишь специальный агент Хаммерсмит, говорил о нереальном везении Бреннана, но сегодня неуловимый Бреннан проиграл.
— Dia dhuit, — пробормотал лежащий на земле человек.
Ирландский язык. Он поздоровался.
— Здравствуй, Бреннан, — сказал Макриди. — Лучше бы тебе было не приезжать…
— Ты вскрыл фургоны… — констатировал Коннолли. Говорил он тихо, но внятно.
Раненый продолжал кричать, потом умолк — после щелчка. Карл оглянулся — возле горящих машин стоял Гофер с пистолетом в руке и с любопытством таращился в огонь.
— Правильно сделал, Карл. Я думал, ты не решишься…
— Как видишь, я решился. Всякая перемена прокладывает путь другим переменам.
— Хорошо сказано.
Коннолли пошевелился и вскрикнул от боли. Его разноцветные глаза затуманились.
— Olc… — пробормотал он. — Olc…
Ему плохо, понял Макриди. Жалуется.
— Ничего не могу больше сделать для тебя, Бреннан, — сказал он, разводя руками. — Эй, Гофер!
Крысенок-сурок в очках и дебильной футболке с пончиками подбежал к хозяину. Карл молча протянул ладонь, и Гофер положил в нее оружие.
— Подожди… — попросил Коннолли. — У меня… У меня есть для тебя подарок. Во внутреннем кармане, маленький шелковый мешочек. Возьми, не бойся.
— Чего я могу бояться?! — Карл опустился на корточки, боковым зрением заметив, что Гофер на всякий случай удрал. Он сунул руку во внутренний карман пиджака и в самом деле извлек зеленый мешочек, завязанный зеленой же лентой.
— Развяжи…
В мешочке оказалась металлическая фигурка. Насекомое, довольно противное с виду. Скорее всего, сверчок. Насекомых Карл Макриди никогда не любил.
— Талисман, — пояснил Коннолли. — Мне он помогал, но, видать, ему надоело. Возьми себе. Пригодится. И… Gaibh mo phardun, cara. Gaibh mo phardun…
«Извини меня, дружище. Извини».
О чем это он бормочет, подумал Карл и нажал на спуск.
Трейси так и сидел возле пушки, покуривая «честерфилд». При появлении Карла он поднялся и даже отряхнулся, поправил ремень. Ну, прямо новобранец перед офицером.
— Хорошее начало, — заверил он. — Слушай, а я ведь хотел сначала выстрелить в тебя. Вытащить пистолет и бахнуть тебе в затылок, как бедняге федералу.
— Да ну, — без особого интереса произнес Карл. — За что же?
— Да подумал, что шлепну тебя, а эти парни скажут мне спасибо. Они, похоже, крутые.
— Они, похоже, мертвые, — сказал Карл.
— Значит, я снова сделал правильный выбор. Окей, босс. Знаешь, что я еще скажу тебе?
— Что, Трейси?
— Нам нужно отсюда убираться. Сидеть на одном месте глупо и опасно. Нужно двигаться. Жизнь — она в движении.
— Хорошая мысль, Трейси. Очень хорошая.
— Поедем в Вегас, да?
— Нет, — твердо сказал Макриди, сжимая в кулаке металлическую фигурку. Сначала он хотел было зашвырнуть ее подальше, но не смог. Рука не поднялась. — Нет, Трейси. Мы поедем вперед. Вокруг так много мест, где мы можем оказаться полезными. Или которые могут оказаться полезными нам.
— Вперед так вперед, босс.
Карл вернулся в свой кабинет. Стекла были выбиты, один из стеллажей упал, разбросав в стороны журналы и книги, но томик Макиавелли так и лежал на столе, а со стены с уважением смотрел фельдмаршал Роммель.
А ведь мне никогда не нравилось мое имя, подумал Макриди.
— Называйте меня Эрвин, — прошептал он. — Генерал Эрвин Макриди.
Новоявленный генерал выпрямился, расправил плечи и посмотрел на себя в зеркало.
И на мгновение ему показалось, что глаза его — разного цвета.
Почему, по убеждению Артура Кларка, магия и технология неотличимы?
Почему человек начал искать пути к достижению будущего, лишь обретя прошлое?
Какими путями осуществляется развитие человечества, какие средства используются?
Как удается простому кочевнику покорить полмира, а никому неизвестному лейтенанту-артиллеристу стать императором и кумиром миллионов?
Нищий художник-неудачник вдруг открывает в себе дар убеждения необычайной силы и взмывает к вершинам власти. Но этот дар направлен во зло, и что сумеют противопоставить ему те, кого новый вершитель судеб обрекает на смерть?
Откуда приходят в наш мир воины, политики, ученые, художники, писатели, которым суждено не просто оставить след в истории, а изменить ее ход? Жестокие диктаторы, безудержные авантюристы, фанатичные террористы и гениальные философы — чем отличаются они от обычных людей?
Возможно ли разгадать тайну их «сверхспособностей» — феноменальную память, необычайную выносливость, выдающуюся силу, а порой и просто откровенно мистические свойства?
Выдающийся историк-этнограф Лев Гумилев в поисках ответов на эти вопросы разработал теорию пассионарности, основу которой составляет идея об избыточной биохимической энергетики тех, кому суждено перевернуть мир.
Литературный сериал «Этногенез» продолжает и развивает идеи выдающихся ученых А. Кларка и Л. Гумилева. «Этногенез» — это оригинальная версия эволюции человечества, и лучшие современные авторы-фантасты представляют на суд читателей свои романы-объяснения.
Легенда гласит, что развитие человеческой расы направляет и ускоряет некая «пассионарная» энергия, существующая в виде магических артефактов — тотемных фигурок из неизвестного металла. Известно, что эти фигурки становились бесценными амулетами, попадали на гербы, делаясь родовыми знаками, и за ними велась напряженная, ни на миг не прекращающаяся охота, в которой все средства хороши.
Люди — случайные или избранные — завладев одной либо несколькими подобными фигурками, получают возможность влиять на течение собственной жизни, воздействовать на окружающих и даже на ход исторических процессов.
Человек, в зависимости от конкретного свойства фигурки, может стать бессмертным, невидимым, понимать все языки мира, проходить через стены, видеть будущее… Перед ним раскрываются захватывающие дух возможности, которые он волен использовать по своему усмотрению.
Тайна фигурок строго хранится. Но существуют «намёки», сообщающие о том, что перед нами владелец предмета. Отличительный признак — разноцветные глаза (зеленый и голубой). Именно эта особенность позволяет людям, причастным к магическим фигуркам, узнавать друг друга. Однако не все этому рады. В ход идут всевозможные ухищрения — темные очки, контактные линзы и даже «пиратские» повязки на глаз…
Артефакт действует только при соприкосновении с телом человека. Например, если зажат в руке или висит в виде амулета под одеждой. Нелегкая судьба заставляла некоторых владельцев прятать фигурки и под кожей, и внутри тела. На любые жертвы готов порой пойти владелец, лишь бы сохранить у себя предмет, дающий преимущество над «простыми смертными».
Для беспокойства владельцев есть много причин. Одна из главных — целые сообщества людей, чья цель — сбор предметов и контроль над ними. Это так называемые Хранители. Духовные ордена, масонские ложи, криминальные группировки — любые организации могут быть для них прикрытием. Изначально благородные цели Хранителей — собирать предметы, чтобы оградить мир от потрясений, случись магическим фигуркам попасть в дурные руки — потерпели крах. Ничто человеческое оказалось не чуждо им тоже.
Для сбора предметов Хранители прибегают к помощи Охотников — людей, способных находить магические артефакты. Гениальные сыщики и отъявленные головорезы порой действуют бок о бок, выполняя задания Хранителей. Но не каждому из них, раздобыв заказанный предмет, удается избежать искушения сделаться новым владельцем.
Действие литературного сериала «Этногенез» происходит в самых разных местах и эпохах. Скитания пещерных людей, величайшие битвы античного мира, расцветы и падения империй. Пиратские приключения в карибских водах, сражения могущественных армий, кровавые революции. Компьютерные вирусы, мировые катаклизмы, освоение глубин земли и далекого космоса — везде, где есть человек, творится История.
Для перемещения сквозь пространство и время герои используют линзы — особые порталы, история создания которых, точное количество и места расположения пока неизвестны. Линзы, как правило, охраняют таинственные существа — «хихикающие демоны».
Обычный человек, попадая в линзу, не знает, где и когда он выйдет из нее. «Управлять» линзами способны лишь Странники — люди, путешествующие во времени и пространстве с определенными целями.
Помимо людей на Земле существует раса так называемых Прозрачных — инопланетная цивилизация с собственными интересами и задачами. Как правило, они стараются находиться рядом с магическими артефактами.
Все книги проекта связаны между собой. Собранные воедино, они раскрывают перед читателем захватывающую картину человеческой истории. Как зародилась разумная жизнь, как она развивалась и есть ли у нее шанс на выживание — об этом и рассказывает «Этногенез».
Кто-то в тумане разговаривал с мертвыми.
Генералу хотелось заткнуть уши. Звуки, доносившиеся из серой, волокнистой пелены, укрывшей мерзлое футбольное поле, скребли по нервам, как шершавые куски асбеста. Но генерал не заткнул уши. Это выглядело бы глупо и комично. Если бы на нем была зимняя шапка, он мог бы надвинуть ее поглубже. Но форменную фуражку на уши не натянешь.
Охранник осторожно тронул его за плечо.
— Пойдемте, господин генерал. Машина ждет.
«“Господин генерал”, — машинально повторил про себя Джорджицу. — Еще два дня назад ко мне обращались — “товарищ”. Что же изменилось в стране за эти два дня?»
Дурацкий вопрос. В стране изменилось все.
Началось с волнений в Тимишоаре — приграничном городе, населенном в основном венграми. Толпа отбила у полиции пастора-диссидента, рассказавшего западным журналистам о зловещем плане по уничтожению семнадцати тысяч трансильванских сел — это называлось «Систематизация». Зачем было опустошать Трансильванию, пастор растолковать не мог, но западникам объяснений и не требовалось. «Чудовищное преступление кровавого тирана» — прекрасный заголовок для сенсационного материала на первой полосе. «Румынский вампир ищет новые жертвы». Да, и такая статья попалась генералу в одной из немецких газет.
А потом съехавшимся в Тимишоару со всей Европы журналистам показали трупы — сначала десятки, а потом и сотни трупов. Изуродованных, обескровленных, с вывороченными суставами и переломанными костями. Их демонстрировали по всем мировым телеканалам как свидетельство безумия и жестокости человека, сосредоточившего в своих руках всю полноту власти в Румынии.
Когда о массовых казнях в Тимишоаре стало известно в столице, народ восстал. На площадях Бухареста собирались многотысячные толпы. В столицу вошли бронетранспортеры, солдаты сначала стреляли по демонстрантам, но потом министр обороны Миля отдал приказ прекратить огонь, и войска ушли в казармы. На следующее утро Милю нашли в своем кабинете мертвым — официальная версия гласила, что министр застрелился. И тогда вождь поставил во главе армии генерал-майора Стэнкулеску, незадолго перед тем железной рукой подавившего беспорядки в Тимишоаре.
Виктора Стэнкулеску, который сейчас ожидал генерала в стоящей за воротами стадиона машине.
— Пойдемте, господин генерал, — терпеливо повторил охранник. Здоровенный малый с широким и неподвижным, словно вытесанным из камня, лицом. Коротко, по-военному, остриженные светлые волосы, прозрачные северные глаза.
«Не похож на румына», — подумал генерал и отчего-то вздрогнул.
— Да-да, конечно…
Но не двинулся с места, а вместо этого снял запотевшие от утренней сырости очки и начал протирать их мягкой тряпочкой, против воли прислушиваясь к странным, царапающим звукам незнакомого языка, доносившимся из тумана. Очень древнего, поднимающего со дна памяти кровавую муть, размытые, жуткие картины. «На нем можно разговаривать с демонами, — неожиданно для себя подумал атеист Джорджицу. — Или с мертвецами».
Тела Кондукатора и его жены до сих пор лежали на ломкой от холода траве футбольного стадиона. Их перетащили туда сразу после расстрела — за ноги, как зарезанных к празднику баранов. Почему не похоронили? Генерал видел наспех сколоченные кресты, стоявшие у стены сарая, — солдаты принесли их еще до того, как трибунал, в котором он председательствовал, вынес свой приговор.
…За подрыв национальной экономики — статья 145-я Уголовного кодекса Румынии…
…За вооруженное выступление против народа и государства — статья 163-я…
…За разрушение государственных институтов — статья 165-я…
И, наконец, самое страшное — за геноцид собственного народа, статья 365-я…
…Приговорить Николае и Елену Чаушеску к смертной казни через расстрел.
Приговор привели в исполнение немедленно. По закону, осужденным предоставлялось десять дней на обжалование решения трибунала, но никто из тех, кто судил Чаушеску, не собирался соблюдать закон. И это не давало покоя генералу юстиции Джорджицу Попа, стоявшему сейчас на краю футбольного поля и дрожавшему не то от холода, не то от темного, первобытного ужаса, который рождали в душе звуки незнакомого языка.
Там, за серым занавесом тумана, кто-то разговаривал с расстрелянным Кондукатором и его мертвой женой.
— Ну, ну, генерал, — буркнул Виктор Стэнкулеску, протягивая председателю трибунала металлическую фляжку. — Выпейте. Это болгарский бренди, весьма неплохой.
Джорджицу дрожащими пальцами отвинтил ребристую пробку. Посмотрел на Стэнкулеску, тот понимающе усмехнулся.
— Пейте, пейте, не бойтесь. Вы хорошо справились со своим заданием.
Генерал сделал пару глотков обжигающего напитка. Дышать стало немного легче. Он приложился к фляжке еще раз и благодарно вернул новому министру обороны.
— Тиран мертв, — сказал Стэнкулеску, аккуратно завинчивая колпачок. — Теперь все будет по-другому. Совсем по-другому, генерал.
Он спрятал фляжку в глубокий карман шинели. Похлопал по плечу водителя.
— Поехали, сержант. Возвращаемся в столицу.
Шофер повернул голову, и Джорджицу машинально отметил, что он очень похож на сопровождавшего его к машине охранника — гранитный подбородок, светлые волосы, прозрачные голубые глаза.
— При всем уважении, господин министр, — невозмутимо произнес сержант с легким, почти неуловимым акцентом, — но у меня приказ дождаться господина подполковника.
К изумлению Джорджицу, Стэнкулеску пропустил дерзость водителя мимо ушей.
— Ну да, — сказал он рассеянно и вновь потянул из кармана флягу. — Подождем, конечно…
Генерал смотрел, как янтарная капля бренди стекает по плохо выбритому подбородку Виктора Стэнкулеску. Он не понимал, почему какой-то сержант осмеливается возражать министру обороны, причем возражать совершенно не по-уставному. Не мог представить себе, чьи приказы могут быть приоритетнее приказов верховного главнокомандующего. Неужели переворот организован внешними силами и все они — и председатель военного трибунала, и военный министр — только марионетки в руках невидимых иностранных хозяев?
Не может быть, сказал себе генерал, искоса поглядывая на крупного, атлетически сложенного мужчину, сидевшего рядом с ним в пропахшем дорогим табаком салоне «трехсотого» «Гелендвагена». Ведь именно он, Стэнкулеску, тот человек, который за одну ночь решил судьбу страны и ее вождя.
То, что сделал Виктор Стэнкулеску — предательство. Нет, не так — Предательство с большой буквы. Когда Кондукатор назначил его министром обороны вместо вовремя покончившего с собой Мили, он не стал выводить армию из казарм. Но вызвал командиров частей и намекнул, что не будет возражать, если армия поможет восставшему народу.
Тогда-то все и произошло. Отряды секретной службы — Секуритате — оказались бессильны против могучего напора революционных толп, пришедших им на подмогу воинских подразделений и загадочных, неизвестно кому подчинявшихся снайперов, засевших на крышах и чердаках столичных зданий и отстреливавших офицеров безопасности. Чаушеску и его жена Елена поднялись в небо над Бухарестом на вертолете, взлетевшем с плоской крыши ЦК Коммунистической партии Румынии. У них было достаточно горючего, чтобы долететь до границы и спастись — югославы предоставили бы им убежище. Но вертолет взял курс на озеро Снагов, где находилась дача Кондукатора. Летняя дача. Зимой делать там было совершенно нечего.
Если не считать…
Но Джорджицу не хотел допускать даже мысли о таком. Безумие и так было слишком близко. Низкий гортанный голос, доносившийся из тумана, до сих пор эхом отдавался в его голове.
— Вы все сделали правильно, генерал, — повторил Стэнкулеску. — Если будете держать язык за зубами, станете министром юстиции.
Джорджицу молча кивнул. Никакие слова на ум не шли. Держать язык за зубами… да кому нужна правда об этом суде — или правильнее сказать: судилище?
В машине повисла тяжелая, душная тишина. На лобовом стекле «Гелендвагена» концентрировались крупные тяжелые капли, набухали и скользили вниз, оставляя за собой широкие влажные дорожки. Сырая, отвратительная погода. «Как мерзко, должно быть, умирать в такую погоду», — подумал генерал. Он вспомнил модное, двубортное итальянское пальто Кондукатора, усыпанное шрапнелью кирпичной крошки, пропитанное сочившейся из ран кровью. Шикарная шляпа-федора из дорогого английского фетра лежала, растоптанная, в луже подмерзшей грязи — кто-то из расстрельной команды наступил на нее сапогом. Говорят, Чаушеску нравились американские гангстерские фильмы, и он носил эту шляпу, чтобы быть немного похожим на Крестного отца…
В окно машины постучали. Костяшкой пальца, коротко, требовательно. Генерал прищурился — но стекло было покрыто изморосью, за ним угадывался только размытый темный силуэт. Водитель, однако, тут же выскочил из машины и через мгновение уже услужливо открывал правую переднюю дверцу «Гелендвагена».
— Доброе утро, господа, — негромко сказал мужчина в черном, влажном от утренней росы плаще, усаживаясь на сиденье рядом с водителем.
— Господин подполковник, — в голосе военного министра явственно прозвучала почтительная нотка, — вы знакомы с нашим другом из департамента юстиции?
— Нет, — ответил человек в плаще, оборачиваясь к Джорджице. У него было очень бледное лицо с глубоко запавшими темными глазами. Совершенно незапоминающееся лицо, если б не тонкий белый шрам, пересекавший наискось лоб. — Подполковник Траян, директорат V.
— Генерал Попа, — пробормотал Джорджицу. В сердце ему вонзилась ледяная игла. Пятый директорат был святая святых секретной службы Румынии — Секуритате. Он отвечал за личную безопасность вождя и его семьи, а также самых видных партийных деятелей страны. В нем служило всего двести человек, и подчинялись эти люди напрямую Чаушеску.
Но что делает личный телохранитель Кондукатора в одной машине с его убийцами?
Траян, видимо, прочитал мелькнувший в глазах генерала испуг и усмехнулся тонкими бескровными губами.
— Не удивляйтесь, господин Попа. Нам нужно было удостовериться, что вы расстреляли именно Товарища, а не его двойника.
Это небрежное «вы расстреляли» обожгло Джорджицу, словно удар хлыста. Генерал зачем-то снял очки и принялся протирать их нервными движениями.
Он вдруг отчетливо вспомнил донесение одного из советских дипломатов, атташе по культуре посольства СССР в Румынии. В донесении, скопированном уборщицей посольства (а по совместительству — лейтенантом Секуритате), дипломат сообщал московскому начальству о приеме, на котором оказался рядом с Николае и Еленой Чаушеску. «Гений Карпат» показался ему очень странным — он вел себя неестественно, лицо его было мертвенно-бледного цвета, толстый слой грима, покрывавший ноздреватую кожу, придавал Кондукатору унизительное сходство с цирковым клоуном.
Почему Елена решила раскрыть государственную тайну иностранцу? Теперь-то уже никто этого не узнает… Но советские «друзья» были в курсе, что у Кондукатора есть двойники и что готовили их профессионалы из директората V.
— Были подозрения? — спросил он тихо.
— Разумеется. — При этих словах Траян как-то по-особенному посмотрел на Стэнкулеску. — Кстати, на острове ничего не нашли.
— Правда? — удивился министр. Или, вернее, сыграл удивление — не очень-то убедительно. — А как же… могила? И… князь?
— Так же, как и всегда. — Подполковник отвернулся, словно потеряв интерес к разговору. — У него по-прежнему нет головы.
В салоне вдруг стало невыносимо душно. Генерал почувствовал, что ему не хватает воздуха. Остров… могила… у князя нет головы…
Все-таки безумная мысль, мелькнувшая у него в мозгу при упоминании об озере Снагов, оказалась не такой уж безумной.
Озеро было знаменито не только тем, что на его берегах стояла летняя дача Кондукатора. Там еще находился остров с монастырем, под мраморным полом которого, по преданию, похоронен Влад III Цепеш.
Он же Дракула.
— Трупы в Тимишоаре были не настоящие, — сказал Стэнкулеску.
— То есть как? — Генерал вышел из оцепенения, в котором пребывал последние полчаса. «Гелендваген» мягко несся по шоссе, вдоль покрытого пятнами грязноватого снега поля. — Как это — не настоящие?..
— Ну, не то чтобы совсем… — Министр замялся. — Конечно, это были люди, а не куклы. Но только… их взяли напрокат. За деньги.
— Где? — Джорджицу по-прежнему ничего не понимал. — Что значит — напрокат?
— В городских моргах. Там их нашлось довольно много. Санитары с удовольствием помогали… гримировать. За каждый труп платили пятьдесят дойчмарок. Кто-то неплохо заработал в тот день.
— Но зачем?
— Картинка, друг мой. — Стэнкулеску похлопал его по рукаву шинели. — Телевизионная картинка. Нынешние революции делаются не на улицах, а на телевидении. Или, вернее, сначала на телевидении — а потом уже на улицах.
— Я думаю, генерал спрашивает не об этом. — Подполковник Траян вновь повернул к ним свое бледное лицо. — Зачем было все это устраивать, так? Вас ведь это интересует, господин Попа?
Генерал мрачно кивнул. Ему совсем не хотелось разговаривать с Траяном на эту тему. Ему вообще не хотелось ни с кем разговаривать. Доехать бы до дома, выпить стакан цуйки, залезть в горячую ванну и постараться забыть весь ужас и позор последних суток…
— На это были причины, — неожиданно мягко сказал офицер Секуритате. — Поверьте, очень серьезные причины.
Джорджицу промычал что-то невразумительное. Невыносимо слышать этот голос, особенно когда в него вплетались такие мягкие вкрадчивые интонации. Это похоже на попытку старой и потасканной проститутки выдать себя за юную невинную девушку. Голос подполковника Траяна был насквозь фальшивым. Настоящий он слышал там, на укрытом туманом футбольном поле.
«Кто ты такой? — думал генерал, стараясь не смотреть в лицо подполковника. — Кто ты, черт возьми, такой и на каком языке ты разговаривал с Николае и Еленой? И какого дьявола ты вообще с ними разговаривал, ведь они уже столько часов были мертвы!»
Он одернул себя — мысленно, как привык за долгие годы беспорочной службы в департаменте юстиции. Нельзя и думать об этом. Нельзя спрашивать. Потому что если бы подполковник ответил на эти вопросы, генералу пришлось бы задать еще один. И он не был уверен, что хочет знать на него ответ.
— Вы все поймете, — словно прочитав его мысли, произнес Траян. — Позже. Если, конечно…
И не договорил, отвернулся. «Если, конечно, доживете», — закончил про себя фразу генерал. Он смотрел в окно, за которым уже мелькали серые уродливые коробки пригородов Бухареста. Ему вдруг расхотелось возвращаться домой.
— Вы что-нибудь знаете об Институте крови?
— Нет, — глухо ответил генерал. — О таком институте я впервые слышу.
— Он находится в Напоке, в Трансильвании. Этот город до войны назвался Клуж.
— Да, помню. Старая римская крепость, основанная еще императором Траяном.
— Вот именно, — засмеялся подполковник. Смех у него был тихий, шелестящий. — Я родом из тех мест, меня и назвали в честь императора. Так вот, Институт крови…
Он помедлил, словно решая, что можно доверить собеседнику, а о чем лучше умолчать.
— Но вы же, наверное, в курсе, генерал, кто придумал программу увеличения рождаемости?
Джорджицу пожал плечами.
— Не имею понятия. Это довольно далеко от круга моих профессиональных интересов.
— Попытайтесь догадаться.
— Вероятно, кто-нибудь из наших партийных шишек. Может быть, сам Кондукатор?
— Почти. — Генералу показалось, что во взгляде Траяна мелькнуло легкое разочарование. — Его великолепная супруга. Цаца, как называли ее в народе. Она хотела… или, точнее, мечтала о том, чтобы в каждой румынской семье было по три-четыре ребенка. Под ее чутким руководством Академия наук разработала многоступенчатую программу. Одним из звеньев этой программы и стал Институт крови в Напоке.
Генерал привычным жестом снял очки и полез в карман за тряпочкой. Но карман был пуст: Джорджицу с сожалением вспомнил, что оставил тряпочку в кармане плаща, в прихожей.
А они с подполковником сидели у него в кабинете.
Подполковник нашел его сам. Джорджицу вернулся домой после очередного бесплодного визита в министерство — его просьбу о переводе на должность военного атташе в какую-нибудь далекую африканскую страну вновь отфутболили дежурному бюрократу, словарный запас которого исчерпывался выражением «приходите завтра». Припарковал свою старенькую «Дачию» возле заваленной мусором помойки (мусорщики не приезжали уже третью неделю, и шансов на то, что они решат взяться за дело в ближайшие дни, было немного), вышел, сделал несколько шагов к дому и вернулся к машине, чтобы запереть дверцу. Свобода свободой, а воровать стали куда больше, чем при коммунистической диктатуре. Поднял воротник плаща (с неба сеялась мелкая противная влага) и двинулся к подъезду, стараясь не наступать на разбросанные по тротуару картофельные очистки — видно, кто-то не успел донести мешок с мусором до бака.
Траян появился из подворотни и зашагал навстречу, помахивая рукой, словно старому знакомому. Он был в штатском — синих джинсах и кожаной куртке. Такую одежду шили цыгане, в переставших быть подпольными, цехах и ее можно легко купить, хотя и не задешево, на любом рынке. Вот только что-то подсказывало Джорджицу, что и джинсы, и куртка подполковника сшиты гораздо западнее Бухареста.
— Добрый вечер, господин генерал, — сказал Траян, подходя. Джорджицу с изумлением обнаружил, что шрам у него на лбу почти исчез.
«Тональным кремом он его замазал, что ли?» — подумал генерал, вспомнив ухищрения супруги, прилагавшей титанические усилия для скрытия морщин.
— Здравствуйте, подполковник, — сдержанно ответил он. — Чем могу быть полезен?
Не хотел спрашивать, а все же спросил. Ругая себя за эту ненужную вежливость — кто, в конце концов, этот Траян? Бывший офицер бывшей службы безопасности? Секуритате разогнали почти сразу после казни Чаушеску, а ее всесильный шеф — Юлиан Влад — сидит в тюрьме. Так почему же он, генерал юстиции Джорджицу Попа, должен испытывать трепет перед каким-то бледным подполковником?
Может быть, потому, что генералом он теперь только именуется? А никакой реальной власти у него уже давно нет? И все, что ему осталось, — это надежда устроиться на непыльную должность в какой-нибудь маленькой теплой стране?
— У вас найдется для меня полчаса? — спросил Траян. — Этот разговор может оказаться важным… для нас обоих.
Генерал взглянул на часы. Двадцать минут седьмого. Жена вернется от подруги не раньше восьми, Сорела — любимая дочка — укатила с компанией однокурсников в Поляну Брашов, вроде бы кататься на лыжах, хотя какие сейчас лыжи? Февраль, слякотный, промозглый февраль, ни снега, ни солнца…
— Хорошо, — сказал он глухо. — Полчаса у меня есть. Пойдемте.
… — В Институте крови проводились исследования, которые могли бы показаться ученым Запада антинаучным безумием, — продолжал свой рассказ Траян. — Кровь переливали по цепочке — от одного человека к другому, от того — к третьему, и так до двадцати раз. Иногда это давало очень хорошие результаты. Иногда — приводило к чудовищным последствиям. Вы знаете, что такое AIDS, генерал?
Джорджицу устало покачал головой. Ему вдруг показалось, что Траян специально задает ему только те вопросы, на которые он может ответить лишь отрицательно.
— Это страшная болезнь, от неё нет спасения, нет лекарств. Передается она через кровь. Ей часто болеют наркоманы, пользующиеся грязными шприцами. Еще — гомосексуалисты, по понятным причинам. Каждый, кому в кровь попал смертоносный вирус, умирает. Кто-то раньше, кто-то позже. Но выживших не бывает.
— Какое это имеет отношение ко мне? — Генерал раздраженно вертел в руках очки.
— Немного терпения, прошу вас. В ходе экспериментов в Институте крови иногда получались целые цепочки людей, больных AIDS. Поэтому за последние годы количество заболевших этой заразой в стране достигло трехсот пятидесяти тысяч. Понимаете, генерал? Триста пятьдесят тысяч обреченных на страшную смерть. И миллионы тех, кого они могут в любой момент заразить.
Подполковник сцепил тонкие пальцы в замок. Хрустнул суставами.
— Уже за одно это Кондукатор и его жена заслуживали расстрела. Вы осудили их за геноцид — и даже не знаете, насколько вы были правы.
— Это все, что вы хотели мне рассказать, подполковник? — Джорджицу начал подниматься из кресла, но Траян быстро поднял руку.
— Нет, это лишь предисловие. Сейчас я перейду к сути.
— Сделайте одолжение, — холодно произнес генерал.
— Дело в том, что программа повышения рождаемости была лишь прикрытием. На самом деле в Институте крови, так же как и в Институте гериатрии и геронтологии в Бухаресте, велись эксперименты по достижению физического бессмертия.
— Какая чушь! — не сдержался генерал. — Я знаю об успехах наших геронтологов, но они могут продлять активную жизнь максимум до 90 лет. Я и сам принимаю геровитал…
— И совершенно напрасно, — перебил его Траян. — Геровитал не так безвреден, как уверяют врачи. Его продукты распада накапливаются в печени и требуют детоксикации… у вас мешки под глазами, генерал, вы замечали?
— Я не собираюсь обсуждать с вами проблемы своего здоровья, — отрезал Джорджицу.
— Как угодно. Хотя то, что я собираюсь вам предложить, может решить эти проблемы раз и навсегда.
Траян откинулся в кресле и провел пальцем по лбу, где еще можно было различить светлую полоску шрама.
— За несколько дней до нашей первой встречи, генерал, мне раскроили череп большим мясницким тесаком. Это произошло во время бунта в Тимишоаре. Уверяю вас, обычного человека такой удар уложил бы на месте. А я, как видите, жив-здоров.
— Стало быть, эксперименты увенчались успехом? — усмехнулся генерал.
— Нет. Иначе Кондукатор и его жена уцелели бы во время расстрела. Мы не были уверены… в нашей организации правая рука часто не знала, что делает левая. Поэтому я и приехал тогда в Тырговиште.
— Попрошу вас выражаться яснее. — Генерал и сам не заметил, как в его голосе прорезались повелительные интонации председателя военного трибунала. — Если программа достижения физического бессмертия не привела к положительным результатам, как вы лично выжили после… вот этого?
Он машинально повторил жест Траяна, проведя пальцем над бровью.
— Я — это другое дело. — Подполковник прищурился, словно неяркий свет настольной лампы резал ему глаза. — Такие, как я, генерал, не нуждаются в помощи науки… точнее, наука могла бы нам помочь, но Николае и его жена всячески сопротивлялись этому. Была еще одна линия исследований… гораздо более перспективная. Создание искусственной крови. Но Кондукатор и, особенно, Елена слышать ничего об этом не хотели.
— Почему же?
На этот раз Траян помедлил с ответом. Он поднялся с кресла и несколько раз прошелся туда-сюда по кабинету. Потом негромко заговорил:
— Пятнадцать лет назад к нам в Румынию прилетел президент Центральноафриканской республики Бокасса. Здесь он познакомился с танцовщицей по имени Габриэла Дримбо, которая выступала в столичном мюзик-холле. Габриэла очаровала Бокассу… он всегда был неравнодушен к блондинкам, а Дримбо к тому же очень красива. Вскоре влюбленный Бокасса попросил Кондукатора разрешить Габриэле выйти за него замуж.
Чаушеску, конечно, тут же посоветовался с женой. А та — со своим конфидентом Ионом Пачепой, шефом внешней разведки.
Пачепа хорошо знал, что в Центральноафриканской республике добываются одни из лучших алмазов в мире. Он предложил Елене использовать Габриэлу для того, чтобы получить доступ к алмазам Бокассы… Габриэлу быстро завербовало Секуритате, ей даже дали чин лейтенанта. Вскоре Дримбо специальным самолетом отправили в Африку. Там она прожила несколько лет на положении любимой жены в гареме Бокассы… а в обмен Кондукатор получил концессию на разработку центральноафриканских алмазов.
— К чему вы мне все это рассказываете? — спросил Джорджицу, когда подполковник на мгновение замолчал.
— А вот к чему… Вскоре Елена Чаушеску собрала самую крупную коллекцию бриллиантов в Европе. Но однажды тот самый Ион Пачепа — а он был не только разведчиком, но и химиком по образованию — привез ей в подарок целую вазу, наполненную искусственными алмазами. Их делали на секретной фабрике «Звезда». Елена сначала вроде бы обрадовалась… а потом высыпала камни на пол и стала топтать их своими туфельками. «У нас с Ники, — кричала она, — должно быть все только самое лучшее! Самое настоящее!»
Траян стоял в тени, так что Джорджицу не видел его лица.
— Им нужна была только натуральная кровь, генерал. Они не хотели довольствоваться заменителями. Для этого и понадобились тысячи детей-сирот по всей Румынии. Детские дома, куда свозили брошенных младенцев. Вы же юрист, генерал, вы прекрасно знаете, какое наказание полагалось в нашей стране за аборт!
По позвоночнику генерала словно пробежали быстрые ледяные пальцы.
— Вампиры? — хрипло проговорил Джорджицу. — Вы на это намекаете? И могила на острове…
— Потому-то я к вам и пришел, генерал. Вы слишком много слышали. И были свидетелем многих страшных вещей. Таких, как вы, обычно убирают — без всякого сожаления.
— Так вы пришли меня убить? — резко спросил Джорджицу. Пистолет — надежный советский «макаров» — лежал в верхнем ящике письменного стола. Но успеет ли он выдвинуть ящик, выхватить оружие, дослать патрон в патронник? Траян гораздо моложе и, судя по всему, хорошо тренирован…
— Нет, — коротко ответил подполковник. — Если бы я хотел вас убить — к чему были бы эти предисловия?
Он вернулся к столу и снова сел в кресло, сцепив руки на обтянутом джинсовой тканью колене.
— Вы умный человек, господин Попа, и можете быть нам полезны. Я предлагаю вам… ну, скажем, новую жизнь. Долгую, очень долгую, без старости и болезней. Очень интересную, поверьте.
— А что взамен? — Генерал нашел в себе силы усмехнуться. — Ведь за все в этой жизни надо платить, не так ли?
— Взамен? — Траян вроде бы даже удивился. — Ничего такого, что пошло бы вразрез с вашими моральными принципами. Я ведь вас не покупаю, господин Попа, я в некотором смысле предлагаю вам награду. За то, что вы уже сделали.
— За тот приговор? — тяжело вздохнув, уточнил генерал.
— За то, что помогли избавить мир от двух чудовищ. Они очень хотели стать такими, как мы, тратили на это миллиарды, уничтожали сотни людей. А вот вы можете получить то, к чему они так стремились, просто в благодарность.
— Кто это «вы»? — перебил его Джорджицу. — Вы сказали — «такими, как мы». Кто вы?
Подполковник пожал плечами.
— Нас называют по-разному, генерал. И про нас очень много врут. Но вы, конечно, узнаете всю правду… когда согласитесь вступить в наш орден.
— Но ведь… — Джорджицу говорил медленно, словно боясь поверить в то, что произносит эти слова, — но ведь… в таком случае… мне придется тоже… пить кровь?
Траян кивнул.
— Кровь животных вполне годится, хотя и не так питательна. Но теперь, после того как тирана больше нет… мы в двух шагах от создания искусственной крови. И очень скоро моральная проблема, которая вас так пугает, исчезнет сама собой.
Он замолчал, и в повисшей тишине отчетливо прозвучал бой старых настенных часов. «Восемь вечера, — в смятении подумал Джорджицу, — с минуты на минуту вернется Нора!»
— Я… должен подумать, — пробормотал генерал, поднимаясь. — Вы… у меня же есть время, не так ли?
— Есть. — Траян тоже встал, протянул собеседнику руку. — Не очень много, но есть. И поверьте, господин Попа, мы будем очень рады видеть вас в наших рядах.
Его ладонь показалась генералу ледяной. Впрочем, в квартире было очень холодно — отопительный сезон в этом году закончился еще неделю назад.
Дождь барабанил по жестяному карнизу холодными твердыми пальцами.
Генерал Джорджицу Попа опрокинул в рот стакан цуйки, нашарил на тарелке кусок твердого сыра, прожевал, не чувствуя вкуса.
Посмотрел на чистый лист бумаги, белевший на письменном столе. Отвернулся.
Грузно поднялся из-за стола, прошелся по кабинету. Провел рукой по толстым стеклам книжных шкафов, за которыми несли свою молчаливую службу верные книги. На пальцах осталась серая пыль — генерал уже давно никого не пускал в свой кабинет. Даже Нору.
Он остановился перед массивным металлическим сейфом. Набрал код цифрового замка, потянул на себя тяжелую дверцу. В темном, пахнущем кожей и железом пространстве лежали картонные папки, на каждую из которых был наклеен ярлычок из разноцветной бумаги. Джорджицу принялся вытаскивать их — одну за другой — и бросать на стол.
Всего папок было шесть. Генерал убедился, что сейф пуст, и захлопнул дверцу.
Папки следовало сжечь. Но в квартире генерала не было камина, а выносить документы на улицу и сжигать их, где-нибудь у мусорных баков, рискованно — кто-нибудь из соседей мог вызвать полицию.
Поэтому генерал просто вытащил из первой папки несколько листов бумаги и начал методично рвать их — сначала вдоль, а потом поперек, на мелкие клочки. Бумажный мусор он скидывал в корзину, стоявшую у стола.
Это была долгая и очень нудная работа, но генерал некуда не спешил.
Закончив с последней папкой (корзина была набита обрывками документов до самых краев), он перочинным ножом срезал с картона ярлычки с аккуратными надписями:
На последнем ярлычке одно слово было заштриховано замазкой. На белом фоне четким, разборчивым почерком военного юриста выведено:
Ярлычки генерал сжег в пепельнице.
— Ну, вот и все, — сказал он сам себе. — Теперь никто ничего не узнает.
Он пододвинул к себе чистый лист бумаги. Взял авторучку — «Паркер» с золотым пером, подарок министра. Сувенир из тех спокойных времен, когда он еще не вздрагивал при каждом шорохе за окном, не боялся грозных ночных теней.
«Дорогая Нора, — написал генерал на листе. — Надеюсь, ты простишь меня. Я делаю это ради тебя и ради Сорелы. Я не хочу…»
«Чего? — спросил он себя. — Чтобы девочка когда-нибудь узнала, что ее нестареющий отец — мерзкий упырь? Чтобы эти бледные твари шантажировали меня женой и дочерью?»
«…Я не хочу, чтобы вы страдали из-за тех ошибок, которые я совершил. Так вам будет спокойнее. Простите меня, простите тех, кто толкнул меня на это».
Он достал из ящика стола конверт, набитый купюрами. Там лежали все сбережения генерала — чуть больше десяти тысяч лей. Когда-то приличная сумма, а теперь, с этой проклятой инфляцией, — куча резаных бумажек. Джорджицу еще раз зачем-то пересчитал их, потом облизал сладковатую клеевую полоску и запечатал конверт. Положил его поверх прощального письма.
— Пора заканчивать, — сказал он вслух.
«Макаров» показался ему непривычно тяжелым. Генерал поднес его к виску и почувствовал, как дрожит рука, сжимающая оружие.
«Можно ведь согласиться, — подумал он. — Они же специально все так подстроили, чтобы у меня не было другого выхода. Надавили на Министерство иностранных дел, может и на самого премьера… Значит, зачем-то я им все-таки нужен».
Джорджицу отложил пистолет, полез в карман пиджака за платком, чтобы вытереть вспотевший лоб. В кармане лежало сложенное вчетверо заявление — «прошу назначить меня на пост военного атташе в любую страну, с которой Румыния имеет дипломатические отношения». «В любую» было подчеркнуто красными чернилами. А ниже, теми же чернилами, размашистый вердикт: «ОТКАЗАТЬ».
Некуда деться. Не будет никакой африканской страны, где раскаленное солнце защищает куда надежнее чеснока и серебра.
Тем более что чеснок и серебро не помогают вообще.
В этой сумрачной, холодной стране они — хозяева. Так повелось с давних, очень давних времен. С четырнадцатого века.
Теперь генерал кое-что знал о них. Подполковник Траян дал ему необходимые зацепки — для человека, двадцать лет прослужившего военным следователем, этого оказалось достаточно, чтобы раскопать необходимую информацию.
Помимо всего прочего, генерал выяснил, что Траян кое-что утаил от него. Ночным господам приходилось платить за свое могущество высокую цену. Легенды называли их нежитью, но это, конечно, была неправда. Они были живыми, вот только их жизнь сама по себе была смертельной болезнью.
Не менее страшной, чем AIDS.
Раду Папеску был врачом, делавшим вскрытие Николае и Елены Чаушеску после того, как Траян осмотрел их на футбольном стадионе в Тырговиште. Месяц назад доктора обнаружили в ванной — со вскрытыми венами. В теле почти не осталось крови — но не было ее и в ванной, потому что доктор перед смертью зачем-то вытащил пробку. Самоубийцы обычно так не поступают.
Генерал повертел в руках «Паркер», потом решительно сдвинул в сторону конверт с деньгами и дописал на листе:
Отодвинул записку, быстрым движением поднял пистолет и так же быстро — чтобы не успеть испугаться и передумать — выстрелил себе в висок.
Хранитель Ватиканской апостольской библиотеки стоял на коленях, глядя в узорчатый пол, не смел поднять головы.
— Не понимаю, — тихо промолвил папа. — Пропала? Из реликвария? Как такое могло случиться?
— Ваше святейшество, я даже не могу предположить… — забормотал едва живой от страха старенький хранитель. Голос его дрожал, и папа забеспокоился, как бы верного Паоло не хватил удар — прямо здесь, во внутренних покоях Дворца Сикста. Поднявшись со своего кресла, Бенедикт Шестнадцатый сделал несколько шагов, нагнулся и возложил сухую крепкую ладонь на голову хранителя.
— Не переживай, сын мой, — сказал он ласково. — Эти стены хранят слишком много тайн… В реликварий ведь давно не заглядывали?
— О да, ваше святейшество! Последний раз это было еще в том столетии… Я проверил всю книгу посещений…
— Значит, кто-то сделал это втайне от тебя, сын мой. Кто-то, кто знает о существовании Серебряного Зверинца.
Хранитель молчал. Плечи его вздрагивали, а из глаз капали на мраморный пол по-детски крупные слезы. Папа мог понять старичка — ему был доверен секрет, о котором не ведал сам архивариус Ватиканского секретного архива и Библиотекарь римской церкви архиепископ Жан-Луи Брюге, а он оказался недостоин этой высокой чести.
Но Бенедикт Шестнадцатый не винил хранителя. Он слишком хорошо представлял себе, какие могучие силы плетут интриги вокруг трона святого Петра. Для них в Ватикане нет закрытых дверей, нет надежных замков и сейфов.
Однако кому мог понадобиться предмет, у которого было столь специфическое, столь зловещее назначение?..
— Не плачь… — сказал Бенедикт Шестнадцатый. — Скажи лучше — нашел ли ты то, что я просил тебя отыскать?
— Да, — воскликнул хранитель. — Я нашел!
Он довольно резво для своего преклонного возраста вскочил с колен, бережно извлек из кожаного футляра старинный пергамент и с низким поклоном протянул его папе.
— Вот она, ваше святейшество…
Папа принял рукопись, осторожно провел пальцами по переплету.
— Иди, сын мой, за тобой нет греха… — мягко промолвил он.
Хранитель с благоговением поцеловал Перстень Рыбака и, поклонившись, удалился. А Бенедикт Шестнадцатый уселся за стол, нацепил на нос очки и, вознеся молитву Всевышнему, раскрыл рукопись, которую, будь на то его воля, не хотел бы даже видеть.
Прочитав это название, папа тяжело вздохнул и бросил взгляд на стопку пожелтевших газет, принесенных по его требованию из архива. То были старые румынские и венгерские газеты с фотографиями расстрелянных Николае и Елены Чаушеску на первых полосах. Кричащий заголовок одной из передовиц гласил: «Антихрист был убит в Рождество!».
«Казнь супругов Чаушеску в Тырговиште сопровождалась католическими молитвами! — утверждалось в статье. — Кроме членов трибунала, судившего “Гения Карпат” и его жену, при расстреле присутствовали два католических священника, которые прибыли на военную базу в сопровождении солдат спецназа».
Никаких имен. Никаких намеков на принадлежность к тому или иному ордену. Конечно, прошло уже двадцать три года, но в архивах Ватикана ничто не пропадает бесследно. Если только… если только кто-то не уничтожает эту информацию специально.
Похоже, кому-то в Ватикане очень не хотелось предавать гласности имена тех католических священников, что читали когда-то молитвы над мертвыми телами Николае и Елены Чаушеску.
Возможно, этот «кто-то» проник в Серебряный Зверинец и выкрал оттуда фигурку, единственным предназначением которой было защищать своего обладателя от существ, пьющих кровь.
От вампиров.
Бенедикт Шестнадцатый, в миру Йозеф Алоиз Ратцингер, придвинул к себе старинный манускрипт и принялся разбирать выцветшие от времени буквы, написанные более пяти веков назад монахом по имени фра Бернардо.
— Кровь! — прохрипел умирающий рыцарь.
Копье пронзило его насквозь, пробив чешуйчатый панцирь и надетую под него легкую кольчугу персидской работы. Наконечник вошел под ребра и торчал из спины на добрых две ладони, перемазанный кровью и дерьмом из разорванных кишок. Исполинской мощи удар — но даже исполину оказалось не под силу вытащить копье, застрявшее в смятом переплетении стальных колец и посеребренных чешуек. Тогда он просто бросил копье вместе с наколотым на него рыцарем — тот так и остался стоять, ясеневое древко, упиравшееся в рыхлую землю, только согнулось под тяжестью навалившегося на него воина.
Влад подъехал и остановился в нескольких шагах от убитого. Судя по богатому доспеху, это был один из людей польского магната Радзивилла: пан Симон вывел на поле пятьсот конных рыцарей в расшитых золотом шелках и пылавших на солнце шлемах. За спинами у них реяли роскошные плюмажи из фазаньих перьев, а сбруи их боевых коней были украшены серебром и самоцветами.
Теперь перья их плюмажей втоптаны в землю, а кони хрипели в кровавой грязи, пытаясь подняться, — турки бросили против польской тяжелой конницы не солдат, а толпы обычных мужиков с острыми косами, перерубавшими лошадям сухожилия. Лошадей Владу было по-настоящему жаль.
Он обернулся к своим гайдукам: тем явно не терпелось приняться за убитого рыцаря. Панцирь безнадежно испорчен, жаль, но есть ведь еще наколенники, наплечники, щиток, закрывающий шею, шлем, наконец. Кто-то скажет — мародерство, но для этого поляка все уже позади, а у них впереди еще много битв. Может, снятый с убитого шлем спасет кому-нибудь из них жизнь.
Под тяжелым взглядом господина гайдуки опустили головы. Только Мирчо, самый молодой и дерзкий, продолжал нагловато ухмыляться: казалось, еще чуть-чуть, и он подмигнет Владу. Из него, пожалуй, выйдет толк, если воспитывать его как бойцового пса: лупить палкой, но бросать лучшие куски мяса.
— Похоронить, — приказал Влад. — Поляк покинет этот мир таким же нагим, каким в него и пришел. — Мирчо, ты со мной.
Наглая ухмылка гайдука мигом погасла. Но прежде чем он успел возразить (а он собирался, Влад видел это по глазам), убитый поднял голову и прохрипел:
— Кровь!
Влад соскочил с коня и подошел. Даже наколотый на копье, рыцарь возвышался над ним на полголовы, а Влад был не мал ростом. Залитые кровью глаза смотрели из-под поднятого забрала с тоской и мукой.
— Кто ты? — спросил Влад по-немецки. Польского он не знал, к тому же пронзенный явно произнес «Blut».
Из горла поляка вырвался хриплый клекот. Если таково было его имя, то крестили его не в костеле, а в орлином гнезде.
— Кровь! — простонал он снова. Это слово, во всяком случае, у него выходило отчетливо.
— Она тут везде. — Влад обвел рукой усеянное трупами людей и коней поле. — Пропитала землю на двадцать локтей. Или ты жалуешься, что немного запачкался в крови? Так это и немудрено: в тебе проделали дыру, в которую корова пролезет.
Рыцарь прикрыл глаза, словно отчаявшись растолковать собеседнику свою мысль. Мгновение Влад думал, что он все-таки отдал богу душу. Но тут поляк собрался с силами и предпринял последнюю попытку.
— Дай! — сказал он. — Кровь! Дай мне! Проклятье…
Голова его бессильно упала на грудь, оказавшись вровень с лицом Влада. Тот, не торопясь, ослабил кожаные завязки шлема и рывком снял его с головы пронзенного. Налетевший ветерок растрепал пшеничные волосы рыцаря, без шлема выглядевшего совсем юным.
Влад кинул шлем подъехавшему Мирчо.
— Наполни.
Мирчо спешился, огляделся, присел рядом с жалобно ржущей лошадью с перерезанными сухожилиями. В руке его, словно по волшебству, оказался тонкий изогнутый турецкий кинжал.
— Нет… — Поляк прошептал это тихо-тихо, но Влад услышал и приблизил ухо к запекшимся, черным губам. — Дру… гую…
— Мирчо! — Влад махнул гайдуку рукой. — Лошадь не годится.
Гайдук поднялся, гибкий, как хлыст. Зашагал между трупов, придерживая шлем на сгибе локтя, как это делают рыцари. Иногда он останавливался, переворачивая головы лежавших сапогом из мягкой кожи, но, ни разу не наклонился. Ему пришлось отойти довольно далеко, прежде чем он обнаружил то, что искал. Это оказался один из тех мужиков с косами, что погубили польскую конницу, — корявый, черный, как головешка, одетый в какие-то лохмотья. Мадьярская сабля отделила его правую руку от туловища, но он все еще был жив и даже попытался уползти от неторопливо идущего за ним Мирчо. Натешившись, гайдук пнул мужика ногой в спину, встал над ним, запустил сильные пальцы в его жесткие курчавые волосы, задрал голову вверх и перехватил кинжалом шею. Потом ловко подставил под хлестнувшую багряную струю посеребренный шлем поляка.
— Только половина, — сказал он, подходя и протягивая шлем Владу. — У него из обрубка много вытекло…
Рыцарь с пшеничными волосами жадно смотрел на шлем. Его почерневшие губы вытянулись в трубочку, он громко причмокивал, будто целуя воздух. Влад поднял шлем с кровью к его лицу. Повернул так, чтобы кровь стекала по желобу носового выступа. Наклонил. Тонкая алая струйка потекла рыцарю на лицо. Черные губы вытянулись еще больше, ловя каждую каплю еще теплой жидкости. Причмокивание перешло в исступленное урчание, словно огромному зверю чесали брюхо. Влад, прищурившись, смотрел на лицо поляка — под засохшей кровью и грязью оно было бледным, как рыбье брюхо.
Руки рыцаря, бессильно обхватывавшие убившее его копье, вздрогнули и медленно поднялись. Поляк издал голодное рычание и вырвал у Влада шлем с кровью. Судорожным движением поднес ко рту и начал, захлебываясь, глотать. Алые струйки стекали по подбородку, покрытому светлым юношеским пушком.
— Господин, — тихо промолвил за спиной у Влада старый гайдук Батя. — Это же…
Влад не шевельнулся и не ответил. Он, не отрываясь, смотрел на светловолосого рыцаря. А тот, выхлебав содержимое шлема, уронил его себе под ноги, взялся за копье и легко, словно соломинку, переломил пополам. Накрыл кольчужной перчаткой обломанный кусок древка и резким движением вогнал его еще глубже в свой развороченный живот. Теперь копье почти вышло у него из спины. Вокруг распространилось зловоние, неизбежно сопутствующее ранам живота. А рыцарь медленно завел длинную и гибкую, как у обезьяны, руку себе за спину, ухватился за копье и со страшной перекошенной ухмылкой вырвал его из тела.
Прежде чем он успел метнуть его Владу в горло, тот сорвал с пояса изогнутую персидскую саблю.
Сверкнула гибкая голубая молния. Лезвие сабли, коротко свистнув, отделило голову рыцаря от закованного в чешуйчатую броню туловища. Удар пришелся чуть выше кольчужного воротника. В хмурое, затянутое тучами небо хлестнула тугая струя темной крови.
Ноги рыцаря подкосились, и безголовое тело тяжело рухнуло на влажную от крови траву. Влад поднял откатившуюся голову за длинные, пшеничного цвета волосы. Красные, как у альбиноса, глаза смотрели на него с дикой злобой.
— Древний враг, — сказал Влад по-румынски. — Я думал, ты сражаешься за Полумесяц.
Голова ничего не ответила, но зрачки бешено вращались в залитых кровью глазницах.
— Их давно не встречали тут, господин, — неуверенно заговорил старый Батя. — Последнего поколя убил ваш дед, Раду Храбрый. И было то в горах, а не на равнине.
— Слышишь, — сказал Влад голове, — можешь гордиться, тварь. Мужчины моего рода всегда убивали упырей. Я Влад Дракул, князь Валахии, рыцарь ордена Дракона. Я дал клятву убивать вас, где бы вы ни прятались, под чьими бы знаменами ни служили. И сейчас я произношу эту клятву снова, прямо перед твоей мерзопакостной рожей.
Он разжал пальцы, и голова, словно кочан капусты, упала в грязь у его ног.
— Сожгите ее, — приказал Влад гайдукам. — А в тело забейте осиновый кол.
Князь тщательно вытер саблю о траву и вскочил в седло.
— И вот еще что. Каждого, кто осмелится взять себе хоть колечко с кольчуги упыря, я лично скормлю собакам.
Гонец прискакал на закате.
Он летел, склонившись к шее черного, как вороново крыло, жеребца, по узкой, петляющей между скал дороге. Отец рассказывал Владу, что в этих скалах скрыты сторожевые посты, по три воина на каждый пост. Они предупредят замок о приближении врага, если тому удастся каким-то чудом незамеченным перейти мост Святого Андрея, и будут сдерживать его до подхода основных сил. На этой дороге десять человек могут остановить тысячу, говорил отец.
Но гонца, спешащего в замок, задерживать никто не стал. Во-первых, он был один, а во-вторых, в плаще с багряной лентой дома Дракул. Это означало, что он привез весть от отца.
Княжич смотрел на приближающегося всадника с Грозовой башни. Грозовой она называлась потому, что четырнадцать лет назад, за год до рождения Влада-младшего, в нее ударила молния. Она дотла выжгла караульное помещение на верхушке башни и убила двух стражников, коротавших время за игрой в кости. С тех пор место это считалось в замке несчастливым, стражу в обычное время там больше не выставляли, чем вовсю пользовались оба княжича — Влад и его младший брат Раду, — когда нужно было сбежать от отца Пафнутия или спрятаться от ненавистного Гуго Игнациуса. Но сейчас Раду играл с дворовыми мальчишками в «горного господаря» на крыше конюшни, и Влад был в Грозовой башне один. Последнее время он замечал, что одиночество нравится ему больше, чем общество брата и друзей. Да и то — какие они ему друзья? Сыновья конюха, кузнеца, водоноса — никто из них ему не ровня, даже Матей, чей отец командует стрелками. Влад вырастет и станет князем, а они так и останутся мужичьем. А князю с холопами водиться не пристало.
«У князя нет друзей, — говорил Владу отец. — Только слуги. Друзьями могут быть равные по положению, а таких можно лишь в соседних странах сыскать».
«Значит, у тебя совсем нет друзей? — удивлялся Влад. — А как же барон Отто? А воевода Милош? Они же приезжают к нам в замок, и на пиру вы сидите рядом, как равные?»
«Это иное, — отвечал отец. — Отто и Милош — мои братья по ордену. Они, как и я, носят на шее знак Дракона. Мы присягнули императору, и в этом мы все равны. Но друзьями я бы и их не назвал».
Он невесело усмехался и кивал на залитый солнцем двор замка, где Раду и Матей увлеченно лупили друг друга палками.
— Мне кажется, сын, что настоящие друзья у нас есть только в детстве. В твои годы у меня тоже был друг, сын свинопаса. Мы были неразлучны, словно Кастор и Поллукс.
— А как его звали? — заинтересовался Влад.
Отец пожал плечами.
— Не помню. Когда мне исполнилось шестнадцать, он сбежал с дочкой мельника. Мой отец не дал им разрешения жениться, но сыну свинопаса, как видно, до смерти хотелось назвать ту румяную девицу своей женушкой. И его желание сбылось.
— Как так?
— Отец послал за ними погоню, и их, конечно, поймали. Девку поучили плетьми, да и отпустили, она потом вышла замуж за старшину каменщиков и родила кучу ребятишек. А вот моего друга казнили.
— За что?
— За то, что пошел против воли князя. Его хотели колесовать, но я упросил отца, чтобы к нему проявили снисхождение. Отец согласился — но с одним условием. Он сказал, что если я хочу помочь своему другу, то должен казнить его сам. С одного удара отсечь ему голову — тогда он мучиться не будет.
Влад смотрел на князя, ожидая, что тот скажет: «и тогда я помог сыну свинопаса бежать». Но князь погрузился в молчание.
— И что ты сделал? — робко спросил, наконец, Влад.
— Разумеется, я исполнил волю отца.
— Отрубил голову своему другу?
— С одного удара. Он даже не успел понять, что случилось. А я с тех пор никого больше своим другом не называл.
Эта история запала Владу в душу, и теперь, играя с мальчишками, он все чаще ловил себя на мысли: получилось бы у него сделать с Матеем или Романом то же, что сделал отец с сыном свинопаса? Уверенности у него не было. Когда кто-то из друзей побеждал его в бою на деревянных мечах, Влада охватывала мгновенная злость: как же так, я ведь старший сын князя, меня учат лучшие мечники Валахии, не может какой-то холоп быть искуснее в схватке! Вот отрублю тебе руку, чтобы впредь знал, как проявлять неуважение к своему господину! Но ярость быстро проходила, гнев стихал, трезвый рассудок снова брал верх над горячим нравом княжича. Значит, говорил он спокойно, ты плохо учился у своих наставников. А то, что тебя одолели, должно послужить тебе еще одним уроком. Отец же не гнушается биться со своим старым гайдуком Батей и бранит его, если тот сражается вполсилы. А если рубить руки всем подряд, то скоро не останется никого, кто поднял бы меч на защиту своего князя.
Потому-то он и не был уверен, что сможет поступить так же, как когда-то отец. Занесет секиру над головой того же Матея, а тихий голос рассудка шепнет ему: не делай этого, Влад, этот холоп тебе еще пригодится. Убить человека просто, а вот воскрешать из мертвых только Бог умеет, ты же не хочешь дойти в своей дерзости до того, чтобы равнять себя с Господом? И задрожит рука, сжимающая секиру, и увидят все, что он — слабый властелин, недостойный зваться князем Валахии. Отец ему с самых ранних лет повторял: лучше десять раз показать себя жестоким, чем один раз — слабым. Кресло князя держится на плечах его самых преданных, самых приближенных слуг — бояр, людей боя, каждый из которых убил больше врагов, чем чаш с вином на пирах выпил. Это смелые, отчаянные, верные люди — но верность они хранят лишь до тех пор, пока служат сильному правителю. Слабый их не удержит, слабого они сожрут, как волки — загнанного оленя, и самый сильный из них займет княжье кресло. Так было всегда, говорил отец, так повелось с Каина и Авеля, когда тот, у кого в руке камень, первый раз убил того, у кого камня не было.
Влад пытался доказать себе, что может быть сильным. Он придумал игру в суд, по правилам которой виновный в преступлении (вину, конечно, нужно прежде доказать) получал настоящее наказание розгами на конюшне. Первым приговор получил рябой Захария по прозвищу Шелуха: двадцать ударов за то, что стянул на кухне крынку сливок для своей больной сестры. Влад сек его сам, с оттяжкой, как всегда делал Гуго Игнациус, их ненавистный ментор. Получилось: Шелуха орал и брыкался, на спине его вспухали багровые рубцы, а на последнем ударе парень прокусил от боли губу. Но большого удовольствия Влад не получил: подумаешь, высек приятеля! Тоже мне, великий правитель. Выносить приговор ему понравилось больше: сидеть на высоком деревянном стуле и смотреть сверху вниз на распростертого у ног Шелуху, понимая, что тот весь превратился в трепещущее ухо, ожидающее решения своей участи. И все равно все это было не то.
Тогда он попробовал утопить щенка.
Одна из отцовских гончих, Ласка, ощенилась в конце весны. Влад выпросил у псаря самого красивого, коричневого с белыми подпалинами щенка — соврал, что отец позволил ему взять собаку. Щенок был крупный, с упрямой лобастой головой и все время норовил вылизать княжичу лицо. Влад возился с ним целый день, пока не почувствовал, что щенок ему по-настоящему нравится. Тогда он отнес его к запруде за мельницей, туда, где под пологим берегом прятался глубокий — взрослому человеку по затылок — омут.
— Я буду князем Валахии, — сказал он щенку. — А ты всего лишь глупый пес. Я приговариваю тебя к смерти.
Щенок смотрел на него умными ореховыми глазами. Владу казалось, что он все понимает. Но он не скулил и не просил о пощаде. Княжич лег на траву, стиснул зубы и опустил щенка в воду, придерживая его за шею и за спину.
Щенок начал барахтаться. Он вырывался, сучил лапами, и Владу пришлось до судороги сжать пальцы, чтобы щенок не выскользнул у него из рук. Он смотрел, как бьется под водой коричнево-белое тельце. Этот безымянный щенок мог бы вырасти в большого, красивого и сильного пса, обожающего своего хозяина. Охотился бы с ним, загонял для него дичь. А по вечерам лежал бы под его креслом и скалил зубы на тех, в ком чуял недобрые намерения.
По лицу княжича текли слезы. Когда щенок начал слабеть, он не выдержал и вытащил его из реки. Швырнул на траву и сам упал рядом. Щенок отрывисто кашлял, выплевывая воду. Влад его ненавидел. Проклятый недопесок похоронил его надежду стать сильным и жестоким правителем. Валахия — суровый, жестокий край, и люди в нем живут жестокие и суровые. Как он может надеяться стать их повелителем, если даже собаку утопить не сумел?
Он почувствовал, что кто-то слизывает с его щек позорные, жгучие слезы. Щенок. Он подобрался совсем близко на дрожащих лапах и тыкался в лицо Владу своей лобастой головой.
— Уйди, — сказал ему Влад. Но щенок не ушел, а продолжал лизаться. В конце концов Влад прижал его к себе, спрятал под рубаху, и щенок постепенно перестал дрожать.
Вечером он положил его к себе в кровать, а на следующий день Раду, сгоравший от зависти, наябедничал Гуго Игнациусу, и про самоуправство Влада стало известно отцу.
— Кто позволил тебе взять моего пса? — спросил отец ровным голосом, когда Влада привели к нему в Обеденный зал. Он ел в одиночестве, сидя в торце длинного и широкого стола, за которым во время пира могло разместиться пятьдесят человек. Перед князем стояла простая глиняная тарелка с мамалыгой и деревянный кубок с вином.
— Никто, отец, — ответил Влад, стоявший в десяти шагах от отцовского кресла. За ним, длинный и сухой, как жердь, возвышался ментор Гуго Игнациус, за большие деньги выписанный из Саксонского княжества. — Я сделал это по собственной воле.
— Ты совершил кражу, сын. — В голосе князя не было ни злости, ни удивления, и Влад подумал, что именно таким голосом и должен говорить судья. — Ты знаешь, что полагается за кражу в моем княжестве?
— Вору отрубают левую руку, отец, — сказал Влад, затрепетав от ужаса, но стараясь не показать вида. — А если он попадется на краже вторично, то отрубают и правую.
— Это так, — кивнул князь, отправив в рот ложку мамалыги. — Но ты мой наследник, и я не думаю, что такой дикой землей, как Валахия, мог бы управлять однорукий. Поэтому я позволю тебе самому выбрать себе наказание. Но учти: если оно будет чересчур мягким, то я увеличу его настолько, насколько сочту нужным. Ты понял меня?
— Понял, отец. — Влад почувствовал облегчение. — Можно, я поразмыслю минуту?
— Можешь размышлять, пока я не доем.
Князь ел не спеша, но Влад все равно чувствовал себя как рыба на раскаленной сковороде. Гуго Игнациус громко и сипло дышал у него за спиной. Княжичу казалось, что взгляд немца выжигает ему клеймо между лопаток.
— Ты придумал, сын? — Князь отодвинул пустую тарелку и отхлебнул из кубка.
— Да, отец. — Влад изо всех сил старался, чтобы у него не дрожал голос. — За кражу полагается отсечение руки. Я видел, как отрубают руки — человек от боли лишается чувств. Значит, чтобы наказание было справедливым, мне нужно получить такую порку, чтобы я тоже потерял сознание. Я думаю, ста розог будет достаточно.
Лицо князя оставалось бесстрастным, как у деревянной статуи.
— Что ж, — сказал он наконец. — Это действительно справедливо…
— Прости, отец, — перебил его Влад, сам испугавшись своей дерзости. Внутри у него словно вибрировала туго натянутая струна. — Этого было бы достаточно, если бы я совершил только кражу. Но я сделал еще одну плохую вещь. И за нее мне тоже полагается наказание.
— Что за вещь? — нахмурился князь.
— Я взял щенка, чтобы утопить его, — признался княжич. — Хотел доказать себе, что я могу быть жестоким… и не смог.
В зале воцарилась абсолютная тишина. Даже Гуго Игнациус перестал сопеть.
— И какое же наказание ты выберешь себе за этот проступок? — спросил отец после долгого молчания.
Струна натянулась до предела и звонко лопнула.
— Еще сто розог, отец, — услышал Влад собственный голос.
Его никогда так не наказывали. Лишь однажды Гуго Игнациус выдрал его пятьюдесятью розгами, и к концу экзекуции Влад плакал кровавыми слезами.
В Обеденном зале снова стало очень тихо. Слышно было, как жужжит где-то попавшая в паутину муха. Князь допил вино и с громким стуком отставил пустой кубок.
— Надеюсь, когда ты станешь господарем Валахии, сын, твои приговоры будут такими же справедливыми. Я сказал, что ты можешь выбрать себе наказание сам, но я, пользуясь княжеской властью, могу отменить его. Двести розог превратят тебя в окровавленный кусок мяса. Ста — более чем достаточно.
Влад дернулся, но крепкие пальцы Гуго Игнациуса больно впились ему в ключицу.
— Что же касается твоего второго проступка, то ты искупишь его, если возьмешь на себя труд воспитать из этого щенка лучшую гончую, которую когда-нибудь видели в замке.
— Отец! — только и сумел сказать Влад.
— В том, что ты пожалел пса, нет ничего дурного, — продолжал князь. — Собаки и лошади лучше и вернее многих людей. Но если уж ты избавил его от смерти, то тем самым взял на себя ответственность за его жизнь. Так что постарайся стать ему хорошим хозяином. Теперь иди.
Влад получил свои сто розог на следующее утро. Порол его, как обычно, Игнациус, но княжичу показалось, что в этот раз немец был не так свиреп, как прежде. На девяносто втором ударе Влад потерял сознание и так и не узнал, исполнили ли приговор до конца.
После этого он не мог встать с постели пять дней. Все это время щенок спал у него в ногах и заливисто лаял, когда кто-нибудь входил в комнату княжича.
Влад назвал пса Львом. Не самое подходящее имя для гончей, но для любимого пса валашского господаря — в самый раз.
Решетка Въездной башни поднималась медленно. Ворот, который должны были вращать четверо стражников, крутили двое — с князем ушла большая часть гарнизона, в замке оставалось от силы сорок солдат. Толстая, блестящая от жира цепь, лязгая, неохотно наматывалась на дубовый барабан.
Гонец, которого, словно кнутом, подгоняло его послание, не стал ждать, пока решетка поднимется полностью. Спрыгнул с вороного, бросил поводья подбежавшему хлопцу, пролез под острыми зубцами решетки и стремительной, слегка раскачивающейся после долгой скачки походкой устремился в замковый двор.
Навстречу ему уже ковылял на своей деревяшке кастелян замка Петр Ворона. Кастеляну было за семьдесят, ногу он потерял еще в битве у Тырговиште, сражаясь, бок о бок с дедом Влада. Он был бы совсем седым, если бы не полоска иссиня-черных, блестевших на солнце волос, протянувшаяся ото лба к затылку ровно посередине головы. Из-за этой полоски, да еще из-за большого костлявого носа кастеляна и прозвали Вороной.
Они встретились посреди двора и обнялись, потому что гонец приходился Вороне племянником.
— Что с князем? Жив ли он? — спросил кастелян вместо приветствия. Гонец коротко кивнул. Он был совсем молод, не старше двадцати лет. Василькового цвета глаза выдавали в нем северную кровь — сестра Вороны была замужем за беглым московитом.
— Жив, дядя, слава богу, — сказал он, оглядевшись. Во дворе уже собирались люди: свободные от караула стражники, камнетесы, бросившие работу у покосившейся стены, прачки, любопытные ребятишки. Все делали вид, что ничуть не интересуются разговором дяди и племянника, но сгорали от желания узнать, что за вести привез посланец князя. — Это он велел передать тебе.
Гонец полез за пазуху и вытащил плотно свернутый в трубку пергамент, еще хранящий тепло его тела. Пергамент был скреплен печатью черного воска с оттиснутой на ней буквой D.
— Пойдем, — велел кастелян, оглядев стоявших в отдалении зевак из-под насупленных бровей. — Это дело не для чужих ушей и глаз.
Окна комнаты кастеляна, жившего в Водяной башне, выходили на юг. Пока Ворона срывал печать и разворачивал пергамент, гонец рассматривал извилистую дорогу, по которой он только что проскакал, возвышавшиеся по ее сторонам скальные бастионы и далекие зубцы гор, заслонявших твердыню дома Дракул от надвигавшихся из-за Босфора орд. Гонец знал то, что Вороне еще только предстояло узнать: султан Мурад разбил объединенное войско валахов, мадьяр и поляков на равнине под Варной, и теперь огромная армия османов неотвратимо, как ощетинившаяся копьями и ятаганами лавина, движется на север.
Ворона вдруг закашлялся.
— Князь пишет, что ведет переговоры с султаном. Он сохранил достаточно сил, чтобы ставить условия, а не просить?
— Я не читал послание. Но мы вышли из битвы, потеряв не больше трех сотен воинов. Основные силы князю удалось сберечь. Поляки полегли почти все, из мадьярских рыцарей уцелело не больше трети.
Ворона кривовато усмехнулся.
— Он пишет, что султан согласен оставить ему престол господаря, если князь отдаст ему в заложники сыновей. Ты знал об этом?
Гонец снова кивнул. Он был не из разговорчивых.
— И тут сказано, что заложники должны быть в ставке султана не позже, чем через десять дней. Иначе османы двинутся на север и вторгнутся в Валахию.
— Поэтому я так и торопился, дядя.
Ворона тяжело опустился в кресло, вытянув деревянную ногу. Пергамент он вновь свернул в плотную трубочку.
— Бедные дети. Когда ты покинул лагерь господаря?
— Три дня назад. Но я скакал очень быстро.
— Дети так быстро ехать не смогут. Дорога займет у них дней шесть.
— Может, и больше. А султан ждать не станет.
Кастелян вздохнул. Посидел немного с закрытыми глазами — такой у него был способ собираться с мыслями.
— Выехать придется завтра на рассвете. Иди, отдохни и отоспись. Детей в Варну повезешь ты.
Влад перехватил гонца, когда тот выходил из Водяной башни. Страшное напряжение, владевшее гонцом последние три дня, исчезло, когда он передал послание, и теперь парня шатало от усталости. Влад заступил ему дорогу.
— Какие вести ты привез от моего отца? — требовательно спросил княжич.
— Он жив и здоров, — ответил гонец. Это был один из гайдуков, но Влад никак не мог вспомнить его имени. — Остальное тебе мой дядя расскажет.
Он попытался пройти мимо княжича, но Лев, который, как обычно, держался сбоку и чуть позади, предупреждающе зарычал.
— Нет, — сказал Влад спокойно. — Расскажешь мне все ты.
Если бы гонец начал упираться и спорить, он бы не слишком удивился. Конечно, он сын и наследник господаря Валахии, но реальная власть в замке в отсутствие князя принадлежит кастеляну. Но парень вдруг улыбнулся, и васильковые глаза его весело сверкнули.
— Твой отец убил поколя, — сказал он.
Влад обомлел. Поколи были существами из страшных сказок и старинных легенд, такими же, как драконы. Конечно, его прапрадед Витус Гуткелед убил дракона, но это случилось почти полтысячи лет назад!
— Турка? — только и сумел вымолвить Влад.
Гонец покачал головой.
— Нет. Польского рыцаря, откуда-то из Силезии. Когда мы его нашли, он был мертв — во всяком случае, в нем торчало копье длиной в восемь футов. Но он открыл глаза и попросил пить. И напиться он хотел не водой, а кровью.
— А что отец?
— Велел дать ему крови. Хотел своими глазами убедиться, что легенды о поколях не врут. А когда поляк напился крови и ожил, князь срубил ему голову.
У Влада часто-часто забилось сердце.
— И ты все это видел своими глазами?
Парень подмигнул — дерзость, конечно, но княжич был так поражен рассказом гонца, что не обиделся на него.
— И ты, может, увидишь, если поедешь со мной к своему отцу.
Когда час спустя Петр Ворона, тяжело припадая на деревянную ногу, вошел в комнату княжичей, Влад собирал свои вещи, а восьмилетний Раду лежал ничком на кровати и горько рыдал.
— Почему ты плачешь, мальчик? — спросил его кастелян.
— Влад едет к отцу, — пробормотал тот сквозь слезы, — а меня оставляет здесь!
— Ты еще слишком мал для такого путешествия, — не оборачиваясь, сказал Влад. — Вырастешь — поедешь куда захочешь.
— Но я тоже хочу увидеть поколей! — рыдал Раду.
— Каких поколей? — не понял Ворона.
— Таких! Наш отец убил одного под Варной! И Влад едет, чтобы посмотреть на него!
Кастелян подошел и положил на русую голову Раду свою грубую, заскорузлую руку.
— Не плачь, мальчик, — сказал он. — Вы поедете вместе.
Раду тут же затих, а Влад медленно обернулся к Вороне, и старик увидел у него в глазах гнев и недоумение.
— Как это — вместе? — спросил он. — Зачем?
Старый Ворона крякнул и убрал руку с головы Раду.
— Затем, что вы отправляетесь в столицу османов, — сказал он негромко. — Ко двору султана Мурада, в Эдирне.
Путешествовать оказалось гораздо труднее, чем представлял себе Влад, любивший истории о странствующих рыцарях.
Во-первых, выяснилось, что если ехать верхом больше двух часов кряду, задница начинает болеть, как после хорошей порки. А они не слезали с коней по десять-двенадцать часов, даже маленький Раду, которого гайдук вез на седле перед собой.
Во-вторых, гайдук, чье имя было Данил, все время их подгонял. Владу и самому не терпелось увидеть загадочный Эдирне, в котором его отец вел какие-то переговоры с турецким султаном, — но он не понимал, почему нельзя делать хотя бы два коротких дневных привала, чтобы сходить по нужде в кусты и заодно размять ноги. А Данил им этого не позволял. Мужчина должен уметь терпеть, объяснил он в первый же вечер, когда выяснилось, что Раду не выдержал и обмочился прямо в седле. Иногда приходится целый день, не шевелясь, лежать в засаде — а если шевельнешься, тут же получишь стрелу в затылок. Поэтому молодые воины учатся не только биться на мечах и секирах, но и сохранять неподвижность в течение долгих часов. Тело — тот же слуга, говорил он братьям, оно должно беспрекословно повиноваться своему господину, а господин этот — ум. Если слуга нерадив и плохо выполняет свои обязанности, его наказывают. Но бить самого себя глупо, поэтому лучшее наказание для тела — это выполнение сложных и однообразных упражнений, которые делают его выносливым и послушным. Учитесь проводить в седле не по десять часов, а день и ночь напролет, и в час смертельной опасности, когда вам нужно будет уйти от погони, тело не подведет вас. Так Данил повторял им на каждом вечернем привале, и в конце концов Влад пришел к выводу, что гайдук — самое занудное существо в Валахии, хуже ненавистного Гуго Игнациуса.
Вот уж кого бы Влад с радостью бы оставил в замке, так это немца. Но ментор тоже поехал с ними — его долг, мол, присматривать за молодыми княжичами, где бы те ни находились. Нужен он в походе, как пятое колесо в телеге! Только и делает, что зудит, словно огромная желтая муха: Влад-де не так сидит в седле, глазеет по сторонам, вместо того чтобы смотреть на дорогу перед собой, ест без присущего сыну господаря достоинства (это когда проголодавшийся княжич первым вцепился в горячий кусок только что поджаренной на костре кабанятины и обжег себе язык)… Лучше бы вместо Игнациуса они взяли бы с собой Льва! Но пса пришлось оставить дома: даже гончая не может бежать несколько дней наравне с лошадьми, а в седельную суму Льва не посадишь.
Еще вместе с ними ехали десять арбалетчиков под командованием Деметриуса Белки, сурового грузного мужчины со шрамом через все лицо. Белкой его прозвали за то, что он попадал в глаз этому зверьку с расстояния в сто шагов. За все время пути Белка обронил едва ли с десяток слов, и ни одно из них не предназначалось для ушей Влада.
А Раду на привалах лишь хныкал, жалуясь на натертую седлом попу, или сидел, забившись куда-нибудь в тень, и грыз орехи в меду. Этих медовых орешков, любимого лакомства Раду, они взяли с собой целый мешок, но судя по тому, как увлеченно уничтожал их братец, Влад сомневался, что к моменту прибытия в Эдирне от этого запаса что-нибудь останется. Сам он терпеть не мог сладости — считал, что это недостойно мужчины.
Во время бесконечных дневных переходов Влад думал о том, что путешествовать без попутчиков было бы куда интереснее. Он ехал бы к отцу один, не слишком торопясь, любуясь открывающимися по обе стороны дороги видами. Первые два дня они двигались через горы, вздымавшие свои вершины к прозрачно-голубоватому осеннему небу. Как-то маленький отряд ехал через ущелье, стены которого были образованы скалами, в три раза превосходившими по высоте самую высокую колокольню. Дорога здесь вилась по берегу стремительной горной реки и сужалась настолько, что лошади могли проехать по ней только одна за другой. Было темно и сыро. Влад задрал голову — высоко вверху сияла узкая голубая полоска, как будто там протекала еще одна, небесная река. В этом ущелье им пришлось заночевать. Белка велел своим стрелкам наловить рыбы, и в тот вечер они объелись запеченной на углях форелью — такой вкусной Влад никогда еще не едал. А на утро, когда они выехали из ущелья, перед ними открылись цветущие равнины южной Валахии, на которых тут и там сверкали, словно прозрачные самоцветы, небольшие озера. Здесь даже воздух пах по-другому, не так, как в горах, — свежескошенной травой, цветами, теплой, распаренной на солнце землей. По сторонам дороги встречались небольшие, утопавшие в зелени садов деревушки с опрятными белыми домиками, поля, в которых трудились дочерна загорелые крестьяне в широких соломенных шляпах, водяные мельницы над окаймленными тенистыми липами запрудами, веселые и шумные ярмарки, где продавали глиняную и деревянную посуду, кур и гусей, молодое вино и золотисто-прозрачный мед. То был счастливый и благодатный край, совсем непохожий на привычные для Влада Карпаты. Его жители — мирные земледельцы и скотоводы — снабжали обитателей горных селений и замков дарами своей щедрой земли в обмен на защиту от грозных врагов с другой стороны Босфора. Полвека назад, когда султан османов Баязид перешел Дунай и вторгся в Валахию во главе огромной армии, дед Влада, Мирчо Старый, вышел ему навстречу из горных ущелий с небольшим, но хорошо обученным войском. Целый год он изматывал турок неожиданными нападениями и мелкими стычками, пока, наконец, не разбил Баязида в решающем сражении под стенами Ровина. Мирчо едва не убил самого султана, но тому вовремя удалось бежать с поля боя под прикрытием отборных телохранителей.
С тех пор турки не раз вторгались в южную Валахию, и князьям из славного рода Басарабов, наследникам Мирчо Старого, приходилось отражать их атаки то силой, то хитростью. Последние двадцать лет Валахия платила османам по три тысячи золотых в год, откупаясь от набегов, угрожавших, прежде всего богатым равнинам юга. Отец Влада, тоже происходивший из династии Басарабов, после вступления в орден Дракона основал собственный дом Дракул и попытался изменить этот порядок вещей, отказавшись выплачивать унизительную дань. Он примкнул к объединенному войску мадьяр и поляков, двинувшемуся к Дунаю, где стояли основные силы османского султана Мурада. Но турки нанесли союзникам поражение и оттеснили их к стенам древнего города Варны. Там-то и произошла последняя битва, в которой рыцари Запада оказались наголову разбиты янычарами Востока. Возглавлявший войско молодой король Владислав погиб, тысячи рыцарей были захвачены в плен. Влад уже знал, что его отцу удалось вырваться из кольца врагов, но, чтобы остановить орды османов, готовых вторгнуться на земли Валахии, он сам прибыл в ставку Мурада и вступил с султаном в переговоры. Данил обмолвился однажды, что отправка в Эдирне Влада и Раду было условием, которое султан поставил валашскому господарю.
Влад хорошо понимал, что это значит. Гуго Игнациус не зря вдалбливал княжичам историю немецких и итальянских княжеств, Венгрии и Польши. Их везли в Эдирне как заложников: султан был готов оставить отцу престол Валахии, но хотел посадить его на прочную цепь. А что может удержать прочнее, чем судьба двух сыновей, один из которых рано или поздно унаследует княжескую корону?
Раду был слишком мал, чтобы переживать из-за того, какая судьба им уготована. Неудобства, причиняемые жестким седлом, огорчали его куда больше. А вот Влад думал о будущем постоянно и даже после утомительных дневных переходов долго не мог заснуть, разглядывая мерцавшие на темном хрустале неба звезды и представляя себе, что ждет их в столице османов.
Какие они вообще, эти османы? Игнациус говорит, что настоящее имя этого свирепого народа — турки, а Османом звали их первого султана, правившего полтора века назад. Предки их пришли из бескрайних восточных степей, спасаясь от наводящих ужас монголов. Но беглецы, как показало время, были ничуть не лучше своих обидчиков. Оказавшись в безопасности на берегах голубого Босфора, они вскоре показали свою волчью природу. Сначала сожрали земли приютивших их сельджуков, потом вытеснили из Анатолии византийцев и стали подбираться к Константинополю. Лет за десять до рождения Влада огромная армия султана Мурада — того самого, к которому везли их с братом, — осадила столицу Восточной империи. Тогда натиск османов удалось отбить, но Константинополь потерял почти все свои владения, оставшись одиноким островом христианской веры посреди бушующего зеленого моря ислама.
«Они грязные варвары, — говорил Игнациус, — и злейшие враги христиан. Чтут своего пророка Магомеда и поклоняются дьяволу, которого называют “аллах”. В городах, осмеливавшихся им сопротивляться, они убивают всех мужчин, насилуют всех женщин, а младенцев едят живьем. Кровожадные и жестокие, они завоевывают все новые и новые земли, стремясь дойти до самого Рима. И когда их воняющие бараньим жиром, обмазанные кровью воины ворвутся во дворец наместника святого Петра и зарубят его своими кривыми саблями — вот тут-то и настанет конец света».
Раду, слушая лязгающую речь ментора, втягивал голову в плечи и начинал плакать. Но Влад думал, что немец преувеличивает, выставляя османов исчадиями ада. Вряд ли отец стал бы вести переговоры с чудовищами, пожирающими детей. Наверняка что-то человеческое в турках все-таки есть. Должно быть. Ведь им с братом предстоит провести среди них несколько месяцев…
Никто не говорил им, сколько времени займет их пребывание в Эдирне. «Это князю решать», — отрезал Данил, измученный вопросами Раду. «Вряд ли, — подумал тогда Влад. — Скорее всего, решать будет султан. А отец только поставит свою подпись под договором».
Что, если им придется «гостить» при дворе султана целый год? Год вдали от родных мест, от замка, ото Льва, который за это время забудет своего хозяина…
Подумав так, Влад тут же выбранил себя за то, что беспокоится о какой-то чепухе. Подумаешь, пес! А каково отцу? Ведь пока они с Раду будут торчать в османской столице, князь должен вести себя так, чтобы ненароком не разгневать султана. А значит, не сможет даже защитить своих подданных, если турецкие орды вновь вторгнутся в Валахию. Или сможет?
Влад представил себе отрешенное, холодное лицо отца. Представил его сильные пальцы, поглаживающие серебристого, свивающегося кольцами чешуйчатого змея — знак принадлежности к ордену Дракона. Представил, как князь разжимает тонкие бледные губы и произносит:
— Благо моего княжества для меня дороже моих детей.
Перед мысленным взором Влада проносились закованные в броню воины, суровые рыцари Карпатских гор. Подчиняясь воле князя, они вырвутся на равнину и отбросят османов, как было уже не раз в истории. А султан, разгневанный таким неповиновением, прикажет утопить княжеских детей в водах Босфора.
Отец еще не стар. Он найдет себе молодую жену, которая родит ему сына. И тот станет наследником трона Валахии. А Влад, всю жизнь готовивший себя к судьбе господаря, будет гнить в набитом камнями мешке на дне морском.
«Нет, — думал Влад, ворочаясь на кошмах под неуютным, пронизывающим взглядом звезд. — Я должен уцелеть и вернуться, чтобы стать князем. Я стану притворяться и лгать, я научусь лицедействовать, как бродячий актер, и пусть османы считают меня своим другом. И даже если мой отец выступит против турок, султан не захочет лишить меня жизни, потому что я сумею внушить ему, что буду полезнее живым… А потом, когда я все-таки стану князем… я буду знать об османах все — все их слабые и сильные стороны. И тогда я ударю прямо им в сердце и навсегда покончу с их владычеством. И повсюду на Западе — от Рима до Кракова — люди назовут меня Владом-Освободителем».
Эти мысли были приятны — гораздо приятнее, чем досадный образ погружающегося в волны извивающегося мешка. И, думая о своей грядущей славе, Влад, третий этого имени из рода Басарабов и второй — из дома Дракул, наконец, забывался крепким, полным ярких видений сном.
— Смотрите в четыре глаза, ребята, — сказал Данил на следующее утро. — Перед вами одно из чудес света.
Маленький отряд поднялся на плоскую и лысую, словно старческое темя, вершину холма. Под ними расстилалась широкая, серо-стальная лента реки, закованная в темно-зеленую бронзу покрытых лесами берегов. В нескольких лигах к северо-западу на другом берегу реки возносил к голубому небу сияющие купола собор, который, как показалось Владу, был не из камня построен, а соткан из нежно-кремовых облаков. Витые башенки собора словно парили в воздухе — до того невесомыми и легкими они выглядели. Золотые кресты пылали в ярких лучах восходящего солнца.
— Это монастырь Арджеш, — пояснил гайдук. — Двести лет назад его основал Черный Князь. А строил его великий мастер Маноле и восемь других мастеров, лучше которых не было по эту сторону Карпатских гор.
— Черный Князь? — переспросил Раду, утирая тыльной стороной ладони ползущую из носа соплю. — Тот, что приходился прапрадедушкой Мирче Старому?
— Наверное, — пожал плечами Данил. — Я не очень силен в генеалогии. Мой дядя, рассказывавший мне эту историю, всегда называл его просто Черный Князь — Негру Водэ.
— Это всего лишь легенда, — проскрипел подъехавший Гуго Игнациус. — В книгах дома Басарабов нет никакого Негру Водэ. Первым властителем этого рода, чье имя записано на пергаменте, был Токомерий, родом из куманов [83].
— Но ведь князь, построивший это чудо, жил на свете, — улыбнулся Данил. — Не так уж важно, как его звали.
— А кто такой великий мастер Маноле? — спросил Влад.
— Он был воином и зодчим, — ответил гайдук. — Сражался бок о бок с Черным Князем, когда тот покорял дикие карпатские племена. Строил для него крепости и осадные машины. А потом, когда Негру Водэ одержал свою последнюю победу и объединил всю Валахию, он велел Маноле построить самый красивый храм на земле. Но такая работа была не по плечу одному зодчему, даже самому выдающемуся. И Маноле объехал полмира в поисках других мастеров. Одного привез из Галицкой земли, другого — из самого Константинополя, третьего — из Венгрии, четвертого — из далматской Рагузы. Остальные четверо были валахами.
Негру Водэ пообещал осыпать мастеров золотом, так что они не будут нуждаться в деньгах до конца своих дней. А еще он пообещал сделать их боярами — но только в том случае, если они построят такой храм, с каким не сравнится ни один христианский собор на свете. Если же им не удастся этого сделать, сказал Черный Князь, он замурует их заживо в стенах собора.
— Но ведь у них получилось? — с надеждой спросил Раду.
— Не сразу. Сначала строителей храма преследовал какой-то злой рок. Все, что они строили днем, за ночь превращалось в груды камней и песка. Мастера выставляли караулы по ночам, но волшебная сила погружала их в сон, и утром они вновь видели на месте постройки одни руины. И так продолжалось месяц или даже больше.
И вот мастера устали и отчаялись. Они прекратили работать и стали думать о том, как потихоньку покинуть Валахию, чтобы избегнуть гнева Черного Князя. Маноле, которому бежать было некуда, с горя выпил цуйки и лег спать. Во сне он услышал голос, говоривший: «Чтобы постройка стала крепкой, замуруй в стене сестру или жену одного из мастеров — ту, что первой принесет мужу обед».
А надо сказать, что с каждым из мастеров приехала в Арджеш его жена. Они жили вон там, — гайдук вытянул руку с арапником, указывая на россыпь разноцветных хаток, усыпавших склон холма неподалеку от собора, — в деревне. Конечно, мастерам не понравилось то, что сказал им Маноле, и каждый поспешил тайно предупредить свою женушку, чтобы она не торопилась с обедом. Только Маноле свою жену не предупредил, зная, что она гостит в соседнем селе у тетки.
Но вышло так, что, поднявшись утром на леса, Маноле увидел спешащую к нему через поле женщину — и была то его молодая жена Анна. Она так соскучилась по нему, что вернулась из гостей раньше времени и сразу же побежала проведать мужа.
— Упал тогда Маноле на колени, — продолжал свой рассказ Данил, — и взмолился:
И, когда очистилось небо и утих ветер, Анна, улыбаясь сквозь слезы, подошла к лесам, на которых трудились мастера. Все они — кроме Маноле, конечно, — очень обрадовались, увидев ее. Маноле же сердился на Анну и хотел отослать ее обратно, но мастера ему не позволили.
Анна сказала:
Его жена встала в нишу, и мастера начали быстро закладывать ее камнями. Когда ряд камней поднялся выше ее груди, Анна испугалась.
Но тут к нише подошел сам Маноле и начал ряд за рядом класть камни, замуровывая свою жену в толще стены. Анна закричала: «Маноле, Маноле, стена давит на меня слишком сильно, я умираю!» Но он не остановился, пока не положил последний ряд камней.
— И она умерла? — дрожащим голосом пролепетал Раду.
— А ты как думал? — презрительно отозвался Влад. — Кто, по-твоему, мог бы выжить в каменной стене?
— Ты прав, — сказал Данил. — Анна действительно умерла, хотя ее стоны доносились еще несколько дней. Но с тех пор постройка собора стала продвигаться быстро, и меньше чем через год самый красивый храм в Валахии был готов.
— И Черный Князь действительно осыпал мастеров золотом? — недоверчиво спросил Влад.
— Да, он сдержал слово. Он приказал набить золотыми монетами девять мешков размером с бурдюк для вина. И велел своим слугам отнести мешки на вершину недостроенной башни монастыря — вон ту, видите?
Когда же зодчие поднялись на башню по шатающимся под ветром лесам, слуги Негру Водэ подожгли просмоленные леса, и они сгорели, как пух, — быстро и ярко. И девять мастеров оказались на плоской крыше башни, на высоте трехсот локтей от земли.
Круглые глаза Раду полезли на лоб от удивления.
— Зачем он это сделал?
— Чтобы они никогда больше не построили ничего столь же прекрасного, — ответил гайдук. — У мастеров не было ничего, кроме мешков с золотом, а золото, как вы знаете, нельзя есть. Но Маноле, искусный изобретатель, нашел выход.
Данил сделал паузу, предоставив мальчишкам поразмышлять, какой бы выход нашли они из такой хитроумной ловушки.
— На крыше башни оставались еще строительные доски и инструменты. Маноле распилил их так, что получились тонкие дощечки, и сделал крылья — по два на каждого мастера. Они привязали деревянные крылья к плечам и прыгнули вниз с крыши башни.
— И спаслись? — перебил его Раду.
— Нет. Они разбились, потому что никто, кроме Маноле, не захотел расстаться со своим золотом. Тяжелые мешки с монетами потянули мастеров вниз, и легкие крылья не помогли им.
— А Маноле отказался от золота и уцелел? — не выдержал Влад.
— Он прыгнул с башни последним. Свое золото он оставил там, на крыше. И сильный порыв ветра подхватил Маноле и понес его высоко в небе, над куполами собора, который он построил. И тут Маноле вновь услышал голос, но на этот раз голос принадлежал его мертвой жене. «Маноле, Маноле, — говорила она, — стена давит на меня слишком сильно, холодные камни сжимают мою грудь, они высасывают жизнь из меня и из нашего ребенка, которого я ношу в своем чреве». Тогда Маноле понял, что обрек на страшную смерть не только Анну, но и их нерожденного сына. Он сложил свои деревянные крылья и камнем рухнул вниз, к подножию стены, в которой была замурована его жена. С тех пор там, у стены собора, из земли бьет источник, соленый, как слезы Анны.
— Старые байки, — буркнул Гуго Игнациус. — У нас в Баварии найдется немало замков, похожими легендами.
— Это не байки, — внезапно вмешался в разговор одноглазый Деметриус Белка. — При Мирче Старом монастырь отстраивали заново после большого пожара. И в стене собора нашли женский скелет.
Теперь монастырь Арджеш уже не казался Владу опустившимся на землю розовато-белым облаком. За его украшенными затейливыми рисунками башнями и стенами скрывалось древнее зло.
— Мы теряем время, — неожиданно властно произнес княжич. — Мой отец ждет нас, а мы тут развлекаемся, слушая всякие небылицы.
И Влад первым повернул коня на юг, туда, где за цветущими фруктовыми садами и лавровыми рощами, на берегу теплого моря раскинулись шатры несметного воинства султана Мурада.
У стен Варны османов уже не было. В самом городе, правда, оставался значительный гарнизон во главе с сардаром Атабеком, но сам султан со своими пленниками и гостями вернулся в столицу. От Варны до Эдирне не менее четырех дневных переходов — и то если скакать, не останавливаясь. Между тем из отпущенного Мурадом срока путешественники израсходовали уже шесть дней. Данил хотел немедленно отправляться в путь, но сардар — тучный добродушный мужчина с неестественно ярким румянцем на пухлых, как подушки, щеках — остановил его.
— Отдохните до утра, — предложил он. — Сходите в хаммам, смойте с себя пыль и грязь дорог. Его величество султан — да продлит Аллах его дни! — идет к Эдирне во главе войска в триста тысяч человек. Такое войско поневоле движется медленно. Если вы отправитесь в путь завтра с рассветом, то через два дня на закате догоните его величество в предгорьях Истранджа.
Гайдук, поразмыслив, согласился с доводами османа. Сам он, как и арбалетчики Белки, не нуждался в отдыхе, но оба княжича, непривычные к долгим походам, были совершенно измотаны шестидневной скачкой. Влад еще держался, а маленький Раду беспрерывно плакал и жаловался, что не может больше сидеть в жестком седле.
Сардар Атабек велел предоставить княжичам и сопровождавшему их гайдуку покои в собственном дворце. Арбалетчиков Белки — и, к радости Влада, ментора Игнациуса — разместили в казарме, примыкающей к городской стене. Дворец поражал роскошью и одновременно какой-то запущенностью — в темных углах огромных гулких залов лежала пыль, тяжелые портьеры из расшитого золотом шелка пятнали проеденные молью дыры, а в массивных бронзовых светильниках не хватало свечей. Но в гостевых покоях было чисто и приятно пахло свежестью — каменные полы сплошь усыпаны толстым слоем розовых лепестков: ноги утопали по щиколотку.
— Турецкие штучки, — презрительно хмыкнул Данил, поковыряв носком сапога розовый ковер. — Не понимаю, как такие неженки сумели завоевать полмира.
Влад и сам чувствовал себя обманутым. Он ожидал встретить кровожадных, волосатых и кривоногих воинов, которые если и не едят на завтрак христианских младенцев, то, по крайней мере, наводят ужас на врагов одним своим видом. Но сардар Атабек мог навести ужас разве что на жареного каплуна, а стражники, дежурившие в полутемных коридорах дворца, были самыми обычными людьми, отличавшимися от валахов разве что чуть более смуглым оттенком кожи. Влад спросил у Данила, все ли османы таковы, и гайдук ответил:
— Это вообще не турки.
— А кто же тогда?
— Ну, сардар, конечно, чистокровный осман. А стража в основном набрана из местных, из болгар.
— Как же сардар им доверяет? — не поверил Влад. — Ведь они же могут поднять бунт, захватить крепость и перерезать весь гарнизон!
Данил покачал головой.
— Баязид покорил болгар полвека назад. Нынешние болгары — дети тех, кто сражался с османами под Тырново и Никополем. Почти все они мусульмане, выросшие в рабстве. Такие не станут бунтовать.
Продолжить разговор им не удалось — слуги, присланные Атабеком, внесли в комнату огромные медные подносы с мисками и тарелками, над которыми поднимался аппетитный пар. Тут был бараний плов, жаренные в меду перепелки, зеленые стручки фасоли в луковом соусе, маленькие голубцы, завернутые в виноградные листья (Данил сказал, что они называются «долма»), мясные шарики, сбрызнутые лимонным соком, баклажаны, фаршированные нежным кроличьим паштетом, и огромное количество сладостей. Влад за всю свою жизнь не видал такого разнообразия блюд, а уж Раду-то и подавно. Младший княжич немедленно пошел в наступление на блюда со сластями, запихивая себе в рот сочащиеся медом пирожки, ореховое печенье, какие-то полупрозрачные кубики, посыпанные розовым сахаром… Невольники, прислуживавшие им за столом, никуда не уходили, стояли у стен, готовые по первому знаку поменять тарелки или наполнить чаши с шербетом. Наверняка поведение Раду вызовет пересуды и сплетни в коридорах дворца; теперь слуги османов будут долго рассказывать о том, какие варвары эти валахи, даже княжеские дети не умеют прилично вести себя за столом. Влад не удержался и больно пихнул брата в бок. Раду перестал жевать и немедленно захныкал.
— Не надо так, молодой господин, — негромко произнес гайдук (Влад с удивлением отметил, что он впервые за все время путешествия обратился к нему на «вы»). — Ваш брат еще очень мал, а таким детям турки прощают все.
Влад раздраженно передернул плечами.
— Будешь есть только сладкое — попа слипнется, — сказал он брату. — Попробуй лучше мясо на палочке — оно не хуже твоего печенья и гораздо полезнее. Мужчине нужно есть много мяса.
— Не хочу! — капризно надул губы Раду. — Хочу еще таких трубочек с ореховой пастой!
Подскочивший невольник немедленно исполнил его желание. Влад фыркнул и отвернулся.
После трапезы его сморил сон, но как следует выспаться Владу не дали. За ним явилась целая делегация слуг, одетых в странные длинные халаты. С перекинутыми через плечо пушистыми полотенцами. Влада чуть ли не насильно отвели в сырой, но теплый подвал, в котором ничего не было видно из-за густого водяного пара. Там с него сняли одежду и уложили на большой плоский камень, теплый, приятно греющий кожу.
— Это хаммам, — объяснил гайдук, внезапно материализовавшийся из клубов белого пара. Вокруг узких бедер Данила была обернута тканевая повязка, от плеча к животу шел тонкий белый шрам. — Паровая баня османов. После пары часов, проведенных в хаммаме, ты забудешь о том, что неделю не слезал с седла.
Влад недоверчиво нахмурился.
— Откуда у тебя этот шрам?
— Стычка в Урочище Ангелов, — небрежно ответил Данил. — С венграми. Их было восемь, нас — трое.
Он наклонился, подхватил с пола кувшин с водой и вдруг окатил Влада с ног до головы. Вода оказалась ледяной.
— Эй! — крикнул Влад возмущенно. — Ты что себе позволяешь?
— Подожди, — ухмыльнулся Данил, — скоро сам попросишь, чтобы тебя облили холодной водицей.
Он оказался прав. Хотя в хаммаме было не слишком жарко, Влад очень скоро почувствовал, что покрывается липким потом. И, конечно же, захотел смыть его с себя. Данил хлопнул в ладоши, и из тумана выступил огромный смуглолицый детина, с ног до головы заросший черным курчавым волосом. Он принялся натирать Влада душистой мыльной пеной, а затем опрокинул на княжича большую лохань чистой воды. Хотя вода в лохани была такой же ледяной, что и в кувшине, Влад с удивлением понял, что его распаренному, разгоряченному телу это даже нравится.
— Теперь, по крайней мере, ты предстанешь перед отцом чисто вымытым, — одобрительно сказал Данил, глядя, как волосатый великан по второму разу растирает княжича мягкой мочалкой. — А то я боялся, как бы он не принял тебя за углежога.
Влад хотел было поставить дерзкого гайдука на место, но почувствовал себя таким счастливым и разомлевшим, что лишь презрительно усмехнулся. Банщик между тем перевернул его лицом вниз и принялся изо всех сил разминать мышцы княжича. Поначалу было больно, но постепенно напряжение, сковывавшее мускулы Влада, исчезло, уступив место блаженной истоме. Накатила дремота, перед глазами Влада потянулась бесконечная дорога, по которой монотонно стучали подкованные копыта коней. Княжича подхватила и понесла куда-то теплая река, с берегами одетыми молочным туманом.
— Не буди его, — сказал Данил банщику по-турецки. — Пусть выспится, как следует.
«Кто знает, — подумал он про себя, — когда парню удастся в следующий раз отдохнуть по-человечески».
Гайдук Данил по прозвищу Два Сердца не понаслышке знал, что такое жизнь заложника. Четыре года назад Данилу пришлось охранять венгерского графа Матуша в замке Бран. Граф был пленником Влада Дракула, причем пленником ценным — его родне принадлежали богатейшие земли в верхнем течении Дуная и золотые рудники на реке Грон. Но это не помешало князю держать ценного пленника в тесной и узкой каменной клети под самой крышей замковой башни. Дважды в день Данил приносил графу еду — тарелку просяной мамалыги и половину ковриги хлеба. Ни мяса, ни молока, ни, тем более, вина. Князь Дракул был зол на графа Матуша за то, что тот насмехался над родом Басарабов, называя господарей этого дома татарскими последышами и деревенскими губошлепами. Данил как-то сказал об этом графу, когда тот уж слишком утомил его своими жалобами.
— Но как он узнал? — недоуменно спросил венгерский вельможа. Изумление его было столь велико, что он даже перестал возмущаться. — Никто не мог донести вашему князю об этом — ведь я шутил так только в узком кругу верных мне людей!
— Моему князю не нужно пользоваться услугами доносчиков, — гордо ответил тогда молодой гайдук. — Он и так знает обо всем, что творится под небесами.
Говоря так, он лишь повторял слова своего дяди, старого кастеляна Петра Вороны. Тот с детства твердил племяннику: горе тебе, если захочешь обмануть нашего князя! Он зрит сквозь горы и воды, и нет для него ничего тайного под луной и солнцем.
Но, лишь став приближенным гайдуком князя, сражаясь с ним бок о бок, Данил узнал, что было источником легендарного всеведения Влада Дракула, о котором шептались солдаты у лагерных костров.
И сейчас, глядя на распластавшегося на теплом камне, мирно посапывающего княжича, Данил не сомневался, что его господин, сопровождающий сейчас османского султана к Эдирне, видит ту же самую картину. И рука его поглаживает серебряный амулет, надежно прикованный к прочной стальной цепочке.
Свернувшегося тугими чешуйчатыми кольцами дракона.
— Вот мои сыновья, великий султан. — Князь подтолкнул Влада и Раду по направлению к трону. — Они — самое дорогое, чем я владею. И сегодня, в доказательство своей верности дому Османа, я отдаю их под ваше попечительство.
Толмач — худосочный сутулый валах с длинными сальными волосами и слезящимися, как у больного пса, глазами — перевел чеканную речь князя на странный, плавный и полный гласных язык, похожий на волшебные заклинания, что-то вроде «кырым-бырым-шагадым».
Княжичи стояли, опустив головы и изучая узор на мраморных плитах пола. Отец строго-настрого запретил им поднимать глаза, пока султан не спросит их о чем-то.
Влад видел только огромные мягкие туфли с загнутыми кверху острыми носами. В такую туфлю можно посадить большую кошку и отправить в плавание по ручью. Интересно, подумал Влад, это у султана такие здоровенные ноги или просто османский этикет предписывает властелину носить обувь, которая подошла бы великану?
— Подойдите, дети, — произнес обладатель гигантских туфель. Голос у него был негромкий и как бы уставший. Влад, конечно, не понял бы, что он сказал, если бы не толмач.
Он сделал шаг вперед, а Раду остался на месте. Влад, по-прежнему не поднимая головы, ухватил брата за рукав и потянул на себя.
— Посмотрите на меня, дети, — велел султан.
В тронном зале было полутемно, но луч солнца, пойманный в узкое окно под высокой крышей, падал к подножию резного деревянного трона, на котором восседал грузный мужчина в роскошном, расшитом золотыми и пурпурными нитями одеянии. У султана была черная с проседью борода и остроконечные, по западной моде завитые усы. «Совсем не похож на дикого варвара, — подумал Влад. — Скорее, на толстого вельможу откуда-нибудь из дальних западных стран. Вот только этот дурацкий тюрбан…»
Тюрбан поражал воображение. В два раза больше, чем голова, которую он украшал, он был похож на пышный белоснежный цветок хлопка с золотой сердцевиной. Влад догадался, что тюрбан накручен поверх позолоченного металлического шлема. «Значит, — подумал он, — и под этими богатыми одеждами скрывается кольчуга».
Султану, видно, не понравился пытливый взгляд мальчика. Он нахмурился и произнес слово, которое толмач переводить не стал. На всякий случай Влад постарался его запомнить — что-то вроде «яврукурт».
В зале сразу же стало неуютно и холодно — словно вырвавшийся откуда-то из мрачного сырого подвала ветер легкой и быстрой рукой провел по лицам стоявших перед троном людей.
Все молчали. Султан хмуро крутил свой великолепный ус. Влад почувствовал, что в этот момент, возможно, решается их с Раду судьба.
— Великий султан, — проговорил он, смело глядя в непроницаемые кофейные глаза повелителя османов, — мы с братом провели девять дней в седле, чтобы увидеть вас и ваш прекрасный дворец. Но если бы мы только могли представить себе истинный блеск вашего двора и мудрость вашего величества, то ехали бы в два раза быстрее и не слезали бы с лошадей вовсе.
Мурад Второй перестал хмуриться, на его полных губах заиграла усмешка.
— А парень-то красноречивей тебя, князь, — заметил он валашскому господарю. — От тебя я за всю жизнь такой лести не слышал. Что ж, мальчик, неплохо для начала — только имей в виду, что лесть должна быть не только красивой, но и правдоподобной. Если бы ты ни разу не слез с седла, пока сюда ехал, то прибыл бы в Эдирне, весь перепачканный собственными нечистотами.
Он зафыркал, развеселившись. Напряжение, царившее в зале, мгновенно куда-то исчезло.
— Вы будете жить в моем дворце, — заявил владыка османов. — Мой сын Мехмед недавно вернулся в столицу из Манисы, где постигал законы управления государством. Надеюсь, вы подружитесь.
Он щелкнул пальцами, и из тени за высокой спинкой трона выдвинулся высокий худой старик с изможденным лицом и пышной серебряной бородой.
— Гюрани-эфенди, — обратился к нему султан, — не сочти за труд взять на себя воспитание и образование этих двух юных валахов.
Старик резко поклонился, переломившись в пояснице — Влад даже испугался, что он сейчас упадет.
— Слушаю и повинуюсь, блистательнейший султан, — проскрипел он.
— Со всем уважением, повелитель, — громыхнул за спиной у Влада голос отца, — мы не валахи. Дом Дракул по мужской линии происходит от куманского вождя Токомерия и, таким образом, является родственным дому Османа. По женской же линии мы ведем свое происхождение от славного немецкого рыцаря Витуса Гуткеледа, основателя дома Баториев.
— Я и запамятовал, что мы родня, — благодушно усмехнулся Мурад. — Что ж, Гюрани-эфенди, ваша задача упрощается: вам предстоит обучить не двух валашских олухов, а двух наследников древней степной доблести.
По изборожденному морщинами лицу старца промелькнула какая-то тень.
— Я непременно учту это обстоятельство, блистательнейший.
— Ты можешь быть спокоен, князь Влад. — Султан спрятал распухшие кисти рук в рукава халата. — Молла Гюрани шесть лет воспитывал моего наследника Мехмеда, и воспитал хорошо.
— Я благодарен великому султану за участие, которое он принимает в моих сыновьях, — ровным голосом ответил князь. — Но я позволю себе напомнить о том единственном условии, какое…
Мураду явно не понравился такой поворот беседы. Он раздраженно махнул широким рукавом, словно приказывая валашскому господарю остановиться.
— Я помню о твоем условии. Твоих сыновей никто не станет принуждать принять истинную веру… но, если они сами захотят этого, останавливать их мы не станем.
— Слово великого султана — закон, — согласился князь. — Я уверен, что мои сыновья будут верны православию.
— Мать моего наследника Мехмеда — сербского княжеского рода, — заметил Мурад. — Она сохранила веру и обычаи своего племени. И твоих детей, князь, никто не принудит.
— Я же, в свою очередь, клянусь быть верным подданным великого султана, — торжественно произнес князь Влад. — Валахия станет истинным украшением сокровищницы Дома Османа.
— Не то чтобы я не доверял тебе, — перебил его владыка всех турок, — но я уже слышал похожие клятвы. Где-то в наших архивах хранится грамота, подписанная Яношом Хуньяди и заверенная печатью венгерского короля, — там тоже написано, что рыцари Запада никогда больше не нападут на мои владения. Эта бумага, однако, не помешала вам выступить против моего сына. И, если бы я не успел принять командование на себя…
Султан явно начал гневаться. Жирная складка у него на лбу стала багровой.
— Король Владислав заявил, что клятвы, которые христиане дают неверным, не имеют силы! Но Аллах не любит обманщиков, и король нашел под Варной свою смерть. Ты понимаешь, о чем я говорю, князь?
Влад услышал, как у него за спиной отец скрипнул зубами.
— Прекрасно понимаю, великий султан. Даже если все владыки Запада пойдут войной на его величество, Валахия останется его верным союзником.
— Раз так, — сказал Мурад, поглаживая бороду, — тебе не о чем беспокоиться, князь. Здесь твои дети будут окружены любовью и заботой.
— Я рад это слышать, — уже спокойнее ответил князь. — Тем более что если с моими детьми что-то случится, отцовское сердце сразу же подскажет мне об этом.
— Ничего с ними не случится, упрямый ты человек! — раздул усы повелитель османов. — Разве что розог получат от строгого Гюрани-эфенди, так ведь розги для мальчика — что вода для цветка.
— Не хочу розог, — прошептал Раду, крепко сжав руку брата. — Этот противный старик будет сечь нас сильнее, чем Гуго Игнациус.
— Что ты там шепчешь, маленький шалун? — спросил султан.
Раду замер, словно пойманный за кражей печенья с кухни. Но Мурад уже потерял к детям всякий интерес.
— Бегите во двор, — приказал он, махнув рукой. — Поиграйте в саду. А мы с вашим отцом обсудим кое-какие детали.
— Благодарим, великий султан, — поклонился Влад и дернул Раду за рукав. — Пошли, бестолочь.
Облаченные в пышные одежды слуги султана почтительно расступились перед ними, звеня кривыми саблями. Когда дети вышли, Мурад Второй жестом приказал валашскому господарю приблизиться.
— Не хотел говорить при детях, — шепнул он на ухо князю, — но, если я узнаю, что ты или кто-то из твоих подданных выступил против меня или моего наследника с оружием в руках, с твоих сыновей снимут кожу, набьют ее соломой и отправят в твои холодные горы.
Дворец султана был большим — больше, чем дворец наместника Варны, но на первый взгляд не таким грандиозным. Владу он показался похожим на огромный караван-сарай, в каких они останавливались по пути из Варны в Эдирне. Весь он состоял из мощенных известняком двориков, окруженных двухэтажными зданиями, стены сплошь покрывала белая штукатурка. Купола и крытые галереи, увитые плющом, таинственные узкие проходы между зданиями, фонтаны с журчащей водой образовывали бесконечный лабиринт, в котором легко было заблудиться. В первом же дворе Раду обнаружил невысокое раскидистое дерево, с ветвями, усыпанными темно-фиолетовыми, сладкими на вкус ягодами, и преисполнился решимости съесть их все — или, по крайней мере, те до которых мог дотянуться.
Влад без особого интереса пожевал ягоды, выяснил, что их сок пачкает одежду, и отправился исследовать дворец, взяв с младшего брата честное слово, что он не будет отходить далеко от дерева.
Он прошел несколько похожих друг на друга двориков и оказался на большой, вытянутой площади, окруженной невысокой стеной. Здесь стояла группа людей — то ли воинов, то ли придворных, различить их было сложно, поскольку все носили одинаково пышные наряды. Все они наблюдали за пареньком лет тринадцати, упражнявшимся в стрельбе из лука.
Мальчик был метким. Он, не торопясь, натягивал тетиву почти до уха — одним большим пальцем. Лук сгибался, как шея большой птицы. Потом слышалось гулкое — «пум-мм», — и тетива звонко хлопала по кожаной муфте, защищавшей левую руку стрелка. Плечи лука выгибались вперед, а стрела, выпущенная из него, впивалась в вырезанную из дерева человеческую фигуру, стоявшую на другом конце площади.
Из десяти стрел девять поразили голову деревянного болвана, сделав ее похожей на дикобраза. Еще одна торчала в груди фигуры, там, где у человека располагается сердце.
Когда колчан мальчика опустел, придворные (или воины) принялись что-то громко и одобрительно выкрикивать. Некоторые приветственно гремели саблями — Влад уже понял, что у османов это распространенный знак уважения.
Мальчик, казалось, не обращал внимания на сыпавшиеся со всех сторон похвалы. Закинув лук за спину, он протолкался через толпу придворных и направился к фонтану. Бросил равнодушный взгляд на сидевшего на бортике Влада и принялся умываться, бросая себе в лицо пригоршни ледяной воды.
— Хорошо стреляешь, — сказал ему Влад по-немецки. Почему-то ему казалось, что османы должны понимать этот язык.
Но юный стрелок немецкого явно не знал. Он воззрился на Влада с таким изумлением, словно у того вдруг выросли крылья.
— Альман? — нахмурившись, спросил он.
Лицо его, острое, с выдающимся вперед хрящеватым носом, приобрело в этот момент удивительное сходство с круглой, украшенной усами физиономией великого султана.
Влад помотал головой.
— Я Влад из Дома Дракул, — произнес он на родном языке. — Сын валашского господаря.
Мальчик по-птичьи склонил голову к плечу, как будто мучительно старался понять, о чем говорит его собеседник. Внезапно глаза его расширились, и он отпрянул назад, словно увидев что-то страшное за спиной Влада. Влад быстро обернулся, и в ту же секунду коварный осман изо всех сил толкнул его рукой в грудь.
Влад полетел в фонтан, подняв кучу брызг. Над площадью прокатился громкий хохот, который обжег Влада сильнее, чем ледяная вода.
Княжич вскочил на ноги — фонтан был неглубоким — и, сжав челюсти, выбрался из каменной чаши. Лучник смотрел на него с ухмылкой на птичьем лице. А толпа разряженных турок хохотала, показывая на Влада пальцами.
— Шутник, — проговорил Влад сквозь зубы. — Ну, я сейчас тоже с тобой пошучу.
Он шагнул к осману и схватил его за отвороты рубахи. Парень отшатнулся, но было поздно. Княжич припал на одно колено и перекинул противника через плечо — в точности так, как учил его старый гайдук Батя.
— Ох! — успел только выдохнуть обидчик Влада, прежде чем ноги его, обутые в мягкие сафьяновые сапожки, оторвались от земли.
Прием, который не раз приносил Владу победу в дворовых стычках со сверстниками, не подвел и на этот раз. Осман, оказавшийся неожиданно легким, взмыл в воздух и, описав красивую дугу, рухнул в воду. Насладиться триумфом Влад не успел — набежавшие со всех сторон турки повалили его на землю. Какой-то толстяк уселся на него сверху, так что княжич не мог даже вздохнуть. Бить — не били, но держали крепко.
Перед глазами Влада, прижатого к земле, мелькали ноги придворных, суетившихся у фонтана. Лучника суетливо, мешая друг другу, вытаскивали из воды. Наконец вытащили — Влад увидел промокшие насквозь сафьяновые сапожки. Сапожки приблизились.
Княжич явственно представил себе, как мокрый острый носок сапога врезается ему в глаз, и непроизвольно зажмурился. Но удара не последовало.
— Отпустите его, — приказал обладатель мокрых сапог. Он произнес это на языке османов, но Влад каким-то образом понял. Турок, сидевший у него на спине, мгновенно поднялся на ноги, едва не раздавив при этом Влада. Кто-то подхватил княжича под мышки, помогая встать.
Вода стекала с лучника ручьями, длинные волосы сбились в мокрый колтун. Но он выглядел совершенно спокойным, и в темно-коричневых глазах его не было видно гнева.
Он коротко что-то сказал толпящимся вокруг придворным. «Пошли вон», — предположил Влад и не ошибся — пышно одетые турки, кланяясь и пятясь, поспешили покинуть площадь. Через минуту у фонтана остались лишь Влад и похожий на вымокшего, взъерошенного вороненка лучник.
— Я — принц Мехмед, — сказал он на немецком языке. У него был сильный акцент, но Влад его понял. — Я второй после отца человек в государстве. Ты… чужеземец… неверный… ты бросил меня в фонтан! Тебе нужно отрубить голову!
— Сначала ты бросил меня в фонтан, — возразил Влад. — А я тоже второй человек у себя в княжестве.
Принц Мехмед немного подумал и неожиданно рассмеялся.
— Точно! Значит, мы оба — принцы и оба искупались в этом фонтане!
Он подошел к каменной чаше и с силой ударил ладонью по воде, будто мстя ей за свое унижение.
— Нарекаю тебя «Фонтан Принцев»! — и расхохотался еще сильнее.
Влад тоже улыбнулся — не столько потому, что его рассмешила шутка османа, сколько от облегчения.
— Ты будешь заложником, как я слышал? — спросил Мехмед, отсмеявшись.
— Да. И мой младший брат — тоже.
— Отлично! Мы сможем вместе охотиться. Ты ведь охотишься, неверный?
Влад кивнул. Отец брал его на охоту с семи лет, а с десяти начал учить обращаться с ловчими соколами.
— Но мне не нравится, что ты называешь меня «неверный», — сказал он, тщательно подбирая слова. — Мое имя — Влад.
— Но ведь ты же не мусульманин? — удивился Мехмед. — Значит, неверный. А мне вот не нравится, что мы разговариваем на этом дурацком языке алеманов. Ты не знаешь нашего языка, ведь так?
— Только несколько слов:
— Этого слишком мало, — заявил принц. — Я хочу, чтобы ты выучил язык османов и говорил на нем свободно. Тогда мы сможем дружить.
— Дружить? — переспросил Влад.
— Да. У меня, видишь ли, нет друзей.
— И у меня нет. Отец говорит, что у князя друзей быть не может.
— Мой отец говорит то же самое, — вздохнул Мехмед. — Но если ты принц…
— Я еще и заложник, — напомнил Влад.
Минуту оба мальчика молчали, изучая друг друга.
— А ты здорово дерешься, — сменил тему Мехмед. — Научишь меня этому броску?
— Конечно, — пожал плечами Влад. — На самом деле он простой. А у вас что, не любят бороться?
— Еще как любят! — с жаром воскликнул принц. — Османы всегда славились своими богатырями. Но меня, понимаешь, никогда не учили борьбе. Гаким-эфенди[85] сказал, что у меня хрупкие кости, поэтому я упражняюсь в основном в стрельбе из лука.
— Для некоторых приемов особая сила не нужна, — повторил Влад слова старого гайдука Бати. — Только ловкость и быстрота. Ну-ка, становись вот сюда. Смотри — допустим, я собираюсь тебя ударить…
— Только осторожно, — предупредил Мехмед. — Если кто-то из этих придворных собак подсматривает за нами — а я уверен, что так оно и есть, — они могут донести моему отцу, что ты меня бьешь, и тогда тебе не поздоровится.
— Они и так расскажут ему про фонтан, — усмехнулся Влад, — но ты не бойся, бить я тебя не стану. Просто покажу, что нужно сделать, чтобы удар противника не достиг цели…
В тот день сын валашского господаря научил наследника турецкого султана не только приему, позволявшему бросать противника через себя, но и весьма популярной в Карпатах игре в семь камешков, для которой требовалась исключительная сноровка и прекрасная реакция. Мехмед, стоически переносивший проигрыш за проигрышем, пришел в бешеный восторг, когда ему наконец удалось выбить все семь камней Влада своим битком.
Расстались они только поздно вечером — и то лишь потому, что за принцем явился посланец самого великого визиря, который принялся долго и нудно объяснять ему что-то по-турецки.
— Мне надо идти, — со вздохом сказал Мехмед новому товарищу. — Государственные дела. Но обещай, что завтра мы снова встретимся!
— Обещаю, — улыбнулся Влад. Подумал и добавил: — Обещаю, друг.
Князь Влад Дракул, расстегнул тугой кожаный дублет и уселся в кресло, вытянув длинные ноги. В комнате было почти темно, только трепетал огонек одинокой свечи на дубовом столе. Но князю не нужен свет.
Он прикрыл глаза. Веки жгло, как после песчаной бури. Мерцали золотые искорки, плавали багровые пятна. Где-то под сводом черепа гулко бухал тяжелый бронзовый колокол.
«Устал я, — подумал князь. — Рабское ярмо вдвойне тяжелее, если надето на человека, рожденного быть повелителем».
Вернувшись из Эдирне в свою карпатскую резиденцию, князь долго не показывался людям. Запершись у себя в башне, принимал только кастеляна Ворону да командира домашней стражи Стефана Стана. А по всему краю крестьяне и ремесленники, воины и торговцы, виноградари и рыбаки поднимали чаши с вином за здоровье великого князя, даровавшего Валахии мир и избавившего ее от кровожадных османов.
Но никто из них не догадывался, какую цену пришлось заплатить Владу Дракулу за этот хрупкий мир. Хрупкий — потому что он мог рухнуть в одно мгновение, стоит только неистовому Яношу Хуньяди вновь выступить против османов. А Хуньяди явно собирался это сделать — этот венгерский магнат никогда не скрывал, что намерен создать собственное королевство на приграничных землях. А для этого нужно было отбросить турецкие полчища за Босфор.
«Если начнется война, — думал князь, — мне придется выступить на стороне султана. Иначе Мурад убьет моих сыновей.
А дальше события могут пойти двумя разными путями, словно дорога, обтекающая холм. Если султан вновь одержит победу — что более чем вероятно, — на моих руках будет кровь христианских воинов. Пусть католиков, но все же христиан. И вряд ли патриарх в Константинополе сочтет это веской причиной, чтобы не отлучать меня от церкви…
Если же султан проиграет… тогда яростные крестоносцы Хуньяди пройдут по землям Валахии огнем и мечом. И моим сыновьям вряд ли посчастливится пережить своего отца».
Со стороны казалось, что князь дремлет. Но он не спал, просто глубоко погрузился в свои невеселые думы. Сильные пальцы его сжимали серебряную фигурку дракона, полученную когда-то от императора Сигизмунда.
«Теперь ты рыцарь ордена Дракона, — сказал ему тогда император. — И будешь носить его знак до самой своей смерти».
И собственноручно надел на шею валашского господаря крепкую стальную цепочку с диковинным амулетом.
«Помни, рыцарь, — в глазах старого императора князю почудилась усмешка, — это не простой знак. С помощью данного талисмана ты сможешь узнавать все, что тебе будет нужно, — о твоих друзьях или врагах. Но не пытайся делать это слишком часто — дракон не только дает знание, но и берет за него плату».
Долгие годы валашский князь следовал совету своего императора и обращался к серебряному зверю только в случае крайней необходимости. И каждый раз ему приходилось платить за то, что он видел, мучительной головной болью и невыносимым жжением в глазах. Но все равно он оставался в выигрыше — дракон показывал ему, как обходить засады и избегать ловушек, расставленных врагами. Вплоть до последнего времени, когда князь, забыв об осторожности, почти каждую ночь прибегал к помощи талисмана, чтобы узнать, что происходит в ставке повелителя осма-нов.
Сегодня дракон показал ему выступающую в поход армию. Султан Мурад двинулся на греческую Морею, чтобы принудить к покорности ее деспота, Константина Палеолога. Огромное войско, насчитывавшее, по меньшей мере, двести тысяч человек, выступило из Эдирне на рассвете. Впереди колыхались привязанные к длинным пикам желтые и красные флаги. Пики держали облаченные в пышные одежды гвардейцы на великолепных белых лошадях. Следом шли артиллеристы, вооруженные тяжелыми аркебузами и кривыми саблями. Затем — пехотинцы, представлявшие собой весьма пеструю и нестройную толпу. А за ними двигались блестящие, поражающие воображение кавалеристы-сипахи, потомки легендарных степных наездников, подобные мифическим кентаврам. Как герои Древней Эллады, они носили шкуры леопардов и умели стрелять на полном скаку так быстро, что расходовали полный колчан стрел за одну минуту. За спинами их командиров развевались огромные крылья — легкие, почти невесомые конструкции, украшенные множеством разноцветных перьев.
Сипахи ехали не спеша, и их длинная колонна, выползавшая из западных ворот Эдирне, казалась бесконечной. Но вот и последние отряды конницы скрылись за поворотом ведущей к Коринфскому перешейку дороги, и тут, к восторгу толпившихся у обочины зевак, из-за городских стен показался еще один вооруженный отряд — янычары. На языке османов это означало «новое войско». В отличие от кавалеристов-сипахи, которые были турками и мусульманами по рождению, янычары это детьми балканских пастухов и земледельцев, отрекшиеся и от своих родителей, и от их веры.
По мнению князя Влада, это было самое коварное и самое действенное изобретение османов. Почти сто лет назад великий визирь султана Мурада Первого, Чандарлы Кара Халил паша придумал брать с покоренных христианских народов страшный налог кровью —
У попавших в сеть девширме мальчишек было два пути: их либо отправляли в села и городки Анатолии — той части империи османов, которая располагалась к югу от Босфора, — где они работали, набирались сил и учились говорить по-турецки, либо же зачисляли в одну из дворцовых школ, где они попадали под начало славившихся своей жестокостью «белых евнухов».
Обучение в этих школах было суровым испытанием — помимо многочисленных наук, мальчиков учили искусству смирять свои страсти, быть почтительными, соблюдать тишину, кланяться старшим, не поднимать головы при разговоре с вышестоящими, а за малейшее несоблюдение правил и законов наказывали палками. Зато по окончании обучения молодых капыкулу — рабов султана — отправляли в провинции на важные должности, ведь тот, кто умеет подчиняться, способен и хорошо управлять.
Но тех, кто становился государственными чиновниками, было меньшинство. Большая же часть оторванных от своих семей, лишенных веры предков мальчишек пополняла огромную армию османов, образуя корпус янычаров, или «нового войска». Янычары жили в просторных казармах, ели и спали вместе, с самого первого дня беспрекословно подчиняясь правилам и традициям своего полка. Новобранцы должны были приносить клятву верности своим товарищам и султану на Коране, соли и сабле — после этого им выдавались кишащие вшами матрасы, на которых они спали первый год своей службы, учась переносить тяготы армейской жизни. Они должны были стирать одежду своим старшим товарищам, чистить им сапоги и готовить еду. Постепенно поднимаясь по невидимой лестнице, молодые янычары сами обзаводились слугами из числа новобранцев и получали все больше прав и денег — некоторые из них становились очень состоятельными людьми. Однако до самого конца службы (а пенсия полагалась только старым и увечным янычарам) им строго-настрого запрещалось жениться. Семьей янычара был его полк, и в полк переходило его имущество и все его деньги, когда янычар погибал на поле битвы [86].
Пехота янычар, которую князь видел глазами своего серебряного дракона, представляла собою странное зрелище. На них не было никаких доспехов, а все оружие их составляли кривые сабли и маленькие топоры или лопатки, заткнутые за широкие кушаки. Эти топоры и лопатки могли рассмешить человека несведущего, но князь хорошо помнил, какую роль они сыграли при штурме Константинополя, когда сто тысяч янычар принялись одновременно вырубать рощи, закрывавшие подступы к городским укреплениям, и рыть подкопы под стены Вечного города. Тогда только заступничество Пречистой Богородицы спасло Константинополь, но многие города, не заслужившие помощи с небес, пали под ударами янычарских лопаток.
За толпой янычар следовало еще одно войско, игрушечное — чернокожие невольники несли на своих плечах сколоченные из досок платформы, на которых стояли деревянные пушки и маленькие деревянные галеры с куклами в пышных тюрбанах. Парад этот служил исключительно для развлечения толпы. Поднимать патриотический дух должны были и дервиши — оборванные, с безумными глазами, они пели, плясали и кружились вокруг своей оси, предсказывая войску султана новые блестящие победы, а полчищам неверных — горечь и позор поражения.
Наконец, замыкали эту фантастическую армию высшие сановники империи — великий визирь, великий муфтий и сам султан, окруженный блестящей конницей. Лучшие скакуны империи накрытые спускавшимися до земли попонами, расшитыми золотом, и стремена у них тоже были позолочены. На огромном, свисающем на плечи белоснежном тюрбане Мурада Второго колыхался роскошный плюмаж из перьев цапли.
А за отрядом отборных телохранителей султана, мыча, ревя и роняя слюну, двигались тысячи верблюдов и волов, тащивших тяжелые пушки. Обоз тянулся на много лиг, и последние его арбы и телеги скрылись из виду, когда солнце уже садилось за вершины западных холмов.
Все это князь видел так отчетливо, словно наблюдал за движением войск с площадки одного из минаретов Эдирне. Тонкий, как кипарис, минарет пронзал темно-синее небо Румелии [87], на котором уже высыпали первые звезды. На его ажурном балконе, изукрашенном голубыми и золотистыми изразцами, стояли, обнявшись, два темноволосых мальчика, глядя вслед уходящей армии.
Один из этих мальчиков был его сыном.
Весною 1446 года от Рождества Христова, или 824 года Хиджры, двое неразлучных друзей — наследник султана Мехмед и наследник валашского господаря Влад — сидели в кофейне Кривого Шарифа и смотрели представление о Карагезе и Хадживате.
Это было куда интереснее, чем слушать хафизов, часами цитирующих Коран. Хафизы — мудрые люди, всю жизнь заучивавшие наизусть священную книгу, — по очереди демонстрировали свое искусство в мечетях, на базарах, в кофейнях и во дворцах. Во дворце султана они бывали чаще, чем в других местах, — ведь всем известно, что великий султан Мурад Второй отличается крайним благочестием. Ни один чтец не уходил из дворца без щедрой награды, поэтому хафизы даже соревновались за право выступать перед лицом повелителя правоверных. А значит, и перед лицом его наследника, Мехмеда. А где наследник, там и его верный друг-христианин. Неверному слушать хафизов не возбранялось — османы вообще были на удивление терпимы к чужеземцам, исповедующим иную религию. Им даже мечеть посещать разрешали — нужно было только одеться так, чтобы с виду иноверец напоминал мусульманина. В результате за два года, проведенных при дворе султана, Влад выучил Коран наизусть — причем по-арабски, потому что хафизы цитировали стихи священной книги на языке пророка Магомеда.
К своим пятнадцати годам Влад, помимо родного славянского[88] и латыни, а также полузабытого немецкого (Гуго Игнациус давно отбыл в родную Саксонию, не выдержав конкуренции с хитрым и злым Моллой Гюрани), свободно говорил на турецком и арабском. Оказалось, это не так уж и сложно — разве что для правильного арабского произношения приходилось сильно напрягать горло — гортанные и хриплые звуки этого красивого, в общем-то, языка давались Владу с трудом.
Но зато он больше не чувствовал себя в Эдирне чужаком. Теперь никто не смеялся у него за спиной, не отпускал шуточек в надежде на то, что заложник-христианин ничего не поймет. А сам Влад слышал и запоминал многое, что могло бы ему пригодиться в будущем.
В том будущем, в котором он сядет на трон Валахии и будет вести дела с султаном Мехмедом.
Он часто думал о том, прекратится ли их дружба после того, как он вернется домой. А в том, что он вернется, Влад не сомневался. Князь Дракул за все эти годы ни разу не вызвал у Мурада не то что гнева, но даже и малого раздражения. Валахия исправно платила Дому Османа дань, поставляла воинов для новых походов империи в Грецию и Сербию, а когда злейший враг турок Янош Хуньяди начал собирать войска, чтобы отомстить султану за поражение при Варне, валашский господарь пленил его и заточил в сыром подвале под Часовой башней в Сигишоаре. Правда, через несколько месяцев Хуньяди из подвала куда-то исчез, поскольку венгерские магнаты отправили в Сигишоару под охраной сотни отборных латников две телеги, груженные золотом и серебром. Но султан и тогда не рассердился на князя: он хорошо понимал, что на телегах с золотом может сбежать даже безногий.
Влад благоразумно не спрашивал, когда же их с Раду отпустят домой. Конечно, Мураду Второму наверняка было все равно, хотят валашские заложники вернуться в родные Карпаты, или же им и в Эдирне неплохо. Но он относился к Владу и Раду с доброжелательным равнодушием — по крайней мере, пока они оставались друзьями его сына и наследника, — и это отношение не стоило подвергать испытанию.
К тому же, если честно, Владу было интересно в Эдирне. Он даже полюбил этот древний город, где еще сохранились развалины римских построек времен императора Адриана. Повсюду сквозь торопливую османскую кирпичную кладку проглядывали мощные византийские стены. Но в турецких дворцах, галереях, лавках и двориках тоже была своя прелесть. Высокие — выше замковых башен — минареты, облицованные голубым и белым глазурованным кирпичом, с балконов которых созывали правоверных на молитву бородатые муэдзины. Сады, окружавшие дворец султана — роскошные и таинственные. Правда, Мехмед считал, что все сады в Эдирне не стоят и одной лавровой рощи Манисы, где наследник престола провел несколько лет.
— Разве это город! — кипятился принц, когда Влад неосторожно хвалил при нем ту или иную достопримечательность Эдирне. — Если бы ты видел Манису! Какое там небо! Какие горы! Какие пруды и источники! А какие девушки, о! Изящные, как газели, сладкие, как мед…
— Послушай, — сказал ему как-то Влад, — я охотно верю, что Маниса — прекрасное место, но как ты можешь судить о ее девушках? Тебе же было двенадцать лет!
— Во-первых, тринадцать! И не забывай, что я почти год был настоящим султаном! А султану положен целый гарем, если хочешь знать!
К этому моменту Влад уже не раз слышал историю короткого правления Мехмеда — принца, ставшего султаном и опять разжалованного в наследники. Когда Мехмеду исполнилось двенадцать лет, Мурад Второй, устав от тягот правления, решил удалиться на покой. В Манису прискакал гонец с султанским фирманом, назначавшим мальчика правителем огромной империи.
— Конечно, мне помогал править регентский совет, — нехотя признавал принц. — Но входившие в него придворные всегда были очень почтительны и исполняли все мои повеления.
Если верить Мехмеду (а Влад благоразумно делал вид, что верит каждому слову своего друга), тот год, что он правил империей, был годом сплошных радостей и наслаждений. Юный султан проводил время на охоте и в гареме, где его услаждали лучшие девушки всех покоренных османами стран.
— Ты попал к нам не в лучшее время, друг мой, — говорил он Владу, завистливо поглядывая на высокие окна отцовского сераля, — если бы я сидел сейчас на троне Дома Османа, то подарил бы тебе вторую красавицу своего гарема. Первую, как ты понимаешь, я оставил бы себе.
— Разумеется, Мехмед, — смеялся Влад. — А скажи мне, кто были эти красавицы — первая и вторая курицы твоего курятника?
— Курицы! — возмущенно фыркал принц. — Первой, без сомнения, была берберка из племени амазахов. Ух, какая горячая! Как дикая кобылица! А второй — ну, той, которой я бы с тобой поделился, — была черкешенка с волосами черными, как деготь, и грудью полной и упругой, как… как…
— Как мешок, набитый брынзой! — хохотал Влад. — И правда, жаль, что ты всего лишь наследник престола и Молла Гюрани лупит тебя своей палкой безо всякого почтения, так же как и меня!
К оливковой коже принца приливала кровь, и он бросался на Влада с кулаками. Больше всего на свете Мехмед не любил, когда ему напоминали о его нынешнем положении. Когда Хуньяди подговорил короля Владислава Ягеллона обрушиться на империю, управляемую безусым мальчишкой, регенты, погрязшие в интригах и казнокрадстве, советовали запросить у врагов мира, отдав Ягеллону часть земель Румелии. Но Мехмед, несмотря на юный возраст, твердо знал, что земли, однажды завоеванные османами, неверным возвращать нельзя. Однако надежды победить такого сильного противника, как Хуньяди, у него тоже не было.
И тогда он попросил помощи у отца.
Мурад Второй, наслаждавшийся покоем в садах Манисы (став султаном, Мехмед вынужден был перебраться в Эдирне, и отец с сыном поменялись местами), согласился не сразу. По-видимому, он считал, что война с христианами станет для его наследника хорошим экзаменом. Но в это время в горах Албании поднял восстание бывший воспитанник Мурада Георгий Кастриоти, прозванный Скандербегом. Поводом, как часто случается, стал сущий пустяк: в родном городе Скандербега, Круе, кто-то из турецких солдат затащил в свою палатку красивую албанскую девицу. Девица подняла крик, прибежавшие на помощь братья избили солдата, а турки порубили их кривыми саблями. В ту же ночь вспыльчивые жители Круи вырезали весь османский гарнизон и отправили посольство к Скандербергу с просьбой о защите.
Бейлербей Румелии, входивший в регентский совет юного султана, послал против Круи карательную экспедицию. Круя — хорошо укрепленная крепость на вершине горы — закрыла ворота и приготовилась к осаде. Пятидесятитысячная армия, которая очень пригодилась бы Мехмеду в приближающейся войне с королем Владиславом, застряла в албанском захолустье.
Скандербег с большой охотой пришел бы на помощь Круе, тем более что там находился его родовой замок. Но сил у него было немного — тысяча тяжелых кавалеристов, пять тысяч пехотинцев и тысячи две лучников. Формально эти воины находились на службе у Дома Османа, и до происшествия в Круе султан вполне мог на них рассчитывать. Но безымянный турецкий сладострастник спутал Мехмеду все карты. Скандербег публично отрекся от мусульманской веры, принял католическое крещение и объявил великий освободительный поход против османов. Через неделю его войско увеличилось в пять раз, правда, в основном за счет плохо вооруженных албанских крестьян. А потом Скандербег взял и заключил договор с венгерским демоном Хуньяди.
Мурад Второй хорошо знал, чего можно ожидать от воинственного албанца. Решив, что против двух серьезных противников его сын, пожалуй, не выстоит, он согласился помочь Мехмеду.
Прежде всего он договорился с генуэзцами, и те предоставили ему свой огромный флот. То, что корабли генуэзцев были торговыми и плохо подходили для ведения боевых действий, Мурада не смущало: ему, в конце концов, требовалось лишь перебросить через пролив огромную анатолийскую армию. Когда Мурад подошел к стенам Эдирне, за которыми прятался его сын, приведенное им войско покрыло равнину перед городом, подобно стае саранчи.
А дальше произошло то, о чем Мехмед предпочитал не упоминать. Армия — как та, что защищала Эдирне, так и пришедшая с Мурадом — пожелала возвращения на трон старого султана. Янычары, разбившие лагерь под окнами дворца, пили бузу, били в огромные барабаны, жгли факелы и орали в десять тысяч глоток: «Не хотим сосунка!»
Мурад Второй почтительно пригласил сына к себе в покои. Подвел к окну и отдернул занавеску.
— Они не пойдут за вами, ваше величество, — сказал бывший султан. — Месяц назад пошли бы, но сейчас никто из них и шага не сделает по вашему приказу. По их разумению, вы струсили.
— Но я не вовсе не трусил! — гневно возразил Мехмед. — Просто эти дармоеды из регентского совета готовы были отдать венграм половину наших владений, чтобы только не воевать. Я не мог оставить у себя за спиной этих предателей.
— Вы поступили правильно, ваше величество. Но, боюсь, из создавшегося положения есть лишь два выхода. Либо вы подавите бунт янычарского корпуса силой, пролив реки крови и уничтожив самую боеспособную часть вашей армии, что перед войной с христианами крайне неразумно. Либо вы уступите мне трон, и янычары, чье желание видеть во главе империи своего старого повелителя, очень скоро разобьют полчища неверных во славу Дома Османа.
После долгих колебаний Мехмед вынужденно согласился. За его спиной не было никого, кто подталкивал бы его к сохранению верховной власти. Мать его, Хюма Хатун, уже умерла. Великий визирь Джандарлы Халиль-паша был предан Мураду Второму и недолюбливал Мехмеда. Регентский совет состоял из трусов и бездельников. Друзьями юный султан тоже не обзавелся.
Все формальности утрясли за два дня. Верховный муфтий с вершины минарета Мечети Трех Балконов провозгласил, что султан Мехмед отрекается от власти в пользу отца. Народ воспринял новость с недоумением, янычары — с восторгом. Мурад Второй вновь стал султаном, Мехмед — наследником (с неопределенными перспективами, поскольку несколько женщин в отцовском гареме снова были беременны). После поражения рыцарей короля Владислава под Варной опасность, нависшая над империей, если не исчезла, то, во всяком случае, отодвинулась. Но Мурад не выказывал ни малейшего желания вновь удаляться в сады Манисы.
Все это Влад узнал не от самого наследника. Как-то раз об этих событиях неосторожно обмолвился Молла Гюрани, а остальную картину княжич сложил по крупицам из обрывков подслушанных разговоров, дворцовых сплетен и болтовни слуг.
— А почему бы нам самим не съездить в Манису? — спросил как-то Влад. — Если там так хорошо, как ты говоришь?
Но, видимо, принц не мог так просто взять и уехать из Эдирне, потому что вместо того, чтобы с восторгом подхватить предложение друга, он начал что-то невразумительно бормотать про традиции, которые предписывают наследнику престола неотлучно находиться при правящем султане. Почему традиции не предписывали ему этого в возрасте тринадцати лет, Влад так и не понял.
Сегодня, глядя на представление кукольного театра, Влад снова вспомнил о том разговоре. Карагёз и Хадживат спасали красавицу-принцессу Будур, заточенную в высокой башне. Эта башня была сложена из особого камня, который добывался только в окрестностях Манисы. Там его когда-то и обнаружили местные пастухи, чьи подбитые железными гвоздями сандалии стали липнуть к тяжелым черным камням [89]. Коварная башня притягивала к себе стальные доспехи и оружие воинов, которые пытались освободить принцессу, и те прилипали к стенам, словно мухи к клейкой бумаге.
В отличие от прославленных воинов, полагавшихся на свою силу и острые сабли, Карагёз и Хадживат решили спасти принцессу хитростью. Хадживат пел под окном башни печальные любовные песни, в то время как плут-Карагёз привязывал к длинной веревке железную подкову. Потом попробовал забросить ее на верхушку башни, но тяжелая веревка раз за разом падала на него и больно била по голове. Народ в кофейне заходился от хохота.
В конце концов Карагёзу все-таки удалось забросить веревку прямо на подоконник принцессы, и там подкова накрепко прилипла к черному камню. Теперь Будур могла спуститься по веревке прямо в объятия Хадживата, но не спешила этого делать, потому что, как выяснилось из ее монолога, ужасно боялась высоты.
«Ничего, — сказал Карагёз своему другу, — я ее уговорю». И полез вверх по веревке. Хадживат остался внизу распевать свои унылые бозлаки[90] .
Карагёз добрался до окошка, счастливо избежав когтей и клюва обитавшего на верхушке башни орла. Перевалился через подоконник: перед зрителями мелькнул его обтянутый синими шароварами зад и красные туфли. Потом на несколько секунд из окошка показалась черная окладистая борода, Карагёз махнул рукой своему другу — все, мол, в порядке! — и исчез в комнате принцессы.
Хадживат некоторое время пел, аккомпанируя себе на лютне, но вскоре принялся озабоченно поглядывать вверх. Ни принцессы, ни Карагёза видно не было. Зрители начали посмеиваться. Хадживат попробовал подняться по веревке, но тут из окна высунулась рука Карагёза и втянула веревку в комнату. Хадживат в ужасе вцепился в свою остроконечную бородку и заметался у подножия башни.
Пока он там бегал, за ширмой из белоснежной просвечивающей бумаги (ибо османский театр был театром теней) сменились декорации, и глазам зрителей предстали покои Будур, большую часть которых занимала огромная кровать. Покои освещались весьма скудно, потому что кукольникам совсем не хотелось быть обвиненными в безнравственности. Тени Карагёза и принцессы то сближались, то отдалялись друг от друга, так что зрителям оставалось полагаться только на свое воображение. Впрочем, репутация Карагёза — любимца женщин и обладателя огромного мужского достоинства — не позволяла усомниться в том, что Будур в конце концов окажется в его объятиях.
Мехмед неожиданно толкнул Влада острым локтем в бок.
— Я знаю одну такую башню, — прошептал он ему на ухо.
— В Манисе? — шепнул в ответ Влад.
На мысли о Манисе его навел черный камень, из которого была сложена башня. Но принц отрицательно покачал головой.
— Здесь, в Эдирне. Недалеко, в паре лиг за городом.
— И что, там тоже живет прекрасная Будур?
Но тут на них зашикали посетители кофейни, и Мехмед только многозначительно поиграл бровями.
Дождавшись конца представления (Карагёз спустился по веревке вместе с принцессой, причем Будур нежно обвивала прелестными ручками его шею, а Хадживат сидел на земле и рвал волосы из бороды), Мехмед и Влад расплатились и вышли на улицу.
Был прекрасный весенний вечер. Над крышами Эдирне уже сгущались сумерки, но отблески заходящего солнца играли на позолоченных куполах Мечети Трех Балконов — Юч Шерефели. В воздухе был разлит аромат шафрана, бледно-сиреневые цветы которого в изобилии росли между домами.
— Так кто живет в той башне, о которой ты вспомнил во время спектакля? — небрежно спросил Влад, не подозревая, что этот разговор станет камешком, которому предстоит столкнуть лавину событий в ущелье его судьбы. — Тоже какая-нибудь черкешенка с полной и упругой грудью, а?
— Если честно, я не знаю, — признался Мехмед. — Я эту башню видел только издалека, когда на охоту ездил. Давно, года два назад. Забыл уже про нее. А сейчас вот посмотрел на Карагёза — и вспомнил.
— Так чего же мы ждем? — подмигнул другу Влад. — Отправимся туда, да и посмотрим, кто живет в загадочной башне.
В пятнадцать лет кровь горяча, а в голове — ветер. Друзья с легкостью изменили свои планы на вечер (которых, если честно, у них и не было — они хотели просто весело провести время) и оседлали своих лошадей, привязанных к высокому деревянному столбу.
В Эдирне в ту пору действовал строгий закон, запрещавший ездить по улицам города верхом для собственного удовольствия. Городская стража могла остановить любого всадника и потребовать предъявить фирман, подписанный великим визирем. Если же такого фирмана у всадника не было, у него могли с полным основанием отобрать коня. Поэтому-то в столице османов и не наблюдалось большого количества всадников — особенно в дни войны, когда кавалеристы-сипахи (которым разрешения не требовалось) находились далеко от города.
Но у принца Мехмеда, разумеется, фирман имелся. Причем подписан не визирем, а самим султаном. Да если б его и не было — принца в столице прекрасно знали в лицо.
Поэтому друзей никто не стал останавливать. Они пронеслись по пустынным улицам Эдирне и, быстрые, словно стрелы, вылетели за северные ворота, в старые времена называемые Готскими, а теперь Куле-Капыс — «Врата Башни». Стоявшие у ворот стражники едва успели отскочить в сторону, громыхнув тяжелыми секирами.
Мчащиеся бешеным галопом кони пронеслись сквозь холодную тень, падавшую от построенной на высоком холме мечети Мурадийе. Обычно рядом с мечетью всегда толпился народ — кто-то приходил послушать святого шейха, жившего в текке [91] неподалеку, кто-то — посмотреть на знаменитых кружащихся дервишей, последователей великого учителя Руми. Дервиши обитали в большом, красиво отделанном синей терракотой здании, стоявшем в глубине лимонной рощи.
Но сейчас ни у монументального куба Мурадийе, ни на вытоптанной площадке перед рощей дервишей не было ни души. Джума[92] — день, когда после полуденного намаза правоверные предавались отдыху, отгоняя прочь все заботы и тягостные помыслы. Для этого даже существовало специальное слово — кейф. По словам Гюрани-эфенди, в мусульманском раю все праведники вечно находятся в состоянии кейфа — вдобавок каждому прислуживают семьдесят две гурии, потупляющие взоры, большеглазые, подобные оберегаемому яйцу.
— А что такое — оберегаемое яйцо? — не вытерпел Раду и тут же получил палкой по плечам. Перебивать наставника воспитанникам запрещалось.
— Это значит, что они белокожи, словно яичная скорлупа, и утонченны, — снизошел до ответа Молла Гюрани. — Гурии в раю — словно рубины и кораллы. Человек взглянет на лицо гурии и увидит собственное отражение в ее щеке яснее, чем отражение в зеркале.
Раду его слова не особенно впечатлили — он вообще не проявлял интереса к девочкам, — а вот Влад задумался, пытаясь представить себе девушку с такой внешностью. Но потом ему пришло в голову, что Гюрани-эфенди специально соблазняет их с братом, чтобы они перешли в мусульманскую веру. Мехмеду, например, он такого не рассказывал — да и что особенного могло удивить в магометанском раю принца, еще недавно обладавшего гаремом из трехсот девушек?
Обогнув холм, дорога полого спускалась к виноградникам, тянувшимся по берегам реки Тунцы[93] . Когда-то здесь в смертельной схватке сошлись легионы Рима и переправившиеся через Дунай орды готов. Готы победили, и их триумф стал началом конца империи, полтысячелетия державшей мир в своих железных когтях.
Принц придержал своего коня и гарцевал на зеленом, усеянном ромашками склоне.
— Вон там, — он вытянул руку, показывая на другой берег Тунцы. — Видишь башню?
Влад взглянул в том направлении и увидел.
Из бело-розовой пены яблоневых садов поднимался к небу массивный цилиндр, сложенный из темно-серого — казавшегося на закате почти черным — камня. Он был так похож на колдовскую башню, которую друзья только что видели на представлении театра теней, что Влад даже мотнул головой, чтобы прогнать наваждение.
— Ее называют Башня Молчания, — добавил Мехмед. — Но это все, что я про нее знаю.
Он с гиканьем ударил своего коня пятками и унесся вниз по склону. Наездником принц был превосходным — Влад, как ни старался, не мог с ним всерьез соперничать. У степных племен принято сажать мальчика на коня, как только ему исполнялось пять лет. Турки до сих пор соблюдали этот обычай.
Влад наклонился к шее своего скакуна и крепко обнял ее, уткнувшись лицом в жесткую, терпко пахнущую гриву. Вонзил каблуки своих сапог под ребра коня, как учил его Мехмед. Норовистый арабский трехлетка по имени Арслан всхрапнул и помчался вслед за конем принца, безжалостно топча весенние цветы, покрывавшие склон прихотливым узором.
Через Тунцу был перекинут арочный мост, опиравшийся на могучие, сложенные из дикого камня колонны. Римская работа, прочная и долговечная, как и все, что делалось в империи. Под каменными быками бурлила зажатая в узких створах вода.
На мосту им повстречался дочерна загорелый мужик, погонявший впряженного в телегу вола. Телега была нагружена глиняными горшками — как видно, деревенский гончар вез в город свой товар на продажу. При виде несущихся на него всадников он шарахнулся в сторону, но вола с дороги, конечно, убрать не успел. Конь Мехмеда, словно птица, красиво перемахнул через телегу, не задев ни одного горшка, но вол, не привыкший к тому, что над ним мелькают лошадиные копыта, рванулся и громко заревел. Телега опасно накренилась, и тут на нее налетел Влад.
Вол, окончательно перепуганный, попятился. Горшки посыпались в кипящие под мостом воды реки, ударяясь о каменные опоры и лопаясь с оглушительным треском.
Гончар завопил, как раненый заяц. Если бы он не кричал, а попытался успокоить вола, часть горшков, возможно, удалось бы спасти. Но глупый смерд размахивал руками, рвал на себе волосы и орал не переставая. Влад понимал его с пятое на десятое — деревенщина изъяснялся на какой-то странной смеси турецкого с болгарским, — но ясно было, что он проклинает и вола, и мост, и особенно налетевших на него юношей.
— Замолчи, — сказал ему Влад. Накренившаяся телега перегородила мост, и он никак не мог миновать ее, чтобы последовать за далеко уже ускакавшим принцем. — И убери свою чертову телегу.
— О, сын шайтана! — закричал в ответ гончар. — Я целый месяц работал, отказывая себе в отдыхе и даже еде, а ты разбил все мои горшки за какую-то минуту!
— Ты сам виноват, — возмутился Влад. — Нечего было занимать весь мост своими дурацкими горшками!
— Дурацкими! — Горшечник воздел руки к небу, словно призывая его в свидетели. — Ты, верно, смеешься надо мной, парень? Мои горшки стоят по три акче[94] каждый!
Влад быстро прикинул — в телеге было не меньше двух сотен горшков. Значит, весь свой товар деревенщина оценивал в шестьсот акче. Немало, конечно, — за такую сумму можно было купить трех волов. Но для лучшего друга принца, пользовавшегося привилегией черпать из бездонной казны султана, — пожалуй, пустяк.
— А ну быстро убери телегу! — рявкнул Влад. Он сорвал с пояса мешочек с серебром и швырнул его горшечнику. — Здесь триста акче. За остальными придешь завтра во дворец Его Величества султана.
Несколько мгновений бестолковый гончар стоял, не шевелясь, словно пораженный громом. Потом упал на колени и жадно схватил кошель.
— Благодарю, добрый и благородный господин! Я сразу понял, что имею дело с важным вельможей!
— Телега! — напомнил Влад. Гончар упрятал серебро за пазуху и принялся с силой тянуть на себя впавшего в полнейшее изумление вола. При этом он ухитрялся все время кланяться и умильно улыбаться.
— Чего ты там застрял? — спросил Мехмед, нетерпеливо дожидавшийся Влада на другом берегу Тунцы. — Надеюсь, ты отходил этого негодяя плеткой?
— Нет, — мрачно ответил княжич. — Я дал ему денег.
Мехмед скорчил гримасу — его крючковатый нос стал еще больше похож на клюв.
— Я всегда подозревал, что ты ненормальный, Дракул. И сколько же ты ему заплатил?
— Триста акче. И обещал еще столько же.
— О Аллах! Ничего себе щедрость за чужой счет! Если ты будешь и дальше так же транжирить мои деньги, я взойду на трон нищим!
— Только не надо строить из себя скупца, — ухмыльнулся Влад. — Я видел, сколько денег ты раздал сегодня нищим у мечети.
— Это другое дело, — нахмурился Мехмед. — Будущий повелитель правоверных должен быть щедр, тогда его будут любить. А зачем тебе любовь этого жалкого горшечника?
— Ты прав, любовь его мне ни к чему. Но если бы мы просто разбили его горшки и ускакали бы, не заплатив, это было бы несправедливо.
Мехмед изобразил крайнее удивление, возмущение и страдание одновременно — лицо у него было очень выразительное.
— Справедливость! Для тебя это, как вижу, не пустой звук. Отец был бы тобою доволен — он вечно твердит, что властелин должен быть прежде всего справедлив… Но тогда скажи мне, справедливо ли расплачиваться за разбитые тобою горшки моими деньгами?
— Еще как! — не задумываясь, ответил Влад. — Во-первых, в горе горшечника виноваты мы оба — ведь это твой конь испугал его вола, прежде чем мой налетел на телегу. Во-вторых, бедняга — твой подданный, а не мой, и было бы неправильно, если бы за ущерб, причиненный осману, платил сын валашского воеводы. В-третьих, все мои деньги — в конечном счете твои, поскольку я не только твой друг, но и заложник твоего отца.
— А ты хитрец, Дракул. — Мехмед перегнулся через луку седла и изо всех сил хлопнул княжича по плечу. — Трудновато будет иметь с тобой дело, когда ты сядешь на трон Валахии.
Влад постарался не выдать охватившего его волнения. Конечно, можно было предположить, что наследник султана тоже строит планы на будущее. Будущее, в котором им обоим предстояло править своими государствами — раскинувшейся на полмира империей и маленьким горным княжеством.
— Стоит ли думать об этом, принц? Мы оба молоды и пока что не обременены государственными заботами. К тому же мы собирались разузнать, кто живет в таинственной Башне Молчания. Ты не забыл?
— Тогда хватит терять время попусту. Солнце склоняется к закату.
Мехмед привстал в стременах и коротко свистнул. Послушный конь сразу же взял с места в карьер. Но на этот раз Влад не отстал от принца даже на полкорпуса.
Пустынная, расчерченная вечерними тенями дорога вела их все дальше и дальше, в глубину безлюдных яблоневых садов. А высоко над ними, в синем эмалевом небе, призрачно светился серп молодой луны.
Издали Башня Молчания была похожа на грозящий кому-то перст зарытого в землю великана. Вблизи это сходство терялось — сложенное из дикого камня массивное основание казалось, скорее, толстой ногой огромного слона.
Друзья оставили лошадей в кипарисовой роще, у подножия холма, на котором высилась башня. Сады начинались дальше, за высокой — в два человеческих роста — каменной стеной, опоясывавшей холм. Влад и Мехмед обошли ее кругом, но обнаружили только узкую — широкоплечему человеку пришлось бы протискиваться боком — дубовую калитку, обшитую позеленевшими от времени листами бронзы. Мехмед попробовал ее отворить — безрезультатно. На стук тоже никто не отозвался.
— Гостей здесь не любят, — сказал принц, поглядывая на стену. — Видно, хозяевам есть что скрывать.
— Эй, — Влад ткнул его пальцем в бок, — куда это ты смотришь? Неужели ты думаешь, что если мы перелезем через стену, то нам обрадуются больше?
— Я думаю, — ответил Мехмед мрачно, — что если мы сейчас вернемся в город, то будем самыми большими дураками во всем Эдирне. Что мы узнали про Башню Молчания? Что в нее нельзя попасть?
Он прошелся вдоль стены, задумчиво поглаживая выпирающие из нее камни.
— Если я встану тебе на плечи, то смогу дотянуться до гребня, — сказал он Владу. — Потом я лягу на него и протяну тебе руку.
— Я тяжелее тебя, — возразил Влад, — ты не сможешь меня втащить наверх. И даже если бы смог, то рукой ты до меня все равно не дотянешься.
— И что ты предлагаешь? — сердито спросил Мехмед.
— Если уж мы решили во что бы то ни стало проникнуть за ограду, то надо все делать наверняка. Первым полезу я.
— Хочешь сказать, что встанешь своими сапогами на плечи будущего повелителя правоверных?
— Сапоги я могу снять, — успокоил его Влад. — Все равно без них наверх взбираться проще.
Он подумал и развязал свой кушак. Протянул один конец принцу.
— Тяни изо всех сил!
Мехмед, красный от злости, рванул кушак на себя, но плотная ткань выдержала.
— Я спущу его тебе сверху, — объяснил Влад и принялся стаскивать сапоги. — А теперь, о будущий повелитель правоверных, соблаговоли наклониться и упрись в стену своими царственными руками, чтобы я мог забраться тебе на плечи.
Оказавшись на гребне стены, Влад осмотрелся. От калитки к вершине холма поднималась узкая, усыпанная белым песком дорожка. Башня черной, сужающейся кверху горой громоздилась над пышными купами деревьев. Под самой крышей ее опоясывал ряд высоких и узких окошек.
— Чего ты там застрял? — недовольно прошипел снизу принц. — Помоги мне подняться!
Влад привязал один конец кушака к торчавшему из гребня стены камню, а второй сбросил Мехмеду. Тот ловко, как обезьяна, полез наверх, цепляясь пальцами ног за выступы и трещины. Свои сапоги он тоже оставил внизу.
— В саду, кажется, никого нет, — шепнул ему Влад. — Но на всякий случай я бы не стал шуметь.
Спускаться оказалось проще, чем подниматься, и через минуту друзья уже стояли на дорожке, уводившей в таинственный полумрак садов. Деревья, похожие на сказочных многоруких великанов, протягивали к ним свои ветви. Оглушительный стрекот цикад заглушал все звуки, и можно было надеяться, что их проникновение в сад осталось незамеченным.
— Пойдем, — Влад тронул принца за плечо. Мехмед озирался вокруг, рука его лежала на рукояти кинжала, крылья хрящеватого носа хищно раздувались. Не глядя на княжича, он кивнул и двинулся по тропинке первым.
Песок приятно холодил босые ноги. Один раз Влад наступил на что-то скользкое — ему показалось, что это змея, — и он отскочил назад. Принц гневно оглянулся на него, расширив и без того круглые глаза.
— Шумишь, как верблюд! — одними губами произнес он. — Хочешь, чтобы нас схватили?
Влад и сам понимал, что они ввязались в опасную игру. Пойманный в чужом саду по законам шариата виновен в макрух тахрими — одном из многочисленных проступков, которые пророк Магомед запретил совершать. Совершающий макрух достоин всяческого порицания и осуждения, его с полным правом может приговорить к наказанию судья. Конечно, глупые магометане относят к макрух тахрими такие вещи, которые христианин никогда бы не счел грехом, — например, по их вере нельзя держать в комнате собаку! Но забравшийся в чужой сад и в Карпатах считался бы злоумышленником.
Разумеется, принца Мехмеда многие жители Эдирне знали в лицо, а если бы нашлись такие, кто никогда его не видел, то подписанный султаном фирман должен был развеять все сомнения. Такое с друзьями уже случалось, и каждый раз заканчивалось благополучно, но это в столице. А в этом странном, безмолвном и безлюдном саду, окружавшем темную таинственную Башню Молчания, все могло обернуться совсем по-другому.
«Хорошо, что солнце еще не село», — неожиданно подумал Влад. Ему почему-то представилось, как жутко должно быть в окрестностях башни ночью. И вдруг остро захотелось оказаться в своей комнате в султанском дворце в Эдирне.
Крадущийся впереди Мехмед вдруг резко остановился и повернулся к Владу, прижав палец к губам.
— Ти-хо, — еле слышно выдохнул он.
За изогнутыми стволами деревьев кто-то шел. Кто-то большой, но передвигавшийся почти бесшумно.
Влад замер. В просветах между резными листьями мелькнуло могучее загорелое плечо, мощная, как деревянная колода, шея. Человек — а это явно был человек, хотя и великанских размеров — повернулся в сторону тропинки, и в косых лучах заходящего солнца блеснул обнаженный ятаган.
В это мгновение Влад отчетливо понял, что их не защитит никакой фирман. Блеск изогнутого клинка убедительнее любых слов говорил о том, что страж сада — или башни? — не станет тратить время на выяснения. Княжич приготовился к бегству, но великан неожиданно отвернулся и продолжил свой путь, удаляясь от затаившихся в зарослях друзей.
— Давай вернемся, — шепнул Влад, когда страж отошел достаточно далеко. Мехмед презрительно скривил узкий рот.
— Испугался, Дракул? Что ж, иди, можешь подождать меня у стены. Я расскажу тебе о том, что увидел в башне.
Влад мысленно обругал себя за торопливость. Он был уверен, что принц и сам подумывал о возвращении, но не мог упустить возможность продемонстрировать свою отвагу. Теперь отступление стало невозможным для них обоих.
— Мы пойдем вместе, — сказал он Мехмеду. — Но не прямо сейчас. Нужно подождать, не появится ли кто-нибудь еще. Вдруг он тут не один?
В глубине души он надеялся как раз на такой поворот событий. Если сад кишит стражниками, то даже безрассудный принц должен будет согласиться с тем, что в башню лучше не соваться. Но вслух, конечно, ничего говорить не стал.
— Аллах не любит трусов, — высокомерно ответил Мехмед. Но с места не сдвинулся — видно, решил, что от небольшого ожидания вреда не будет.
Минут через пять показался второй стражник — не такой большой, как первый, но весьма жуткого вида. Он был почти голым — если не считать набедренной повязки, за которую были заткнуты длинные и тонкие, как спицы, клинки. Все тело его, смуглое и жилистое, покрывали странные татуировки: трехголовые женщины с шестью грудями, лев с головою быка и лев с рогами оленя, змей, выраставший из распахнутого зубастого зева чудовищного цветка… Влад так засмотрелся на эти рисунки, что не сразу обратил внимание на два узких стилета, насквозь пронзавших плоть стражника. Их причудливо изогнутые рукояти находились там, где воины обычно носят ножны, то есть на поясе. Вот только никакого пояса на стражнике не было, и острия стилетов выходили из складок кожи на бедрах. Татуированному это, по-видимому, не причиняло никаких неудобств — он двигался с мягкой грацией лесного хищника. Но на друзей зрелище произвело сильнейшее впечатление.
— Я такое уже видел, — приблизив губы к уху Влада, сказал принц. — В Манису приходили дервиши, из Индии. Они тоже прокалывали себя копьями, и кровь у них не шла…
Жуткий стражник прошел в двадцати шагах от друзей, даже не повернув головы в их сторону. Минуло еще несколько минут — и вновь появился великан с ятаганом. Охрана башни, как выяснилось, была немногочисленна.
— После того как пройдет тот, с кинжалами, бежим к башне, — распорядился Мехмед. — У нас будет достаточно времени, чтобы проникнуть внутрь.
«У нас будет достаточно времени, чтобы потерять свои головы», — мрачно подумал Влад, но ограничился кивком. Его тревожило, что стражники были какими-то уж слишком молчаливыми. Обычно солдаты в карауле так себя не ведут. Они чешутся, рыгают, ругаются или мурлычут себе под нос песенки. Но эти двое — великан и татуированный — вообще не производили никаких звуков. Как будто и не людьми были вовсе, а джиннами, о которых рассказывал в редкие минуты хорошего настроения Молла Гюрани.
Когда разукрашенная разноцветными узорами спина второго стражника исчезла за деревьями, Мехмед, пригибаясь, побежал к башне. Влад последовал за ним, молясь, чтобы из-за кустов неожиданно не выскочил великан с обнаженным клинком в руке. Но стражники, видно, чересчур разленились, обходя благоухающие цветами сады. Никто не окликнул друзей, никто не бросился им наперерез, размахивая ятаганом. Они без помех добрались до входа в башню и остановились на пороге.
— Заходим? — спросил принц, словно бы впервые задумавшись о том, правильно ли они поступают. Вопрос показался Владу глупым. Чем дольше они медлили, тем больше был риск оказаться замеченными стражами. С другой стороны, все зависело от того, можно ли вообще зайти внутрь.
В башню вела низкая — высокому мужчине пришлось бы склонить голову, чтобы не задеть затылком притолоку, — дверь, окованная полосами черного металла. На этих полосах были выгравированы неизвестные Владу письмена — они отдаленно напоминали арабскую вязь, но казались более грубыми и угловатыми. Замков на ней не было, однако дверь вполне могла быть заперта на засов изнутри.
Влад протянул руку, слегка отодвинув Мехмеда, и толкнул дверь. В последний момент он испугался, что она может заскрипеть, но петли, как видно, были хорошо смазаны. Дверь распахнулась совершенно бесшумно. За ней угадывалось большое, темное пространство с косой полосой золотого закатного света, тянущейся от порога.
Мехмед решительно шагнул внутрь.
Влад осторожно затворил за собой дверь. Он успел подумать, что они сами загнали себя в ловушку — никаких окон в помещении не было, а значит, проследить за перемещениями стражников друзья не могли. Распахнуть же дверь перед носом у великана или татуированного было бы в высшей степени неблагоразумно. Но мысль эта промелькнула и тут же исчезла, потому что Мехмед в наступившей кромешной темноте немедленно наткнулся на что-то большое и хрупкое и свалил его на пол. Раздался оглушительный треск.
— Серсем[95] ! — выругался Влад. — Тебя и в Эдирне слышно!
Принц пробурчал под нос что-то неразборчивое — ему было стыдно. Минуту или две друзья стояли неподвижно, скованные страхом. Но стражники, по-видимому, находились далеко в саду и ничего не услышали. А в самой башне, похоже, никого не было.
Постепенно глаза Влада привыкли к темноте. Помещение, в котором они оказались, было заставлено грубо сколоченными деревянными козлами, на которых громоздились какие-то массивные, накрытые темной тканью предметы. Мехмед, судя по всему, опрокинул один из таких предметов.
Влад сделал осторожный шаг вперед и почувствовал, что под ногами у него растекается лужа. Наклонился, дотронулся пальцем, понюхал — это было масло растения, которое турки называли «сезам». На полу тут и там валялись вымазанные в масле черепки.
— Ты разбил сосуд с сезамовым маслом, — тихо сказал он Мехмеду. — Теперь весь пол скользкий, как лед.
— Я понял, — шепнул в ответ принц, — хозяин этой башни владеет жомом. А еще, наверное, продает яблоки и делает бузу.
— И поэтому башню охраняют такие страшилища? — возразил Влад. — Нет, это не просто владелец масличного жома. Тут какая-то тайна.
Он мягко отстранил потерявшего былую решительность Мехмеда и прошел вглубь комнаты, кончиками пальцев дотрагиваясь до покрытых тканью предметов. Далеко не все они были сосудами — на иных козлах стояли длинные продолговатые ящики, напоминавшие гробы.
В дальнем углу обнаружилась деревянная дверь — еще ниже, чем входная. Это открытие обнадежило княжича — похоже было, что стражи сада в башню не наведываются, уж очень непросто им пролезать в такие узкие и низкие двери. Впрочем, загадкой оставалось, как в комнату смогли внести массивные ящики-гробы. Может быть, здесь есть еще один вход, замаскированный?
Влад попробовал приоткрыть дверь — она тоже оказалась не заперта. Наклонив голову, княжич шагнул за порог.
В спину Владу напряженно дышал Мехмед.
— Что там? Ты видишь?
Но он видел только тени и размытые пятна. Света здесь было еще меньше, чем в первой комнате. Сзади раздался сухой стук кресала о кремень, и темнота расцвела россыпью ярко-желтых искр.
— У меня есть огниво, — прошептал принц. — Хорошо бы найти свечу.
Но свечи, конечно, никто из них с собой не захватил. Поэтому пришлось довольствоваться слабым огоньком хлопкового трута.
Этот огонек немедленно отразился в выпуклом черном глазе величиной со сливу, блеснувшем в опасной близости от лица Влада. Сердце княжича пропустило несколько тактов.
— Ну и страшилище! — то ли испуганно, то ли восторженно произнес Мехмед. Он поднял руку с огнивом, чтобы получше рассмотреть существо. Это был то ли чешуйчатый змей, то ли бескрылый дракон десяти локтей в длину, с полной кинжально острых зубов пастью и мощным хвостом. Чудовище висело под сводчатым потолком комнаты, покачиваясь на крепких ремнях из сыромятной кожи, и выглядело почти живым.
— Чучело, — облегченно вздохнул Влад.
— Я слышал о таких зверях, — прошептал Мехмед, обходя вокруг дракона. — Это тимсах, он живет далеко на Востоке, в Египте. У иранского шаха в зверинце тоже такой есть.
За громадным тимсахом обнаружился леопард — не подвешенный к потолку, а привязанный к металлической раме, так что его лапы, казалось, бежали по воздуху. За леопардом на деревянном насесте сидела нахохлившаяся сова с блестящим лакированным клювом.
— Здесь живет колдун, — убежденно сказал принц. — Только колдуну может понадобиться такое количество мертвых зверей. А что это там? О Аллах!..
Влад взглянул туда, куда показывал Мехмед, и его замутило. В углу комнаты стоял стеклянный куб, заполненный зеленоватой жидкостью. В слабом свете хлопкового трута можно было различить прижавшееся к стеклу изнутри плоское лицо с неестественно широким, словно бы разорванным ртом и выпученными глазами. Лицо явно человеческое.
— Это ребенок, — пробормотал принц. — Клянусь бородой пророка, это ребенок!
Пересиливая себя, Влад подошел поближе и опустился на корточки перед стеклянным кубом. Мехмед ошибся — голова принадлежала взрослому мужчине, о чем говорила редкая пегая борода. Но туловище было маленьким и сморщенным. Серая кожа висела неопрятными складками. Похоже, что тело много месяцев вымачивали в каком-то размягчающем кости и мышцы растворе. При виде этого превращенного в тряпичную куклу тела Влад почувствовал липкое прикосновение страха. А что, если запертый в стеклянном кубе человек тоже перелез когда-то через стену и был схвачен стражами? Что, если хозяин этого странного места поступает так со всеми, кто тайно проникает в его жилище?
— Знаешь, — сказал он Мехмеду, — пожалуй, мы видели достаточно. Надо выбираться отсюда.
Принц не двинулся с места. Его взгляд по-прежнему был прикован к заключенному в стеклянный склеп человеку.
Влад дернул его за рукав и шагнул обратно к двери. Но тут Мехмед поборол наваждение, повернулся к нему и сказал:
— Нет, Дракул. Мы еще не узнали главного — кто творит все эти страшные вещи.
Огонек в его руке описал полукруг и начал удаляться. Влад, проклиная про себя любознательность принца, последовал за ним.
Из комнаты с чучелами вели две двери — за одной начинался темный коридор со сводчатым потолком, за другой оказалось круглое, похожее на бочку помещение с винтовой лестницей в центре. Лестница была освещена лучше — откуда-то сверху падал слабый рассеянный свет.
— Давай разделимся, — предложил принц. — Я посмотрю, куда ведет коридор, а ты поднимись на второй этаж. Встретимся здесь через десять минут.
Влад хмуро кивнул. Огнива у него не было, поэтому предложение Мехмеда выглядело разумно. Вот только образ плавающего в зеленой жидкости человека никак не шел у него из головы.
Узкие ступени лестницы были выщербленными от времени. При слабом свете, падавшем из расположенных под самой крышей бойниц, с трудом различалось, куда ставить ноги. Никаких перил не было вовсе; чтобы случайно не оступиться и не полететь вниз, Влад старался держаться поближе к стене. Касаясь пальцами холодного шершавого камня, он поднялся на высоту тридцати или сорока локтей. Здесь располагалась полукруглая мраморная площадка, огороженная невысокой балюстрадой. В стенах башни чернели три дверных проема. Влад подумал и выбрал центральный.
Он оказался в длинной и узкой, как ножны меча, комнате, по обе стороны которой тянулись многоярусные деревянные полки. На полках стояли книги — сотни, тысячи книг. В отцовской библиотеке, считавшейся, по карпатским меркам, богатой, было всего четыре десятка манускриптов. Влад даже представить себе не мог, что в одном месте может оказаться столько сокровищ мудрости (к слову, во дворце султана библиотеки не было вовсе, поскольку набожный повелитель правоверных считал, что книги, в которых говорится нечто противоречащее Корану, вредны, а книги, повторяющие Коран, бесполезны).
Кроме тяжелых томов, переплетенных в телячью кожу, на полках громоздились свернутые в трубку пергаменты, обвязанные разноцветными шелковыми шнурками. Влад вытащил наугад один, развязал красный шнурок, развернул так, чтобы слабый, проникавший с лестницы свет падал на манускрипт. Плотно лепившиеся друг к другу строчки букв незнакомого алфавита перемежались странными рисунками, выполненными зеленой и черной тушью: плоды, в которых вместо семечек были заключены голые люди, круглые диски, висящие над бурными морскими волнами и словно бы опиравшиеся на конусы серебряного света, женщины в рогатых коронах, купающиеся в соединенных толстыми трубами бассейнах. Рисунки обладали притягательной силой: их хотелось рассматривать в мельчайших подробностях, но времени у Влада и так было в обрез. Он с сожалением положил пергамент на место и вернулся на площадку.
В следующей комнате ему неожиданно повезло: здесь стоял массивный каменный стол, на котором обнаружилось кресало и толстая восковая свеча. Влад зажег свечу и обошел помещение по кругу. Стены были задрапированы старинными гобеленами с изображениями сцен охоты и пиров — в мусульманских жилищах Влад никогда таких не видел. В отличие от миниатюр в таинственном пергаменте, они были подчеркнуто традиционны и даже скучны. Кроме этих гобеленов и каменного стола, в комнате ничего не было.
А вот за третьей дверью обнаружилось нечто по-настоящему интересное.
В зале со сводчатым потолком стоял не один, а три каменных стола, расположенных буквой «П». Все они были заставлены стеклянными и металлическими сосудами разной формы и размера, каменными тиглями и плоскими мисками. Остро пахли связки трав и кореньев, свисавших с потолочных балок. В углу багрово мерцало разверстое жерло большой печи. Влад наклонился, протянул руку и ощутил исходящий от углей жар. Огонь в печи погас совсем недавно, может быть, полчаса назад. Значит, в башне кто-то есть?
За спиной Влада что-то прошуршало. Он резко обернулся, но ничего не увидел — только огонек свечи вдруг затрепетал и задергался, как будто от двери потянуло сквозняком. Осталось лишь неприятное ощущение взгляда, буравящего спину между лопаток.
Княжич быстро вышел из загадочной лаборатории. На лестнице не было ни души — но ему показалось, что кто-то маленький и легкий быстро взбежал вверх по ступеням.
Мгновение Влад колебался — спуститься к ожидавшему его Мехмеду или подняться еще на один этаж. Любопытство пересилило, и он, предусмотрительно вынув из ножен кинжал, поспешил вверх по лестнице.
На третьем этаже была только одна дверь — из полированного черного дерева, обшитая по краям ярко начищенной медью. Как и другие двери в башне, она оказалась не заперта.
Влад, держа кинжал острием вперед, вошел и огляделся.
Окон здесь, как и в других помещениях башни, не было, и большая часть комнаты терялась во мраке. Огонек свечи выхватывал из темноты груды подушек, разбросанных по великолепному персидскому ковру, покрывавшему пол. Ковер глушил шаги и приятно щекотал босые ноги Влада. Княжич осторожно двинулся вперед, готовый к любым неожиданностям.
Посреди комнаты стояла огромная кровать с балдахином.
«Совсем как в сегодняшнем представлении», — подумал Влад, остановившись перед кроватью. Эта мысль и насмешила, и напугала его одновременно. Все происходящее действительно до крайности напоминало театр теней. Вплоть до того что он поднялся на верхушку башни, как Карагёз, а принц, как незадачливый Хадживат, остался внизу.
«Значит, там, под балдахином, принцесса?» — спросил сам себя Влад. Протянул руку и отдернул тяжелую ткань балдахина.
Он оказался прав.
Принцесса была красивее всех девушек, которых Влад видел в жизни. Правда, нельзя сказать, что он их видел много: в основном служанки в замке и румяные крестьянки, подносившие валашскому господарю цуйку и хлеб-соль, когда князь выезжал на охоту. В Эдирне женщины закрывали лица черной тканью так, что блестели лишь влажные оленьи глаза. С некоторых пор это обстоятельство весьма расстраивало княжича, чьи сны все больше напоминали гарем из рассказов Мехмеда. Ему снились девушки с черными, как смоль, волосами, и девушки с локонами цвета хлопка, девочки с тонкими ногами и узкими бедрами, стыдливо закрывавшие ладошками маленькие груди, и роскошные женщины с медово-золотой плотью, манившие его бесстыдными движениями полных рук. В воображении Влада мелькали сотни очаровательных женских лиц… и все они исчезали, как утренний туман, с первыми лучами солнца. Но ни одно из них не было и вполовину так прекрасно, как лицо девушки, раскинувшейся на кровати среди мягких подушек.
Черты ее настолько совершенны, что их можно было бы принять за творение великого скульптора — если бы не нежная, перламутровая, теплая даже на взгляд кожа. Великолепный разлет соболиных бровей, напоминавших изящные арки. Огромные глаза прикрыты чуть трепещущими веками с неправдоподобно длинными ресницами — уже в одни эти ресницы можно было влюбиться до потери рассудка. Волосы цвета темного золота рассыпались по парчовой подушке, открывая мраморную округлость плеча и трогательную белизну шеи.
И губы, яркие, пунцовые, казавшиеся вырезанными из драгоценного коралла. Как только взгляд княжича упал на эти губы, Влад забыл обо всем на свете. Приклеился к ним взглядом, как горлица к густо намазанной клеем дощечке, спрятанной в кустах искусным птицеловом.
Он замер, боясь неосторожным движением потревожить спящую красавицу. Время застыло, как патока. Влад слышал только гулкие удары собственного сердца и тугой пульс крови, настойчиво стучащий в барабанные перепонки. Он забыл о том, что его давно ждет Мехмед; забыл о шаркающих шагах на лестнице и о жутких стражах сада. Все это было вытеснено куда-то за пределы его сознания; мир сузился до размеров кровати, на которой спала прекрасная незнакомка.
Не отдавая себе отчет в том, что делает, Влад шагнул вперед — мягкий ковер позволял двигаться бесшумно — и опустился на колени перед кроватью. Теперь голова девушки оказалась совсем рядом, он мог чувствовать у себя на лице ее тихое, пахнущее цветами дыхание.
А потом Влад наклонился и поцеловал спящую красавицу в губы.
Он, конечно, много раз слышал сказку о рыцаре, который таким поцелуем разбудил заколдованную злой волшебницей принцессу. И, в общем, был готов к тому, что девушка проснется… и даже к тому, что она испугается и завопит на всю башню. Поэтому он собирался лишь прикоснуться к этим сочным, алым губам и сразу же отпрянуть, а возможно, и бежать со всех ног, пока не случилось чего-нибудь непоправимого. Но губы оказались такими мягкими и сладкими, что оторваться от них не было никакой возможности. К тому же девушка и не думала просыпаться — она лишь что-то томно простонала во сне и даже чуть шире приоткрыла свой прелестный ротик, явив взору Влада ровные жемчужины зубов.
У Влада не было богатого опыта по части поцелуев; откровенно говоря, весь его опыт ограничивался одним-единственным случаем, когда он, больше из любопытства, нежели подгоняемый желанием, зажал в чулане дочку кухарки Илинку и несколько минут мусолил ее влажные, похожие на переваренные телячьи почки губы. Владу это занятие быстро наскучило, тем более что изо рта кухаркиной дочки попахивало сыром, и он убежал к мальчишкам во двор, оставив разочарованную Илинку в темноте чулана.
Сейчас же все было совершенно по-другому. Он упивался свежим дыханием спящей девушки, мягкостью и податливостью ее губ, близостью ее прекрасного юного тела. Осмелев, он уже протянул руку, чтобы дотронуться до полускрытого прозрачным муслином бедра, и даже успел ощутить кончиками пальцев восхитительное тепло и шелковистость кожи… и тут за его спиной кто-то громко зашипел.
Воображение немедленно нарисовало Владу поднявшуюся на хвосте королевскую кобру — он видел таких во время представления дервишей при дворе султана. Он пружинисто вскочил, уже не заботясь о том, что может разбудить девушку, и обернулся, сжимая перед собой кинжал.
Но никакой кобры у него за спиной не оказалось. В дверях стоял Мехмед и, делая страшные глаза, шипел, как десять рассерженных змей.
Влад быстро задернул балдахин, чтобы принц не увидел лица незнакомки. Мысль о том, что кто-нибудь еще может любоваться его прекрасной находкой, казалась княжичу кощунственной.
Но Мехмеду, кажется, было не до спящих красавиц. Увидев, что Влад повернулся к нему, он перестал шипеть и замахал руками, подзывая друга к себе. Порога комнаты он так и не переступил.
— Что с тобой? — недовольно спросил Влад, оказавшись на лестнице. Принц с досадой стукнул себя пальцем по губам — «тише!».
— Вернулся хозяин, — прошептал он на ухо Владу. — Надо убираться отсюда, да поживее.
— Ты его видел? Кто он?
— Отвратительный старик. Бежим, пока он нас не нашел!
Испуг принца показался Владу странным. Его можно было бы понять, если бы хозяином башни оказался великан-людоед ростом в двадцать локтей. Но старик, пусть даже и отвратительный? Чем он мог так напугать наследника султана османов?
— Он внизу? — уточнил Влад на всякий случай. Мехмед быстро кивнул. На лбу его блестели мелкие капли пота.
— В той комнате с гробами. Да бежим же!
— Как же мы проберемся к выходу?
— Я нашел другую дверь, — нетерпеливо ответил принц. — Если мы поторопимся, то сможем удрать через нее. Да что с тобой случилось, Дракул? У тебя ноги к полу приклеились?
«А ведь и правда», — подумал Влад. Ему действительно было трудно покинуть прекрасную спящую принцессу. Хотелось вернуться в комнату, снова склониться над шелковыми подушками. Хотя бы еще один раз поцеловать манящие полуоткрытые губы…
Девушка в комнате притягивала его, словно волшебный камень Манисы — облаченного в стальной доспех рыцаря.
— Беги один, — сказал он Мехмеду. — Я… мне нужно тут еще кое-что проверить.
— Да ты рехнулся! — Принц от возмущения даже забыл об осторожности и повысил голос. — Ты и так здесь добрых полчаса пробыл!
Он крепко схватил Влада за рукав и потащил за собой. Силой наследник не отличался, но решительности ему было не занимать. Влад, бросив последний взгляд на дверь таинственной опочивальни, неохотно последовал вслед за принцем вниз по лестнице.
— Только не шуми, Дракул, ради Аллаха! — Мехмед повернул к нему бледное лицо. Княжич заметил, что зрачки принца расширились во всю радужку, как будто он нанюхался белладонны. — Сейчас мы свернем в тот коридор… иди осторожно, след в след за мною.
Сказать это было проще, чем сделать. В коридоре настоящая тьма — хоть глаз выколи, — а свечу Влад забыл рядом с кроватью прекрасной принцессы. Пару раз приложившись лбом о неожиданно выскакивающие из темноты углы, княжич вытянул перед собой руки, как делают слепцы. Разумеется, именно в эту минуту идущий впереди Мехмед неожиданно остановился, и Влад чуть было не сбил его с ног, ударив ладонями между лопаток.
— Ах, шайтан! — выругался принц шепотом. — Ты так полдома разнесешь, Дракул!
— А кто разбил кувшин с маслом? — мстительно спросил Влад. — Думаешь, хозяин поверит, что он разбился сам собой?
Но Мехмед, к его удивлению, не стал вступать в перебранку.
— Мы уже почти пришли, — сказал он. — Следующая дверь по правой стороне выводит в сад. Она не заперта, я проверял. Главное — выйти так, чтобы нас не заметили стражи.
В эту минуту где-то совсем рядом послышался оглушительный грохот и крик. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем Влад понял, что звуки доносятся из-за стены коридора.
— Это старик, — шепнул Мехмед. — Видно, догадался, что к нему в дом кто-то залез. Бежим скорее!
Он потащил Влада за собой в темноту, бормоча себе под нос какие-то цифры. «Считает шаги», — догадался княжич.
— Выходим! — скомандовал принц, останавливаясь и шаря руками по стене. Темноту разрезала бледная узкая полоска. У этой двери петли оказались несмазанными — скрип, который они издавали, несомненно, достиг бы ушей хозяина башни, если бы он не вопил на всю округу, изрыгая ругательства на неизвестном Владу языке.
Мехмед быстро присел и вывалился наружу. За стенами башни разливались густые винные сумерки, но после чернильной темноты коридора Влад видел в них довольно неплохо. Принц клубком скатился по крутому склону холма и исчез в цветущем кустарнике. Выждав немного, Влад выскользнул из коридора и плотно прикрыл за собой дверь. Она была так искусно раскрашена под грубую каменную кладку, что совершенно невозможно заметить её снаружи.
В этом месте фундамент, на котором стояла башня, выступал над поросшим высокой травой откосом. Удобнее пути для бегства не придумать — скорее всего, потайная дверь для этой цели и служила.
Влад змеей юркнул в траву, оказавшуюся влажной от вечерней росы. Лег на спину и заскользил вниз, отталкиваясь ногами и руками. Башня вырастала у него над головой, как встающий из гроба исполин.
— Быстрее! — Мехмед, ожидавший его в зарослях, пританцовывал от нетерпения. — Надо добраться до стены, пока старик не натравил на нас…
Он запнулся, будто проглотив последнее слово. Влад не стал приставать с расспросами — не до того было, — но окончательно уверился в том, что принц увидел нечто по-настоящему страшное.
В сгустившихся сумерках сады казались волшебным, окутанным голубоватым туманом лесом. Мехмед лавировал среди деревьев, высоко поднимая ноги — у Влада мелькнула мысль, что он боится попасть в капкан, — и ловко отмахиваясь от хлеставших по лицу веток. Погони за ними не было — во всяком случае, никто не ломился сквозь заросли у них за спиной, — но княжича не оставляло гнетущее чувство, как будто откуда-то сверху за ними внимательно следит чей-то недобрый взгляд. Стена выросла перед беглецами неожиданно — так, что бежавший впереди принц едва не расшиб себе лоб.
— Проклятье, — сказал он, оборачиваясь к Владу и переводя дыхание. — У нас нет веревки!
Влад прикусил губу. Его кушак по-прежнему висел где-то на стене — но поди найди его в темноте. К тому же по саду уже наверняка рыскали стражники.
Он огляделся и облегченно вздохнул.
— Смотри, как близко стоят деревья! Мы переберемся на стену по вот этой толстой ветке!
Соображал Мехмед быстро. Он с ловкостью кошки вскарабкался на яблоню и пополз в сторону стены.
— Дракул! — донесся сверху его сдавленный шепот. — Факелы! Совсем рядом!
Влада словно оса ужалила. Он подпрыгнул, вцепился в ветку так, что ногти вонзились глубоко в кору, и полез наверх, больно обдирая кожу о шершавый ствол. Мехмед сидел на гребне стены и ухмылялся.
— Ну и где же факелы? — спросил Влад, озираясь.
— Не знаю, — пожал плечами принц. — Погасли, наверное. А ты здорово лазаешь по деревьям. Как настоящий маймун[96]!
И мелко, противно захихикал. Княжич с трудом удержался, чтобы не столкнуть его вниз.
— Сам ты маймун, — огрызнулся он, вглядываясь в темноту под стеной. — Да к тому же и трус. С чего ты испугался какого-то старика?
Мехмед перестал смеяться.
— Не суди о том, в чем не разбираешься, Дракул. Нам нужно найти наших лошадей. Ты помнишь, где кипарисовая роща?
— Пойдем вдоль ограды, — решил Влад. Он перевалился через гребень стены, повисел на руках, моля бога, чтобы внизу не оказалось острых камней или колючек, а потом разжал пальцы. Упал он в траву, но левую ногу все-таки подвернул.
Принц мягко спрыгнул на землю в нескольких шагах от него.
— Наши сапоги, — сказал он, растирая босую ступню. — Надо их найти. Заодно и поймем, где роща.
Искать сапоги в темноте оказалось трудной задачей. Слабый свет тонкого полумесяца мало помогал делу, и обнаружить место, где они их оставили удалось далеко не сразу.
— Где же сапоги? — бормотал принц, раздвигая руками траву. — Я же снял их тут, клянусь бородой пророка!
Но сапог не было.
— Брось, — потерял терпение Влад. Нога с каждой минутой болела все сильнее, и мысль о том, что он будет натягивать сапог на распухшую щиколотку, не доставляла княжичу никакого удовольствия. — Без обуви мы как-нибудь обойдемся. Главное, чтобы лошади не пропали!
Бесплодные поиски наконец утомили принца, и он дал увести себя к кипарисовой роще. Лошади, к счастью, оказались на месте — дремали, прислонившись к темным, пахучим стволам.
Когда они уже были на полпути к мосту, Влад обернулся и, словно прощаясь, бросил взгляд на Башню Молчания.
В одном из высоких и узких окошек ее мелькнул огонек свечи — и тут же погас.
Горшечник явился на следующий день к обеду.
Во дворец его не пустили — он ведь не был ни хафизом, ни дервишем, а значит, не мог рассчитывать на особую благосклонность повелителя правоверных. Но когда он в третий раз рассказал стражникам у ворот, что ему велел прийти сюда некий знатный юноша на прекрасной белой лошади, проезжавший по мосту через Тунцу в компании другого знатного юноши на еще более великолепном вороном коне, начальник караула догадался послать за Владом.
Тот выслушал посланца без особого воодушевления. Нога, которую княжич подвернул, прыгая со стены, распухла еще больше. Придворный лекарь — гаким-эфенди — натер ее какой-то остро пахнущей мазью и туго обмотал шелковой лентой, но ходить все равно было очень больно. Поэтому Влад убивал время, развлекаясь метанием маленьких дротиков в нарисованную на стене человеческую фигуру. Вставать и тащиться через анфиладу покоев и дворов, чтобы увидеть несчастного горшечника, ему совсем не хотелось.
Но после вчерашнего спора с Мехмедом о справедливости делать вид, что он знать не знает никакого горшечника, было бы недостойно.
Пока Влад доковылял до ворот, нога разболелась так, словно ее зажали в тиски и время от времени поворачивали винт. Горшечник, видно, прочитал что-то на лице княжича, потому что сразу повалился в пыль и пополз к нему, извиваясь, словно уж, попавший под колесо телеги.
— Добрый господин, — бормотал он, норовя поцеловать носок мягкой туфли Влада, — благородный господин! Вы не забыли про обещание, данное ничтожному Али! Да пошлет вам Аллах долгую и счастливую жизнь, полную удовольствий и земных радостей!
— Я не забыл, — сказал Влад, делая горшечнику знак замолчать. — Но у меня нет сейчас трехсот акче. Поэтому тебе лучше всего будет уйти и вернуться в другой день.
Он говорил чистую правду. Денег у него и вправду не было. Владу позволялось брать деньги без отчета из казны султана — но для этого он должен предъявить фирман, подписанный великим визирем Чандарлы Халиль-пашой. А великий визирь подписывал такой фирман только по личной просьбе наследника Мехмеда. Последний же с самого утра был занят государственными делами, и отвлекать его из-за какого-то горшечника не хотелось.
— О несправедливость! — немедленно завопил горшечник, прекратив целовать туфлю и воздев руки к небесам. — О злая насмешка судьбы! Бедный, голодный Али шел целых десять лиг в прекрасный Эдирне, чтобы получить из рук благородного господина обещанные триста акче! За то время, что он шел, он мог бы слепить десять великолепных горшков и продать их по десять акче каждый! Он потерял, таким образом, заработок в целых сто акче! Не зря говорят — погонишься за журавлем, упустишь и синицу! О, несчастный Али!
— Постой, — перебил его Влад, — вчера твои горшки стоили по три акче. С чего бы это они так вздорожали?
Вместо ответа Али зачерпнул полные пригоршни дорожной пыли и высыпал себе на голову.
— Четыреста акче — вот убыток, который понес несчастный, доверчивый Али, открыв свое сердце лукавым посулам этого юноши! — завопил он, обращаясь к стражникам у ворот. Стражникам это представление явно нравилось — они скалились, отпускали шуточки и показывали пальцами на горшечника и, что хуже всего, на Влада.
— Замолчи, — рявкнул княжич. — Если ты не заткнешься, я велю этим воинам скинуть тебя в самый вонючий пруд Эдирне, ты понял?
— Конечно, бедный Али все понял, — с горечью, но уже значительно тише промолвил горшечник. — Теперь он пойдет обратно в свою деревню и всем по пути будет рассказывать о том, какое черное коварство гнездится под золотыми куполами султанского дворца!
«А ведь с него станется, — недовольно подумал Влад. — Надо было и впрямь отходить его плетью, как предлагал Мехмед. Чернь понимает только кнут, а стоит проявить мягкость, тут же садится на шею».
— К тому же я вижу, что ошибся в тебе, — продолжал рассуждать Али. — Я принял тебя за доброго мусульманина, а ты — неверный, носящий на шее крест. Каким же ослом я был, что поверил кафиру[97]!
Он повернулся и медленно пошел прочь, загребая пыль своими деревянными сандалиями. Влад смотрел в сутулую спину горшечника, и на скулах его играли желваки.
— Постой, — крикнул он, когда Али отошел шагов на десять. — Я докажу тебе, что христиане держат слово не хуже магометан.
Горшечник быстро обернулся. В глазах его блеснул огонек надежды.
— Но как же ты докажешь мне это, ка… благородный господин?
— Пойдем со мной, — сказал Влад мрачно. — Увидишь.
Он показал стражникам серебряную тамгу, дававшую право ходить по всему дворцу и проводить с собой слугу или телохранителя.
— Этот человек пойдет со мной.
Во дворце Али сразу же оробел. Он шел, втянув голову в плечи и боязливо поглядывая на встречавшихся по пути воинов, вельмож и даже слуг.
— И ты здесь живешь, благородный господин? — благоговейно спросил горшечник, когда они вошли в тень прохладной галереи, где журчал мраморный фонтан.
— Не прямо здесь, — по-прежнему хмуро отозвался княжич. Нога напоминала о себе при каждом шаге. — Но уже недалеко.
Уже полтора года Влад Дракул занимал половину прелестного домика с собственным бассейном и маленьким садом, расположенного в дальнем — третьем — «дворе» султанского дворца. «Дворы» на самом деле были огромными кварталами, где размещались покои вельмож, казармы солдат, хозяйственные службы, молельные комнаты и многое, многое другое. Влад научился разбираться в хитросплетениях дворцовой планировки так, что мог бы попасть к себе домой с завязанными глазами, — но на горшечника лабиринт, по которому они шли, произвел сильнейшее впечатление.
— Вот мы и пришли, — сказал Влад, стараясь скрыть вздох облегчения. Он опустился на мраморную скамью около бассейна и с болезненным наслаждением погрузил распухшую ногу в воду. Стало легче, хотя от пропитанных мазью бинтов по воде сразу же поплыли желтые пятна.
Горшечник стоял поодаль, почтительно прижав руки к груди.
— Как я и говорил тебе раньше, денег у меня нет. Их мог бы дать мне мой друг принц Мехмед, но он сейчас очень занят. Поэтому восполнить твой ущерб деньгами я не могу.
С каждым словом княжича Али будто бы становился ниже ростом. Глаза его беспокойно забегали по сторонам, словно он опасался какого-то подвоха.
— А поскольку ты, верно, считаешь, что я с самого начала замыслил тебя надуть, то я предлагаю тебе вот такую сделку.
Влад выдержал паузу, достаточную, чтобы любопытство горшечника пересилило его алчность.
— У меня много богатых и красивых одежд, Али. Мы с тобой примерно одного роста, и плечи у тебя не шире моих. Я позволю тебе выбрать из моих платьев те, что придутся тебе по душе, — но не больше, чем ты сможешь на себя надеть. Конечно, ты волен возразить, что в горшечной мастерской тебе вряд ли пригодятся одежды придворного, но на это я тебе скажу, что на базаре в Эдирне ты выручишь за один мой камзол денег больше, чем стоила вся твоя телега с горшками.
Али молчал. На его простоватом лице отражалась напряженная работа мысли.
— Что скажешь, горшечник? — подбодрил его Влад. — По-моему, это очень выгодное предложение.
— Господин, — решился, наконец, Али. — А можно ли взглянуть на те наряды, о которых ты говоришь?
Влад усмехнулся.
— Ну, разумеется, можно. Я покажу тебе.
Преодолевая боль, он поднялся со скамьи и, хромая, направился к двери своего домика. Дверь была не заперта — османы вообще редко пользовались замками. Домашних краж в империи — или, во всяком случае, в Эдирне — почти не случалось. Воры промышляли только на больших базарах или на площадях во время публичных казней. Пойманному на месте преступления вору отрубали кисть руки, поэтому ремесло это было не столько доходным, сколько опасным. Так что законопослушные жители турецкой столицы спокойно уходили в гости или по делам, оставляя двери незапертыми. Разумеется, во дворце султана, охранявшемся отборными отрядами янычар, необходимости запирать дверь на замок не было вовсе.
В комнате, служившей Владу спальней, царил легкий, но живописный хаос — верный признак того, что ленивый слуга княжича, толстый сириец Хама, опять проводит время на террасах, болтая со смазливыми прачками, вместо того чтобы поддерживать порядок в доме. Наряды, которые Влад намеревался отдать горшечнику валялись в беспорядке, что-то на полу, тахте, часть висела в шкафу.
— Вот, — княжич сделал широкий жест рукой. — Выбирай одежду себе по вкусу. Вся она пошита лучшими портными Эдирне, теми, что одевают самого султана и его наследника. Ты хоть понимаешь, дурья башка, что я даю тебе гораздо больше, чем паршивые триста акче?
Али мелко закивал. При виде разбросанных по комнате платьев, кафтанов и шаровар у него разбежались глаза. Он схватил край муслиновой рубахи, небрежно свисавшей со стула, и принялся щупать ткань.
— О, я вижу, я вижу, благородный господин, что это чрезвычайно дорогие и красивые вещи! Но позволь мне немного осмотреться, чтобы я мог выбрать себе что-нибудь такое, что не стало бы и для тебя большой потерей, и мне пришлось бы впору.
«Глупый смерд уже мечтает о том, как он, разодетый в шелк и парчу, появится на своем деревенском базаре», — подумал Влад. Ему стало весело.
— Я же сказал — ты можешь выбирать, — ухмыльнулся он. — А я пока немного отдохну.
И с этими словами он направился к кровати, которая манила своими мягкими перинами не столько самого княжича, сколько его больную ногу. Но отдохнуть ему так и не удалось. Не успел он устроиться на подушках, как в комнату влетел запыхавшийся Хама.
— Молодой господин! — заверещал он с порога. — Вас зовет к себе его высочество принц!
Влад выругался на своем родном языке.
— Куда зовет? — спросил он, морщась и осторожно опуская ногу на пол.
— Его высочество ведет заседание Малого дивана, — затараторил Хама. — Он велел… а кто этот человек, молодой господин?
Сириец подозрительно уставился на горшечника, который самозабвенно рылся в недрах платяного шкафа.
— Уж не вздумали ли вы взять нового слугу?..
При всей своей лени Хама очень боялся потерять место слуги знатного заложника. Это была единственная угроза, которая действовала на него и могла заставить хоть немного заботиться о своем хозяине.
— Да, Хама, — нахмурившись, сказал Влад. — Это мой новый слуга Али, который, в отличие от тебя, любит и умеет работать. Видишь, как он ловко складывает мои вещи?
Сириец схватился за голову и принялся раскачиваться из стороны в сторону.
— О, бедный, бедный Хама! Только сегодня он собирался убраться в покоях молодого господина, привести все в порядок, достойный друга самого его высочества, протереть все бархатной тряпочкой и возжечь ароматические палочки, чтобы молодой господин мог вдыхать достойные его носа ароматы! И какая злая насмешка — Хаме не дали этого сделать люди наследника престола, велевшие разыскать и привести к его высочеству молодого господина Влада… А молодой господин тем временем нашел какого-то прощелыгу, какого-то жулика, деревенщину неотесанную!
— А ну, закрой свою грязную пасть, сын маймуна и собаки! — завопил Али, оторвавшийся от своего увлекательного занятия. — По какому праву ты оскорбляешь меня, кусок тухлого мяса? И почему, господин, вы назвали меня своим слугой?
— Я пошутил, — сказал Влад, отсмеявшись. — Успокойся, Хама, ты пока еще у меня на службе. Но если ты и дальше будешь так относиться к своим обязанностям, этому скоро придет конец!
Сириец тут же перестал раскачиваться и принялся сноровисто поднимать разбросанные по полу вещи.
— А чтобы ты запомнил этот урок хорошенько, — продолжал княжич, — ты поможешь этому достойному человеку выбрать наряды, которые я ему подарю. Он может взять все, что захочет, но не больше, чем наденет на себя. И проследи, Хама, чтобы он не надевал три кафтана один на другой!
Слуга остолбенел.
— Вы… подарите ему ваши прекрасные одежды, молодой господин?
— Ты слышал меня, Хама! — резко ответил Влад. — Я обещал Али, что он сможет выбрать любой наряд и даже туфли, если они на него, конечно, налезут.
— Это вряд ли, — пробормотал сириец, разглядывая огромные ноги горшечника. — Однако не слишком ли это щедро?
— Ты должен гордиться, что служишь такому щедрому и благородному хозяину! — воскликнул Али, умильно глядя на Влада. — Теперь Али всем будет рассказывать, что христиане тоже бывают добрыми и справедливыми!
— Прощай, горшечник, — сказал ему Влад. — Надеюсь, к тому времени, как я вернусь, ты уже будешь на полпути к своей деревне.
Ковыляя на распухшей ноге, княжич добрался до Палаты Солнца и Луны, где проходили заседания государственного совета — дивана. Перед покрытыми изящной резьбой дверями ему преградили дорогу одетые в парадную форму стражники.
— Никто не имеет права входить в палату, когда там заседает диван, — сказал один из них. Влад немного знал его — это был янычар родом из Сербии, всего лишь на три года старше самого княжича.
— Но принц сам послал за мной! Он разгневается, если узнает, что вы меня не впустили.
Янычар-серб покачал головой:
— Я не получал на этот счет никаких указаний.
— Ты издеваешься надо мной, что ли? — рассвирепел Влад. — А кто же тогда послал за мной моего слугу, толстого сирийца?
— Не знаю, — пожал плечами серб. — Возможно, Тункай Парс — адъютант его высочества. Но он некоторое время назад ушел исполнять поручение принца, а когда вернется — мне неведомо. Может быть, вам стоит его поискать?
Влад зарычал от досады. Ногу жгло так, что ее хотелось отпилить тупым ножом.
— Нет уж! Я никого искать не стану. Я сяду здесь и буду ждать Мехмеда. А потом расскажу ему, что тупой здоровенный серб не захотел меня к нему пускать.
— Все, что я могу для вас сделать, — сказал янычар, — это попробовать передать принцу, что вы здесь. Иногда кто-нибудь из визирей покидает палату, чтобы удовлетворить свои природные нужды. Если вы напишете записку, я попрошу визиря, когда он будет возвращаться, передать ее его высочеству.
— Ничего писать я не стану, — огрызнулся Влад, у которого с собой не было ни пера, ни бумаги. — Визири, кажется, еще не разучились говорить. Вот ты и попросишь визиря шепнуть принцу на ухо, что его друг уже давно прибыл на его зов.
Заседания дивана, в чем не раз убеждался Влад, могли продолжаться по полдня и даже больше. Визири и беи возлежали на мягких подушках, потягивали из хрустальных чаш холодный шербет и без конца обсуждали скучнейшие вопросы: как поднять тот или другой налог на десять акче в год, нужно ли выделять средства на прокладывание новых оросительных каналов в засушливых областях Анатолии, где поставить новый маяк — на левом берегу пролива или на правом… Отец Влада, конечно же, тоже был вынужден заниматься государственными делами — нельзя же вечно воевать да охотиться, — но он принимал решения быстро и не тратил времени на пустую болтовню. А самое главное — ему никогда не пришло бы в голову советоваться с шумными и глупыми боярами по каждому пустяку. В этом, как он не раз объяснял Владу, и заключался секрет сильного правителя.
— Я не вмешиваюсь в управление хозяйством нашего замка, — говорил князь, — это дело Вороны, он за это получает деньги. А Ворона не решает, какое блюдо сегодня будут подавать к ужину — это дело повара. Повар не лезет на псарню, а псарь не дает указаний командиру стрелков. Понимаешь?
— А что же делаешь ты? — спросил как-то Влад.
— Я занимаюсь политикой, Владо. Я заключаю союзы и веду войны. Я слежу за тем, чтобы враги не лезли на нашу землю и чтобы наши вассалы-бояре не слишком много о себе мнили. Это тяжелая работа, и, чтобы не отвлекаться на мелочи, я выбрал и поставил на каждую важную должность верного и умного слугу. Потому-то мне и нет нужды знать, откуда Ворона возьмет каменщиков для ремонта Плачущей башни и сколько потребуется новобранцев для защиты Урочища Ангелов следующей весной.
Но не так было в империи османов.
Султан Мурад, как видно, желал вникать во все детали управления своим огромным государством. Для этого он назначал десятки министров, каждый из которых набирал к себе на службу сотни «рабов ворот» — капыкулу. Это были такие же янычары, как и те, что служили в османской армии, только пошедшие по мирной стезе государственного чиновника. Насколько мог судить Влад, они прекрасно справлялись со своими обязанностями, снабжая министров ворохом сведений по всем вопросам, которые могли бы заинтересовать повелителя правоверных. В результате заседание дивана превращалось в бесконечный парад павлиньих хвостов. Павлинами были визири и министры, каждый из которых хотел щегольнуть своей осведомленностью даже в самых мелких и не имеющих практического значения проблемах.
Сам Влад присутствовал на таком заседании только раз — когда обсуждалась будущая война с венграми и возможное участие в ней валашского господаря. На середине третьего часа он заснул и проснулся, только когда Мехмед принялся щекотать ему нос страусиным пером.
Разглядывать резные двери Палаты Солнца и Луны, возле которых застыли громадные янычары, было ничуть не менее скучно. Влад поначалу надеялся, что створки распахнутся и кто-нибудь из них выйдет, но ни у кого из визирей, по-видимому, не возникало желания удовлетворить свои «природные нужды», как выразился серб.
Спасение пришло совсем с другой стороны. Из галереи, по которой прошел сам Влад, послышались быстрые, чуть шаркающие шаги — так ходят наездники-сипахи. А спустя несколько мгновений появился высокий и стройный юноша с красивым, словно выточенным из слоновой кости, лицом. Это был новый адъютант Мехмеда, командир кавалеристов Тункай Парс.
— Тункай! — воскликнул Влад, поднимаясь с низкой кушетки. — Это ты сказал моему слуге, что принц хочет меня видеть?
Адъютант остановился и недоуменно взглянул на княжича.
— Я? Твоему слуге? Ничего подобного я не говорил!
Краем глаза Влад увидел, как по каменному лицу янычара-серба пробежала легкая усмешка. Это разозлило его еще больше.
— Но кто-то же, черт возьми, послал моего толстого сирийца сказать, что принц хочет меня видеть!
— Не горячись, Влад. — Тункай, как приближенная к принцу особа, мог позволить себе некоторую фамильярность. — Сейчас я все разузнаю.
Он раздвинул плечом стражников и исчез за резными дверями. Не прошло и минуты, как из Палаты Солнца и Луны появился сам принц. Вид у него был утомленный.
— Дракул! — воскликнул он. — Что за история? Почему ты здесь?
Когда княжич, с трудом сдерживая гнев, повторил свой рассказ, принц весело рассмеялся и хлопнул его по плечу.
— У твоего сирийца мозги заплыли жиром, как и живот. Я всего лишь хотел сыграть с тобой партию в шахматы после заседания дивана, вот и все. Это должен был передать тебе мой раб Камаль.
— А вместо этого, — перебил его Влад, — твой раб нашел моего Хаму, который все окончательно перепутал. Из-за наших нерадивых слуг я чуть было не подрался вон с тем здоровенным янычаром!
Он кивнул на серба, который по-прежнему невозмутимо смотрел куда-то в пространство.
— Рабов надо наказывать, — согласился Мехмед. — Им это только на пользу. Подожди меня еще минутку, я закончу заседание дивана, и мы отправимся к тебе играть в шахматы. А заодно отлупим как следует твоего сирийца!
…Отлупить Хаму, однако, не удалось. По той простой причине, что Хама — толстый, ленивый, безобидный Хама — лежал на полу лицом вниз в большой луже крови и не дышал. Его шея была перерезана от уха до уха.
— О Аллах, — прошептал принц, отступая. — Да его разделали, как барашка!
Вид убитого Хамы подействовал на Мехмеда чрезвычайно сильно. В империи османов редко практиковали кровавые наказания. Провинившимся сановникам султан посылал золоченый шелковый шнурок, который надлежало передать палачу для последующего удушения. Простонародье обычно вешали. Так повелось издавна, от легендарных времен, когда степные предки турок казнили своих врагов без пролития крови — связывали, накрывали кошмами, а потом пировали на телах побежденных.
Княжич, более привычный к виду крови, переступил через тело слуги и остановился посреди комнаты. Из платяного шкафа торчали чьи-то ноги. Огромные ноги, обутые в лучшие домашние тапочки Влада.
Влад подошел поближе и заглянул в шкаф. Горшечник Али, облаченный в атласный кафтан с золотой тесьмой и роскошные шелковые панталоны (ни разу, кажется, не надеванные), лежал ничком, уцепившись окостеневшими пальцами за дверцы. Как будто кто-то тащил его за ноги наружу, а он, отчаянно сопротивляясь, пытался залезть как можно глубже в шкаф. Вся верхняя часть его туловища была скрыта под грудой упавшей одежды. Княжич, сжав зубы, расшвырял заляпанные кровью платья и отшатнулся, едва сдержав подступившую к горлу тошноту.
У одетого в его лучшие вещи горшечника не было головы.
— Это Аббас, — сказал великий визирь Чандарлы Халиль Паша. — Во всяком случае, мне сказали, что его так зовут.
Человек, неподвижно стоявший в углу зала, поднял голову. У него было худощавое лицо с умными цепкими глазами и небольшой бородкой. Под черной куфией угадывались сильные, чуть покатые плечи бойца.
— Аббас — исмаилит, — продолжал великий визирь. — Ты знаешь, кто такие исмаилиты, Влад Дракул?
— Знаю, господин. — К Чандарлы Халиль Паше следовало обращаться с почтением. — Это последователи Хасана ибн-Саббаха, Старца Горы. Но ведь Аламут…
— Давно взят и опустошен монголами, — перебил его визирь. — Да, это так. Но братство исмаилитов, или, как их называют франки, ассасинов, не исчезло. Просто теперь они рассеялись по всему миру и узнают друг друга, используя целую систему тайных знаков. К тому же им не возбраняется наниматься на службу к земным владыкам, конечно, только правоверным. Так поступил и Аббас.
Влад не мог оторвать взгляда от человека в черной куфие. Ничего себе, настоящий ассасин! Отец говорил об этих многоликих дьяволах, способных пробираться в тщательно охраняемые замки и убивать тысячью известных только им способов. А про удивительную секту исмаилитов им с Мехмедом рассказывал суровый Молла Гюрани. Исмаилиты, предупреждал наставник, делают вид, что верят в Аллаха, но обладают тайнами, недоступными простым правоверным. Однако в действительности они самые настоящие зиндики — еретики — и, вполне возможно, поклоняются вовсе не Аллаху, а какому-нибудь козлобородому шайтану.
Наверное, ассасин мог бы внести в этот вопрос ясность, но Влад почувствовал, что ему не хочется расспрашивать Аббаса о тонкостях его веры. Да и не за этим его сюда позвали.
— Отныне Аббас станет твоей тенью, Дракул, — сказал великий визирь. — Мой повелитель, султан Мурад, да продлит Аллах его дни на этой земле, обещал твоему отцу, что в дворцовых стенах ты будешь в полной безопасности. Он, разумеется, не мог предположить, что ты — и твой друг, наследник престола — окажетесь столь глупы и беспечны, что полезете прямиком в пасть льва. Тем не менее слово султана — превыше всего в этой империи. И, хотя, по совести говоря, вас обоих следовало бы примерно наказать, я отложу этот вопрос до возвращения его величества из албанского похода. Пока же к тебе, Влад, будет приставлен телохранитель.
— Ассасин? — удивился Влад. Визирь криво усмехнулся.
— Говорят, нет телохранителей лучших, чем наемные убийцы. Кому, как не ассасинам, знакомы все тонкости этого опасного ремесла? Ведь если хочешь убить кого-то, находящегося под надежной охраной, нужно уметь поставить себя на место охранников. Поверь мне, Дракул, даже у султана нет телохранителя более искусного, хотя у его величества их, конечно же, больше.
— Это честь для меня, господин великий визирь. — Влад наклонил голову. — А как же принц Мехмед?
Принц и заварил всю эту кашу. Когда друзья обнаружили в покоях Влада его слугу Хаму с перерезанным горлом и лишившегося головы горшечника, принц, извергнув из себя съеденную во время заседания дивана халву, побежал прямо к великому визирю.
Тот немедленно распорядился выставить вокруг домика Влада стражу — шестерых янычар — и только потом послал туда слуг, которые убрали трупы и тщательно отмыли пол и стены от кровавых пятен.
Голову горшечника Али так и не нашли, и это по какой-то причине тревожило великого визиря больше всего.
— Тебе повезло, парень, — сказал он Владу вечером того безумного дня. — Повезло дважды: твой слуга был слишком глуп, чтобы запомнить, что именно велел передать тебе принц Мехмед, а горшечник, которому ты разрешил взять кое-что из своей одежды, оказался слишком жаден. Он, видно, все никак не мог выбрать наряд себе по вкусу, а сириец, по твоему распоряжению, прислуживал ему и помогал менять платье… Неудивительно, что убийца принял горшечника за хозяина дома.
Как ни пытался Влад казаться спокойным, при этих словах он вздрогнул. Представил себе, что это он лежит в платяном шкафу без головы.
— Но никакое везение не продолжается вечно. — Чандарлы Халиль Паша словно прочел его мысли. — Убийца не просто так забрал голову горшечника. Он отнес ее тому, кто велел перерезать нить твоей жизни. Мне почему-то кажется, что тот человек — кем бы он ни был — хорошо знает, как ты выглядишь. И, как только он увидит голову, твоя жизнь вновь окажется в опасности.
Великий визирь ходил по комнате, спрятав кисти рук в широкие рукава халата. Лоб его прорезали глубокие морщины.
— Я не стану гадать, кто бы это мог быть, Дракул. Я задам тебе только один вопрос. Его высочество рассказал мне, что вы вчера пробрались в Башню Молчания. Это правда?
— Да, господин великий визирь, — ответил Влад, мысленно пожелав принцу подавиться своим длинным языком.
Первый министр султана бросил на него мрачный взгляд из-под кустистых седых бровей.
— Эта ошибка может очень дорого вам обойтись. Башня Молчания — запретное место, и принцу следовало бы об этом знать. Если бы он только интересовался чем-нибудь, кроме бессмысленных развлечений!
— Но мы никого не встретили в башне, — пробормотал Влад, надеясь, что Мехмед не увидел спящую красавицу через неплотно прикрытую дверь.
— Это не значит, что там никого не было! — рявкнул Чандарлы Халиль Паша. — Там могли быть десятки наблюдавших за вами глаз, о которых вы даже не догадывались!
Влад вспомнил таинственного старика, так испугавшего Мехмеда, и опустил голову.
— Я постараюсь оградить тебя от опасности, Дракул, — продолжал великий визирь уже спокойнее, — потому что никто не может поставить под сомнение слово султана. Но ты должен поклясться, что никогда больше не приблизишься к проклятой Башне Молчания и не станешь выведывать, кто там обитает.
— Так вам это известно? — вырвалось у Влада. Старик побагровел, как вареная свекла.
— Никого! Ты слышишь — никого и никогда ты не будешь об этом спрашивать! Понял меня, мальчишка?
Влад скрипнул зубами, но кивнул.
— Клянись своим христианским богом! — Глаза великого визиря, обычно сонные и прикрытые желтоватыми веками, сейчас метали молнии. — Положи руку на крест и клянись!
Делать нечего — пришлось поклясться. Только после этого Чандарлы Халиль Паша отпустил княжича домой — но не просто домой, а под надзор своих янычар. Неделю Влад не мог и шагу ступить, не испросив предварительно разрешения у начальника охраны. С Мехмедом он за эту неделю не виделся ни разу — принц прислал письмо, в котором нехотя признавался, что его самого держат под домашним арестом. Это его-то, целый год правившего огромной империей и носившего титул султана!
И вот великий визирь снова вызвал Влада к себе — чтобы познакомить с ассасином по имени Аббас.
— Я снимаю охрану с твоего жилища, — сказал он княжичу. — Аббас один стоит десятка обычных янычар.
Ассасин негромко кашлянул.
— Извини, уважаемый Аббас, я ошибся, конечно, — в голосе Чандарлы Халиль Паши появились несвойственные ему заискивающие нотки, — разумеется, ты стоишь двух десятков воинов.
«Ого! — подумал Влад, с интересом разглядывая человека в черной куфии. — Вот бы посмотреть на такого бойца в деле!»
— И все-таки как же принц? — повторил он. — Кто защитит его высочество?
— О принце не беспокойся, — холодно ответил великий визирь. — Его жизни ничего не угрожает… чего не скажешь о твоей!
— Но почему? В Башне мы были вдвоем…
Минуту Чандарлы Халиль Паша раздумывал, отвечать ему или нет. Потом подошел совсем близко к Владу и, наклонившись, шепнул прямо в ухо:
— А в комнату наверху заходил ты один.
С того дня жизнь Влада Дракула переменилась.
Мехмед, которого выпустили из-под домашнего ареста, навестил его только один раз, да и то в дом заходить не стал, сидел во дворике у бассейна. Беседа не клеилась — чувствовалось, что принцу очень хочется поговорить о загадочной Башне Молчания, но он старательно обходил эту тему — видно, великий визирь и с него взял клятву. Уже уходя, Мехмед обернулся и сказал словно невзначай:
— Кстати, я еду к отцу в Албанию. На пару месяцев. Не возражаешь, если я возьму с собой Раду?
Влад удивился. Раду жил в Детском дворе, примыкавшем к султанскому гарему, — там, под присмотром нянюшек, обитали многочисленные отпрыски самого повелителя правоверных и высших сановников империи, у каждого из которых было по нескольку жен. Ему исполнилось уже десять, но взрослеть он и не начинал — оставался все таким же капризным и слабым, каким и покинул родные Карпаты. На сочащихся медом турецких сладостях он пополнел, лицо его стало круглым и розовым, и мало кто из дворцовых щеголей удерживался от того, чтобы не потрепать Раду по гладким тугим щечкам. Влад несколько раз пытался объяснить брату, что сын валашского господаря не должен позволять содомитам-османам так с собой обращаться, но все было тщетно. Кажется, Раду даже нравилось чувствовать себя в центре внимания; к тому же, потрепав его по щекам или поцеловав в губы, османы часто угощали его конфетами или орешками в меду. В конце концов, Влад махнул на брата рукой — у него и собственных забот хватало. И вот Мехмед спрашивает, не будет ли он возражать, если Раду поедет с ним в Албанию?
— Что он будет делать в албанских горах? Сластей там нет, холода Раду не любит. Я же рассказывал — пока мы ехали сюда из Валахии, он всех просто измотал своим нытьем. На что он тебе?
Мехмед замялся.
— Ну, я подумал, ему полезно было бы посмотреть свет… К тому же у Скандербега, говорят, есть прехорошенькая дочка — отец мог бы устроить им помолвку.
— Да ведь Скандербег-то — ваш враг! — возразил Влад. Сама мысль о том, что Раду может обручиться с какой-то албанской девчонкой, поразила его.
— Сейчас — враг, — согласился Мехмед. — А раньше был нашим подданным. Если получится породнить дома валашского господаря и албанского бея, у империи станет двумя сильными союзниками больше.
— Раз так, — пожал плечами княжич, — забирай. Но не говори потом, что я тебя не предупреждал!
И Мехмед уехал. Попрощаться он не зашел: Владу показалось, что принц даже был рад тому, что они теперь долго не увидятся. Как будто после убийства Хамы и Али не только на жилище Влада, но и на нем самом остались несмываемые кровавые следы…
С отъездом наследника престола прекратились занятия у Гюрани-эффенди. Раньше княжич был бы этому безмерно рад, а теперь он едва ли не скучал по скрипучему голосу старого Моллы, толковавшего об устройстве империи османов и других, не столь великих, государств.
Единственным человеком, которого Влад видел каждый день, был Аббас. Ассасин, телохранитель, человек-тень. Он жил в доме Влада — в той комнате, где раньше спал Хама. Но княжич не мог сказать наверняка, спит ли Аббас когда-нибудь, или нет. Иногда Влад вставал посреди ночи попить воды или сходить в отхожее место — и тут же в темном проеме двери бесшумно возникала высокая фигура, закутанная в черную куфию. Поначалу Влад вздрагивал, потом привык.
Аббас никогда не заговаривал с ним первым. Да и вообще разговорчивостью ассасин не отличался. На вопросы отвечал односложно, чаще ограничивался кивком.
— Ты осман? — спрашивал, например, Влад. Аббас едва заметно качал головой.
— Араб?
— …
— Перс?
Кивок.
— Ты когда-нибудь был в Аламуте?
— …
— А долго ты учился своему ремеслу?
Кивок.
Ну и как, скажите на милость, можно беседовать с таким молчуном? Влад, впрочем, не терял надежды когда-нибудь разговорить ассасина. А потом понемногу привык к тому, что его повсюду сопровождает бессловесная, невозмутимая тень. Кому придет в голову разговаривать с собственной тенью? Разве что безумцу…
У ассасина обнаружилось удивительное умение исчезать из виду даже на открытой местности. Влад все время знал, что он рядом, но почти никогда его не видел. Однажды в жаркий полдень княжич отправился на берег Тунцы — искупаться и половить рыбу — и целый час шел по широкому цветущему лугу, где на три полета стрелы вокруг не было ни души. Он успел стащить с себя одежду и зайти в быстрые холодные воды реки — а когда обернулся, Аббас уже сидел на берегу, обхватив колени руками. После этого Влад долго приставал к ассасину с расспросами — где ты скрывался? Почему я не видел тебя на лугу? В конце концов, он взял Аббаса измором, и тот недовольно пробормотал:
— Много высокой травы. Легко спрятаться.
Из чего Влад заключил, что исмаилит полз за ним по земле, как змея.
Княжич незаметно присматривался к своему телохранителю: как тот двигается (мягко, как леопард), как ставит ноги (сначала на кончики пальцев, словно пробуя почву), как кладет руку на эфес своей сабли-кылыча[98] . Однажды Влад увидел, как Аббас ловит муху, назойливо жужжавшую у него над головой. То есть самого движения он как раз и не заметил: просто в какой-то момент муха оказалась в плотно сжатом кулаке ассасина. А у Аббаса даже плечо не дернулось.
— Научишь меня своему искусству? — спросил как-то Влад у телохранителя. Тот едва заметно покачал головой.
— Почему — нет? — рассердился княжич. — Не хочешь?
— Не могу, — снизошел до ответа Аббас. — Я не пир, я мюрид[99] . Да и к чему вам?
— Это полезное умение, — сказал Влад. — От врагов можно отбиться, от заговорщиков.
— Бояться нечего. — Аббас, верно, подумал, что Влад говорит о сегодняшнем дне. — Пока я с вами, никто и близко не подберется.
«Только в Карпаты никто тебя со мной не отпустит, — подумал Влад. — А жаль — ты бы там очень пригодился».
Последнее время он много размышлял о том, как опасна жизнь господаря. Конечно, отец не раз повторял ему: быть правителем — не привилегия, а тяжкое бремя. Тот, кто стоит на самой вершине, открыт всем взглядам — и добрым, и злым, и последних неизмеримо больше. Владыке могут льстиво улыбаться в лицо, а за спиной точить кинжал предательства. Бояре, поднимающие заздравные чаши на пирах, только и ждут момента, чтобы скинуть господаря и поставить кого-нибудь из своих — таких случаев в истории Валахии было немало. Сегодня ты рубишься плечом к плечу с человеком, которого считаешь своим верным подданным, а завтра он продает тебя твоему сопернику за мешочек золота.
Но все эти разговоры мало трогали Влада — он почему-то был уверен, что, заняв трон Валахии, сумеет железной рукой подавить самоуправство бояр, а предательство и коварство будет чуять, как хорошая гончая чует след зайца. Однако убийство Хамы и горшечника все изменило. Теперь княжич ложился спать с мыслью о том, надежен ли засов на двери (его поставили по приказу великого визиря), и заскрипят ли ставни, если убийца решит проникнуть в комнату через окно. В каждом незнакомце он видел нечто подозрительное: вот этот пожилой янычар как-то недобро косится на него из-под сползающего на глаза тюрбана — почему это? А тот блестящий наездник-сипах все время сжимает рукоять сабли — может быть, хочет внезапно выхватить ее и отсечь Владу голову?
Так можно было и с ума сойти, и, возможно, так бы оно и случилось, если бы не Аббас.
В один из бесконечных жарких и пыльных летних дней, когда в Эдирне особенно скучно, Влад шел по базару Бедестан, славившемуся тем, что здесь можно было купить любую вещь, которая только существовала в мире. На главном базаре империи продавались товары со всего света: клинки, выкованные кузнецами далекого Толедо, ткани, вышедшие из мастерских лучших в мире сирийских ткачей, янтарные бусы, привезенные с берегов далекого холодного моря, что лежит к северо-западу от владений султана, ковры из персидского Хорасана, шелковые халаты и фарфоровая посуда из сказочного Катая, благовония из Индии и мягчайшие соболиные меха из снежной Сибири. Влад забрел сюда без особой надобности — просто захотелось поглядеть на заморские диковинки да узнать новости. Он зашел в чайную лавку, поболтал немного с купцом, вернувшимся из монгольского Ханбалыка, выпил предложенную чашку янтарного напитка. Заглянул в оружейный ряд, полюбовался саблями из дамасской стали, покачал одну из них в руке, спросил цену — она, как и следовало ожидать, была запредельной. Так ничего и не купив, прошел мимо лавок медников и золотых дел мастеров и оказался на площади, где демонстрировали свое искусство акробаты и жонглеры. Трое невысоких, но очень мускулистых индусов перебрасывались тяжелыми палицами, усеянными острыми, как бритва, шипами. Шипы сверкали на солнце, палицы со свистом рассекали воздух, выписывая причудливые узоры. Одного неверного движения хватило бы, чтобы страшное оружие отсекло руку зазевавшемуся циркачу. Зрители наблюдали за индусами с восхищением, крича и подбадривая, и Влад невольно поддался общему безумию. Он протолкался в первый ряд, чтобы лучше видеть, и оказался за спиной у одного из жонглеров. Тут-то все и произошло.
Видимо, у кого-то из индусов все-таки дрогнула рука. Перебрасывая палицу своему товарищу, он сделал это не слишком точно. Второй жонглер — именно тот, за которым стоял Влад, — уклонился легким, скользящим движением. В следующее мгновение Влад увидел, что ощетинившаяся смертоносными шипами палица, вращаясь, летит прямо ему в голову.
Он не успел испугаться.
Откуда-то сбоку сверкнула голубая молния. Раздался страшный скрежещущий удар стали о сталь, и два куска рассеченной пополам палицы вонзились в землю у ног княжича.
Толпа отхлынула с воплями «Аййя!» и «О Аллах!». Неизвестно откуда взявшийся Аббас не стал убирать кылыч в ножны. Он мягким пружинящим шагом подошел к индусам, смуглая кожа которых вмиг стала пепельно-бледной.
— Кто бросал? — спокойно спросил Аббас циркачей.
— Я, эфенди, — ответил самый молодой из индусов.
— Кто заплатил тебе?
Жонглер сник под тяжелым взглядом Аббаса.
— Никто, эфенди, клянусь Аллахом… я ошибся, просто ошибся!
— Протяни руку, — велел ассасин.
Коротко свистнула сабля. Удар был нанесен плашмя, и рука жонглера просто повисла плетью. Индус завыл и упал на колени в пыль.
— Не сможешь больше бросать, — сказал Аббас.
— Что ты ему сделал? — спросил Влад, когда они покинули площадь.
— Перебил сухожилие, — ответил ассасин. — Навсегда. Можно было отрубить руку, но за пролитую кровь нужно платить штраф. Не хотел вводить вас в убыток.
Этот случай убедил Влада, что, пока Аббас рядом, его жизни ничего не угрожает. Человек, способный за долю секунды оказаться рядом с хозяином и в полете разрубить случайно брошенную в того палицу, сумеет обезопасить его от любых наемных убийц. С того дня княжич вновь стал спать спокойно и перестал вздрагивать, когда какой-нибудь незнакомец вдруг клал руку на эфес своей сабли.
Дни шли за днями. От отправившегося в Албанию Мехмеда не было никаких вестей, не прилетали и почтовые голуби из Валахии. Владу казалось, что его позабыли все, кого он когда-то знал. Он отчаянно скучал, проводя время в праздности и забавах, которые не приносили ему никакого удовольствия.
Княжич приобрел привычку бродить по ночному Эдирне и посещать кофейни со скверной репутацией, где зловещего вида бородачи до самого рассвета играли в нарды «на интерес», а то и бросали запрещенные пророком игральные кости. Бородачей он не боялся: следовавший за ним тенью Аббас садился у входа и внимательно смотрел, чтобы к его подопечному никто не приближался с недобрыми намерениями. Завсегдатаям таких мест — народу тертому и бывалому — не нужно объяснять, кто таков немногословный человек в черной куфии. Влад пристрастился к игре в кости, иногда проигрывал, но чаще уходил домой с полными карманами денег. На что их тратить, он толком не знал, но сознание того, что это его собственные деньги, приносило княжичу спокойную радость. Однажды он попытался вручить десять золотых Аббасу, но ассасин только покачал головой.
— Мне платит господин великий визирь, — сказал он.
— Но я тоже хочу тебя отблагодарить, — настаивал Влад. — Ты спас мне жизнь, Аббас!
— Это мой долг, — отрезал ассасин и не произнес больше ни слова. Денег он так и не взял.
Золотые венецианские дукаты (своей золотой монеты османы не чеканили) и серебряные акче копились в двух холщовых мешочках, которые Влад хранил под кроватью. На игру княжич тратил не больше пятой доли от общей суммы, и такая тактика приносила плоды. Даже проигрываясь, он никогда не рисковал всем капиталом. А если пятая часть иссякала, не принося выигрыша, Влад отправлялся к дворцовому казначею и брал у него под расписку сотню-другую акче. Взятые в долг деньги он всегда возвращал, приводя тем самым в изумление казначея.
В одну прекрасную лунную ночь Влад поставил на кон последние пять золотых — и проиграл их.
— Кисмет, — сказал толстый турок с длинными висячими усами, подгребая к себе монеты.
— Кисмет, — спокойно согласился Влад. Ему нравилось это слово, которым османы объясняли все на свете. Означало оно — «судьба». Выиграл — кисмет. Проиграл — тоже кисмет. Сложил голову в бою — кисмет. Вернулся с войны с полными карманами золота — кисмет.
— Будешь еще играть? — алчно поводя усами, спросил толстяк.
— Не сегодня. — Влад поднялся с подушек и пошел к выходу. Краем глаза увидел, как отделилась от стены черная фигура Аббаса. И вдруг ему остро, нестерпимо захотелось одиночества. Вот уже несколько месяцев он все время находился в обществе безмолвного телохранителя-убийцы. Все, что происходило с Владом, было на глазах у Аббаса. Конечно, княжич понимал, что только так он может чувствовать себя в безопасности… и все же был готов рискнуть своей жизнью, чтобы хотя бы на несколько часов почувствовать себя свободным, как прежде.
— Аббас, — позвал он, остановившись посреди залитой лунным светом улицы. Ассасин тут же оказался рядом — словно бы соткался из пятнавших стены теней. — Я хочу побыть один, — сказал Влад, злясь на себя за просительные интонации в голосе. — Совсем один, понимаешь?
Он ожидал, что Аббас начнет возражать ему, но ассасин лишь молча кивнул.
— Ты можешь оставить меня? Ненадолго?
Снова кивок. Влад не верил своим глазам.
— Это… это очень хорошо, — пробормотал он растерянно. — Я… благодарен тебе.
Аббас снова кивнул и отступил в тень. Мгновение — и Влад остался один.
Он повернулся и побежал.
Пробежал двести или триста шагов и остановился. Обернулся.
Улица была пуста.
Все оказалось проще, чем думал княжич. Оказывается, достаточно только попросить. Но почему Аббас так легко уступил? В этом крылась какая-то тайна. Телохранитель, отвечающий за жизнь знатного заложника своей головой, ни в коем случае не должен оставлять его одного. Выходит, Аббас обманул его? Но не может же он становится невидимым! Это было бы слишком даже для ассасина…
Влад еще раз внимательно обвел взглядом освещенные луной беленые стены домов. Никаких следов человека в черной куфии. Чудеса, подумал он. Но чудеса этой ночи только начинались.
Аббас лежал на крыше дома в тридцати шагах от валашского княжича и едва заметно усмехался.
Великий визирь предупреждал его, что неверный своенравен и склонен к безумствам. «Рано или поздно, — сказал Чандарлы Халиль Паша, — он может начать тяготиться опекой и попытается ускользнуть из-под твоего надзора. Тебе следует быть готовым к этому».
И Аббас постоянно был начеку. Но все произошло не так, как предполагал великий визирь. Княжич сам попросил своего телохранителя оставить его в одиночестве. Разумеется, Аббас согласился — было бы гораздо хуже, если бы кафир попробовал обхитрить его и сбежать. Этот юноша не слишком силен и ловок, но Аббас не мог отказать ему ни в уме, ни в хитрости.
И, разумеется, Аббас ни на секунду не выпускал княжича из виду.
Черная куфия делала его почти неразличимым на фоне темных крыш Эдирне. Хитрость была в том, чтобы не попасть в пятно лунного света — но этому искусству Аббаса обучали с детства. Он крался по крышам легкими, бесшумными шагами, перепархивая с одной на другую, подобно огромной летучей мыши.
Тот, кого он охранял, несколько раз обернулся, прислушиваясь. Но летними ночами в Эдирне шумно: на все лады орут лягушки в окружающих город неглубоких прудах. Ходили слухи, что из-за этих лягушек сам султан Мурад старался проводить лето вдали от столицы: заснуть под их разноголосое кваканье было непросто даже в роскошных дворцовых покоях. Поэтому княжич не услышал ничего, кроме любовных лягушачьих песен.
Путь его лежал на восток от главной площади Эдирне, туда, где между городской стеной и медресе Аль-Шафийя раскинулись старые, еще византийских времен, сады.
«Так даже лучше», — подумал Аббас. Среди деревьев гораздо легче незаметно следовать за человеком, не умеющим растворяться в тени и бесшумно ступать по опавшим листьям. Правда, и убийцы, если они все еще хотели лишить Влада жизни, должны были оценить все преимущества безлюдных ночных садов. Но ассасин сомневался в том, что за княжичем до сих пор ведется охота.
Прошло уже два месяца с тех пор, как кто-то проник в покои валашского заложника и зверски расправился с его слугой и горшечником Али, которого по ошибке принял за Влада. Аббас был невысокого мнения об этом человеке: он оставил слишком много следов, а самое главное — убил не того. Хотя силой обладал чудовищной: голову горшечнику он оторвал голыми руками. Но, кем бы ни был убийца, новых попыток расправиться с княжичем он больше не делал.
Аббас много думал об этом и пришел к выводу, что ответов может быть два. Либо убийца так и не узнал, что человек, одетый в платье княжича, не Влад, либо же счел, что такого предупреждения будет достаточно. Поскольку о том, что наследник валашского господаря жив и здоров, знали в Эдирне многие, ассасин склонялся ко второму варианту.
Великий визирь поделился с ним своими подозрениями на этот счет.
— Сопляки залезли в Башню Молчания, — сказал он, поджав тонкие губы. — Что еще хуже, они попались на глаза старому Синбэду.
— Значит, это не легенда, господин? — спросил Аббас, до ушей которого доходили кое-какие слухи об одинокой башне к северу от столицы.
Чандарлы Халиль Паша покачал головой.
— Увы, нет. Синбэд пообещал его величеству раскрыть секрет греческого огня[100] . А для султана — да продлит Аллах его дни — сейчас нет ничего важнее. Поэтому старый колдун может творить в своей башне все, что ему вздумается, — на этот счет есть специальный тайный указ его величества. Указ дает ему право поступать по своему усмотрению с каждым, кто попытается проникнуть в башню.
— Но неверный попал туда в компании с принцем, — заметил ассасин.
Великий визирь хмыкнул и погладил бороду.
— Синбэд вряд ли рискнет тронуть наследника престола, — сказал он после некоторого молчания. — Не такой уж он безумец. Тем не менее, я все же отошлю принца подальше от Эдирне. А ты проследи, чтобы ни один волос не упал с головы неверного.
Аббас кивнул. Он не сомневался, что сумеет оградить юного заложника от подосланных Синбэдом убийц.
Кем бы они ни были.
Перед тем как войти под темную сень деревьев, Влад помедлил, прислушиваясь к своему внутреннему голосу.
Голос шептал ему: брось, возвращайся во дворец, ты уже достаточно насладился одиночеством. Никто не следит за тобой, ты прошел по всему Эдирне и встретил лишь двух ночных стражников, обходящих кварталы с колотушками.
Возможно, Влад и внял бы этому совету, но ему показалось, что, повернув домой, он проявит трусость. Вряд ли в садах, прилегавших к медресе, таилась какая-то опасность, но древнее чувство угрозы, исходящее от окутанных ночным мраком зарослей, придавало обычной прогулке пряный оттенок риска. Княжич проверил, легко ли выходит из ножен висящий на поясе кинжал, и твердым шагом направился по дороге, ведущей в глубину сада.
Из глубокой тени, лежащей между двумя деревьями, вышла навстречу ему тонкая, облитая лунным серебром фигурка.
Влад остановился, словно ударившись о невидимую стену.
Перед ним стояла девушка. Девушка с открытым лицом!
За два года, проведенных в империи османов, Влад видел женщин без чадры или хиджаба всего несколько раз — юные озорницы из гарема любили пошалить, открывая лица случайным встречным мужчинам. Ну, и, конечно же, никакого хиджаба не было у спящей принцессы, которую он поцеловал в Башне Молчания.
Княжичу показалось, что он спит и видит волшебный сон. Перед ним, освещенная яркой луной, стояла красавица из Башни. Никаких сомнений — это она. Те же точеные черты, те же огромные глаза, опушенные длинными густыми ресницами. Те же похожие на спелые вишни сладкие губы, от которых так тяжело было оторваться…
Минуту они смотрели друг на друга, как два осторожных зверька, столкнувшихся на лесной тропинке, а потом одновременно шагнули — Влад к девушке, а она — от него.
— Кто ты? — успел спросить Влад, прежде чем девушка повернулась и, не разбирая дороги, бросилась в чащу.
Княжич, не раздумывая ни секунды, последовал за ней.
Он бежал, опустив голову, чтобы ветки не хлестали его по глазам. Колючие кусты цеплялись за одежду, но Влад не обращал внимания на треск рвущейся ткани. Девушка опережала его шагов на двадцать — не такая уж серьезная дистанция. Вот только темнота, повисшая между деревьями, скрывала ее лучше любого плаща-невидимки. Ориентироваться можно было только по звукам: шелесту раздвигаемых ветвей, хрусту сухих сучков, шороху ткани. И звуки эти говорили о том, что Влад нагоняет незнакомку. Может быть, крикнуть ей, чтобы она не боялась?
Он выскочил на небольшую полянку и в растерянности завертел головой. Девушка исчезла. Растворилась в ночи, подобно ассасину Аббасу.
— Где ты? — безнадежно спросил княжич у темноты. — Почему ты убегаешь? Я не сделаю тебе ничего плохого…
За спиной у него послышался шорох. Влад резко обернулся — девушка стояла в пяти шагах.
— Иди сюда, — прошептала она.
Влад осторожно двинулся к ней. Он был почти уверен, что девушка дразнит его и что, стоит ему приблизиться, она вновь скроется среди деревьев. Но он ошибся.
Ее ресницы вздрогнули и опустились. Манящие алые губы приоткрылись, блеснули белые жемчужины зубов.
Влад подошел совсем близко и, повинуясь древнему инстинкту, положил свои ладони на восхитительно крутые бедра девушки. «Теперь не убежишь», — подумал он торжествующе.
Она запрокинула лицо, безвольно подставляя губы для поцелуя. Влад наклонился, прильнул к ним, успел ощутить знакомый цветочный аромат…
В следующее мгновение девушка отпрянула, словно ужаленная пчелой. Владу казалось, что он держит ее крепко, но она оказалась очень сильной и легко разорвала его объятия.
— Я… я тебя знаю… — прошептала она изумленно. Глаза ее расширились, и в них явно мелькнул страх.
— Знаешь? — переспросил Влад. — Ты, значит, не спала тогда?
— Так это был ты?..
В одно короткое мгновение они сказали друг другу больше, чем иные говорят за долгие часы. Страх медленно таял в широко распахнутых глазах девушки, но она все еще держалась в отдалении. Влад никак не мог понять, что с ней происходит, но еще загадочнее то, что делалось с ним самим: кровь княжича бурлила в жилах, словно крутой кипяток, и единственным способом остудить ее было вновь обнять прекрасную незнакомку и все-таки сорвать с ее губ тот поцелуй, в котором Владу так внезапно отказали.
— Меня зовут Влад Дракул, — сказал он, медленно сокращая расстояние, отделявшее его от девушки. — Я сын валашского господаря.
— А я — Тангуль, — прошептала она. — Я… дочь Синбэда, хозяина Башни Молчания.
— Тангуль, — завороженно повторил Влад. — У тебя очень красивое имя…
— Оно означает «Роза Заката». Я… родилась на западе, далеко отсюда.
— И сама ты очень красивая. — Влад протянул к ней руки, но Тангуль снова отшатнулась. — Почему ты боишься?
По лицу девушки пробежала тень.
— Я… не за себя боюсь, Влад. Не нужно тебе меня целовать.
— Брось, — засмеялся княжич. Бурлящая кровь ударила ему в голову. — Твой отец мне ничего не сделает. Знаешь, у меня лучший в мире телохранитель.
Стоявший в десяти шагах позади него Аббас улыбнулся во тьме.
— Тот, что прячется под раздвоенным дубом? — спросила Тангуль.
Улыбка сползла с лица ассасина. Никто не мог увидеть его в темноте. Никто, кроме…
Влад, казалось, ничуть не удивился.
— Аббас, — сказал он, поворачиваясь, — я приказываю тебе удалиться. Мне ничего не угрожает.
— Он не послушался, — сказала Тангуль.
— Аббас! — Княжич повысил голос. — Немедленно отойди хотя бы на сто шагов. Это приказ.
Точеные ноздри Тангуль раздулись, будто она к чему-то принюхивалась.
— Он уходит, — прошептала она. — И мне тоже пора.
— Нет, — сказал Влад и взял ее за руку. — Я не хочу, чтобы ты уходила.
— Отпусти, — попросила Тангуль тихо. — Ты ничего не понимаешь.
— Я люблю тебя. — Влад сжал пальцы, но испугался, что делает ей больно, и тут же ослабил хватку. — Полюбил тебя еще тогда, в Башне. Я мечтал, что мы встретимся… И вот теперь…
Аббас, отошедший на сто шагов, бесшумно крался обратно к поляне. Слабый ветерок, шелестевший в кустах, дул ему в лицо, и это было очень кстати. Ассасин подозревал, что девушка, с которой любезничал его подопечный, не увидела его, а учуяла.
— Нам нельзя любить друг друга, — еле слышно проговорила Тангуль. — Беги, Влад, беги, пока не поздно…
Но пунцовый ротик ее сам раскрылся навстречу Владу.
И Влад Дракул, боясь, что она снова выскользнет у него из рук, впился в него глубоким и жадным поцелуем.
Перед глазами у него завертелись разноцветные пятна, в голове зашумело, как после бутылки крепкой бузы. Тонкий цветочный аромат, исходивший от Тангуль, усилился так, что у Влада сдавило горло. Он попытался вздохнуть — и не смог, потому что губы его были крепко прижаты к губам Тангуль.
А потом что-то горячее и острое, словно лезвие раскаленного на огне кинжала, вонзилось ему в горло, и наступила тьма.
Он пришел в себя, прикрученный кожаными ремнями к жесткой деревянной кушетке.
Шея болела так, будто ему только что отрубили голову тупым ржавым топором, а потом передумали и пришили ее обратно.
Из глубин памяти всплыла картинка: по залитому солнцем двору бегает безголовая курица, заполошно хлопая крыльями, а из горла у нее брызжет алый фонтанчик. Глупая птица может жить без головы несколько минут. Человек, кажется, на такое не способен. Видимо, на этот раз все-таки обошлось без топора.
— Очнулся? — спросил чей-то голос. По-турецки, но с каким-то трудно уловимым акцентом. Впрочем, Владу сейчас было не до тонкостей произношения.
— Развяжите, — прохрипел он и захлебнулся собственным стоном — боль пронзила горло огненной молнией.
— Непременно развяжу, — пообещал голос. — Но пока что тебе лучше пребывать в покое.
«Это ты называешь покоем?» — хотел спросить княжич, но, опасаясь нового удара молнии, не стал искушать судьбу. Вместо этого он осторожно, стараясь не напрягать мышцы шеи, скосил глаза, чтобы разглядеть того, кто с ним разговаривал.
Он увидел край парчового халата, далеко не первой свежести, заляпанного какими-то темными пятнами и прожженного огнем. Больше в поле его зрения ничего не попадало.
— Ты перенес приступ тяжелой болезни, — продолжал, между тем, его невидимый собеседник. — Эта болезнь схожа с бешенством и тоже вызывает сильнейшие судороги. Чтобы ты не поранился, я счел за лучшее привязать тебя к кушетке.
«Когда же я успел подхватить эту болезнь?» — спросил себя Влад. Он напряг память, пытаясь восстановить события последних дней. Игра в кости в кофейне, проигранные пять золотых, одинокая прогулка по ночному городу…
Темные сады у медресе Аль-Шафийя. Он зачем-то решил их посетить… Кто-то ждал его там, в глубине садов… вот только кто?
— Но я должен тебя ободрить, — говорил, меж тем, голос. — Ты не умрешь. В первую очередь, конечно, тебе следует благодарить за свое спасение Аллаха, но поскольку ты неверный, то можешь поблагодарить только меня, старого Синбэда.
Влад скрипнул зубами.
— Я знаю, тебе тяжело говорить. Не нужно, не напрягайся. Ты все равно ничем не сможешь меня удивить или развлечь. А я вот тебя, пожалуй, смогу. Я расскажу тебе историю болезни, от которой я тебя лечу, — а заодно историю своей жизни. Времени у нас много — так что история будет длинной. Тебе следует знать, юноша, что имя «Синбэд» в переводе с древнего языка персов означает «Повелитель Мудрецов». Я родом из города, о котором сложена короткая, но мудрая пословица: Исфахан — нефс-э-джехан. То есть, в переводе на варварский язык османов, «Исфахан — половина мира». О его чудесах и диковинах можно говорить бесконечно, но речь у нас пойдет не о достопримечательностях персидской столицы. А о том, чего до поры до времени не было даже в Исфахане, где, как говорят, есть все. О страшной болезни, называемой Красной жаждой.
Голос Синбэда пресекся. Он вышел из тени и встал в ногах у Влада.
— Зато я могу подвергнуть им тебя, юноша. Когда ты забрался в мой дом и проник в тайну Тангуль, я поначалу рассвирепел и хотел стереть тебя с лица земли. Я подослал к тебе одного из своих стражей, Шарифа, и он принес мне твою голову. Точнее, это Шариф думал, что голова твоя — ведь он никогда тебя не видел и искал тебя по запаху, — ты ведь оставил здесь свой кушак и свои сапоги. Но я сразу узнал эту голову. Я иногда заказывал горшечнику Али сосуды для своей лаборатории. Кисмет, сказал я себе. Аллаху зачем-то угодно, чтобы этот жалкий неверный продолжал свою никчемную жизнь. Кто я такой, чтобы спорить с Аллахом? И я оставил тебя в покое.
Влад внимательно изучал лицо Синбэда. Перед ним стоял морщинистый старик довольно неопрятного вида, с длинной седой бородой и безумным блеском в глазах. От такого безумца можно ожидать чего угодно, подумал Влад, вспомнив плавающего в зеленой жидкости человека, похожего на тряпичную куклу.
— А потом судьба снова свела тебя с Тангуль — только на этот раз все происходило ночью, когда ее сила возрастает многократно. Она мне все рассказала. Ты был подобен человеку, настойчиво стремящемуся войти в пещеру со львами. Тангуль охотилась в садах — и поначалу приняла тебя за обычного ночного гуляку. Она уже хотела высушить тебя, но тут вспомнила твой запах и решила пощадить юношу, подарившего ей столь целомудренный поцелуй.
Старик мерзко захихикал.
— Но ты неудержимо шел навстречу своей гибели. Ты отослал прочь своего охранника и добился-таки ее поцелуя. Откуда тебе было знать, что любовная страсть выпускает демонов, живущих в душе Тангуль, из-под контроля? Бедная девочка не могла сопротивляться своей природе, к тому же ты действительно сумел покорить ее сердце! Она укусила тебя, и тут на нее набросился твой телохранитель.
«Аббас, — подумал Влад, — его звали Аббас…»
— Биться с ним Тангуль не хотела, — ворчливо продолжал Синбэд, — слишком уж он был силен и ловок. Но и бросить жертву, уже попробовав ее крови, она не могла. Поэтому ей пришлось перекинуть тебя через плечо, как делают горцы, когда крадут невест, и бежать со всех ног, подальше от твоего охранника.
«Аббас догнал бы ее», — хотел сказать Влад, но новая вспышка боли заставила его проглотить так и не сорвавшиеся с языка слова.
— Никто не может догнать «облачившегося в плоть», — словно прочитав его мысли, буркнул Синбэд. — Особенно если он только что глотнул крови. Твой телохранитель потерял ее из виду еще на том берегу Тунцы. Надо отдать ему должное, он тоже бегает быстро.
Влад, устав бороться с болью, прикрыл глаза.
— Так ты вновь оказался в моей башне, — торжествующе закончил Синбэд. — И это поистине сказочный дар, волшебный дар Аллаха! Тангуль не стала высасывать из тебя всю кровь, как она это делала с другими жертвами. Любовь! Какая глупость! Но именно благодаря этой глупости мне в руки наконец-то попал человек, зараженный Красной жаждой, с которым я могу делать поистине все, что хочу!
Старик подошел поближе к Владу и, протянув руку, нежно погладил его по щеке.
— Мой мальчик! Нас с тобой ждут удивительные открытия! Я сделаю из тебя совершенного бойца, чудовище, которое никто не сможет остановить! Если бы я только мог, я поцеловал бы тебя прямо в эти прекрасные, запекшиеся от крови губы!
В ноздри Владу ударил резкий, но очень манящий запах. Рот мгновенно наполнился слюной. Он через силу приоткрыл глаза — и увидел.
На пожелтевшем от алхимических снадобий узловатом пальце Синбэда, который все еще гладил щеку княжича, краснела свежая, сочащаяся кровью царапина.
Влад не успел ничего понять. Его голова сама метнулась вперед, зубы с костяным стуком клацнули совсем рядом с пальцем алхимика, успевшего в последний момент отдернуть руку.
— Отлично, — пробормотал Синбэд, глядя на княжича со смесью страха и восхищения. — Прекрасно, мой мальчик! Просто великолепно…
Он полез рукой за отворот своего грязного, засаленного халата. Нашарил там что-то — может быть, рукоять кинжала?
Влад рванулся и почувствовал, как вздулись и окаменели плечевые мышцы. Словно от одного только вида кровоточащей царапины его тело налилось яростной, неукротимой силой.
— Нет! — воскликнул Синбэд, отступая. В голосе его явственно слышался испуг, и это подстегнуло Влада, как подстегивает собак запах страха, исходящий от убегающего человека.
Княжич рванулся, чувствуя себя сказочным исполином. Боль в прокушенной шее по-прежнему оставалась с ним, но теперь он не обращал на нее внимания. Затрещали связывавшие его прочные кожаные ремни.
— А-р-р-р-а! — неожиданно для себя зарычал Влад, разрывая путы. Он освободил руки, вцепился в ремни, связывавшие щиколотки, рванул…
Свобода!
Он легким, пружинистым прыжком соскочил с кушетки и, оскалив зубы, двинулся на забившегося в угол алхимика. И вдруг по лицу Синбэда быстро, как метнувшаяся на добычу змея, проскользнула хитрая усмешка.
Старик выбросил вперед руку, которую держал за отворотом халата. Перед глазами Влада сверкнул какой-то серебристый предмет.
Влад почувствовал, что его взгляд неотвратимо притягивает к этому предмету. Желание разглядеть, что именно держит в руках Синбэд, пересиливало даже жажду крови.
Ему показалось, что в пальцах старика извивается толстый металлический червяк. Выглядел он отвращения живым, состоящим из множества мелких серебристых сегментов, которые то сокращались, то разбухали. А может быть, это была лишь иллюзия, и Синбэд сам шевелил предметом с ловкостью фокусника.
Жадно распахнутый рот червя тянулся к Владу, будто хотел вцепиться в тело княжича. Влад мог бы поклясться, что различает даже крошечные, но дьявольски острые зубы.
Княжич вдруг понял, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Да что там — рукой, он даже моргнуть не мог, словно невидимая гипсовая маска сковала его лицо. Ему показалось, что он весь превратился в один долгий немигающий взгляд, уходящий в черный туннель пасти червя.
— Так-то лучше, — сказал Синбэд ворчливо. — Теперь ты знаешь границы своей силы. Ни веревки, ни путы не могут удержать «облачившихся в плоть». Только стальные кандалы… или Пиявка.
Он покачал серебряного червяка перед лицом обратившегося в соляной столп княжича.
— С помощью этого предмета я буду держать тебя в повиновении. Как держал Тангуль, пока она не поняла, что я ей не враг, а благодетель. Когда-нибудь это поймешь и ты. А пока…
Он подошел к Владу и несильно толкнул его в грудь. Влад с ужасом почувствовал, что падает на пол — мышцы по-прежнему не слушались его, он не мог даже сгруппироваться, чтобы смягчить падение.
Удар о каменный пол вышиб из него дух. Алхимик подошел и поставил ему на грудь ногу в рваной туфле.
— Знай, свое место, раб, — со спокойным торжеством произнес он.
Сабля тонко свистнула, и отрубленная голова гончей покатилась по каменному полю, разбрызгивая кровь. Тело сделало еще несколько шагов, пошатнулось на длинных ногах и рухнуло, забившись в агонии.
Влад Второй Дракул вытер лезвие о шкуру мертвой собаки. Его любимица Ласка, принесшая не один отличный помет, только что провинилась — зарычала на хозяина. Зарычала без причины — имейся причина, Влад, возможно, простил бы гончую. Но сейчас лишь кивнул слугам, тут же кинувшимся убирать труп, а сам направился в башню.
На душе князя было тяжело. Пришло время обратиться к дракону, потому что Влад не мог больше пребывать в неведении относительно сына. Вдруг турки уже убили его?! Он вспомнил, как сам в малолетстве сидел в заложниках в Буде, у венгерского короля Сигизмунда-Жегмонда… Но король был довольно добрым человеком — насколько добр вообще может быть король. Ведь именно он предал сожжению гнусных еретиков Яна Гуса и Иеронима Пражского, изрекавших хулу на церковь Христову.
А неверные — хуже собак, и им нельзя дозволять огрызаться даже по серьезным причинам. А если с княжичем что-то случится… О, что тогда сделает Влад!!!
Хотя, что он может сделать? Выступить против султана и, скорее всего, потерпеть поражение?
— Не надо спешить, не надо, — пробормотал князь, вынимая дракона. Прохладная фигурка удобно легла в ладонь, словно рукоять хорошего персидского кинжала. Князь закрыл глаза и замер, прислонившись к каменной кладке.
Он боялся.
Что-то не так было с металлической фигуркой, зажатой в руке. Не от Господа она пришла, а от дьявола, все чаще казалось князю. Не дурно ли он поступает, обращаясь к дракону? Но ведь это знак его ордена, а ныне покойный Сигизмунд создал орден для борьбы с неверными и врагами церкви, недаром одним из лозунгов его было «O quam misericors est Deus» — «О, как милосерден Бог»… Да что там, сам Влад Дракул получил свое прозвище именно из-за ордена, так разве же принесет ему вред дракон?!
Князь решительно встряхнул головой и еще сильнее сжал фигурку в кулаке.
И сразу же на него надвинулись высокие минареты Адрианополя, мечеть Юч Шерефели, вся в строительных лесах, на которые рабы тащили красные и белые кирпичи, рынок Бедестан с его девятнадцатью куполами, мост Гази Михал Бея и, наконец, старый султанский дворец. Казалось, князь Влад парит надо всем этим, подобно коршуну.
Но Дракулу недосуг было разглядывать ненавистный Адрианополь. Он желал видеть своего сына и тотчас же увидел его; но лучше бы этого не произошло, потому что князь громко вскрикнул, словно его ранили острым клинком.
Его сына жестоко пытали. Дракул неплохо знал султанский замок, но этого мрачного помещения без окон узнать не мог.
Руки и ноги юного княжича были продеты в ржавые железные кольца, вмурованные в каменную кладку, а по обнаженному израненному телу стекала кровь вперемешку с потом и копотью от факелов и жаровни, стоящей поодаль. Княжич висел на стене совершенно неподвижно, и на какое-то мгновение Влад с ужасом подумал, что сын мертв, но потом увидел, что его ресницы трепещут, а грудь мерно вздымается.
Рядом с княжичем стоял пожилой человек в грязном халате, покрытом бурыми пятнами, по виду — перс. Он внимательно, с усталой улыбкой на морщинистом лице, наблюдал за юношей. Чуть дальше на маленькой скамейке сидел отвратительный карлик, закутанный в черное рубище. Бритая голова карлика была чудовищно изуродована и бугрилась шишками и вздутиями в самых неподходящих местах, нижняя челюсть съехала на сторону, а правый глаз закрывало желто-белесое бельмо. Карлик, пыхтя, с болезненным любопытством таращился на происходящее, то и дело, утирая рукавом текущую из перекошенного рта слюну.
— Принеси мне холодного вина, Мехрдад, — сказал по-турецки перс, повернувшись к карлику.
Разумеется, князь не мог слышать, что тот говорит, но он умел читать по губам — давно, еще в юности, его научил старый иудей-фокусник, долгое время живший при дворе. Это оказалось совсем легко, особенно если ты наблюдателен и не ленив, а также, разумеется, если можешь хорошо видеть лицо говорящего.
«Мехрдад» означало «Подарок Солнца»; тот, кто давал безобразному карлику такое имя или кличку, изрядно пошутил. Уродец послушно вскочил со своей скамейки и заковылял к каменной лестнице без перил, круто ведущей куда-то наверх.
Перс тем временем продолжал молча рассматривать княжича. Влад Дракул лихорадочно пытался вспомнить, не видел ли он раньше при дворе султана этого странного человека. Нет, похоже, не видел — память на лица у князя была отличная, он бы запомнил… Но зачем он пытает сына?! Неужели султан сошел с ума и отдал заложника неведомому палачу?! Или молодой Влад сам совершил какую-то серьезную провинность, за что и страдал теперь?! Нет, ни султан Мурад Второй, ни великий визирь Чандарлы Халиль Паша не сделали бы подобную глупость, ведь они дали обещание, что никто и пальцем не тронет княжича! Но стоит ли доверять словам неверных, которые стоят не больше, чем блеяние овцы?!
Юноша открыл глаза и глухо застонал. Перс одобрительно кивнул.
— Ты пришел в себя. А еще я вижу, что твои раны заживают все быстрее и от них почти не остается следов…
— Зачем ты меня терзаешь?! — пробормотал княжич.
— Видишь ли, — совсем беззлобно произнес перс, сложив руки на груди, — Аллах создал так много любопытных вещей, что ни одному человеку невозможно знать их и тем более — понимать их сущность. Однако я как раз из тех, кто хотя бы пытается это сделать. Нет, мне не нужна слава Абу Али ибн Сины, Гиясиддина Джамшида Каши или Улугбека, внука великого Тамерлана. Я коплю свои знания, словно караимы и сефарды — золото и серебро. Складываю в сундуки, а сундуки прячу в глубокие подвалы, под замок и охрану. Говорят, в этом и состоит отличие алхимика от простого ученого.
— Но что я могу сделать для тебя?!
— Ты уже делаешь.
С этими словами перс шагнул вперед, доверительно наклонился к самому лицу княжича и тотчас едва не поплатился. Зубы Влада лязгнули совсем рядом с ухом алхимика, который едва успел отшатнуться.
— Волк, как есть волк! — с одобрением воскликнул перс, всплеснув руками. — О, сколько нам еще предстоит испытать и узнать в этих стенах…
Княжич ничего не ответил, лишь вновь закрыл глаза и бессильно обвис. Появился карлик, бережно несущий глиняный кувшинчик. Он с поклоном подал его хозяину и вернулся на свою скамеечку.
Перс сделал небольшой глоток из кувшинчика, почмокал губами и сказал:
— Благодарю, Мехрдад. Все так, как я люблю, — в меру прохладное, но не ледяное… Не хочешь ли отведать, молодой князь? Не знаю, что подавали обычно при дворе твоего отца, но, на мой вкус, ничего нет лучше вот этого сорта — кипрской коммандарии. Мне специально привозят ее морем.
Алхимик поднес горлышко кувшина к губам Влада, но тот решительно отвернулся. Перс пожал плечами.
— Как будет угодно. Возможно, так даже лучше — вино может притупить твои чувства, а для моих исследований это нежелательно… Да и не знаю, захочется ли тебе вообще вина. Говорят, самому редкому вину ой как далеко до крови…
Допив вино, алхимик швырнул карлику опустевший кувшинчик, который тот весьма ловко поймал.
— Вернемся же к нашим занятиям, — сказал перс и провел ладонью над жаровней, где калились железные прутья.
Он выбрал прут, и тут же громко зашипела обожженная плоть.
…Влад Второй Дракул открыл глаза и вытер тыльной стороной ладони пот со лба.
Кто этот чертов перс, чтоб его сожрали свиньи?! И как может быть, чтобы султанского заложника пытали в стенах Адрианополя без какой-либо серьезной причины, а только лишь ради колдовских знаний? И чего он хочет добиться? Почему сыновние раны стали заживать быстрее и не оставлять следов?
Неужели…
Нет, нет… Этого не может быть.
Князь решительно покачал головой. Да и султан Мурад не мог этого допустить. Пусть он богомерзкий мусульманин, но не стал бы нарушать данного слова, тем более сейчас, когда Валахия для него столь важна…
Князь убрал дракона и спустился из башни в залу. Подвернулся мальчонка, один из помощников кастеляна — Влад Дракул не утруждал себя тем, чтобы различать этих недомерков. Ухватив мальчишку за длинные волосы, князь велел:
— Найди сейчас же Ворону, и пошли его ко мне. Я буду ждать в своих покоях. И пусть возьмет с собой все, что потребно для письма!
— Слушаюсь, господин! — испуганно выкрикнул мальчишка и, освободившись, резво удрал по сводчатому коридору.
Кастелян не заставил себя долго ждать. Он аккуратно разложил на столе принесенные письменные принадлежности и замер в ожидании других приказаний.
— Я хочу писать османам, — мрачно сказал князь, проверяя кончиком пальца, хорошо ли очинено перо. — Думаю предложить им союз. Выступлю против Хуньяди — при условии, если султан взамен освободит моих сыновей… Как думаешь, худо ли я решил?!
Старый кастелян молчал, наклонив голову.
— Кто я такой… — наконец тихо промолвил он, потом повторил чуть громче: — Кто я такой, князь, чтобы давать тебе советы в подобных вопросах? Одно дело — рубиться с врагом или считать, сколько мешков проса да окороков осталось в подвалах, и совсем другое — начинать и заканчивать войны.
— Знал, что ты так скажешь. Эх, надо бы спросить совета у короля Сигизмунда, да он давно уж умер… Да что там — многие братья по ордену умерли. Витовт, Филиппо Сколари, трансильванский воевода Сцибор, герцог Эрнст Железный… А тех, что остались, мне искать некогда.
— А что случилось-то, князь? — осторожно спросил кастелян.
— Недосуг объяснять… — отмахнулся Влад. — Что ж, стало быть, решать мне самому. Поди прочь, Петр. Я помолюсь, и если Господь не даст мне никакого знака — тогда выступаем против Хуньяди. Пусть османы возрадуются, если того не миновать.
Кастелян поклонился и, хромая, вышел.
Князь швырнул перо на стол и заметался по покоям, словно дикий вепрь, загнанный в клетку. Более всего Влада раздражало то, что он ничего не понимал и боялся. Что они сделали с его сыном? Стоит ли княжич войны? Или обождать, обратившись к помощи фигурки дракона еще раз — скажем, завтра? Но видевший моря крови и ходивший по колено в рубленой человечьей плоти и дымящихся кишках Дракул не желал еще раз смотреть, как проклятый колдун терзает сына. А главное — что, если он все же превратил Влада в упыря?!
«Говорят, самому редкому вину ой как далеко до крови…»
— Господи, если ты смотришь сейчас на меня… — начал, было, князь, устремив взгляд ввысь, но тут в покои вошел все тот же Петр Ворона. — Что еще?! — рявкнул Влад, резко обернувшись.
Кастелян, приложив ладонь к сердцу, учтиво произнес:
— Прости, князь, что отрываю тебя от молитвы, но ты же сам сказал — если Господь не даст никакого знака…
— И что же?! — все так же сердито спросил Влад. — Господь дал знак?
— Не знаю, князь, я-то простой человек… Но думается мне, что так оно и есть. Иначе чем объяснить, что у наших ворот стоит сейчас османский посланник и нижайше просит говорить с тобою…
И кастелян низко поклонился, успев бросить на князя хитроватый взгляд.
…Влад принимал османа в Обеденном зале. Движимый злобой, он нарочно поставил перед собою разное вино, зная, что многие правоверные мусульмане считают его употребление за великий грех. Тут же лежал наспех зажаренный на вертеле поросенок — как известно, вкушать свинину мусульманам тоже не полагается, и даже ее запах и вид для них неприятны и греховны.
Теперь князь сидел на своем обычном месте за столом и сквозь череду графинов тонкого стекла и подымающийся от поросенка пар разглядывал посланника.
То был молодой еще человек с красивыми, очень тонкими и точными чертами лица, одетый во вполне приличный европейский костюм. На поясе тоже висела не турецкая сабля-килич, какой привык пользоваться и сам Влад Дракул, а длинный двуручный немецкий гросс-мессер. Оружие выглядело бедно — потертое, без каменьев и украшений, но именно это выдавало в посланнике настоящего бойца, которому клинок нужен для сечи, а не для придворного хвастовства.
Звали османа Тункай Парс. После того как он представился и передал витиеватые слова приветствия от султана, в зале установилась гнетущая тишина. Это было не удивительно еще и потому, что князь Дракул и посланник встретились наедине. Ни кастеляна, ни гайдуков, ни советников в Обеденный зал не допустили, как и тех людей, что приехали с Тункаем Парсом.
Посланник стоял и терпеливо ждал, ибо Влад даже не предложил ему сесть. Умные черные глаза, похожие на крупные вишни, осторожно изучали помещение. Это не было пустое любопытство и тоже показывало боевой опыт: кто знает, вдруг через мгновение мирная беседа превратится в безжалостную схватку? Потому нелишне изучить входы и выходы, балки и подпоры, по которым можно взобраться, окна, из которых можно выпрыгнуть…
— Садись, — глухо сказал князь, сделав короткий жест в сторону простого деревянного кресла, стоящего по левую руку от Влада.
— Благодарю, господин. — Тункай Парс поклонился, прошел к креслу и сел. Кончик ножен гросс-мессера чуть слышно цокнул о каменный пол.
— Говори, зачем султан Мурад послал тебя. Только говори без этих ваших штучек, когда забываешь, с чего начал, и не дождешься, пока закончишь.
— Как тебе будет угодно, господин, — не стал прекословить посланник. — Султан послал меня с тем, чтобы рассказать о твоем сыне Владе…
— Что с ним?! — Князь даже привстал. Он никак не ожидал, что осман заговорит о молодом княжиче. О союзничестве против Хуньяди, о чем угодно — но не о княжиче…
— Он… Он пропал, господин.
Показалось князю или в глазах Тункая впервые промелькнуло нечто похожее на страх? Судьба гонца с дурными вестями бывает непредсказуема.
— Что значит — пропал?! Султан обещал мне, что с головы моего сына не упадет даже волосок, что он будет жить при дворе вместе со своим братом Раду так, как живут дети самого султана Мурада!
Влад Дракул грохнул кулаком по столешнице, отчего графины и бокалы откликнулись звоном и дребезгом.
— Как просил передать тебе султан султанов, хан ханов, предводитель правоверных и наследник пророка Владыки Вселенной, защитник святых городов Мекки, Медины… — забормотал было Тункай Парс, но князь встал и снова звучно опустил кулак на стол.
— Я же велел не делать этого!
— Строго говоря, меня послал вообще не султан Мурад, — быстро сказал посланник. — Я прибыл в благословенную Валахию по личному поручению молодого Мехмеда, наследника престола. Выслушай все, что просил передать мой господин, и потом решай, что делать со мной.
Князь медленно опустился на свое место и, не глядя, схватил графин. Полетела в сторону пробка, забулькало вино, наливаясь в большую серебряную кружку. От поросенка исходил тяжелый запах дыма и подгоревшего мяса.
— Если хочешь, пей, — буркнул Влад, отхлебнув. — Или, если тебе не по нраву христианская пища, я велю принести обычной воды из колодца и кушаний, которые позволяет есть твоя вера.
— Благодарю, господин. — Тункай Парс покачал головой. — Я предпочитаю сначала рассказать все, что поручил мне мой владыка Мехмед. Поесть я смогу и потом — если у тебя не пропадет желание угощать меня ужином.
— Тогда рассказывай…
Посланник кивнул и начал:
— Как я уже говорил, твой сын пропал, господин. Сначала все было хорошо — как и обещал тебе султан, княжич ни в чем не нуждался, подружился с моим господином Мехмедом и проводил с ним много времени в играх и беседах. Но потом… Потом княжича попытались убить, проникнув в его покои среди ночи.
— Кто посмел?! — возмущенно воскликнул Влад Дракул.
— По счастливой случайности, вместо княжича был убит его слуга, — продолжал Тункай Парс, казалось, вовсе не обративший внимания на восклицание князя. — После этого возмутительного случая мой господин Мехмед обратился к великому визирю Чандарлы Халиль Паше. Визирь приставил к вашему сыну телохранителя — я лично свидетельствую, что это искусный боец, много повидавший в жизни и с честью вышедший из самых опасных испытаний… Но и это не помогло. Княжич бесследно исчез.
— Как он мог исчезнуть из-под охраны, в султанском замке?! Как его могли похитить?
— Ни один человек не мог бы этого сделать, господин.
Тункай Парс сделал паузу.
— Что ты имеешь в виду?
— То, что сделал это не человек… Или не совсем человек, если угодно, господин. В Эдирне ходят страшные слухи, которые упорно пресекают, но они из-за этого лишь ширятся и ползут за пределы города… Говорят, господин, что ваш сын… Что он превращен силой черной магии в противное Аллаху чудовище, которое охотится по ночам на людей и пьет их кровь.
— Поколь?! Мерзкий упырь?! Мой сын Влад?!?!
Дракула вскочил, едва не перевернув огромный тяжелый стол. Покатились по столешнице бокалы и графины, расплескивая вино, падая на пол и разбиваясь со звоном. Тункай Парс сидел, потупившись и не смея поднять глаза на беснующегося князя.
— За что Господь послал мне это?! — кричал князь, воздев руки к небу. — То, с чем я боролся столько лет, что противно моему взору и разуму! И вот мой сын, моя надежда, — часть этого?! Но даже если наш христианский Бог не властен в стенах мусульманского Адрианополя — куда же смотрел твой Аллах, посланник?! Скажи мне!
Тункай Парс молчал по-прежнему, глядя на разлетевшиеся по камню осколки стекла. Князь выхватил из ножен саблю, которой совсем недавно снес голову собаке, и с размаху полоснул ею поперек стола. Старое дерево расселось под ужасающим ударом, но и сталь не выдержала — в руке у Влада Дракула осталась лишь рукоять с обломком лезвия.
Посланник не выдержал и упал на колени, ожидая, что беснующийся князь размозжит ему голову кулаком. Но Влад неожиданно тоже встал на колени напротив Тункая и, схватив его за плечи, горячо спросил:
— Что ты еще знаешь?! Рассказывай все, ничего не скрывай! Я обещаю, ты покинешь мой дом целым и невредимым, какие бы жуткие вещи ты ни поведал. Пойми, я был готов потерять сына, если бы его лишили жизни при помощи яда, клинка или стрелы. Но чтобы вот так… Пить человеческую кровь — это грех перед лицом твоего Аллаха?
— Страшный грех, — кивнул Тункай Парс.
— У вас есть поколи? Упыри?
— Я не знаю, о чем ты говоришь, господин, но я слышал о разновидности джиннов, которых называют гулями. Они живут в пустыне вдоль дорог и охотятся на путников, убивают, а затем пожирают их. Еще гули крадут детей, пьют кровь, воруют монеты, грабят могилы и поедают трупы…
— Ты видел такую тварь, посланник?
— Я — нет, но мой отец Йылдырай как-то убил двоих в горах, когда они напали на него и его спутника. Я видел трупы, которые истаяли с первыми лучами солнца, оставив после себя только вонючий пепел.
— Так что же творится в Османской империи, если в султанском дворце в Эдирне христианина, сына князя силой богопротивной магии могут обратить в такое существо? И что мне теперь делать, посланник? Как бы ты поступил на моем месте, скажи?!
Тункай Парс нерешительно произнес:
— Я не знаю, господин. И молю Аллаха, чтобы мне не пришлось задумываться об этом, говоря про моего сына…
— Ты не лжешь, — горько улыбнулся Влад Дракул и поднялся с колен. — Не лжешь, посланник… Ты смелый человек. Не каждый, кто знает меня, осмелился бы явиться в мой дом с такими вестями.
— Я выполнял приказ моего господина Мехмеда. Если мне суждено принять смерть — так тому и быть.
— Что еще приказал тебе Мехмед?
— Ждать твоих указаний, господин, и выполнить все, что ты велишь. А еще он клянется, что в случившемся нет его вины, что он всегда был другом Влада.
Тункай Парс выжидающе взглянул на Влада.
Князь стоял среди произведенных им разрушений. Он прекрасно понимал, что может велеть схватить посланника и содрать с него кожу живьем, засыпав затем солью или облив уксусом. Посадить на кол или милостиво отрубить голову, ведь Тункай Парс, по сути, ни в чем не виноват, так для чего мучить безвинного? Лучше убить сразу… Но Влад взял себя в руки. Ему нужен был человек, который доставит в Адрианополь письмо о союзе против Хуньяди. К тому же Раду…
— Хотя бы с Раду, надеюсь, все в порядке?
— Ваш второй сын чувствовал себя прекрасно, когда я уезжал, господин. Он опечален пропажей брата, но в остальном все хорошо…
— Вернемся же к Владу. У Мехмеда есть хотя бы подозрения? Есть на примете кто-то, кто мог похитить княжича?
— Да, в Адрианополе живет один перс, Синбэд… — Посланник замялся. — Он… Он ученый человек, занимается алхимией, и… И его побаивается сам султан.
— Вот как. Странно устроено все у вас, османов… В моих владениях все — ты слышишь, посланник? Все! — боятся меня, а я никого не боюсь! Да сядь ты уже! — С этими словами князь схватил Тункая Парса за плечо и рывком поднял с колен, потом пихнул на стул. — Перс, говоришь… А нет ли у него в услужении дрянного карлика с лысой башкой, которого зовут Мехрдад?
— Синбэду служат многие странные люди, — развел руками посланник. — В его башню войти не может никто, пока Синбэд сам того не пожелает. Когда пропал твой сын, мой господин Мехмед просил великого визиря обыскать башню сверху донизу. Почтенный Чандарлы Халиль Паша позволил это сделать, и я сам принимал участие в поисках, но мы не обнаружили никаких следов княжича.
— Надо думать, эта сволочь прячет его где-то в подземельях…
— Да, в башне может быть скрыто множество потайных помещений. Но мы обыскали все, что только могли. Еще раз скажу, что ты волен поступить со мной, как тебе заблагорассудится, господин.
— Я так и сделаю! — грозно сказал Влад, глядя прямо в глаза посланнику.
Тункай Парс смиренно ждал.
— Возвращайся обратно в Адрианополь, — буркнул князь, отворачиваясь. — Скажи моим людям, что я велел тебя накормить и дать все необходимые припасы на дорогу, а также охрану до границы. Мехмеду передай, что я вскоре пришлю письмо его отцу. И если вдруг будут новости о… о моем сыне…
— Мы тут же пошлем гонца, господин, — закончил за князя Тункай Парс. — На самом быстром коне, какой найдется в султанских конюшнях.
Пятясь и кланяясь, Тункай Парс покинул обеденный зал, и только когда дверь за ним закрылась, Влад Второй Дракул снова дал волю своему горю и гневу. Слуги слышали, как билась посуда, трещала мебель, а из горла князя вырывались бессвязные вопли. Старый кастелян покачал головой и сказал сам себе:
— Как бы не пришлось посылать за лекарем…
Но за лекарем посылать не пришлось.
К следующему полудню князь Влад уже рубился во дворе замка со своими гайдуками на тренировочных мечах. Правда, вчерашняя вспышка гнева изрядно лишила его сил, и теперь князь то и дело прерывал учебный бой, подбадривая себя вином из большой баклаги. Иногда он посматривал на синее, без единого облачка, небо, потому что еще вчера отправил с весточкой голубя и теперь ждал ответа. Князь понимал, что птица не успеет обернуться в два конца так быстро, но время слишком уж тянулось.
— Хватит! — крикнул наконец Влад, отбив удар копья, с которым нападал на него молодой гайдук Виурел, и отшвырнул в сторону свой меч. — Принесите что-нибудь поесть, да быстрее!
Хлеб с сыром и куриную ногу князь съел, сидя прямо на истоптанной траве. Слуги, памятуя вчерашнее буйство, опасливо старались не попадаться ему на глаза, и только кастелян Ворона стоял рядом в ожидании новых приказаний.
— Я много думал после разговора с османом, — проговорил князь, обгладывая кость. — Письма к султану давать ему пока не стал, так что войны не будет — тоже пока.
Влад не соврал — он, в самом деле, много думал, и даже хотел было послать всадника вслед за Тункаем Парсом и отдать ему письмо к султану с обещанием выступить против Хуньяди.
Дело в том, что Янош Хуньяди являлся личным врагом князя Дракула. Еще в молодости он показал себя талантливым военачальником и, хоть был далеко не знатного происхождения, поднялся до больших высот в Венгерском королевстве. Сначала Хуньяди во главе совсем небольшого отряда изгнал турок из сербской Семендрии. При его поддержке и помощи на венгерский престол взошел король Польши Владислав Ягеллон-Ягайло, который в награду сделал Хуньяди воеводой Трансильвании. Когда венгры затеялись воевать с турками, именно он нанес султанским войскам несколько серьезных поражений, а при Германштадте так умело повел битву, что войско Меджид-бея оказалось наголову разгромленным и обращенным в бегство. Армия Хуньяди потеряла тогда всего три тысячи человек против двадцати тысяч погибших турок.
У Железных Ворот Хуньяди с пятнадцатью тысячами ратников не побоялся выступить против войска Шихабеддин-паши, превосходившего его почти в шесть раз, и снова вышел победителем! В результате султану Мураду Второму ничего не оставалось, как запросить перемирия на десять лет, отказавшись притом от притязаний на Сербию и Валахию. Но мир оказался недолгим — Янош Хуньяди подбил короля Владислава отправиться в очередной крестовый поход против турок, уже второй по счету; первый состоялся в 1396 году и закончился поражением христиан. Король согласился и возглавил крестоносцев, в составе которых были сербы, болгары и боснийцы, а морем обещала поддержать Византия.
Поспешил на помощь королю и Влад Дракул, которому надоело платить османам дань. Князь привел с собой почти десять тысяч всадников — лучших из тех, что могли выставить Карпатские горы. Но когда Дракул увидел малочисленное крестоносное войско, он предложил Владиславу повернуть назад.
— Султан для охоты собирает людей больше, чем мы созвали с собой в поход! — убеждал молодого короля Влад, но тот слушал не его, а Хуньяди, который посмеивался и намекал на то, что Влад попросту струсил.
Поначалу битва и впрямь складывалась в пользу Христова воинства, и султан Мурад уже готов был отступить. Но тут молодой король Владислав решил совершить славный подвиг и лично убить султана. Хуньяди не стал его отговаривать … Влад Дракул сам видел, как на белом коне и с саблей в руке Владислав Ягеллон во главе небольшого отряда попытался пробиться к султану. Ему почти удалось это сделать, но тут один из янычаров, охранявших Мурада, убил коня Владислава, поверг короля наземь и одним ударом ятагана отсек ему голову.
Гибель короля обезглавила и крестоносцев. Лишившись руководства, теснимые и окружаемые турками, они начали отступать, а Янош Хуньяди, который должен был руководить войском после Владислава, позорно бежал с поля битвы и отступил к Дунаю. По пути остатки войск Хуньяди грабили валашские хутора и деревни, и Владу Дракулу не оставалось ничего, как схватить Хуньяди и бросить в темницу.
Но гнусный венгр из нее выбрался, уплатив большой выкуп, и даже стал регентом при новом малолетнем венгерском короле, приложив всю свою хитрость и изворотливость.
Теперь у Влада была отличная возможность отомстить подлецу, но он сдержался. Прежде чем искать союза с султаном Османской Порты, следовало спросить совета у магистра ордена Дракона, что князь и сделал, отправив голубя и попросив о встрече.
Самым странным было то, что Влад Дракул давно уже не ведал, кто является нынешним магистром ордена Дракона. После того как создатель ордена, король Сигизмунд, несколько лет назад умер в Моравии магистра вообще не было — по крайней мере, такие слухи доходили до князя. Сам Влад принял рыцарство спустя более чем двадцать лет со дня образования ордена и не имел там очень уж сильного влияния, особенно после кончины Сигизмунда, потому и о внутренних делах был осведомлен слабо.
Но орден существовал и действовал, пусть и покинули сей мир многие его славные рыцари. Влад знал об этом от двух соратников, с которыми регулярно общался, — воеводы Милоша и барона Отто. И цели ордена не менялись.
Голубь вернулся лишь назавтра. Магистр назначил встречу в укромном месте — возле озерца в ущелье, носившего жуткое название Гиблое. Князь Влад ездил на озеро в далекой юности и хорошо помнил дорогу. Вскоре он уже скакал прочь от своего замка. Один, без гайдуков, в легком панцире, при сабле и двух кинжалах. К седлу были приторочены переметные сумы и щит, украшенный изображением дракона.
Объяснять, куда и на какой срок он уезжает, князь не стал. Все дела он оставил на внебрачного сына Мирчу, который после ареста турками Влада даже был избран новым господарем Валахии, но ненадолго, будучи свергнут их коварным родственником Басарабом при поддержке все того же проклятого Хуньяди… Впрочем, Влад собирался вернуться поскорее, потому что впереди было много дел.
Правда, пока он даже не представлял, каких именно.
К Гиблому озеру князь добрался уже затемно. Зажатое стенами ущелья, оно поблескивало в свете луны. В камышах изредка квакали лягушки, шуршал ветер, где-то кричала ночная птица.
Поскольку о времени встречи магистр ничего не сказал, Влад расположился на ночлег. Привязав коня к большой старой раките, где тот спокойно принялся пастись, князь развел небольшой костерок и уселся рядом на плоском камне, глядя в подрагивающий огонь.
Он почти уже смирился с тем, что потерял сына. Тот, кто сделался поколем, не мог вернуться назад. Ни молитвы, ни языческие и колдовские действа не помогали. Нет, стать исчадием зла было очень просто, и, видимо, проклятый перс-алхимик Синбэд прекрасно это знал. Но обратного пути не существовало.
И, тем не менее, князь хотел посоветоваться с магистром и об этом, а не только о своем возможном союзе с османами.
Толстые сучья потрескивали в пламени, дым отгонял ночных кровососов, и Влад понемногу задремал. Ему снилась осада Константинополя — тогда он, совсем еще молодой, в войсках султана Мурада Второго участвовал в осаде Вечного города. Словно наяву, загрохотали осадные бомбарды, выбивая камни из городских стен. Скрипели канаты и рычаги баллист, в дыму истошно вопили солдаты, ржали кони… Однако осада не принесла султану славы — стены сокрушить не удалось, а решающий штурм был отбит. В обороне участвовали даже женщины и дети; вот и сейчас перед князем встала фигурка совсем юной девушки, бросившейся на него с коротким копьем в руках. Влад легко отбил жало копья в сторону и без сожаления разрубил хрупкую фигурку наискось… Но совсем скоро он уже отступал вместе с султанским войском, беспорядочно и позорно, поскальзываясь на телах умерших от ран людей и лошадей…
Влад встряхнул головой, отгоняя дрему, и принялся шевелить притухшие угли ракитовой веткой. Внезапно он почувствовал, как в шею ему чуть ниже затылка уперлось нечто острое и холодное.
— Кто ты и чего хочешь?! — спокойно поинтересовался князь, замерев. Его сабля-килич, именно такая, к которой Влад привык еще с осады Константинополя, лежала совсем рядом, достаточно протянуть руку, но неведомый враг успел бы ударить еще скорее.
— Чего?! — послышался глухой насмешливый голос. — Конечно же, твоей смерти, о, нерадивый господарь Валахии!
Князь почувствовал болезненный укол, и по его спине потекла струйка крови, сбегая под панцирь и рубаху.
Влад не стал раздумывать, чьей жертвой он так опрометчиво стал — лихого ли человека, грабившего по лесам одиноких путников, или знатного боярина. То, что противник узнал его, ничего не означало: мало ли, где он мог видеть господаря, да и знаки дракона на щите и облачении ясно говорили об его принадлеж-ности.
Нырнув вперед и вбок, Влад перекатился по земле, едва не угодив в костер, и горящей ветвью отбил удар тесака. Да, у нападавшего был в руке именно венгерский тесак — короткий, слабо изогнутый и заточенный с одной стороны. Недостойное оружие, которое обычно использовали грязные крестьяне и бедные воины, годившееся более для того, чтобы рубить хворост, нежели для честной битвы.
О нет, не в руке — в обеих руках! Два тесака со свистом описали в воздухе круги, отражая свет костра. Вскакивая с земли, Влад Дракул успел рассмотреть своего врага. Высокий крупный человек в черненых доспехах, высоких сапогах, обшитых кольчужной сеткой. На голове — круглый шлем-армет, какие обычно носили итальянские рыцари, полностью закрывающий лицо клювовидным забралом и подбородником. Вот почему голос звучал так глухо, как из бочки…
Ночной гость не спешил и дал князю подхватить с земли саблю. Влад не счел это издевательством, скорее проявлением чести — все-таки он в любом случае оставался вооружен и защищен куда слабее, чем противник… Легкий панцирь и сабля-килич против двух более тяжелых тесаков и прочных с виду доспехов со шлемом.
— Кто ты?! — хрипло спросил князь, приняв защитную стойку.
Противник ничего не ответил и двинулся в атаку, умело орудуя обеими руками. «Сейчас бы щит», — подумал Влад, отступая назад так, чтобы между ним и нападавшим остался гаснущий костер. Ему-то как раз не приходилось думать о церемониях и правилах, здесь ведь не турнир. Поэтому князь поддал ногой малиновые угли. Во все стороны полетели искры, несколько головешек рассыпались, разбившись о нагрудник рыцаря. Тот глухо засмеялся и неожиданно легко перепрыгнул через кострище, одновременно целясь в голову и живот Влада.
Однако князь уклонился от удара в голову и отбил саблей удар в живот. Рука тут же заныла, приняв на себя всю силу тяжелого тесака — то ли дело противнику в толстых перчатках! Тот не останавливался; Влад уклонялся от смертоносной стали, метался, стараясь нанести врагу хоть какой-то урон, но почти безрезультатно. Несколько раз сабля отскочила от нагрудника и забрала, и лишь колющий удар в левую ногу пробил кольчужную сетку, но острие погрузилось совсем неглубоко. Тем не менее, враг начал прихрамывать, пусть и едва заметно.
— Может, ты все-таки назовешься, сын портовой шлюхи?! — издевательски кричал Влад, надеясь вывести противника из себя. — Я ведь должен знать, кого запеку на костре в этой жестянке?!
Враг не реагировал. Он проводил атаку за атакой, стараясь при этом не отступать далеко от костра, чтобы видеть Влада в его затухающих отблесках. Князь прикинул, не спастись ли бегством, скрывшись в темноте. Луна как раз ушла за тучи… Но ведь ночной гость знал, кто перед ним! Нет, покрывать себя трусостью, словно какой-нибудь вонючий Хуньяди, Влад Дракул не собирался. Он сделал несколько быстрых выпадов, от которых враг, впрочем, ушел, и… споткнулся о кочку.
Нет, князь не выронил саблю и даже не упал, лишь пошатнулся, удержав равновесие, но лезвия тесаков в тот же миг сдавили его шею с боков. Достаточно было сделать легкое движение, и они срезали бы голову Влада с плеч, как виденные им у персидских портных ножницы разрезают ткань…
— Подними забрало, — тяжело дыша, попросил Влад и уронил саблю в траву. — Я хочу видеть, кто меня убьет. Согласись, это справедливо.
— А ты все еще неплох, господарь, — произнес рыцарь и, сверкнув тесаками в свете вновь выглянувшей луны, убрал их за спину. — Если бы ты не споткнулся, то, верно, измотал бы меня… И, кто знает, как тогда кончилась бы наша схватка.
— Кто ты такой?! Я тебя знаю?
— Я?! — Рыцарь усмехнулся. — Знаешь ли ты меня? O quam misericors est Deus…
— О, как милосерден Бог, — машинально перевел с латыни Влад. — Магистр?!
— Ты просил меня о встрече, и я пришел. Прости, что не смог отказать себе в небольшой проверке. Ты сам знаешь, господарь, что орден давно уж не тот и его рыцари давно уж не те… Если ты не возражаешь, я не стану снимать шлем.
— Как тебе угодно, господин. — Влад торопливо опустился на одно колено. — Кто я такой, чтобы…
— Встань, встань… — перебил его магистр, потирая ногу. — Нужно заново разжечь костер. Осмотрим мою рану, хоть она и неглубока, а потом поговорим о том, о чем ты собирался со мной поговорить…
Влад Дракул с гайдуками ждал монаха на горной дороге, возле самой границы, как и было условлено. Места здесь опасные, потому князь взял с собой десяток гайдуков. Старшим хотел было назначить Мирчо, но в последний момент решил, что рановато парню командовать, пусть еще походит в низах. А поскольку верный Батя захворал глазами и стал совсем плохо видеть, старшим стал Пантилимон, большой мастер стрелять из арбалета и драться буздыганом [101]. Однако Батя все равно напросился, сказавши, что будет кашеварить, а дома ему сидеть нету никакой мочи, да и не хочет он брать в старости греха на душу, коли прибьет свою мерзкую старуху, а он о том думает все чаще и чаще. Зная, что Батина старуха, кривая Иляна, и впрямь была порою хуже любого черта, князь рассмеялся и дал согласие.
А смеялся Влад Дракул теперь очень редко. Больше думал и молился, хотя в голову лезли еретические мысли. Силен ли Христос против магии, что подвластна магометанину? И не проклят ли он, Влад, христианским Господом за то, что не раз брал сторону богомерзких османов, убивал и резал, считай, во славу их Аллаха? Даже встреча с магистром и данное тем обещание помощи не успокоили князя. Он мало спал, плохо ел, почти не пил вина и только до изнеможения упражнялся с саблей, памятуя свое досадное поражение у Гиблого озера.
Отряд князя стоял в сосновой рощице небольшим лагерем уже третий день. За это время успели по-походному обжиться: Петру подстрелил вепря, Гаврил и Флорин Поляк ловили в горной речке рыбу, поставили прочные шалаши. Сейчас уже смеркалось, на кострах жарилось мясо и варилась похлебка. В ожидании ужина все, кроме дозорных, собрались у костра, кое-кто откупорил баклажки, благо Влад этому не препятствовал.
— Эй, Батя! — позвал Мирчо старого гайдука. — Расскажи что-нибудь пострашнее, а то скучно сидеть вот так, и спать еще совсем не хочется…
Батя неторопливо повернул вертел, попробовал большой деревянной ложкой варево из котла и спросил:
— Я-то расскажу, да боюсь, что ты портки намочишь. А запасных, поди, ты не прихватил, так что ж нам, нюхать тебя потом до самого дому?
Гайдуки заржали, улыбнулся и Влад, который сидел в стороне на расстеленной шкуре.
— Портки?! — взвился возмущенный Мирчо. — Это я, а не ты поил радзивилловского дохлого поколя кровью из его же серебряного шлема под Варной!
— Видел, видел, — примирительно прогудел Батя. — Помню. Правда, поил его не ты, а господарь, ну да ладно… Что же вам рассказать? И надо ли к ночи про такое?
— Расскажи, — сухо велел князь. — Негоже воину бояться. Коли тут поблизости и в самом деле водится нечисть, так она и сама придет, без твоей сказки… А коли ее нету, то и накликать некого.
— Ну, раз господин приказывает… — Батя уселся поудобнее и начал: — Возвращался один гайдук домой из похода…
— А почему он один возвращался, а не с товарищами? — спросил Петру.
— Какая тебе разница! — зашикали на него. — Может, господин его с поручением раньше других отпустил, а может, ранили!
— И вот идет он, идет себе по лесу, уже и родная сторона скоро покажется, — с достоинством продолжал старый Батя, не обращая внимания на остальных. — Вышел к реке, потом вдоль берега, и тут попадается ему мельница. А надо сказать, что гайдук уже много лет как знал мельника Михая, что там жил. Вот и решил он проведать знакомого, а заодно перекусить, да и выпить, раз такое дело… Сели они за стол вспоминать старые времена, мельник еду выставил, вино, так и засиделись дотемна. Спохватился гайдук — пора ему! Михай и говорит: «Что ты, Гаврил!» — а гайдука того звали Гаврил…
— Прямо как меня, — радостно вставил Гаврил.
— «Что ты, Гаврил, пойдешь ночью, когда не видать ни зги? Да и в беду можешь угодить, у нас тут нынче опасно». — «Что же опасного? — спрашивает Гаврил. — Я тут каждую тропку знаю, с закрытыми глазами доберусь…» — «Не в том дело, — говорит мельник. — Знаешь ты деревню Моратина, что отсюда к северу?» — «Знаю, — отвечает ему гайдук, — как не знать». — «А знавал ли ты старика Коанду, что жил на выселках?» — «И старика Коанду знал; дрянной был старичишко, никто не любил его». — «Так вот, помер старый Коанда. Схоронили его, как положено, да только никто не знал, что он был колдун! Теперь ночами мертвец вылезает из своей могилы и ходит по деревне. Кого увидит — тут же схватит и потащит к себе, и после тех людей никто уже не видел… А одолеть его невозможно, потому как сила его тайная и не от мира сего».
— Тьфу ты, — пробормотал кто-то из гайдуков. Все внимательно слушали, только в котле булькала рыбная похлебка, да трещали капли сала, падающие в огонь костра с кабаньей туши.
— «Вот еще — стану я бояться покойника! Или он страшнее живого турка?!» — засмеялся Гаврил. Собрался и пошел — очень уж ему хотелось поскорее своих родичей увидеть.
— Небось жена у него чудо как хороша была, — предположил холостой гайдук по имени Дан.
— Ты бы, ясное дело, остался мельника объедать да обпивать! — ехидно заметил Мирчо, и все снова засмеялись. Дан обиженно запыхтел, а Батя сказал сердито:
— Будете перебивать — сейчас же рассказывать перестану!
— Все, все! — успокоил его Пантилимон и даже, поднявшись, помешал в котле и повернул вертел.
— Пошел гайдук к себе домой. А путь его лежал мимо кладбища. И вот видит он — горит на одной из могил костер, да жарко так… Ну прямо как наш! Стало Гаврилу интересно, подошел он ближе, видит — сидит у костра старый колдун Коанда и чоботы свои чинит. Хотел было гайдук бежать, да колдун уже заприметил его и говорит: «Что же ты, Гаврил?! Садись со мной к огню, а не хочешь, так идем со мной в деревню, вместе веселее!» — «Что же мне делать с тобою в деревне?» — спрашивает гайдук. «Ну как же?! Там нынче свадьба! Георге берет в жены Анну». — «Так нас туда не звали». — «Никто не посмеет нас прогнать, когда ты со мною!» — заявил тут колдун. Делать нечего, пошел гайдук с ним в деревню. А там и, правда, свадьбу гуляют. Увидали люди колдуна, перепугались, а гнать и вправду не берутся. Стал Коанда пить и есть, потом выгнал всех гостей и родственников из дома, поводил руками по воздуху, побормотал: молодожены и уснули. Тогда колдун вынул две склянки и шило, проткнул им руки невесты и жениха и стал вытягивать у них кровь. Вытянул и говорит Гаврилу: «А теперь идем отсюда!»
— Рубанул бы саблей подлюку! — снова встрял Дан.
— Сказано же было — не берет его ничто! По дороге Гаврил спрашивает колдуна: «А зачем тебе кровь?» — «Чтобы молодые померли. Завтра утром никто не сможет разбудить их, один я знаю, как вернуть их к жизни». — «Врешь ты все, — говорит мертвецу гайдук. — Если кто помер, того к жизни не вернуть». — «А я могу! Не веришь?! Нужно им сделать надрезы на пятках и немного их собственной крови пролить на эти раны. Склянка с кровью жениха у меня в правом кармане кафтана, а невесты — в левом». — «Может, и не врешь ты, — говорит гайдук. — Но вот уж про то, что тебя убить простой человек ничем не сможет, это уж точно брехня». Коанда засмеялся и отвечает: «Простой человек убить меня может, но очень тяжело ему будет это сделать. Наперво нужно взять ему сотню вязанок осиновых веток и развести из них костер. Как он разгорится — тут меня в огонь и бросить. Но и это не все: из меня тотчас полезут змеи, черви и другие гады, станут вылетать вороны и летучие мыши. Всех их тоже надо словить и бросить в костер, а если хоть одна удерет — то в этой твари и я спасусь!» — «Вот как, — говорит Гаврил. — Что ж, вот мы и до кладбища уже пришли; пожалуй, пора мне домой». — «Э, нет! — смеется мертвец. — Ты думаешь, зачем я тебе все это рассказал?» — «А зачем?» — «Да затем, что сейчас я тебя разорву на части, мозги съем, а из сердца и печенки похлебку себе сварю!»
И кинулся колдун на гайдука. Но Гаврил того ожидал, выхватил саблю и давай колоть и рубить мертвеца. Отрубит ему руку — рука назад прилипнет, отрубит ногу — и нога так же, отрубит голову — голова прикатится и снова на шею сядет. Однако и колдун никак не может Гаврила ухватить да разорвать, до того славно Гаврил саблей отбивался… Но чувствует гайдук, что его силы уже на исходе, да и сабля вся затупилась и зазубрилась. Колдун радуется, что его сторона берет. И тут вдруг запели петухи — старый Коанда, покамест бился, совсем забыл, что после петухов ему в божьем мире места нету. Как стоял он, так и повалился наземь. Гайдук такое дело увидел, порубил его саблей в капусту, прикрыл до поры травой, склянки с кровью забрал и пошел в деревню.
Высоко в ветвях деревьев забила крыльями сова, заухала. Флорин Поляк сплюнул и выругался:
— Чтоб тебя в аду спекло, чертова лоханка!
«А что, если с этими людьми придется биться против стригоев и поколей? — подумал князь, сгоняя со щеки комара. — Выдюжат ли? Мирчо храбрится, говоря про рыцаря, но сам-то смотрел ой как боязливо… Хотя какое там биться, если собственный сын… Эх!» Князь даже махнул рукой, отгоняя горькие мысли.
Батя тем временем продолжал:
— Приходит Гаврил в давешний дом, где свадьба была, а там уже молодых оплакивают. Увидали гайдука и давай кричать — он, мол, вчера с мертвецом приходил, не иначе, слуга его, давайте же убьем его скорее! «Постойте, — говорит Гаврил, — я могу ваших молодых прямо сейчас оживить». Сделал все так, как научил его мертвец, и молодожены тотчас ожили. Родные и гости стали радоваться, золотых полные карманы Гаврилу насыпали, хотели дальше свадьбу играть, но гайдук вместо того велел созвать крестьян и наделать сотню вязанок из осиновых веток. Принесли они хворост на кладбище, положили порубленного колдуна на кучу хвороста и подожгли, а сами вокруг стали — кто с лопатой, кто с молотом, кто с мечом или щипцами кузнечными… Как стал гореть Коанда, в самом деле полезли из него черви и гады, полетели нетопыри и вороны… Однако крестьяне с гайдуком сбивали их и бросали в костер, ни одной твари не дали уползти. Так мертвец и сгорел дотла. А Гаврил вернулся к себе домой, да еще с полными карманами денег, и стал себе жить без забот.
Слушатели помалкивали, хотя рассказ закончился. Старый Батя вернулся к своему котлу, а Мирчо задумчиво произнес:
— Знаю я одного Коанду в Романах… Тот, правда, еще не старик, но тоже мужик противный, не иначе, колдун и есть!
— Давайте-ка, братцы, спать, — предложил Дан, который, кажется, малость перетрусил.
— Кто ж на голодный желудок ложится? — возразил ему Петру.
— И то верно…
— Подавай ужинать, Батя! — приказал Влад Дракул, поднимаясь со шкуры. — А я пока пойду проверю дозоры…
Князь прекрасно знал, что дозорные начеку, ибо в его войске всегда была строгая дисциплина. Уснувший или даже отошедший по нужде в лучшем случае получил бы плетей, а в худшем — лишился бы головы прямо на своем посту.
Стоявший у дороги гайдук Жаля укрылся так хорошо, что в темноте Влад даже не сразу нашел его.
— Все ли тихо? — спросил он, когда довольная рожа Жали высунулась из зарослей папоротника.
— Тихо, господин.
— Ладно, сейчас Петру придет сменить тебя, как поест.
— Спасибо, господин, — поблагодарил Жаля. Князь уже собирался идти обратно, как вдалеке, на дороге, громко фыркнула лошадь. Гайдук насторожился. Влад тоже прислушался — да, по каменистой поверхности ступали подкованные копыта.
— Кажись, едет кто-то… — прошептал Жаля. — Тот ли, кого ждем?
— Сейчас посмотрим, — сказал Влад, поправил на поясе свою саблю-килич и пошел к дороге, ломая мелкий кустарник. Жаля громко свистнул, давая сигнал остальным, и поспешил вслед за господарем.
«Козья нога» висела на толстом широком кожаном поясе гайдука Пантилимона, соединенная с ним металлическими заклепками. Ею цепляли тетиву, ногой упирались в стремя на конце ложи за луком и, откидывая корпус назад, взводили арбалет в боевое положение. От случайных выстрелов избавлял предохранитель, а специальная защелка не позволяла стреле выпадать из арбалета при опускании его вниз.
Сам Влад Дракул из арбалета стрелял не слишком хорошо, да и не нравилось, что больно долго нужно возиться с заряжанием. Лук нравился ему больше, но и его давно уже не брал в руки — как-то еще до турецкого плена потехи ради сбил коршуна в поле.
— Скоро арбалеты уйдут в прошлое, — словно читая мысли князя, произнес ехавший рядом с ним фра Бернардо. — Порох, господин князь. Придет порох.
— Порох хорош только для больших пушек, и то с ними слишком много возни, — возразил Влад. — Видал я ручницы у гуситов и таборитов, когда король Сигизмунд с ними воевал. Да, они пробивают всякий доспех…
— …А людей, не защищенных доспехами, могут свалить даже двоих или троих зараз!
— …Но заряжать их хлопотно, целиться неудобно, да еще и в плечо отдает так, что может переломать все кости… И фитиль всегда должен быть под рукой, а ежели дождь или сильный ветер?
— …Однако я видел, как во время осады Руана мэтр Жан застрелил из ручной кулеврины не менее трех десятков англичан!
— Хороший лучник настрелял бы куда больше. И потом, все эти ручницы — оружие для обороны. Со стены или из засады стрелять горазды, а в прямом бою — обуза.
— И все равно, господин, я считаю, что будущее ручного оружия за порохом, — покачал головой фра Бернардо.
Влад Дракул видывал в своей жизни множество монахов. Живых и мертвых, красивых и безобразных, тощих и пузатых… Видел он монахов со снятою кожей и монахов, поджаренных на открытом огне или на большой сковороде с прованским маслом. Но фра Бернардо был самым странным из монахов, когда-либо попадавшихся господарю.
Магистр ордена Дракона на берегу Гиблого озера рассказал Владу, что фра Бернардо — личный офицер по особым поручениям римского папы Николая Пятого.
— Этот человек умеет то, чего не умеют другие.
— И даже излечить моего сына?! — с недоверием спросил тогда князь.
— Возможно, и это. Я договорюсь с Ватиканом — папа предоставит его в твое распоряжение, тем более, насколько я знаю, фра Бернардо сейчас недалеко от валашских границ… От тебя потребуется лишь встретить его, высказать свою беду и проводить до южных пределов.
— Но что я могу дать взамен?!
— Что-нибудь дашь, — отмахнулся магистр. — Я думаю, Ватикану будет достаточно, чтобы ты допустил в свои земли католических священников, как давно уже хочет папа.
— А как же… — начал было князь, но магистр перебил:
— Янош Хуньяди? Я не буду возражать, если ты выступишь против этого крысенка, пусть даже он не враг Ватикану, а скорее наоборот. Если фра Бернардо спасет твоего сына, ты волен будешь поступать, как тебе заблагорассудится. Не в первый раз тебе скользить, как по льду, между двух сторон, имея свою выгоду, господарь.
Магистр был прав, и Влад не стал спорить. Но сейчас, глядя на монаха, он засомневался.
Фра Бернардо был одет в простое монашеское облачение, но под сутаной зоркий и опытный глаз князя заприметил металлический нагрудник. Сапоги монаха со специальной оковкой, заостренной на носах, — в драке они легко становились опасным оружием, о котором враг даже не мог подозревать… Длинный и, на взгляд Влада, чересчур тонкий клинок в отделанных коричневой кожей ножнах составлял видимое вооружение фра Бернардо, но почему-то Влад был уверен, что это далеко не весь арсенал ватиканского эмиссара.
Движения монаха были плавными и точными, как у дикой кошки, серые глаза, обрамленные чрезвычайно длинными ресницами, пронзали насквозь, а на коне он держался, как прирожденный всадник. Почти все монахи и попы, которых видел Дракул раньше, верхом сидели, как собака на заборе, и многие предпочитали потому лошадям осликов и мулов, а еще лучше — повозку с мягкими подстилками, услаждающими их седалища.
Княжеским гайдукам фра Бернардо не понравился, Влад это видел. Он был католиком, а к ним простонародье относилось с подозрением. Да и сам монах вел себя несколько надменно: общался только с князем, даже ел обособленно из своих запасов — какие-то хлебцы и копченое мясо. От пары глотков из князевой баклаги, впрочем, он не отказывался и угостил в ответную сантуринским винцом, которое вез в стеклянной фляге, искусно оплетенной серебряным шнуром. Князь отметил про себя, что после его губ фра Бернардо не отер горлышко рукавом или ладонью, как делают обычно, если пивший тебе неприятен. Однако это ровным счетом ничего не значило.
Влад вспомнил, как удивился он, увидав, что папский эмиссар приехал через хребты совершенно один. Ни охраны, ни слуг…
— Хуже нет, чем собирать с собой в дорогу целый караван, — пояснил тогда фра Бернардо, присаживаясь у костра. — Это все равно как оповестить всех встречных и поперечных, что ты идешь. А места тут глухие, и доброго самаритянина встретить значительно сложнее, чем лесных разбойников с кистенями и буздыганами.
Князь и сам прекрасно понимал, что после многочисленных войн и междоусобиц многие прикинули, что на лесной или горной тропе можно за день заработать больше, чем пахать землю и растить урожай или скотину. Бывшие солдаты, разоренные теми же солдатами крестьяне, беглые крепостные — и господарские, и принадлежавшие служилым боярам-куртеням…
Влад Дракул хорошо помнил восстания Фогараша и крепостных крестьян, работавших в Мараморашских соляных копях, когда они обозлились настолько, что громили замки и захватывали города. Дворянское ополчение во главе с воеводой Ласло Чаки ничего не могло поделать, и пришлось принять то, что требовали подлые смерды: в том числе право свободного перехода к другому хозяину и наказание за произвол по отношению к крестьянам. Но только для вида — потом войска взяли Коложвар, где ютилось самое гнездо черни. То-то развешивали потом на стенах их главарей!
Но изрядно их и поразбежалось по лесам. А, как известно, если собака или волк попробует человечьей крови, то непременно захочет еще. Так и быдло, вкусив крови господской и свободы, уже не возьмется за плуг и не сядет к гончарному кругу…
Да и места лакомые, что говорить. По здешнему торговому пути из Кракова к Черному морю чего только не везли… С запада, из Ипра, Лувена и Кельна, привозили сукна и бархат, из Львова — литовское полотно и оружие; в Польшу отправляли скотину, вино, кожи и меха. Из Валахии вывозили соль, медь и зерно. Кого тут только не встретишь с тяжело груженными возами — и немца с французом, и русского, и армянина, и грека… И точно так же каждого можно было найти в овраге, раздетого донага и с перерезанным горлом.
…Фра Бернардо неожиданно привстал в стременах и поднял руку.
— Тихо! — воскликнул он.
Влад и гайдуки вопросительно уставились на монаха. Тот напряженно вслушивался в обычный лесной шум: деревья скрипят, ветер шумит, птицы да звери возятся в траве и кустах.
— Наверное, показалось… — пробормотал фра Бернардо. Кто-то из гайдуков презрительно усмехнулся трусости надменного спутника, но тут спокойный и привычный лес ожил.
Из незаметных доселе, искусно сделанных укрытий на небольшой княжеский отряд бросились люди. Они визжали и ухали, словно черти в аду, да и с виду напоминали все тех же чертей. Одни — голые по пояс, грязные, другие — обмотанные плохо выделанными свмердящими шкурами. На некоторых надеты были ржавые и измятые части доспехов, но видны были и дорогие латы, с чеканкой и позолотой; среди лысых и заросших густым волосом голов попадались древние шлемы-баррельхельмы, напоминающие ведра, и простые франкские каски.
Оружие тоже было самым разным: выщербленные старинные мечи, бог весть, откуда извлеченные, сверкающие турецкие и венгерские клинки, многочисленные тесаки наподобие тех, которыми столько хлопот доставил Владу магистр ордена Дракона… Буздыганы и топоры, косы на длинных рукоятях и обычные дубины, вырезанные из прочных древесных корневищ.
Опытным глазом воина Влад Дракул успел оценить количество напавших — что-то между тридцатью и сорока. Не слишком много, если считать неумелых крестьян против обученных, прошедших огонь и воду гайдуков. Но лихие люди напали внезапно, да и кто знал, что имелось у них за плечами. В лесу прятались и бывшие бояре, помнившие не один боевой поход, и опытные ратники…
Влад выхватил саблю и с ходу рассек наискось кинувшегося к нему бородача с рогатиной, концы которой были окованы железом. Отбил щитом стрелу — так, стало быть, у них есть еще и лучники, только этого не хватало…
— Вперед! Вперед! — громко закричал князь. Но прорываться было уже поздно, если вообще возможно. Вокруг кипела битва, причем варнаки старались спешить гайдуков. Вот с истошным ржанием упал конь Петру, придавив всадника; рядом с ним, уже пешим, бился Жаля. Изрыгая проклятия и богохульства, широко размахивал буздыганом Пантилимон — от его арбалета сейчас не было никакого толку.
Князь оглянулся на фра Бернардо — тот безуспешно пытался выдернуть из плеча стрелу. Монаха нужно спасать, ведь от него зависела жизнь сына, а гайдуки… Что гайдуки? Коли получится отбиться, то и хорошо, а коли нет…
— За мной! — крикнул Влад, пришпорив коня. Францисканец услышал и, на ходу смахнув своим тонким клинком чью-то голову с широко раззявленным ртом, поскакал следом. Влад еще успел оглянуться на свой отряд. Последнее, что он увидел, был старый Батя, поднявший над собою трепыхающееся тело разбойника и с натугой бросивший его в набегавшую толпу. Через мгновение сцена битвы уже скрылась за поворотом — кони уносили князя и раненого монаха прочь.
Они скакали долго, хотя у нападавших вроде бы не было всадников, которые могли пуститься в погоню. Наконец остановились и спешились, отошли в сторону от дороги, где между корнями сосен бил небольшой ключик. Влад привязал коней к дереву, мимоходом осмотрев их — нет, слава богу, ничего кроме царапин… Вернулся к монаху. Тот заметно побледнел, широкий рукав сутаны весь промок от крови. Самодельная стрела все еще торчала в плече.
— Нужно осмотреть твою рану, — сказал Влад, вынимая кинжал.
— Ты бросил своих людей, — безразличным тоном промолвил фра Бернардо, освобождаясь от сутаны.
— Мне важнее было спастись самому и спасти тебя. Я ценю своих гайдуков, ты не подумай, монах… — процедил сквозь зубы князь, распарывая кинжалом плотную ткань сутаны и нижнюю рубаху. — Но слишком ты мне нынче дорог. Дороже, наверное, чем самому папе римскому Николаю. А мои ребята и без меня могут покрошить этих псов. Ну а не повезет так не повезет… Ты сам воин, ты знаешь.
— Я знаю, — кивнул фра Бернардо, косясь на плечо. — Что там?
— Погоди, я выдерну стрелу, — сказал Влад и тут же сделал это, монах лишь слегка поморщился. Стрела была убогая, наконечник прямой, без зазубрин, и вышел легко, вырезать или проталкивать насквозь не пришлось… Но что это за коричневая дрянь?! Неужто яд?!
Князь подозрительно обнюхал наконечник, покривился и сплюнул. Сломал стрелу и злобно отшвырнул обломки прочь.
— Что там? — с легкой тревогой спросил францисканец.
— Эти сволочи иногда мажут свои стрелы дерьмом… — пояснил Влад. — Рана загрязнена… Ты понимаешь, что это значит?
Сам князь не раз видел подобное. Легкий порез или неглубокая рана начинали гнить, распространяя отвратительный запах, из них вытекал желто-зеленый гной, а раненый бился в горячке и угасал. Кое-кто, конечно, выздоравливал, но если под рукой находился знающий лекарь, да и то в основном приходилось уповать на Господа. А Господь не всегда снисходил до помощи.
— Нужно промыть вином… — спохватился князь.
— Да, хуже не будет, — согласился монах, который почему-то совершенно не выглядел опечаленным. — Не волнуйся за меня, князь. Думаешь, рана загниет?
— А разве нет?
— Если я взялся излечить твоего сына от одержимости кровью, как ты думаешь, разве не смогу я вылечить себя от такой мелочи? — с улыбкой спросил фра Бернардо. — Но вино неси. Думаю, сейчас самое время немного промыть… меня изнутри. Ибо как сказано в Псалтыре: «Ты напояешь горы с высот Твоих, плодами дел Твоих насыщается земля. Ты произращаешь траву для скота, и зелень на пользу человека, чтобы произвести из земли пищу, и вино, которое веселит сердце человека, и елей, от которого блистает лице его, и хлеб, который укрепляет сердце человека».
И князь Влад Второй Дракул, словно кухонный мальчишка, послушно побежал к мирно пасущимся коням за притороченной к седлу баклагой.
А взяли их сразу же, как только Влад закончил перевязывать рану францисканца куском чистого исподнего, что достал из своей сумы.
Вначале тревожно заржали кони, бросив щипать траву. Князь вскочил, но было уже поздно: в них целились двое конных лучников и арбалетчик, а со стороны дороги пешими подходили еще четверо. Выглядели они поприличнее давешних варнаков — богато одетые, с хорошим оружием, а того, что шел впереди, Влад и вовсе узнал.
— Что же ты, Мирон?! — укоризненно сказал он толстому усачу с красным, словно свекла, лицом. — Или на помощь мне пришел? Зачем тогда твои люди в нас целятся? Вели сейчас же, чтобы перестали.
— Вот уж не думал, что нынче такой улов будет, — прогудел боярин Мирон Табара. — Это как пойдешь на реку, думаешь, что вытянешь плотвичку, а там — щука размером с попадью! Сам господарь! Да еще и монах с ним, поди ж ты…
— Так это твои люди устроили нам засаду на дороге?!
— Мои, а чего ж, — боярин с достоинством покрутил длинный ус. — Я тут прикинул однажды — чем ловить да бить лесовиков, не лучше их к делу приставить?
— Приставил? — мрачно спросил Дракул.
— Как видишь, господарь. Не к сохе же их снова гнать, правда? А так — не поверишь, прибыли куда больше приносят! А всего-то и надо их не гонять, не травить, когда прижмет — барана или пару мешков проса им кинуть… Леса мне жалко, что ли? А? Пускай живут!
— Добрый ты, Мирон, — покачал головой князь.
Боярин усмехнулся и дал знак своим спутникам подойти. Те споро связали руки Владу и фра Бернардо, который до сих пор молчал и лишь с интересом наблюдал за происходящим. Забрали кинжалы, охлопали — нет ли еще где клинка. Влад испугался было, что заберут фигурку дракона, но на нее даже не обратили внимания, как и на дорогие перстни. Оно и верно, добро никуда не денется.
— Залезайте, — велел боярин, когда к ним подвели отвязанных коней. — Поедем ко мне в гости. Я человек гостеприимный, все знают!
— Чтоб тебя черти задрали, Красномордый! — выругался в ответ Влад, но боярин только расхохотался.
Мирона Табару по кличке Красномордый князь знал и не особо любил. Как, впрочем, и большинство остальных своих бояр. То были люди хитрые, себе на уме, доверять которым следовало очень осторожно. Держали они обычно руку того, кто сильнее, что не мешало им строить друг другу всевозможные козни, вплоть до смертоубийства.
Мирон, как ни странно, казался далеко не худшим. В нескольких походах он показал себя неплохим воином, брал с собою изрядное количество ратников, хозяином в своих приграничных краях слыл крепким и разумным, монетку к монетке складывал. Теперь князь понял, откуда у Красномордого монетки…
— Может, отпустишь? — поинтересовался он просто так, для разговора.
Мирон пожевал толстыми мокрыми губами, покашлял.
— Ты ж меня на кол посадишь, — рассудительно сказал он. — Какой мне тебя резон отпускать, господарь? Да и не понимаю я тебя. То с полячишками да венграми заигрываешь, то с турками обнимаешься… Нужен нам такой господарь? По мне так вовсе ни к чему. И весь твой род таков — Мирча дня на троне не усидел, а остальных щенков так и вовсе ты сам к Мураду отправил в заложники… Никого и не осталось, чтобы тебя заменить. Вот как все удачно складывается, а? — боярин подмигнул. — И зачем бы мне тебя отпускать? Ты бы отпустил на моем месте?
— Нет, не отпустил бы, — согласился Влад, понимая, что по-своему Красномордый совершенно прав. Бояре больше всего ценили покой, а при Владе покоя им не было.
— Вечно тебе не сиделось, — продолжал тем временем бурчать Мирон. — То идешь османов воевать — крестовый поход, дескать. То вместе с османами Себеш и Брашов берешь. А когда дружок твой Хуньяди наши земли грабил после того, как вам под Варной наклали?
— Хуньяди мне не друг, — огрызнулся Влад.
— Потом-то не друг, а был друг! У тебя не поймешь, господарь… Ну и зачем ты мне, а? Вот монах — другое дело, — повернулся в седле боярин. — Ты, монах, из францисканцев будешь, не иначе?
— Ты не ошибся, боярин, — сухо ответил фра Бернардо.
— Это хорошо. Францисканцы богатые, хоть и гундосят про апостольскую бедность… Сколько за тебя отвалят выкупа братья, а?
— Мы — великий нищенствующий орден, боярин. Тебе ничего за меня не «отвалят», как ты изволил выразиться. Лишь помолятся о моем и твоем спасении.
— О моем, я уж как-то и сам помолюсь, — усмехнулся Мирон. — А ты брешешь все, поди.
— Хорошо богатство, в котором нет греха, и зла бедность в устах нечестивого, — парировал монах.
Дальше они ехали молча. Прямой дорогой к своему дому Красномордый везти их почему-то не стал, повел окольными путями, и добрались они нескоро.
Жилище Мирона походило на самого боярина — грузное и несуразное, с кучей нелепых пристроек. Дом окружал высокий частокол с башенками, на случай нападения неприятеля. Не замок, конечно, но с разбегу не возьмешь…
— Давайте их покамест в сарай! — распорядился Красномордый, грузно спрыгнув наземь. — Чуть позже я их на ужин приглашу…
Не развязывая рук, их втолкнули в дверь низкого бревенчатого сарая, свежесрубленного и пахнущего смолой. Окон в сарае не было, и лучи заходящего солнца проникали внутрь через несколько узких щелей под самым потолком. Но и этого хватало, чтобы Влад увидел лежащих на соломе людей.
— Кто тут?! — спросил он, когда за спиной закрыли дверь и лязгнул тяжелый засов.
— Господин? Ты, что ли?!
С пола неуклюже поднялся Батя.
— Как видишь… Кто с тобой?
— Пантилимон, только он без чувств валяется, ему дубиной по голове изрядно пришлось. Еще Дан, но он уж отошел. Вон, в угол стащил его… Остальных всех побили. А тебя-то как взяли, господин?
— Как-как… — сердито буркнул Влад. — Видать, прикинули, что конные могут и прорваться, еще один заслон впереди поставили. А мы в него, как карп в решето, и угодили.
— Дом-то, куда нас привезли, боярина Табары.
— Да он сам нас и полонил, собака. Разбойничков лесных прикормил, жирует. Садись, монах. Или так и будешь стоя ужина ждать?
Влад плюхнулся на солому рядом с Батей; монах садиться не стал, прислонился к стене.
— Что будем делать? — уточнил он.
— Да ничего. Отсюда не выбраться, бревна ж не прогрызешь… Подкопаться если попробовать…
— Я уж пробовал, — сказал Батя. — Камень сплошной.
— Не обиделся, что бросил вас? — спросил старого гайдука Влад. — Зло не затаил?
— Наше дело служивое, господин. Сами проворонили засаду, сами и поплатились. Я думал, вы с монахом спасетесь, а тут вон какое дело…
— Ну и ладно, — заключил Влад. — Ты хорошо тут пошарил? Серпа или другой железяки не завалялось?
— Нету ничего, совсем новый сарай. И, думаю, не для барахла строили, а для пленников вроде нас.
— Тебе нужно оружие, князь? У меня есть.
Влад недоверчиво посмотрел на фра Бернардо.
— Пусть твой человек развяжет мне руки для начала, — попросил монах.
— Что ж я, в самом деле… — опомнился князь. — Батя, руки нам развяжи! Мне первому! Ты сам-то почему не связан?
— Отчего же, был связан, — сказал Батя, принявшись за узел. — Да как приехал сюда, сразу освободился. Понамотали там веревки, а толку… Руки вязать — это не козу пежить, а здешние холопы ничего другого не умеют.
— Ну, ты потише, — одернул его князь. — Здешние холопы весь наш отряд положили. И сами мы в сарае сидим.
Старый гайдук сердито запыхтел.
Когда веревка упала на солому, Влад сам занялся руками монаха. Тот долго растирал онемевшие запястья, после чего уселся на пол и принялся стаскивать высокий остроносый сапог.
— Что, прямо сапогами станешь их бить? — с интересом спросил Батя. — Вижу, носы знатные, стальные…
— Сапоги сапогами, но у меня тут есть кое-что еще… — Фра Бернардо возился с подошвой. Что-то щелкнуло, звенькнуло, наподобие распрямившейся пружины, и в руке монаха оказался тонкий длинный стилет. Старый Батя присвистнул.
Фра Бернардо протянул стилет Владу.
— Держи, князь. Когда сильный с оружием охраняет свой дом, тогда в безопасности его имение. Правда, у святого Луки есть и продолжение: когда же сильнейший его нападет на него и победит его, тогда возьмет все оружие его, на которое он надеялся, и разделит похищенное у него.
— Знавал я одного Луку в Брашове, тоже умный был человек, — словно сам себе проговорил Батя.
Влад повертел в пальцах почти невесомый клинок. Казалось, его можно свернуть в кольцо. Рукоять небольшая, но не против меча же с ним биться, это потайное оружие, чтобы горло перерезать, брюхо вспороть, жилы подсечь…
— А сам-то как? — осведомился он, пряча стилет в рукав.
— У меня есть кое-что еще, — повторил фра Бернардо.
— Тут у Красномордого человек двадцать, да еще слуги, да мало ли, что в доме, — предостерег Батя. — Я обсмотрел, когда вели… Не справимся, поди.
— Не справимся — так помрем со славой, а не в загаженном сарае, — сказал князь. — Ты-то, монах, точно подумал? Может, тебе и вправду лучше выкупа дождаться? Сам понимаешь, вряд ли мы отсюда живыми выберемся. А твои братья, может, и впрямь бы заплатили, сколько этот боров стребует, ты же в Ватикане человек не последний.
— А как же твой сын?
— Не судьба, стало быть…
— Нет, князь, — решительно покачал головой францисканец. — Я с тобой. Я привык выполнять до конца все свои поручения.
— Ай да монах! — с уважением крякнул Батя. — Но как же нам наружу-то выйти?
— Я же сказал: добрый боярин нас на ужин пригласить грозился, вот и выйдем. А там уж решим, что дальше делать.
— Этак-то еще и поесть получится перед смертью! — заключил гайдук и похлопал себя по объемистому животу. Монах в ответ на это беззвучно засмеялся.
…Красномордый оказался верен своему слову — едва стемнело, как дверь отворилась, и на пороге встал человек с фонарем. За ним маячило еще несколько фигур. Фонарщик посветил внутрь сарая и удивленно воскликнул:
— Да они развязались!
— Негоже к валашскому боярину в гости со связанными руками идти, пес! — рявкнул в ответ Влад Дракул так, что тот испуганно отшатнулся. Кто-то из-за спины фонарщика произнес:
— Да ладно, куда они денутся со двора-то…
— Так это… — забормотал человек с фонарем. — Господин вас приглашает за стол…
— Приглашает — так и пойдем скорее, что встал?!
Князь оттер челядина плечом с дороги, за ним двинулся фра Бернардо, а вот гайдука остановили.
— Ты-то куда прешься, старая морда? Иди вон спи в соломе!
— Это мой человек! — крикнул Влад. — Без него и я не пойду!
С ворчанием Батю выпустили из сарая. Покойник и Пантилимон, так и не пришедший в себя, остались внутри.
Стол был накрыт в огромной зале и ломился от яств. Жирная чорба в мисках, печеные карпы, фасоль с салом, целый жареный гусь, лесная дичь, благоухающая уксусом соленая щука, горшки с тушеными бараньими кишками, мамалыга, сыр, фрукты, вина и напитки в графинах и кувшинах… Потрескивал огонь в светильниках, стоявших у стен в большом количестве и свисавших с потолочных балок.
Хозяина нигде не было видно. Огромное кресло, обтянутое красной тканью, пустовало.
— Коли гостей позвал, так и сам приходи вовремя! — сказал Батя и уселся на скамью, подвинув к себе гуся. Влад и францисканец переглянулись и тоже сели. Только сейчас Влад почувствовал, что весьма голоден.
Фра Бернардо простер над столом руки и произнес торжественно:
— В эту торжественную минуту восхвалим Бога, нашего Отца, и Единородного Сына Его, Иисуса Христа, Который родился от Пресвятой Девы Марии, чтобы быть Богом среди нас. Благодарим Тебя, Боже, Отче наш, за этот хлеб — плод земли и трудов человеческих. Сегодня он собрал нас вместе за одним столом, так же как собирает нас воедино у алтаря Хлеб Евхаристии. Господи, Ты Сам научил нас тому, как, преломляя хлеб, делиться с другими — любовью, доброжелательностью и миром. Надели нас всех даром совершенной любви к Тебе и к ближним и научи нас славить Твою отцовскую доброту. Через Христа, Господа нашего.
— Да уж, — буркнул Батя и разломал птицу руками.
Князь запустил ложку в чорбу. Монах внимательно осматривал стол, выбирая, потом взял грушу и принялся деликатно есть.
— Неплохо готовят у Красномордого, — заметил гайдук, обгладывая гусиную ножку и заедая ее целой головкой чеснока. Сплюнув чесночную шелуху, он добавил: — Надеюсь, он сюда отравы не положил.
— А ножей-то на столе нет, — как бы между делом сказал францисканец.
Да, Мирон Табара рисковать не хотел. Что ж, есть у нас для тебя подарочек, подумал Влад, и тут в обеденный зал вошел боярин с охраной. Четверо крепких парней встали у стен, все с саблями, а Красномордый, кряхтя, опустился в хозяйское кресло.
— Вижу, не стали ждать, — беззлобно прогудел он. — Ну и правильно, чего ждать, коли еда на столе. А уж если это последняя трапеза…
— Гадина ты, однако, Красномордый, — сказал Батя, прихлебывая прямо из кувшина. Красное вино потекло по подбородку, теряясь в густой щетине.
Мирон снова не обиделся.
— Может, и так. Мне бы за такие слова тебя под плети, конечно, надо… Ты — простой гайдук, а я все же боярин. Но ты ешь, Батя, ешь. Я как раз про тебя и говорил: с твоих родичей выкупа никакого, а старуха небось только рада будет. Жри, пока живой. И ты, господарь, уж не обессудь. Нет, сегодня ты не умрешь, я еще крепко подумаю, что с тобой делать… А ты, монах, прикинь, куда лучше за выкупом посылать. В Ватикан человека слать не буду, далеко и хлопотно, ты уж поближе что-нибудь придумай, будь добр…
— За меня не дадут выкупа, я уже говорил тебе.
Францисканец аккуратно положил огрызок груши на стол.
— Брешешь. Ладно, придется с тобой по другому поступить, коли так… Но не сегодня. Сегодня ты мой гость, монах. А гостей железом из горна не пытают, хе-хе…
Красномордый махнул рукой и зачавкал, не обращая внимания на присутствующих. То и дело он прикладывался к вину.
Некоторое время они трапезничали в тишине, как добрые друзья; хотя добрые друзья обыкновенно не молчат за столом, им всегда есть о чем пошуметь. Внезапно боярин словно опомнился, отпихнул от себя блюдо с объедками и сказал:
— Да что ж это я! Главного-то и не выспросил… А надо бы. Сам господарь едет по окраине, да с небольшим отрядом, а при нем — монах, причем непростой монах… С чего бы оно? Не расскажешь, господарь? А?
— В своих владениях я волен ездить куда пожелаю, когда пожелаю и с кем пожелаю.
— Это мои владения, господарь, — пристукнул кулаком боярин.
— В Валахии один владыка. А остальные — только псы, которые подбирают объедки и которых он волен по холке потрепать или плетью вытянуть.
Влад Дракул говорил так нарочно, чтобы разозлить Красномордого, вывести из себя. Покосившись на францисканца, он увидел одобрительный кивок.
— Ах вот как?! Я, стало быть, пес?! Зря ты так, господарь. — Боярин отказывался злиться. И то верно, они полностью в его власти, что попусту слюни пускать, когда можешь сделать с человеком, что заблагорассудится. — Обидеть меня хочешь, понимаю. Ну да я не обидчивый. Кому надо, поклонюсь, кого надо, в зад поцелую, как ты султана Мурадку, хе-хе. А?
А вот этого говорить боярину не следовало. Влад не знал, что за план был у францисканца, но тут уж не до планов. Схватив увесистый горшок, он метко швырнул его в Красномордого. Толстый боярин неожиданно ловко уклонился, пригнувшись; горшок вдребезги разлетелся о спинку кресла, вывалив на голову Мирона жирные петли тушеных кишок.
Фра Бернардо тем временем сделал несколько неуловимых движений рукой, и двое из мироновских гайдуков по его сторону осели на пол, схватившись за горло. Двое других кинулись на пленников, но на их пути встал Батя. Ухватив тяжелую скамью, на которой сидел, он, словно тараном, ударил первого гайдука в живот. Тот, икнув, отлетел в сторону, уронив саблю. Последний выбрал самую правильную тактику и кинулся к дверям, истошно вопя:
— На помощь, братцы! Убивают!
Сбивая посуду и поскальзываясь в пролитых лужах вина и соуса, Влад перепрыгнул через стол и воткнул стилет в шею Красномордого. Тот квакнул, словно гигантская жаба.
Фра Бернардо снова метнул что-то в убегавшего, но на сей раз промахнулся. Маленькая металлическая звездочка вонзилась в стену, глубоко увязнув в бревне. Подобного оружия Влад до сих пор не видел, но разглядывать было некогда.
В открывшуюся дверь навстречу убегавшему гайдуку повалила боярская челядь — кто с чем, спасать хозяина.
— Всем стоять, холопы! — крикнул князь, немного повернув стилет. Красномордый вскрикнул. — Еще шаг, и я прикончу вашего господина!
— Слушайте его, слушайте! — испуганно подтвердил Мирон.
Батя с глухим стуком поставил скамью на пол. Францисканец танцующим шагом подошел к мертвому гайдуку, поднял его саблю и осмотрел лезвие, критически покачав головой.
Челядь молча таращилась на Влада и облепленного бараньими кишками боярина.
— Пошли вон, — приказал Влад. — Чтобы никого на пути не попадалось!
Переглядываясь, боярские слуги стали отступать. Обеденный зал опустел, только стонал в углу, держась за живот, ушибленный Батей гайдук.
— Заткнись, — посоветовал ему Батя. — А то еще раз приложу, только по голове.
— Что дальше-то? — осторожно спросил Красномордый. От него дурно пахло, не иначе, обделался с перепугу, подумал князь.
— Дальше мы выйдем из дому, ты велишь своим людям подать повозку и выпустить нас со двора. А как отъедем подальше, я тебя отпущу. Если погони, конечно, не будет. А ты прикажешь, чтобы ее не было. Так, Мирон?
— Ты ж меня не отпустишь. Зарежешь.
— Слово даю. Коли понадобится, я до тебя и потом доберусь.
— Слова мало, — возразил боярин. — На медальоне поклянись.
— На каком еще медальоне?
— На том, что у тебя на шее висит. Дракон.
Владу не понравилось, что Красномордый знал о Драконе, но делать было нечего. Не убирая стилета от жирной шеи боярина, Влад свободной рукой нашарил за воротом медальон, извлек его и сказал:
— Клянусь, что отпущу тебя, как только пойму, что за нами нет погони и нам ничего не угрожает.
— Теперь верю, — буркнул боярин. — Дай хоть рожу оботру от кишок этих чертовых…
— А портки переменить тебе не надо? — ехидно уточнил Батя. — Больно дух от тебя нехороший.
— Не надо. — Красномордый вытерся расшитым рушником и бросил его на пол. — Я тебе не дитенок, чтобы в портки валить с перепугу. Так, воздух малость попортил от неожиданности.
Батя хохотнул.
— Идемте, — сказал Влад Дракул. — И чтобы без шуточек, боярин!
— Да понял я, понял, — вздохнул Мирон.
Боярские людишки тоже понимали, что жизнь их господина висит на волоске. Случись с ним что по их вине, сыновья Красномордого, которых сейчас дома, на беду, не было, по голове не погладят. Поэтому дворня быстро запрягла лошадей в большую четырехколесную повозку-каруцу и боязливо смотрела, как беглецы грузятся в нее. Принесли неподвижного Пантилимона, уложили поудобнее на сено. Покойника решили с собой не брать — если вдруг придется уходить пешком, не на плечах же тащить его…
Мирон пыхтел, боясь лишний раз пошевелиться — стилет Влада по-прежнему упирался ему в горло. На всякий случай францисканец связал боярину руки.
Батя взял вожжи, чмокнул и крикнул:
— Ну, пошли!!
Повозка проехала через торопливо распахнутые ворота и двинулась по дороге к лесу. Позади тревожно переговаривалась челядь. Вскоре ярко освещенный дом Красномордого остался позади, и над повозкой нависли густые ветви деревьев.
— Видишь, никто за нами не поехал, — сказал боярин. — Ты меня далеко не вези, мне ж ногами возвращаться, а я немолод, да и тяжел…
— Ничего, дойдешь, — жестко ответил Влад. — Моя воля, я бы тебя на ремни порезал, да ты хитер — на драконе поклясться выдумал.
— Поживи с мое… — с гордостью произнес Красномордый и умолк.
— Чем ты гайдуков-то положил? — поинтересовался у монаха Батя, правящий лошадьми. — Я и не разглядел.
— Вот, — францисканец показал металлическую звездочку с остро наточенными краями и отверстием посередине. — У меня в сапогах есть потайные карманы, а в них — сюрикены.
— Сюрикен… Занятная штука… Ловко ты, — похвалил Батя. — Я такого и не видал… Откуда ж оно?
— Издалека, — коротко ответил фра Бернардо. Он сложил руки на груди, устроился поудобнее рядом с лежащим Пантилимоном и, казалось, задремал.
Повозка ехала и ехала по ночной дороге.
— Глупость мы сделали, — ворчал старый гайдук. — Надо было жратвы с собой взять, а то я толком и перекусить-то не успел… Хорошо хоть сабли прихватили, хоть и дерьмо, а не сабли.
— Наши некогда было искать. И со жратвой некогда возиться. Дома наешься.
— Когда-то еще дома будем, — вздохнул Батя.
Без остановок они тащились до самого рассвета. Когда сквозь кроны деревьев стало пробиваться солнце, а на обочинах заблестели капли росы, повозка остановилась. Мирон Табара, не сомкнувший глаз, встревожено спросил:
— Чего это мы, господарь?
— Отпустить тебя хочу, — сказал Влад, подталкивая боярина. Тот выбрался из повозки, с трудом переставляя затекшие ноги. — Повернись спиной, руки тебе освобожу, — сказал Влад.
Красномордый повернулся. Влад одним взмахом стилета рассек веревку, потом еще двумя быстрыми движениями перерезал подколенные сухожилия боярина на обеих ногах. Толстяк с воплем повалился в траву и принялся кататься, причитая.
— Я не соврал тебе и не нарушил клятвы, — с ухмылкой глядя на него, напомнил Дракул. — Ты на свободе. Можешь отправляться домой.
— Перевяжи меня хотя бы! — молил Красномордый. — Я же кровью истеку!
— Сам справишься. От рубахи клок оторви, и все дела, — деловито посоветовал Батя, который с одобрением наблюдал за происходящим. — Господарь даже вены не задел. Ползи себе, авось и вправду доползешь.
Влад запрыгнул в повозку и велел:
— Поехали.
Позади раздавались крики боярина, пока совсем не пропали. Францисканец открыл глаза и заметил:
— Жестоко, но верно.
— Что с твоей раной?
— Все хорошо. Я же сказал — излечить ее очень просто.
— И ты уверен, что способен излечить моего сына?
— Да, князь.
— И как же, если не секрет?
Монах помолчал.
— Позволь мне вначале спросить, что за медальон, на котором боярин просил тебя поклясться?
— Вот, — Влад показал ему дракона и быстро спрятал за ворот.
Фра Бернардо удовлетворенно кивнул.
— Отчего-то мне кажется, что это явления одного порядка, — сказал он и из неприметного тайника под нагрудником извлек металлическую фигурку крысы. — Вот что лечит. Это убило гниль в моей ране и, надеюсь, сможет излечить твоего сына, князь.
— Излечить или повернуть вспять черное колдовство?
— Я полагаю, что дело тут не в колдовстве, князь, — с сомнением произнес францисканец. — Чаще всего магия и алхимия подразумевают под собой вполне обычные вещи. Ученые люди посрамили не одного шарлатана, как и святая инквизиция. Хотя я сам себя опровергну, потому что предмет, который я тебе показал, к науке никакого отношения не имеет. Я сам не представляю, как он действует…
— Он лечит все болезни? Воскрешает мертвых?
— Нет, воскресить он никого не в силах. Да и болезни лечит не все. Скажем, отрубленную руку на место крыса вернуть не умеет и сломанные кости сращивать — тоже. А вот лихорадка, чума и прочее ей по силам. Кстати, а что умеет твой дракон? Хотя нет, не говори мне, князь… В конце концов, это не мое дело.
— И Пантилимона не вылечит?
— Нет. Его стукнули по голове, тут крыса бессильна. — Фра Бернардо пощупал шею безмолвно лежащего на сене молодого гайдука. — Но он жив, сердце бьется, наполнение крови в жилах хорошее… Надеюсь, придет в себя, когда дома за ним обеспечат должный уход. К слову, князь, а зачем мы направляемся в твой замок? Мне не следовало бы удаляться от границы; надо продолжать свой путь в Эдирне, для чего же ездить взад-вперед?
— Но у вас нет ни припасов, ни нормального оружия… — Влад Дракул замялся. — Даже лошади и той нет.
— Мне много и не требуется. Лошадь я могу выпрячь из повозки, вам вполне хватит одной, а без седла я легко обойдусь. Вот эта сабля, — францисканец щелкнул ногтем по лезвию сабли, забранной у мертвого боярского гайдука, — хоть и плохо откована и наточена, тоже сгодится. Припасы я раздобуду в пути, тем более привык довольствоваться малым. Укажите мне дорогу и езжайте домой. У вас, полагаю, много неотложных дел впереди. А мне поскорее нужно прибыть к османам и излечить молодого княжича.
Влад задумался. Фра Бернардо был прав. В Адрианополе он сейчас куда нужнее, ведь кто знает, что происходит с сыном… Вдруг он окончательно превратился в чудовище и даже волшебный амулет францисканца не поможет? А ведь княжича надо еще найти, чего не смогли сделать даже великий визирь и Мехмед…
— Мы доберемся до развилки, и я объясню, как ехать дальше. Если ничего не помешает, к полудню ты доберешься до постоялого двора, им заправляет косой венгр Иштван. Это верный человек, скажи, что ты мой друг, — он накормит, положит припасов в дорогу, даст седло и даже может ссудить немного денег. Пообещай, что я все верну троекратно, — он знает мое княжеское слово.
На развилке они распрощались. Напоследок Дракул передал монаху письмо к султану Мураду, в котором изъявлял готовность выступить против Хуньяди. Хорошо, что их толком не обыскивали — это письмо для Красномордого оказалось бы более важной находкой, чем сам князь… Он тут же отправился бы к Хуньяди, и никакого ужина и тем более побега не случилось бы.
Батя выпряг лошадь помоложе, фра Бернардо вскочил на нее и сказал:
— Ночь прошла, а день приблизился: итак отвергнем дела тьмы и займемся делами света.
После чего, помахав рукой, он ускакал.
— Странный монах, — задумчиво сказал старый Батя, глядя вслед францисканцу. — Драться я бы с ним пошел плечом к плечу, а вот исповедоваться ему вряд ли стал бы, господин.
— Не твое это дело, Батя, — устало покачал головой Влад и хлопнул гайдука по плечу. — Поехали домой…
Влад Второй Дракул и его сын Мирча стояли на стене замка и, опершись на ограду, смотрели на приближающиеся с юга черные тучи.
— Ливень будет, — сказал Мирча.
Названный в честь легендарного Мирчи Старого, прозванного «валашским Шарлеманем», внебрачный сын князя мало напоминал храброго воеводу. Хотя он отважно сражался вместе с отцом под Варной, а после позорного поражения едва ли не больше других ратовал за казнь подлеца и труса Яноша Хуньяди, отец не рассматривал Мирчу как наследника. Да и побывал он уже Мирчей Вторым в отсутствие плененного Влада Дракула — недолго, уступив престол злокозненному Басарабу. Хватит.
Поэтому-то и держал князь своего незаконнорожденного отпрыска подальше от родового замка, на далеком северном порубежье. Но теперь, готовясь к решающему столкновению с непокорными боярами, вызвал бастарда к себе.
О своих переговорах с магистром ордена Дракона и секретной миссии фра Бернардо князь никому не рассказывал. По возвращении послал отряд во главе с неугомонным Батей предать огню поместье боярина Мирона Табары по прозвищу Красномордый. Батя вернулся с победой, сказав, что поместье нашел покинутым, забрал все, что было полезного из скарба, а дом, постройки и охранный частокол сжег дотла. Крестьяне же поведали гайдукам, что Красномордый приполз из леса чуть живой и с сыновьями и приближенными скрылся.
Влад по достоинству оценил поступок боярина. Не каждый молодой смог бы проползти столько без ног, а ведь Мирон был в годах, да еще и толст непомерно. Конечно, Красномордый теперь лелеет месть, но одним врагом меньше, одним больше — какая разница при таком их количестве…
Гайдук Пантилимон после удара по голове дубиной пришел в себя, но сделался странным. Сидел днями на лавке возле своего домика, качаясь взад-вперед, смотрел в небо, ни с кем не говорил. За ним ухаживала мать, а его девушка, узнав, что случилось с возлюбленным, вышла за другого. Влад хотел было для примера выдрать ее прутьями, но ограничился тем, что отослал ее вместе с мужем, тоже гайдуком, на дальний кордон. Матери же Пантилимона отсыпал золота и велел обращаться без стеснения, если возникнет какая нужда.
Добрался ли францисканец до Адрианополя, Влад Дракул мог только гадать. Увы, но дракон отчего-то не помогал ему. Князь никак не мог увидеть монаха, словно тот был защищен от его глаз. С другой стороны, фра Бернардо обладал не менее могущественным талисманом, и, возможно, его сила таинственным образом мешала Владу.
Зато за остальными он наблюдал невозбранно, хотя и старался пользоваться драконом как можно реже.
Обезножевший и исхудавший Мирон Красномордый прятался в глубоких пещерах. Иногда к нему наезжали люди, прятавшие лица, — всегда ночью, и шептались с ним в укромных местах так, что князь не мог разобрать ни слова.
Османский султан Мурад Второй горевал о том, что Хуньяди все набирает и набирает силу. Он без конца советовался с Чандарлы Хасан Пашой и прочими визирями, с сыном Мехмедом, даже с астрологами. В разговорах касались судьбы молодого княжича Влада — Мурад был встревожен тем, что его до сих пор не могут найти, а ведь это ставило под угрозу его возможный союз с Валахией против Хуньяди…
Несколько раз видел князь и своего сына Влада. Чаще всего одного, когда тот томился в тесной камере без окон, спал, свернувшись на полу под жесткой кошмой, или читал какую-то толстую книгу при свете свечи. Но несколько раз княжич являлся и в обществе перса, коего звали Синбэд, с его отвратительным карликом, а также красивой девушки, которая раньше не появлялась. Звали ее, насколько мог прочесть по губам сына князь, Тангуль. Бесовское, колдовское имя!
Проклятый перс уже не пытал княжича — напротив, он весьма учтиво беседовал с ним о вещах, порой совершенно непонятных Дракулу, наставлял, объяснял предметы и явления. Порой они гуляли по саду — только ночью, и это было еще одним свидетельством того, что Влад превратился в кровопийцу, солнечный свет для которых смертельно опасен. Но главное — Влад, казалось, полностью смирился со своей участью… А еще была эта девица, которая, как и Влад, никогда не выходила из башни днем. Несколько раз Дракон позволил князю понаблюдать за утехами, которым предавались черноволосая красавица и его сын, когда алхимика не было поблизости… и князь, скрепя сердце, вынужден был признать, что девушка превосходит в искусстве любви всех знакомых ему куртизанок. Поэтому князю все чаще казалось, что, даже если фра Бернардо доберется до Адрианополя и проникнет в покои Синбэда, толку не будет. Но попытаться стоило.
Нужно пойти да попробовать еще раз посмотреть, что делает францисканец. Вдруг он уже у Мурада… Но тут князя отвлек возглас Мирчи:
— Смотри, отец! Гайдуки кого-то везут!
В самом деле, далеко на дороге, опережая подползавшие тучи, появились несколько всадников. Меж двумя лошадьми были прикреплены носилки, а на них — раненый или мертвый.
— Идем вниз. — Влад поспешил к лестнице.
Когда они с Мирчей спустились, всадников еще не было. В открытых воротах стоял Батя.
— Все хуже с глазами, господин, — пожаловался он князю. — Скоро миску не стану видеть, ложку не туда суну…
— Скажи Вороне, чтоб вызвал еврея-лекаря. Он тебе очки сделает.
— Дорого же, господин! Я, небось, не боярин…
— Если я скажу — сделает.
— Да и неудобные они… Видал я, болтаются на носу, сваливаются… Куда с ними, если, скажем, биться случится с кем?
— Веревочкой привяжешь! Все! — Дракул отмахнулся от старого гайдука, показывая, что разговор окончен. Тот насупился.
К воротам подъехали всадники, старший спрыгнул с коня, сорвал с головы шапку и упал на колени перед князем:
— Господин, меня зовут Павелчо… Этот человек ехал мимо нашей деревни и упал без чувств… Мы решили поскорее отвезти его сюда, потому что сами ничего не могли сделать, но он, кажется, умер по дороге…
Дракула склонился над носилками. Покойник лежал ничком, в спине, аккурат напротив сердца, торчал толстый арбалетный болт. Князь взял мертвеца за голову, приподнял, чтобы глянуть в лицо. Незнакомый парень, совсем молодой. Зачем они его сюда притащили?!
— Эка невидаль — убили проезжего на тракте… Зачем его ко мне нести?!
— Он сам просил, — виновато сказал Павелчо. — Говорил, срочно надо к господарю, послали с известием…
Фра Бернардо?! Да ну, деревенский парень, явно из здешних, причем тут францисканец, который сейчас должен быть в далеком Адрианополе…
— Еще что говорил?
— Да он в себя почти и не приходил. Уже по дороге, как везли, очнулся и сказал: «Господаря предупредите, пусть остерегается…» А кого остерегаться тебе, не открыл. Помер…
Батя наклонился к мертвецу близко-близко, едва не уткнувшись пупырчатым багровым носом в рану. Ухватил пальцами арбалетный болт, выдернул. Повертел перед самыми глазами, протянул Владу:
— Глянь-ка, господин.
На болте нацарапана была буква P.
— Что это значит?
— Пантилимонов болт. Они с ребятами порой охотились, так чтобы ясно было, кто оленя или вепря завалил, пометки делали.
А арбалет Пантилимона остался у лесных разбойников боярина Красномордого. Снова он… Но от кого же ехал убитый и чего нужно остерегаться? Или болт и есть ответ на этот вопрос? О чем-то ведь сговаривался с ночными гостями Мирон Табара…
Князь велел схоронить покойника как полагается и отправился к себе. Он не знал, что фра Бернардо в этот момент действительно уже добрался до Адрианополя и как раз беседует с султаном во дворце…
— Я готов встретиться с Синбэдом, — учтиво произнес францисканский монах, стоя перед Мурадом Вторым. Султан тяжело вздохнул и взял с подноса финик.
— Тут вопрос уже не в алхимике, — сказал он. — Сын валашского князя попросту не может вернуться домой, потому что он не человек. Синбэд говорит, что княжич не может выходить днем из подземелий башни, потому что солнце для него губительно. Он больше не человек, он — чудовище.
— Это не мешает мне встретиться с персидским мудрецом.
— Я тебе не препятствую, чужеземец. Но я не могу заставить Синбэда принять тебя, потому что… потому что я не властен над ним.
Последние слова Мурад произнес с явной неохотой и принялся жевать финик. Чернокожие слуги-нубийцы ритмично работали опахалами над его головой в белоснежном тюрбане. Всем своим видом султан показывал, что беседа окончена, но фра Бернардо не отступал.
— А что ты скажешь о письме, что передал тебе Влад Дракул?
— Я рад, что он готов помочь мне против Хуньяди. И я с радостью отпущу домой его второго сына, Раду. Но более я ничего сделать не в силах.
— Так ты не властен на своей земле над каким-то чернокнижником, о сиятельный султан?! — неожиданно спросил францисканец, не скрывая иронии. — Даже если не можешь исполнить из-за этого данное другому государю слово?
Мурад с трудом сдерживал злость, но не справился с собой. Он пнул ногой в мягком, расшитом узорами башмаке блюдо, со звоном покатившееся по мраморному полу. Изысканные сладости полетели в разные стороны.
— Ты мне не указ, чужеземец, даже если принес полезные вести! — крикнул он.
— Я просто привык выполнять те обязанности, что возложены на меня Господом и папой Николаем Пятым. Позволь мне действовать самому, великий султан. Пусть никто мне не мешает, и я сам найду способ встретиться с Синбэдом. Я нисколько не порицаю тебя, ибо знаю: есть вещи, которые сильнее любой человеческой власти, даже власти над Османской империей. Осмелюсь предложить тебе следующие условия: если молодой валашский князь выйдет из подземелья днем…
— Это невозможно! — перебил султан.
— Это возможно, — мягко сказал фра Бернардо. — По крайней мере, я приложу все усилия, чтобы это случилось… Так вот, если молодой валашский князь выйдет из подземелья ясным солнечным днем и с ним ничего не случится, все поймут, что он — обычный человек, а не чудовище. Тогда ничего не помешает тебе отпустить княжича Влада домой…
— Делай, что хочешь, — кивнул Мурад, успокаиваясь. В самом деле, если этот христианский монах полезет на рожон, Синбэд или его жуткие помощники разберутся с ним сами, и он попросту исчезнет. И потом, виданое ли дело — вылечить кровопийцу?! — Я дам распоряжение, чтобы тебе никто не препятствовал. Ты волен ходить в пределах города где хочешь и когда хочешь. Но пеняй на себя, если с тобой что-то случится. Я более не ответчик за твою жизнь.
— Благодарю, великий султан, — с достоинством поклонился монах. — Надеюсь, все разрешится к нашей общей пользе.
Покинув дворец, фра Бернардо отправился перекусить. Францисканец мог обходиться самой простой и грубой пищей или не есть несколько дней вовсе. Однако он не видел смысла в том, чтобы голодать без нужды. К тому же в местах скопления горожан — на рынке, у мечети, в харчевнях и кофейнях — можно было подслушать интересные и полезные вещи.
Потому фра Бернардо направился в уличную харчевню, где заказал у расторопного хозяина-турка местное блюдо — жареную печенку.
Сами османы говорили так: «Если вы не ели печень в Эдирне, то вы печень вообще не ели!» Это было особое блюдо, которое готовилось с величайшим трепетом. Ведь самые лучшие мясо и молоко получаются из тракийских животных, вскормленных на ароматных травах этой зеленой части Османской империи. Тщательно промытая, обвалянная в муке тонкого помола и обжаренная в масле, печень просто таяла во рту, а особым образом замаринованные, острые, чуть кисловатые перчики разных размеров приятно обжигали язык.
Вот и сейчас монах наслаждался этим вкусным блюдом, запивая его ледяной водой из глиняного кувшина, который сохранял ее температуру даже в палящий зной. В харчевне кроме него никого не было, но, когда фра Бернардо уже заканчивал трапезу, приковылял карлик довольно отталкивающего вида. Высотой не более чем в половину человеческого роста, карлик был замотан в черную ткань так, что свободной была лишь одна рука. Одеяние уродца местами перепачкано глиной.
Чалмы или тюрбана он не носил, открывая взору лысую голову, усыпанную бородавками и буграми. Лицо карлика также было изуродовано и перекошено, а правый глаз закрывало бельмо.
Францисканец уже слыхал об этом зловещем человечке. Звали его Мехрдад, и являлся он слугой алхимика Синбэда. Он выполнял различные поручения перса, хотя почти не умел разговаривать. Вот и теперь карлик сунул явно испуганному хозяину харчевни маленькую записку. Турок, кланяясь, задом отступил за ширму и завозился там, чем-то бренча.
Карлик покосился на фра Бернардо, который учтиво ему улыбнулся; в ответ карлик скорчил гадкую гримасу и плюнул три раза на пол, очевидно, выражая презрение к неверному. Монах пожал плечами и демонстративно сунул в рот последний кусок печенки.
Тут вернулся хозяин, отдавший Мехрдаду несколько полотняных мешочков. Не обращая более внимания на европейца, карлик проковылял мимо. Как только он покинул харчевню, фра Бернардо бросил турку монетку в плату за обед и поспешил вслед за маленьким уродцем.
Искусство слежки францисканец изучил сызмальства и у таких мастеров, что могли стоять рядом с человеком на расстоянии вытянутой руки, а тот бы их не заметил. Ничего не заподозрил и карлик. Он шустро проскочил по узкой замусоренной улочке, потом свернул в пролом в старом глиняном заборе и исчез. Фра Бернардо последовал за ним и оказался на пустыре. Мехрдада нигде не было.
Монах с превеликим тщанием осмотрел груды битого кирпича, но небольшой деревянный люк, искусно замаскированный среди пыльных кустов сорняка, нашел далеко не сразу. Он осторожно взялся за железное кольцо-рукоять и потянул. Люк отворился. Вниз уходила округлая нора, вырытая в глинистой почве. Совсем неширокая…
— Что ж, — пробормотал фра Бернардо, — не следует торопиться. Лучше прийти к Синбэду, когда он будет ожидать этого менее всего. Хотя он, если подумать, этого совершенно не ожидает…
Францисканец вернулся на постоялый двор и с чувством выполненного долга сел писать донесение в Ватикан. Он никуда не спешил, руководствуясь ветхозаветными притчами Соломона: «Нехорошо душе без знания, и торопливый ногами оступится» и «Помышления прилежного стремятся к изобилию, а всякий торопливый терпит лишение». Тем более, он составил четкий план, как, впрочем, поступал и всегда.
А вот валашский господарь Влад Дракул сидел в своих покоях и думал.
И слова убитого не выходили из головы, и намеченный совет с боярами по поводу войны против Хуньяди вызывал опасения. Мирон Красномордый верно сказал, что правлением Влада многие недовольны. Уж не зреет ли заговор среди бояр? И подпитывает его небось все тот же проклятый венгр… Надо было в самом деле казнить его, как требовал Мирча. Одной заботой было бы меньше, причем какой заботой!
Постучался кастелян Ворона.
— Бояре уж собрались, — сообщил он. — Только вас и ждут, господин.
— Иду, иду… — сердито бросил Влад. Увидел на столе стилет, оставленный францисканцем, машинально сунул в карман кафтана.
Бояре в самом деле расселись по скамьям. Завидев вошедшего в залу господаря, поднялись и принялись почтительно кланяться. Не обращая внимания на поклоны, Влад прошел к своему месту и сел.
— Я хотел сказать вам, что решил примкнуть к османскому султану против Яноша Хуньяди! — объявил он, не откладывая. — Я знаю, что многие из вас воспротивятся, но уже отправил гонца к султану и ничего менять не собираюсь! Пусть каждый представит мне как возможно больше ратников и будет наготове. Когда выступать, я извещу особо.
Бояре молчали.
Князь обвел взглядом повернутые к нему лица: бритые и бородатые, молодые и старые, морщинистые и покрытые рублеными и резаными шрамами. А ведь кажется, пришли не все… Мирона Красномордого нету, это ясно… Влаху тут, и Михай Руп, и Чика… Тудоран, Беспалый Траян… А вот верного Станку Большое Лихо нету, на его поддержку Влад как раз очень надеялся. И дряхлого, но мудрого Талмаца нет. И еще нескольких…
— Не по нраву нам, господарь, твоя война, — встал Михай Руп. Остальные одобрительно загудели. — Негоже за Аллаха кровь проливать. Не наш он Господь.
— Не за Аллаха, а против предателя и труса Хуньяди! Он даже не валах, а дрянной венгр!!
— Да хоть бы и так. Хуньяди не мечется, как ты, между католиками и неверными! — крикнул Чика, тараща глаза от натуги.
— То есть вы не желаете мне повиноваться?!
Вот оно, подумал Дракул. «Господарю скажите, пусть остерегается…» Наверное, Талмац гонца послал, или Большое Лихо, или еще кто из тех, кого сейчас нет на совете… Да и в живых, поди, тоже нету…
— Не люб ты нам больше, Дракул!
Бояре повалили навстречу князю, вынимая на ходу сабли и кинжалы. Влад вскочил, перевернув кресло, и полоснул выхваченным стилетом по лицу завопившего Тудорана. Хотел было подхватить оброненную кем-то в суматохе саблю, но не успел, стал отступать к заднему потайному выходу из залы, но оттуда уже валили чьи-то гайдуки. Зала огласилась ревом и криками:
— Бери его!
— Вздернуть дьявола!
— Ну, Дракул, где твои друзья из ада?! Чего не помогают?!
— Тащите его на улицу, братцы!
— Надо его выблядка найти, Мирчу, он тоже где-то тут, еще сбежит!
Влад отмахивался стилетом, на него брызгала горячая кровь, мягко шмякнуло по щеке чье-то срезанное ухо. Но князя повалили, принялись совать кулаками в лицо, ломая зубы, пинать ногами. В сутолоке бояре и гайдуки промахивались, увеча друг друга, кто-то с верещанием пополз на четвереньках прочь, Тудоран размазывал по роже вытекший глаз. Наконец здоровяк Михай Руп расшвырял заговорщиков, схватил господаря за ворот окровавленного кафтана и поволок прочь из залы, говоря:
— Как собаки на кота, навалились… Казнить так казнить, зачем же на части рвать?!
Это было последнее, что слышал князь Влад, проваливаясь в черное смутное беспамятство.
Очнулся он во дворе замка, когда на него выплеснули бадью ледяной колодезной воды.
— Живой еще, — обрадовано воскликнул незнакомый гайдук, когда Влад открыл заплывшие глаза.
— Хорошо, а то негоже мертвому голову-то рубить…
— Во, шевелится… Глядите, чтоб не кинулся!
— Да он еле дышит.
— Кто его знает — поди, с самим врагом рода человеческого знался, ну как он ему помочь решит?!
Влад с трудом перевернулся набок, потер ладонью грудь под разодранным кафтаном, сплевывая острые осколки зубов. Дракона не было. То ли сорвали, пока били, то ли потерялся, пока Михай Руп тащил его на двор… Да и не помог бы дракон. Никто не поможет — магистр далеко, верных гайдуков во главе с Батей, наверное, побили… Где же Мирча?!
Словно откликаясь на мысли господаря, кто-то подбежал, громко топая, и доложил:
— Удрал щенок, и с ним несколько господарских людей. Пробились через наших, только и видели…
— Ладно, с ними после разберемся, никуда они не денутся!
— Да мы погоню послали, Беспалый за главного.
— Хватит болтать, господаря казнить надобно!
— Тащите его! Вот и плаха!
— Чика, топор неси!
Бояре перекрикивались, словно крестьяне, собравшиеся колоть особенно злобную и крупную свинью, которая и сама может завалить да загрызть. Словно бы каждый боялся взять нож и сделать первый удар, а что случись, так всегда можно сказать, что «все виноваты».
Наконец Влада подтащили к плахе, положили голову на выщербленную ударами топора колоду. Он закрыл глаза, надеясь, что теперь все закончится. Но рано радовался Дракул — вокруг зашумели, потом последовал удар ногой в бок, и знакомый голос прогудел:
— Небось, не чаял уже со мной встретиться, господарь? А?
Рядом с плахой на специально сработанном стуле с ручками, чтоб носить, сидел Красномордый. В руке он держал топор с широким лезвием.
— Зачем же? Я знал, что ты жив. Худую собаку всегда труднее убить, чем породистую. Правда, думал, что будет наоборот — ты на плахе, а я с топором.
— А оно иначе получилось. Обидно, поди, господарь?
— Не знаю пока. Обожди, я потом из рая к тебе в ад специально зайду, вот и поговорим. Заодно маслица на твою сковородку плесну.
Послышались смешки.
— Шути, господарь, шути, — беззлобно сказал боярин. — В последний раз шутишь. А там и Мирчу твоего поймаем… А? Ежели на султана надеешься, то не надейся. Зря. С нами теперь Хуньяди, он нынче регент при малолетнем короле Ласло, вся венгерская армия за ним!
— Не тот ли Хуньяди, что под Варной бежал, сломя голову, а потом наши земли валашские грабил? Не ты ли, Красномордый, его поносил, когда на ужин меня любезно приглашал? Не бывать Валахии под Хуньяди, пусть вы меня нынче убьете!
— Да что тут дальше говорить… — Боярин замахнулся, и тяжелый топор обрушился вниз.
…Мирча, бастард Влада Дракула, скакал на неоседланном коне прочь от Тырговиште. С ним было девять человек, включая старого Батю. Остальных перебили боярские гайдуки. Хромого кастеляна Ворону, который оборонялся на лестнице своей Водяной башни, из окна этой же башни и выбросили живым.
Куда податься, Мирча не знал. Он понимал, что остальные надеются на него, как-никак, наследник господаря… Тем более по пятам гнались боярские прихвостни.
— Настигают, господин! — крикнул сокольничий отца, серб Зоран.
Мирча оглянулся — в самом деле, взмыленные кони преследователей оказались совсем рядом. Из луков и арбалетов заговорщики не стреляли, наверное, хотели взять живьем, чтобы вдоволь потешиться. Впереди скакал Беспалый Траян, рядом с ним — двое его сыновей, Костин и Рипан. Мирча помнил их еще совсем маленькими, они вместе играли, вместе ловили раков в реке под берегом, вместе боялись привидения, живущего в развалинах старого дома в лесу…
Сдаться?
Но остальных убьют. А его, Мирчу Дракула, названного в честь храброго деда, запомнят как предателя-бастарда, труса, выступившего против собственного отца. Хуже подлеца Хуньяди.
Впереди замаячил холм, поросший редким лесом. Говорили, что это древний курган, под которым похоронены воины-великаны из незапамятных времен. Хорошее место, чтобы лечь рядом с ними, подумал Мирча и позвал своих:
— Давайте на холм! Сверху легче атаку отбивать, может, что и выйдет!
Лошадей пришлось оставить — они поскальзывались, не могли взобраться по крутизне. Мирча на прощание шлепнул по крупу своего гнедого, и тот резво поскакал обратно к Тырговиште. Бог даст, хорошему хозяину попадет в руки.
Беглецы вскарабкались на холм, двое втащили под руки запыхавшегося Батю. На самом верху торчал острый камень в человеческий рост, напоминающий клык.
— Спиной к камню! — скомандовал Мирча, доставая свой меч. — Умрем достойно, братья!
Преследователи уже спешились и тоже карабкались по склону, поросшему высокой пахучей травой и полевыми цветами. Сокольничий Зоран раскрутил пращу, камень врезался в лоб одного из гайдуков, и тот покатился вниз, крича и ругаясь. Второй камень выбил еще одного, кривоногого хорвата, но остальные неумолимо приближались. Мирча сделал шаг вперед и схватился с Рипаном. Сын Беспалого хрипел и скалил зубы, но боец он был так себе. Ударом тяжелого меча Мирча срубил его саблю у самого эфеса, а вторым движением проткнул насквозь там, где печень. Рипан упал, обливаясь кровью, его место занял брат Костин. Этот дрался получше; пожалуй, даже посильнее Мирчи. Княжич пошел на хитрость — увернулся, пропустил Костина мимо себя и толкнул в спину так, что Костин врезался с размаху в камень-клык. Не давая тому опомниться, Мирча с оттягом рубанул поперек спины, чувствуя, как подается плоть и лопается хребет.
Резко развернувшись на месте, Мирча приготовился встретить очередного противника, но все уже было кончено. Его спутники лежали замертво кто где, лишь старого Батю, пыхтя и хекая, топтали ногами человек шесть. Беспалый Траян с перекошенным от ненависти лицом кинулся на Мирчу, но его сдержали:
— Боярин, не лезь! Сами справимся!
— Сыночки мои… Детки-братики… — стонал Беспалый, упав на колени.
— По одному подходите, — велел Мирча. Но кинулись на него стаей, всего-то и успел княжич, что метнуть меч, словно копье. Лезвие вошло прямо в горло мордастому гайдуку, а потом Мирчу сбили с ног.
— Не убивайте! — кричал Беспалый. — Я сам!
Но убивать Мирчу и не спешили. Длинными кинжалами прибили руки к земле, словно распятому Христу, кривоногий хорват сел на ноги, придавил. Подошел Беспалый, плюнул в лицо липкой слизью, сказал:
— Ты ж с ними в детстве в деревяшки играл…
— Не знал тогда, что их отец предателем станет.
— Копайте могилу, — распорядился боярин.
— Чем? — развел руками гайдук.
— Мечами, саблями! Хоть зубами грызите, а чтобы могилу тотчас вырыли! — хрипло заорал на них Траян. Гайдуки поспешно принялись за работу, благо земля на холме была мягкая, жирная. Наружу лезли розовые дождевые черви.
— Тут бы сеять, — пробормотал кто-то.
Боярин опустился на корточки рядом с головой Мирчи. В руках он держал охотничий нож.
— Было у меня два сына, — медленно произнес он, дыша чесноком и луком в лицо княжичу. — А у тебя, Мирча, два глаза. Вот не стало у меня одного сына…
С этими словами Беспалый воткнул в левый глаз Мирчи острие ножа. Глаз лопнул, словно виноградина, голову прострелило жуткой болью. Мирча до крови закусил губу, понимая, что будет дальше.
— А потом не стало у меня второго сына, — продолжал Траян, втыкая нож в правый глаз.
Свет для Мирчи погас, в глазах плясало черно-красное, и словно из стога сена, из самой глубины, он услышал:
— Кидайте его в яму да засыпьте землей.
— Он ведь живой еще, господин! — робко заметил кто-то из гайдуков.
— Там и подохнет…
Мирчу подтащили к могиле, пинками сбросили вниз. Он упал набок и почувствовал, как сыплются сверху тяжелые комья. Они набивались в рот, в уши. Княжич пытался отплевываться, скреб землю пробитыми руками, но тяжесть наваливалась все сильнее, не давая дышать…
Притоптав землю, гайдуки уставились на боярина в ожидании приказов.
— Заберите моих сыновей, — устало велел тот и принялся спускаться к подножию холма, где мирно паслись кони.
Фра Бернардо полз, словно уж, по тесной норе.
Для карлика она была в самый раз, но францисканцу, пусть и не обладавшему излишним весом, приходилось трудновато. Он ввинчивался между стенок, изо всех сил помогая себе руками и ногами. Про себя монах молился, но то и дело от молитв его мысли обращались к этой проклятой норе. Порою казалось, что он застрял и не может двинуться ни вперед, ни назад, но, поборов волнение, фра Бернардо протискивался дальше.
Расстояние от пустыря до башни алхимика оказалось изрядным, к тому же подземный ход изгибался и прихотливо вилял. Несколько раз монах даже помянул дьявола, а в одном месте пришлось подкопать немного кинжалом, чтобы протиснуться.
Отовсюду сыпались пыль и глина, но глаза монах держал закрытыми, а рот был прикрыт повязкой. С потолка норы свисали длинные корни, в которых францисканец один раз запутался.
Когда фра Бернардо стало казаться, что тоннелю не будет конца и он, наверное, где-то пропустил нужное ответвление, нора неожиданно расширилась и закончилась камерой, в ней высокий монах смог выпрямиться во весь свой рост.
Он с наслаждением потянулся, сделал несколько упражнений, отряхнул глину с одежды и огляделся. Сверху сквозь решетчатую квадратную крышку пробивался лунный свет. Вот и выход. В глиняной стенке были вырезаны ступени — очевидно, чтобы карлик мог ловко взбираться наверх. Упершись носком сапога в одну из средних ступеней, фра Бернардо сдвинул крышку в сторону и вылез на воздух.
Башня черной громадой возвышалась в нескольких шагах. Нора выводила в ее внутренний дворик, куда, как понимал фра Бернардо, без ведома Синбэда и его охраны попасть было невозможно. Однако он находился здесь и вдыхал ароматы ночных цветов овевающих сад.
Впрочем, наслаждаться простором и свежим воздухом времени не было. Францисканец прокрался к стене башни и обнаружил там маленькую дверцу, в половину человеческого роста. Интересно, прикинул он, перс-алхимик построил башню с учетом размеров своего слуги-карлика или после проделал эту дверцу? А может, он всегда предпочитал карликов другой прислуге?
Где-то наверху лязгнуло железо, и фра Бернардо прижался к холодному камню, уже отпустившему накопленное за жаркий день тепло. Наверное, пошевелился один из стражников на балкончике, которых по стенам башни было несколько… Подождав немного, монах вернулся к осмотру дверцы. Разумеется, она оказалась запертой, но фра Бернардо тут же нащупал скважину для ключа. Из потайного кармана он извлек набор отмычек, сделанных для него по специальному заказу в парижской воровской гильдии, и принялся ковыряться в замке.
Его старания вознаградились практически сразу — видимо, труднодоступность самой дверцы успокоила ее хозяев, и они не стали вставлять еще и сложный замок с секретами. Петли были хорошо смазаны, и внутрь монах попал без лишнего шума. Там оказалась комнатка с оконцем и деревянная лесенка, уходящая вверх по узкой темной шахте. Покачав головой и еще раз помянув черта, фра Бернардо начал взбираться по ней, покрепче хватаясь за расшатанные перекладины.
Он карабкался, мысленно представляя высоту башни и свое продвижение. Вообще-то монах полагал, что самое интересное находится в подземелье, на нижних ярусах, но путь вел туда, куда вел, и выбирать не приходилось. Вверху забрезжил свет, и вскоре фра Бернардо высунул голову из квадратной дыры в полу. После чего ему на плечо наступила босая нога, и кто-то спросил по-турецки:
— А ты что тут делаешь, неверный?!
Францисканец, недолго думая, схватился за вторую ногу, оказавшуюся прямо у него перед носом, и дернул изо всех сил. Говоривший грохнулся на выложенный черно-белой плиткой пол, оказавшись полуголым янычаром с разбойничьей физиономией. Его широкий ятаган отлетел в сторону, но в планы монаха в любом случае не входило устраивать с турком бой. Он и сабли-то с собою не взял, иначе застрял бы с ней в подземном ходе… Потому фра Бернардо резво выскочил из проема в полу, бросился на ошеломленного янычара и нанес ему несколько ударов в висок. Поскольку в его перчатку вшиты свинцовые полоски, не было ничего удивительного в том, что турок тотчас потерял сознание и закатил глаза.
— Весьма поучительное зрелище.
Соскользнув с поверженного противника, фра Бернардо перекатился и увидел перса-алхимика. Он стоял в дверном проеме в виде арки и незлобиво смотрел на незваного пришельца.
— Эгемен не привык проигрывать, — заметил Синбэд на хорошем французском, как и насчет «весьма поучительного зрелища».
— Тем печальнее для него, — ответил по-турецки монах.
— Говорите на франкском, прошу вас, — попросил алхимик. — Мне полезно попрактиковаться. А вам повезло, э-э…
— Фра Бернардо. Посланник и представитель папы Николая Пятого, епископа Рима, викария Христа, преемника князя апостолов, верховного первосвященника Вселенской церкви, великого понтифика, примаса Италии, патриарха Запада, архиепископа и митрополита Римской провинции, суверена Ватикана, раба рабов божьих.
Францисканец специально именовал папу Николая полным его титулом, зная, как на Востоке ценится все пышное и цветистое. И только в последний момент сообразил, что произносит титул, умостившись седалищем на полу рядом с полумертвым янычаром.
— Встаньте, мой друг. Я слышал о вас, но не думал, что увижу. Насколько я понимаю, вы проникли сюда через тайный вход. Что вам помешало прийти как доброму гостю?
— То, что вас все боятся. — Фра Бернардо поднялся. — Так почему же мне повезло?
— Вы наткнулись на Эгемена, а он принадлежит к числу самых обычных стражей моего покоя. Вы могли встретиться с куда более непредсказуемыми противниками.
— Вроде живых покойников?
— О, вы многое знаете!
— Вам следует чаще бывать за стенами башни, — сказал фра Бернардо. — Люди и не такое рассказывают, и мне стоило большого труда вычленить из подслушанных разговоров относительно правдоподобные вещи. Правда, я не уверен, что ваши живые покойники — действительно покойники.
— Продолжим нашу беседу в более удобном месте, — любезно предложил перс. — Здесь множество весьма уютных комнат… Может быть, вы хотите вина или кофе?
— Благодарю, я ужинал, — вежливо отказался монах. — А что будет с этим?
Он ткнул носком сапога в ногу так и не пришедшего в сознание янычара.
— Умертвят, — пожав плечами, ответил Синбэд. — Надеюсь, от мертвого будет куда больше толку, чем от живого…
Ярко освещенная комната со стенами, забранными шелковыми портьерами с искусной вышивкой, и впрямь оказалась уютной. Фра Бернардо сел на ковер напротив хозяина; их разделял низенький столик, на котором стояла лишь изящная золотая вазочка с веткой жасмина.
— Итак, что же вы хотели? И почему, повторюсь, не пришли ко мне обычным путем?
— Я говорил с султаном Мурадом, но он предоставил мне разбираться самостоятельно. Дело в том, что я прибыл в Эдирне по поручению валашского господаря Влада Второго Дракула. Того самого, чей сын томится у вас в подземелье и, как уверен султан, безвозвратно превращен вашей магией в чудовище, питающееся человеческой кровью.
Алхимик тотчас помрачнел.
— Вот оно что… Я огорчу вас, фра Бернардо, но султан не солгал. Не во всем правда: моя магия к болезни княжича Влада не имеет никакого отношения. Я лишь развил в нем некоторые способности, уже вызванные хворью и показавшиеся мне… э-э, полезными.
— А что, если я возьмусь излечить молодого княжича? — спросил, прищурившись, францисканец.
Синбэд изумленно посмотрел на него и расхохотался.
Алхимик смеялся долго, вытирая слезы рукавом халата. Монах ждал, легонько барабаня пальцами по гладкой поверхности стола. Жасминовая ветка едва заметно покачивалась.
— Вы очень самоуверенны, — проговорил перс, отсмеявшись. — Я многие годы постигал знания, чтобы стать тем, кем я есть. И я знаю, что княжича вылечить невозможно.
— Но вы позволите мне попробовать? — настаивал фра Бернардо.
— Сколько угодно. Знаете, поначалу я собирался вас убить…
— Каким образом, если не секрет?
— Сам я неважный боец, хотя когда-то неплохо управлялся с клинками. В молодости… Эй, Мехрдад! — Алхимик громко прищелкнул длинными сухими пальцами. За спиной францисканца послышался шорох. Он повернулся и увидел, как из незаметной прорези в портьере высунулся карлик. В руке у него была короткая трубка, заряженная, как понял монах, отравленной иглой. — Мехрдад все время следовал за вами. Один мой знак — и вы были бы мертвы, фра Бернардо.
— Любой яд действует не моментально, — покачал головой монах и показал алхимику зажатый между пальцами левой руки маленький сюрикен в форме шестиконечной звездочки. — Я успел бы метнуть вот это. Кстати, тоже смазано ядом. А я, между прочим, регулярно принимаю противоядие — на всякий случай, вроде сегодняшнего.
— процитировал Синбэд, полуприкрыв глаза.
— Арнольд из Виллановы, — кивнул францисканец. — «Салернский кодекс здоровья». Я удивлен — полагал, что вы изучали только то, что добыто единоверцами.
— Любое знание ценно, и неважно, ваш Исса или же Аллах даровали его пытливому уму.
Алхимик снова прищелкнул пальцами, и карлик исчез. Фра Бернардо незаметно перевел дух — значит, сегодня он не умрет.
Пока не умрет.
— Что ж, я даю свое согласие, — продолжал тем временем Синбэд. — Мне-то известно, что излечение невозможно, но если вы так уверены…
— Если я вылечу Влада, вы отпустите его со мной в Валахию.
— Сколько угодно! Хотя… Я передумал, — неожиданно сказал перс. — У вас есть козырь, о котором я не знаю, иначе вы не явились бы сюда так смело… Я размышляю, убить ли вас или просто отпустить. Склоняюсь ко второму. Надеюсь, вы понимаете, что больше сюда не проникнете… Я не люблю подобные игры, но не хочу осложнений. Мне и так хватает забот. Больной княжич останется у меня, ему нечего делать в мире людей, ибо он давно уже не человек. Не будем же менять порядок вещей. Мехрдад проводит вас к выходу, и я надеюсь более не видеть вас, фра Бернардо, — по крайней мере, в моих владениях.
— Хорошо.
— Попытка была достойной.
— А вот я разочарован. Я не ожидал, что вы испугаетесь. Человек, которого боится сам великий султан Мурад…
Францисканец надавил на самолюбие алхимика и не прогадал. Перс насупился.
— Я вновь передумал! Пытайтесь. Но к молодому княжичу я вас не допущу. Сделаем так — в условленный день он должен будет выйти средь бела дня на солнце. У вас будет немного времени на общение с ним, читайте свои молитвы, давайте ему снадобья, делайте все, что заблагорассудится. Поскольку я не знаю способов излечения, их не можете знать и вы, потому что я изучал эту болезнь много лет, а вы — всего лишь христианский выскочка…
Похоже, Синбэд не на шутку рассердился и обиделся, подумал фра Бернардо. Нужно было с самого начала играть на этих струнах. Что ж, по крайней мере, согласие получено. А вот то, что княжича он сможет увидеть только в день их своеобразного состязания, весьма плохо. Крыса — а именно ее собирался использовать для лечения монах — должна воздействовать на больного как минимум несколько дней. Сразу ничего не получится… Что же придумать?!
— А когда вы проиграете, — говорил алхимик, — то уберетесь из Эдирне восвояси и более не вернетесь сюда никогда! Иначе вас постигнет жестокая смерть! Хотя… что я говорю! Влад разорвет вас, он выпьет вас до капли!
— Сомневаюсь, — усмехнулся фра Бернардо.
— И напрасно! — воскликнул окончательно разъярившийся перс. — Потому что у вас нет защитного амулета, а у меня есть!
— Амулетов, защищающих от кровопийц, не существует, — отмахнулся монах.
— Скажите лучше: вы не знаете об их существовании! — рявкнул Синбэд. — Между тем вот эта штука, — его рука нырнула в карман, — делает упырей кроткими, как овечки!
Фра Бернардо подался вперед, жадно уставившись на лежащий в ладони алхимика предмет. Это была серебряная пиявка в полпальца длиной. Одного взгляда на нее было достаточно, чтобы понять: предмет этот был сродни крысе и дракону.
— Откуда у вас это? — срывающимся от волнения голосом спросил францисканец.
— А вам-то что? — подозрительно прищурился Синбэд. — Ну, скажем, я нашел ее в подземелье разрушенной башни далеко на востоке…
— Она была там одна?
— А! — Перс довольно захохотал и поднял испачканный чем-то желтым палец. — Вы тоже знаете о магических серебряных фигурках? Может быть, даже владеете одной из них, а?
Фра Бернардо сделал скорбное лицо.
— Наша религия запрещает нам пользоваться дьявольскими амулетами… Значит, все ваше волшебство на самом деле…
— Нет! — крикнул, вновь рассердившись, перс. — Моя магия — это многие годы тяжелого учения, тысячи экспериментов, упорный труд! А фигурки лишь помогают…
— Все-таки у вас есть и другие амулеты, — заметил довольный монах.
— Шпион, — с отвращением проговорил Синбэд, убирая пиявку в карман. — Убирайтесь отсюда! Все равно вы больше ничего не узнаете! Эй, Мехрдад! Проводи его к выходу и выставь за ворота! Если будет по пути совать нос куда не следует — убей!
Раздался едва слышный топоток, и карлик возник справа от монаха. Дернул его за рукав, скорчив противную гримасу.
— Вы не уточнили, в который день состоится наше состязание, — напомнил францисканец, брезгливо оттолкнув карлика и поднимаясь с ковра.
— Вас известят. Я знаю, на каком постоялом дворе вы остановились.
Синбэд замолчал и не произнес ни слова, когда монах в сопровождении Мехрдада вышел из комнаты.
Карлик переваливался впереди, проводя фра Бернардо по длинным анфиладам, темным комнатам без окон. Затем вывел к спиральной лестнице с укрепленными на стенах факелами, по которой они спустились. У дверей их встретили двое янычар — видимо, те самые «живые покойники», о которых ходило столько слухов. Они и впрямь выглядели восставшими мертвецами, с восковыми лицами, неподвижные, и даже грудь их, казалось, не вздымалась для дыхания. Однако по знаку карлика они зашевелились и быстро отперли дверь, приведя в действие некий сложный механизм, скрытый за деревянной ширмой. Дверь, окованная металлическими полосами, со скрежетом и постукиванием ушла вверх. Карлик пнул монаха ногой в лодыжку, намекая, чтобы тот убирался.
— Поаккуратнее, мелкое исчадие ада, — цыкнул на него францисканец.
Карлик что-то злобно пробормотал в ответ, но монах не понял ни слова.
По дорожке, петлявшей среди деревьев и розовых кустов, усыпанных цветами, Мехрдад провел его к калитке, которую охраняли такие же безмолвные и недвижные янычары. Калитка открывалась уже обыкновенно, с замком и засовом. Снаружи её стерегли обычные воины, которые были чрезвычайно удивлены появлением европейца, вышедшего оттуда, куда он не входил. Когда калитка захлопнулись, командир охраны с решительным видом двинулся к фра Бернардо, но тут же остановился и сказал:
— Ты, верно, тот чужеземец, что получил от великого султана право ходить везде и всюду?
— Именно, — согласился монах. — Рад, что великий султан донес свое распоряжение до всех своих достойных воинов.
— Но как ты попал внутрь?! — изумленно спросил турок. — Или ты тоже колдун?
— И еще, какой сильный! — ответил фра Бернардо, поклонился и пошел прочь. Он устал и очень хотел спать. А еще он совершенно не представлял, как доставить крысу несчастному княжичу. Но проигрывать поединок он точно не хотел.
К тому же теперь он знал, что может получить в случае выигрыша. Если он привезет в Ватикан пиявку, папа осыплет своего верного посланника милостями, которым позавидует любой кардинал.
Но, положа руку на сердце, дело было вовсе не в милостях.
Просто фра Бернардо привык выполнять все поручения.
Фра Бернардо знал, что во время родов своего третьего сына султан Мурад читал Коран. Лишь только он добрался до суры победы — стихов, предсказывающих победу над неверными, — как гонец принес ему весть о появлении на свет сына. Его и назвали Мехмедом. Однако оба единокровных брата Мехмеда были старше его, и мальчик никогда не являлся любимцем отца. Его шансы стать султаном весьма зыбки, в том числе и оттого, что мать Мехмеда родом из Сербии и являлась христианкой. Возможно, именно поэтому по характеру Мехмед оказался совершенно несхож со своим отцом.
Первые годы жизни Мехмед провел в дворцовом гареме Эдирне, однако в возрасте двух лет его послали в Амасию, главный город Анатолии, где он мог сделать первые шаги на пути к образованию. В то же время старший из его единокровных братьев, двенадцатилетний Ахмед, стал правителем Амасии, но спустя несколько лет внезапно умер. Шесть лет спустя, когда правителем был другой единокровный брат Мехмеда, Али, в Амасию приехал знатный паша Кара-Хизир, который проник ночью во дворец и задушил несчастного Али прямо в его постели. По чьему повелению Кара-Хизир это сделал, он так и не признался.
Мехмед остался единственным наследником, и у султана не было иного выбора, кроме как призвать сына в Эдирне. Однако Мурад буквально пришел в ужас, вновь увидев сына: тот б упрямым и своевольным, не желал повиноваться своим наставникам, не давая себя наказывать и не изучая Коран.
Мурад призвал знаменитого муллу Ахмеда Гурани, поручив ему привести юного принца к повиновению. С палкой в руке мулла отправился к наследнику.
— Твой отец, — сказал он, — послал меня заняться твоим обучением. Но если ты не будешь слушаться, я тебя накажу.
Мехмед громко расхохотался в ответ на угрозу, но мулла задал ему такую трепку, что тот сразу взялся за книги. Особенно мальчик преуспел в постижении языков — он знал турецкий, персидский и арабский и вдобавок умел говорить по-гречески, на славянском диалекте и немного по-латыни, а также увлекался историей и географией, инженерным делом и литературой. Все это позволяло надеяться, что он станет выдающейся личностью.
Францисканец доселе не видел юного Мехмеда, но зато читал его описание, сделанное итальянцем Джакомо де Лангуски: «Хорошо сложенный, роста скорее высокого, чем среднего, искусно владеющий оружием, вида более устрашающего, нежели почтенного, смеется редко, чрезвычайно осмотрительный, наделенный немалым великодушием, упорный в исполнении своих замыслов, во всех своих предприятиях проявляющий храбрость и столь же жадный до славы, сколь Александр Македонский. Ежедневно ему читают сочинения римских и иных историков. Он говорит на трех языках: турецком, греческом и славянском. Он прилагает значительные усилия, чтобы изучить географию Италии, хочет знать, где пребывает папа, а где император и сколько королевств в Европе. У него есть карта Европы, ее стран и провинций. Ничто не изучает он с большим интересом и энтузиазмом, чем географию мира и войн; его сжигает желание господства; он старательно изучает отношения между государствами. В мире, говорит он, должна быть только одна империя, одна вера и одна власть».
Сейчас Мехмед находился перед монахом и, на его взгляд, вполне соответствовал описанию итальянца.
— Так ты прибыл от Влада Дракула, валашского князя, — сказал Мехмед задумчиво.
— Да, господин.
— Тогда ты, верно, до сих пор не знаешь, что с ним случилось?
— А что с ним случилось, господин? — насторожился фра Бернардо. — Когда я покидал Валахию, князь был здоров, хотя и обременен проблемами. Мы как раз сбежали вместе из плена, куда попали из-за козней одного предателя-боярина.
— Влад Дракул больше не обременен проблемами, — с неподдельной печалью сказал Мехмед. — Он мертв. Убит боярами, которые устроили заговор с подачи Хуньяди. Его сын Мирча тоже погиб — ослеплен и заживо похоронен… Поистине христиане рассказывают жуткие истории о жестокости правоверных, но сами превосходят их во многом.
Францисканец был поражен услышанной новостью.
— И кто же теперь правит Валахией?
— Владислав Второй Басараб. Из дома Басарабов-Данешти. И это в тот момент, когда валашский князь принял нашу сторону против Хуньяди, — продолжал сетовать Мехмед. — Отец возлагал на этот союз огромные надежды…
— В таком случае нам и подавно нужно спасти княжича из башни Синбэда. Он — наиболее подходящий наследник, ведь Раду слишком мал и, что не тайна, простоват! — решительно заявил монах. Мехмед удивленно поднял брови.
— Спасти?! Ты что, не знаешь, глупый монах, что мой друг Влад…
— Что он превратился в кровожадное чудовище? Знаю. Более того, я посетил башню алхимика и говорил с ним.
Фра Бернардо поведал Мехмеду о своем визите к персу и грядущем состязании. Мехмед слушал рассказ с восторгом подростка, переспрашивал, искренне радовался и пугался…
— Но как ты собираешься вылечить княжича? — недоверчиво спросил он. — Неужели с помощью какого-то вашего христианского колдовства?
— Христианского колдовства не бывает, господин, — покачал головой францисканец. — Вот что мне должно помочь.
С этими словами монах протянул Мехмеду фигурку крысы на цепочке.
Наследник османского султана с опаской взял крысу и принялся внимательно ее рассматривать, словно ребенок — игрушку.
— Что это за вещица? — спросил он. — Талисман?
— Я и сам толком не знаю, господин, — уклончиво ответил фра Бернардо. — Я получил его от людей, которым безгранично доверяю и перед которыми преклоняюсь. Я не ведаю, какие силы в ней содержатся, но это точно не силы зла.
— Ничего не понимаю. Что может сделать эта железная безделушка?
Мехмед капризно швырнул фигурку обратно монаху.
— Ее нужно передать княжичу Владу, — терпеливо начал объяснять фра Бернардо. — Я пока не знаю, как это сделать, потому что вряд ли сумею снова проникнуть в башню Синбэда.
— Да, там же мертвые янычары! — с нескрываемым восторгом сказал Мехмед.
— В том числе и они, господин. Думаю, что алхимик управляет ими с помощью подобного же… амулета. Так вот, когда Влад получит фигурку, он должен будет ее надеть на шею и держать при себе, скрывая от Синбэда и его помощников. Тогда он сможет излечиться, без страха и опасности для себя выйти на солнечный свет, а злонравный алхимик будет посрамлен. Разве ты не хочешь этого? Спасти друга, восстановить союз с Валахией против Яноша Хуньяди, победить того, кого боится даже твой отец Мурад?!
Францисканец осторожно, словно на струнах лютни, играл на честолюбивых мыслях подростка.
— Я… Я помогу тебе, — сглотнув слюну, произнес Мехмед. — Но как? Сам я тоже не смогу попасть в башню. Не брать же ее приступом…
— Приступом брать, конечно, не надо, — согласился монах. — Но я слышал, что у княжича был телохранитель по имени Аббас.
— Да, был такой. Верный человек, однако не уследил, и княжич исчез.
— Где он теперь, господин?
— В темнице.
— Верно ли, что Аббас — бывший ассасин?
Теперь уже с неподдельным интересом спрашивал сам фра Бернардо. Он много слыхал о таинственных ассасинах. О том, что самых стойких учеников опаивали опиумом, а после того как они теряли сознание, переносили в специальный «райский сад», где их ожидала изысканная еда, роскошь и множество красивых женщин. Несколько часов спустя ему опять давали наркотик и переносили обратно, сообщая, что вернуться в рай он сможет, только отдав свою жизнь ради священного дела. Поскольку ученики обычно набирались из тех, кто жил в бедности, они проникались мыслью о грядущем блаженстве и приступали к жестоким тренировкам.
Их учили не только владению оружием и акробатике, но и актерскому мастерству, и языкам, и маскировке… Все это делало из молодых людей идеальных убийц. Однако настоящего ассасина францисканцу увидеть пока так и не довелось. Много говорили о том, что тайный орден больше не существует, причем очень давно — с тех пор как умер его основатель, Хасан ибн Саббах.
— Я не знаю, монах. Но видел, как Аббас взбирался по отвесной стене, в которой не было видимых трещин или выступов, и как он ловил рукой летящую стрелу. Это был лучший мой человек, я отдал его в услужение своему другу, но Аббас не уберег княжича…
— Возможно, Аббас не так уж и виноват, — предположил фра Бернардо. — Что, если княжич сбежал сам?
— Но зачем же ему сбегать? — поразился Мехмед. — Разве ему было здесь плохо?!
— Причин достаточно, господин… Но вернемся к Аббасу. Ты по-прежнему доверяешь ему?
— Больше, чем многим.
— Тогда почему он в темнице?
— А как я еще мог наказать его?! Другому отрубили бы голову!
— В таком случае пускай Аббас и попробует доставить фигурку в подземелье. Если не справится настоящий ассасин, не справится никто. Если не справится никто, я не выполню данное мне поручение. Я не могу такого допустить, господин.
— Ты человек чести, монах, — с уважением сказал Мехмед. — Идем скорее к Аббасу. Я сам все объясню ему, тебя он не станет слушать. Но что, если Аббаса убьют мертвые янычары Синбэда и ты потеряешь свою волшебную фигурку?
— Тогда я потеряю честь, о которой ты сказал, господин, — просто ответил фра Бернардо. — Надеюсь, мой Господь этого не допустит.
— Надеюсь, что милосердный Аллах тоже, — кивнул Мехмед.
Аббас ловко карабкался по стене башни.
Его тренированные пальцы находили в гладких камнях едва заметные трещинки и впадины и вцеплялись в них, словно пустынный варан в добычу, чтобы уже не выпустить.
Аббас был почти обнаженным — только в коротких свободных штанах и кожаных ремнях-перевязях, на которых крепилось многочисленное оружие. Кинжалы, метательные ножи, две длинные прямые сабли и маленький арбалет, способный стрелять без перезарядки шесть раз. Помимо этого, Аббас держал во рту тонкое пружинистое лезвие, сжатое в кольцо.
Вчера они долго говорили с христианским монахом. И о башне, и о том, что может ждать Аббаса внутри, и о различном оружии, и о том, как быстрее и удобнее убивать людей. Аббас поведал монаху, как проще лишить жизни женщину и ребенка и что нужно сделать, чтобы они умирали дольше и мучительнее, чем мужчина.
Монах понравился Аббасу, хоть и был неверным. Жаль, что он попадет в ад, где для кяфиров, согласно Корану, скроены одежды из огня, а еще их станут поить зловонным кипятком, а они будут хлебать его, но проглотить едва ли смогут… Впрочем, если бы господин Мехмед велел, то Аббас тотчас убил бы монаха. Неверный, несомненно, был хорошим бойцом и доставил бы Аббасу хлопот, но он все равно убил бы его… Аббас и так не выполнил один приказ господина, не смог уберечь другого христианина из далекой страны, называемой Валахия. Христианский юноша, которого звали Влад — слабый телесно, но внутри у него было что-то такое, что пугало видавшего виды ассасина. Поэтому Аббас старался по возможности избегать неверного, словно боясь заразиться чумой…
И неверный пропал.
Сейчас, как верно знал Аббас от господина и монаха, Влад томился в подземелье у колдуна Синбэда и был превращен в чудовище в человеческом обличии. Если бы спросили Аббаса, он бы сказал, что Влада следует убить, но Аббаса никто не спрашивал.
Ему приказывали, а он выполнял.
Потому Аббасу следовало вручить неверному фигурку крысы из непонятного металла, которую велели беречь пуще глаза. Аббас так и сделал — разрезал кожу на груди и спрятал под нее фигурку, а потом кожу зашил. Так почти невозможно что-нибудь потерять… На словах он был обязан передать, чтобы неверный носил эту крысу постоянно и прятал ее от колдуна…
Один из камней, за который держался Аббас, неожиданно треснул, рука соскользнула. Посыпалась крошка, звучно прошуршав сквозь листву деревьев. Аббас повис на другой руке и прислушался…
Он знал, что башню колдуна стерегут мертвые янычары. Мертвого нельзя убить, на то он и мертвый, но справиться с ним все равно можно. Если отрубить мертвецу руку, он уже не возьмет ею ятаган, а если отрубить ногу, он не наступит на нее и не сможет идти. А если отрубить голову?
Что будет, если отрубить живому мертвецу голову, Аббас не представлял, но надеялся, что скоро узнает.
Слева он увидел небольшой балкончик. Пустой, судя по всему.
Аббас знал, что, кроме мертвых янычар, башню охраняют и живые, а кроме них — карлик в черной одежде, который умело плюется отравленными иглами из духовой трубки. Ассасин регулярно принимал целый набор известных ядов, много лет и малыми дозами, чтобы приучить организм. Когда он поймает карлика, то засунет духовую трубку ему в задницу и дунет. Аббас не любил карликов — в детстве его обижал сын богатого соседа, который как раз и был карликом. Перед тем как уйти в ученики к ассасинам, Аббас бросил карлика в колодец и дождался, пока тот перестанет вопить и утонет. Ждать пришлось долго, и за это время Аббас еще больше возненавидел карликов.
Беззвучно перепрыгнув со стены на балкончик, Аббас вошел внутрь. Плана башни у него не было — кроме той ее части, которую посетил неверный монах, но сейчас Аббас находился совсем в другом месте. Он двигался по интуиции, ища путь вниз, в подземелья.
По слухам, в башне алхимика было от десятка до сотни охранников. Аббас верил в первую цифру, потому что какой смысл толочься здесь целой сотне янычар? А если молва не врет и они действительно мертвые, то им и отдых не требуется, а значит, не нужно сменяться. Нет-нет, десяток, ну, два десятка. С таким количеством врагов Аббас справится.
Несколько поразило Аббаса количество пустых комнат. Он заглядывал в них, проходя мимо. В одних вообще ничего не было, в других на полу лежали ковры, в третьих на полках стояли пустые пузырьки и колбы очень тонкого стекла, в четвертых хранились ящики, сбитые из досок… Все это выглядело безжизненным и редко посещаемым. Наверное, Синбэд был дурным хозяином и не умел правильно пользоваться своими владениями… Хотя кто их знает, колдунов.
Колдовства Аббас не страшился.
Он здраво рассуждал, что не видел еще человека, которого невозможно было бы убить, вне зависимости от того, сколько у него золота и драгоценных камней, какой властью он облечен и какому богу поклоняется. Да и если алхимик попробует применить свое колдовство, Аббас всегда его опередит и прикончит раньше, чем тот пробормочет заклинания.
Обнаружив ведущую вниз лестницу, Аббас довольно улыбнулся и принюхался. Да, едва уловимые запахи сырости, земли и плесени. Точно, лестница ведет в подземелье.
Состояла она из коротких пролетов, соединяющихся небольшими площадками. На второй Аббасу встретился янычар. Мертвый или же нет, он разглядывать не стал — метко положил ему в грудь два метательных ножа. Янычар с безразличным видом выдернул их и, не обращая внимания на заструившуюся из ран кровь, бросился на Аббаса. Однако ассасин расправился с ним несколькими движениями клинка. Голова покатилась вниз по ступенькам, а тело нелепо зашарило по стене руками. Возиться с ним дальше Аббас не стал, просто обошел и двинулся дальше. Спускаясь, он слышал, как безголовый янычар спотыкается и поскальзывается в крови.
Наверное, это был все же ходячий мертвец, заключил Аббас и остановился. Обычный человек сразу упал бы… Ну, не совсем сразу, однажды Аббасу пришлось видеть, как обезглавленный пробежал шагов тридцать и только потом упал. Ассасин покачал головой и вернулся наверх.
Янычар вертелся на площадке, расставив руки и словно пытаясь на ощупь схватить кого-то. Точно, мертвец, подумал Аббас и подрубил безголовому ногу. Тот упал, принялся ползать.
— Надоел, — буркнул Аббас и рассек тело на несколько частей. Они еще трепыхались, когда он побежал по лестнице.
Еще троих охранников он убрал без особого труда и, не разбирая, живой перед ним или покойник. Просто срубал головы, чтобы не успели поднять шум, а потом сек в клочья. Так он добрался до самого низа лестницы, прикинув, что находится уже глубоко под землей. В две стороны уходил коридор, освещенный факелами. На мгновение Аббас остановился, выбирая направление. Пошел налево — просто так, надо же было куда-то идти…
Через несколько шагов перед ним оказалось что-то вроде караульного помещения. Там находились трое янычар и непонятный человек, весь замотанный в лоскутья желтоватой ткани вроде бинтов. Даже лицо его было полностью закрыто, только для глаз оставалась небольшая щель.
Один из янычар выругался, схватив свой ятаган, а другой уронил медный кувшин, из которого как раз что-то пил. Значит, живые. Тем лучше, подумал Аббас и плюнул в ближайшего пружинистым клинком, который прятал во рту. Клинок с жужжанием вонзился в глаз янычара и проник глубоко в мозг. Турок завизжал и покатился по полу, в то время как ассасин занялся двумя другими. Забинтованный человек стоял в углу и никак пока не реагировал на происходящее, но Аббас старался не выпускать его из поля зрения.
Янычары дрались хорошо, но для ассасина они были несложными противниками. Через несколько мгновений тот, что уронил кувшин, уже сидел у стены и с ужасом пучил глаза на собственную печень, которая выползла из распоротого живота, а другой захлебывался кровью, потому что Аббас напрочь снес ему нижнюю челюсть.
Поскольку янычары больше не представляли опасности, ассасин решил разобраться с забинтованным человеком. Тот по-прежнему не двигался, но в щели между лицевыми бинтами поблескивали вполне живые глаза. Аббас хотел разрубить его сверху вниз, но забинтованный неожиданно ловко ушел из-под удара. Он двигался быстро, словно перетекая в пространстве. Никогда еще Аббас не видел подобного.
Ассасин сорвал с пояса арбалет и выпустил в забинтованную тварь все шесть коротких стрел, но попал лишь один раз. Четырехгранный наконечник, пробивающий нагрудную броню, с глухим стуком ударился чуть ниже ключицы забинтованного и завяз. Казалось, что Аббас выстрелил в старый дуб.
Забинтованный тем временем извлек откуда-то из-за спины непривычного вида оружие с лезвием-полумесяцем. Аббас видел такое и держал в руках, но не думал, что им до сих пор кто-то пользуется. Кхопеш, древнее оружие египтян, тысячу лет как забытое…
Лезвие просвистело там, где только что стоял Аббас, доказав, что не такое уж оно забытое. Забинтованный владел им чрезвычайно виртуозно, а уж в сочетании с быстротой передвижений…
Аббас быстро осознал, что с подобным противником ему встречаться еще не приходилось. И забинтованный был сильнее. Более того, несколько пропущенных им ударов Аббаса не принесли никакого вреда — прямая сабля ассасина полосовала бинты, развевающиеся теперь во все стороны, но под ними словно натыкалась все на тот же дуб.
Забинтованный, видимо, понимал, что перед ним тоже не последний боец, и никуда не торопился. Они метались по караульной комнате, высекая искры из клинков и каменных стен, и Аббас понемногу уставал, тогда как забинтованный выглядел все таким же проворным и свежим.
Несомненно, это было колдовство, и колдовство того рода, которое Аббас победить не мог. Не знал как. Он привык иметь дело с ранимой человеческой плотью, а перед ним стояло нечто иное. Возможно, когда-то забинтованное существо и было человеком, но те времена давно ушли.
Ассасин понял, что уже довольно долго лишь обороняется, не пытаясь атаковать. Забинтованного это вполне устраивало. Тяжело дыша, Аббас отбил очередную серию ударов и выпадов, споткнулся о мертвого янычара без нижней челюсти и едва не упал. Странно, но противник не воспользовался этим подарком, до того он был уверен в своем превосходстве. Это оскорбило Аббаса куда сильнее, чем все остальное. Молниеносно он отшвырнул саблю, что держал в левой руке, выхватил из креплений на стене факел и ткнул им в шарообразную голову.
Забинтованный испуганно отшатнулся.
— А, ты не любишь огня! — радостно крикнул Аббас. — Странно, а я думал, всякая нечисть вроде ифритов им повелевает!
С факелом в левой руке и саблей в правой он из последних сил ринулся в атаку. Теперь уже оборонялся забинтованный, причем суматошно, словно вмиг растерял часть своих умений. Двигался он все так же быстро, но Аббас старался ограничивать его перемещения, действуя факелом. А потом, когда забинтованный своим кхопешем отбил нижний удар в пах, Аббас сунул факел ему прямо в лицо.
Бинты вспыхнули, треща и распространяя едкий запах.
Тварь выронила оружие и бросилась по коридору к лестнице, но Аббас настиг его и в прыжке ударил ногами в спину. Забинтованный рухнул на пол; ассасин тут же швырнул ему на спину факел и крикнул:
— Получай!
Колдовское создание корчилось и билось на полу, издавая отвратительные каркающие звуки. Черный дым быстро заполнил караульную. Кашляя и протирая глаза, Аббас нашел на стене связку ключей и пошел к темницам, оставив противника догорать…
Ассасин заглядывал в дверные оконца в поисках княжича.
В камерах сидели какие-то люди и другие существа, на людей не похожие. На разных языках они просили о милости, сулили несметные богатства за свое освобождение или просто нечленораздельно завывали, стонали и колотились в двери. Аббас мог легко всех их выпустить, но такого приказа господин Мехмед ему не давал. Потому ассасин прошел дальше, не обращая внимания на страдания узников. В любом случае рано или поздно появятся другие стражники и вернут их на место — из башни выхода нет.
Валашского княжича он обнаружил в большой камере, отличной от других. Там стоял стол, заваленный книгами и свитками, горел масляный светильник, а сам Влад Дракул выглядел не таким изможденным, как прочие узники Синбэда. Аббас подобрал нужный ключ и открыл дверь.
Неверный смотрел на него с удивлением.
— Кто ты? — спросил он.
— Разве ты не помнишь меня? Я Аббас, — сказал ассасин. — Твой нерадивый телохранитель. Меня прислал мой господин, Мехмед, сын султана Мурада Второго.
— Мехмед?! — Юноша оживился. — Так он помнит обо мне?!
— Как видишь. — Аббас бросил свой факел на пол и пальцами принялся разрывать швы на груди, чтобы извлечь металлическую фигурку. Он не видел, какими глазами смотрит на выступившую кровь неверный… — Вот, — сказал асассин, протягивая крысу княжичу. — Господин велел тебе надеть ее на шею и носить, не снимая. Синбэд ни в коем случае не должен ее видеть. Через несколько дней ты должен будешь выйти наружу, к солнцу.
— Но я не могу… — прошептал Влад, словно завороженный уставившись на окровавленный металл фигурки. — Солнце убьет меня.
— Это талисман, который защитит от солнца. Колдун будет посрамлен, а ты отправишься к себе домой… Кстати, твой отец убит, — сообщил Аббас.
— Отец?! Кто посмел?! — Влад вскочил на ноги.
— Был заговор, — коротко сказал Аббас, который не знал всех подробностей гибели князя. — Господин говорит, что ты теперь единственный наследник. Ты должен выйти отсюда и отомстить.
— Да, я выйду… Выйду и отомщу…
— Возьми же талисман, — напомнил ассасин. Крыса качалась на цепочке в его протянутой руке.
Влад схватил фигурку и быстро облизал с нее кровь, зажмурив глаза от удовольствия. Аббас смотрел на него равнодушно: у неверных свои причуды, говорят, что там, на севере, они совсем дикие…
— Я ухожу, — сказал Аббас, поворачиваясь. — Ни в коем случае не снимай талисман.
— Не буду, — пообещал княжич и, словно кошка, прыгнул на спину асассину.
Аббас почувствовал, как в шею ему впиваются острые клыки. Он попытался сбросить неверного, ударив его изо всех сил о стену, но тот держался крепко, а силы покидали Аббаса неожиданно быстро. Мускулистые ноги его подкосились, и ассасин осел на пол. Что ж, смерть так смерть, он шел к ней все эти годы… Но умереть вот так…
И почему-то умирающий Аббас был совсем не уверен, что вскоре окажется в райских кущах в обществе старого Хасана ибн Саббаха и прекрасных гурий.
День, как нарочно, был солнечный и жаркий. На небе — ни единого облачка.
Фра Бернардо вознес последнюю короткую молитву к Господу и быстрым, решительным шагом направился к башне алхимика. Сегодня он действовал совершенно открыто, более того, Мехмед поведал, что спор францисканца с алхимиком чрезвычайно заинтересовал всех придворных. На его исход делались внушительные ставки, хоть подобные вещи и были запрещены султаном Мурадом Вторым.
Мехмед очень просил, чтобы фра Бернардо взял его с собой, но францисканец отказал наотрез. Мало ли, какие козни мог умыслить гнусный перс, особенно если поймет, что проиграл. Мехмед согласился с доводами монаха, но настоял, чтобы с тем отправились несколько янычар и пожилой мулла Ахмед Гурани, человек высокоученый и смелый. Сейчас сопровождающие шли чуть сзади, и фра Бернардо слышал, как мулла тихонько бормочет суры Корана.
Алхимика монах увидел издали. Синбэд стоял на мощеной дорожке, ведущей через сад к башне, и улыбался. Рядом вертелся чрезвычайно возбужденный карлик, так что персу пришлось его даже одернуть.
Синбэд ждал и, судя по его довольному виду, верил в свою победу.
А вот фра Бернардо не знал, чего ожидать. Ассасин Аббас не вернулся из своей вылазки, и францисканец не ведал, сумел ли тот передать фигурку крысы княжичу или погиб, не добравшись до темниц в подземельях башни.
— Ты пришел, посланник раба рабов божьих, — сказал Синбэд с таким видом, словно не ожидал его увидеть.
— Отчего бы мне не прийти? — сухо осведомился фра Бернардо.
— Ну как же! После того как ты прислал своего человека освободить княжича, я подумал, что ты решился на крайнюю меру, понимая, что я непобедим. Ты, верно, теряешься в догадках, куда же подевался лазутчик? Так вот, княжич убил его. Напал, прокусил артерию и высосал кровь. Я ведь говорил тебе — это нельзя вылечить, монах. А ты в своей непроходимой глупости и вере в вашего жалкого Иссу потерял ловкого человека…
Значит, Аббас погиб, и погиб от руки — а точнее, от зубов — юного валашского наследника. Это был серьезный удар для францисканца, но он не подал виду, хотя ровным счетом не представлял, что теперь делать.
— Ты можешь уйти восвояси, — благосклонно предложил алхимик. — Достаточно с тебя позора.
— Где княжич? — спросил в ответ фра Бернардо.
— Ах, ты настаиваешь? Что ж, твое дело, монах.
Перс наклонился к Мехрдаду и велел:
— Беги в башню и скажи, чтобы вывели моего неверного. Да пусть будут готовы скорее забрать его назад — я ведь не хочу его потерять.
Синбэд ехидно улыбнулся францисканцу, ибо последняя фраза предназначалась в основном для него.
Карлик повернулся и на своих кривых ножках поспешил к входу в башню. В иное время это вызвало бы смех у зрителей, но сейчас все промолчали.
Фра Бернардо напряженно размышлял над услышанным от перса. Еще раз: Аббас мертв. Убил его Влад Дракул. Значит, ассасин все же сумел пробраться в подземелье… если только его не бросили в темницу княжича на растерзание, связав и обездвижив… С другой стороны, алхимик мог соврать, и Аббас убит охранниками… Но в любом случае, где же крыса?! Синбэд, конечно, злодей, но далеко не глупец и сразу понял бы, что перед ним не простой медальон, а могущественная вещь. Что делать с крысой и что она умеет — Синбэд вряд ли представляет, но уж похвастаться обладанием ею он бы не преминул. «Ты это хотел передать княжичу? И что же, помогло оно ему?»
Следовательно, крыса или утеряна — мало ли где мог спрятать ее умирающий Аббас, или, во что францисканцу хотелось верить, висит себе на шее у Влада.
Сейчас все станет ясно…
Влад Дракул вышел из башни и потянулся, подставляя лицо солнечным лучам. Он улыбался и выглядел совершенно здоровым и полным сил.
Фра Бернардо доставило огромное удовольствие наблюдать, как выражение брюзгливого превосходства на лице алхимика быстро сменяется недоумением и бессильной злобой.
— Что?.. — проскрипел было Синбэд, но осекся.
Влад направился к ним. Внимательно оглядел с ног до головы францисканца и учтиво поклонился:
— Вы, верно, друг моего друга, славного Мехмеда?
— Да, господин. Меня зовут фра Бернардо, и я посланник римского папы Николая Пятого. Твой отец, великий господарь Валахии, отправил меня в Эдирне, чтобы я излечил тебя и привез домой, в Тырговиште.
— Отец убит боярами… — помрачнев, сказал княжич.
— Да, изменники легли под Яноша Хуньяди, — кивнул фра Бернардо. — Ты должен отомстить.
— Я отомщу, — пообещал княжич, но тут в разговор вмешался Синбэд, который топнул ногой и сварливо завопил:
— Хватит! Хватит нести эту чушь о мести и возвращении домой! Ты никуда не поедешь! Ты сгоришь, словно сухая ветка в костре!
— Но он почему-то до сих пор даже не задымился, — весьма ехидно заметил фра Бернардо, теперь уже полностью уверенный в том, что крыса у Влада.
— Здесь кроется какой-то обман! — кричал Синбэд.
Янычары у входа с любопытством смотрели на то, как беснуется их хозяин. Внезапно алхимик хлопнул себя по лбу с такой силой, что едва не сбил белоснежный тюрбан, и расплылся в злой улыбке.
— Понял! Это же мазь! Он намазался мазью, и солнце не страшно ему на некоторое время… Мехрдад! Неси скорее воды, большой таз!
— Ты признаешь поражение? — осведомился фра Бернардо. — Как ты там говорил? Можешь уйти восвояси, достаточно с тебя позора.
Влад Дракул снова заулыбался и заметил:
— Какая хорошая сегодня погода… Я в своей темнице под землей уже отвык от солнечных лучей.
Алхимик испепелил его взором.
Два янычара в сопровождении карлика принесли огромный медный таз. В нем плескалась вода, пуская солнечные зайчики.
— Умойся, — велел Синбэд княжичу, подтолкнув его к тазу. Влад с готовностью наклонился, зачерпнул пригоршней воду и бросил себе в лицо. В стороны полетели радужные брызги.
— Хорошо! — воскликнул Влад с нескрываемым удовольствием, сорвал с себя рубаху, оставшись голым по пояс, и вылил оставшуюся воду себе на голову. Синбэд выпучил глаза, а княжич со смехом брызнул в него, воскликнув: — А ты не хочешь помыться, старик?! У тебя небось уже пауки сплели паутину под мышками, я уж не говорю про другие места!
— Я приказываю!.. — Голос алхимика прервался. Он полез в карман, выбросил руку по направлению к княжичу и заорал во весь голос: — На колени, проклятый кровосос!
— Он сошел с ума, — пожал плечами Влад, повернувшись к францисканцу. — Слишком долго сидел в своей башне…
Несколько мгновений Синбэд стоял, словно пораженный громом, протянув руку к своему пленнику. И тут фра Бернардо, воспользовавшись его замешательством, быстрым хлестким движением ударил его по полуоткрытой ладони. Что-то тяжелое, блеснув в ярких лучах полуденного солнца, отлетело в траву. Алхимик взвизгнул, отдернул руку и бросился к башне, крича:
— Выпускайте тварей, выпускайте скорее! Убейте всех, и княжича первого!
За хозяином во всю прыть припустил карлик, но фра Бернардо в три шага нагнал его и поддал в спину острым окованным носком сапога. Мехрдад вскрикнул и отлетел на клумбу, сминая цветы и пятная их кровью.
И в этот миг земля по обе стороны дорожки вдруг провалилась, и из разверзнувшихся люков на фра Бернардо и его спутников бросились невообразимые твари. Верно, это были плоды жутких опытов алхимика, скрещиваний людей с обезьянами и волками, ужасающих хирургических операций и нечеловеческих пыток…
Янычары, охранявшие вход в башню, сочли за благо убежать в башню и запереться изнутри перед самым носом Синбэда. Перс безуспешно молотил кулаками в окованные железом створки, но дверь не поднималась.
Вот когда фра Бернардо оценил настойчивость Мехмеда, отправившего с ним янычар! В одиночку он был бы растерзан, но теперь янычары умело отбивались от наседавших чудовищ. Мулла тоже выхватил острый клинок, спрятанный в его посохе, и пронзил им особенно уродливую тварь с лицом ребенка и волосатым туловищем лесной обезьяны. Францисканец отбросил в сторону свой плащ, чтобы не сковывал движений, и вступил в схватку.
Внезапно из ближнего люка выскочила девушка ослепительной красоты и кинулась к Владу. Первым желанием францисканца было защитить княжича, но девушка заключила княжича в объятия. Этого еще не хватало, подумал фра Бернардо, но тут же отвлекся от влюбленных, потому что на него напали сразу три жутких существа: чернокожий великан со щупальцами вместо пальцев, коренастый уродец с головой размером с кулак и щелкавшей зубами пастью на груди и женщина с длинными когтями, сверкавшими на солнце металлом. Слава богу, чудовища были довольно глупы, так как больше мешали друг другу, и вскоре отрубленные щупальца уже извивались на земле, зубастый уродец оказался разрублен почти пополам, а женщина уползала в кусты роз, истекая кровью.
Но францисканец совсем забыл о Синбэде.
Кинжал, который Синбэд всегда носил при себе, был изготовлен по специальному заказу в Дамаске. Обоюдоострое лезвие при помощи скрытой в рукояти пружины отскакивало и втыкалось глубоко в тело так, что его почти невозможно было извлечь. Но даже извлечение не помогло бы, ибо в лезвии сделаны специальные камеры, заполненные ядом. Этот яд Синбэд составлял много лет; противоядия не существовало, а для того чтобы убить человека, достаточно было маленькой капельки, причем умирал он долго и в страшных муках. Глаза лопались, изо всех отверстий на теле текла кровь, но главное — несчастный до самой смерти оставался в полном рассудке и ощущал, что с ним происходит. Алхимик убедился в этом, испытав яд на нескольких рабах и просто неугодных ему людях, а потом — из любопытства — на огромном африканском чудовище — бегемоте. Исполин издох в тех же муках, что и люди, от дозы яда размером с маковое зернышко.
Поняв, что в башню ему уже не попасть, а выпущенные из подземного зверинца чудища не будут разбирать, кто здесь их хозяин, алхимик решился убить хотя бы того, из-за кого рушилось сейчас дело всей его жизни.
Нет, не проклятого францисканца.
Валашского княжича. Ведь этот яд убьет даже кровопийцу. Даже одной царапиной…
…Влад оттолкнул от себя Тангуль, но не потому, что хотел обидеть девушку, а напротив, чтобы спасти. Он подхватил с земли брошенный монахом плащ и укутал ее с головой, ибо знал, что палящее солнце для нее смертельно. И тут краем глаза княжич заметил алхимика. Перс, выставив перед собой кинжал, чрезвычайно резво для своих лет несся прямо на Влада. Вот он перепрыгнул через корчащееся тело одного из своих созданий и завопил:
— Тангуль! Держи его, я приказываю!
Влад словно остолбенел, глядя на приближавшегося Синбэда, а Тангуль воспользовалась этим, изо всех сил схватила его за руки.
— Предательница! — возмущенно крикнул княжич. Синбэд оскалил в ухмылке желтые зубы, но тут девушка с нечеловеческой силой отпихнула Влада и с быстротой молнии перехватила вытянутую руку перса, в которой тот сжимал кинжал. Плащ соскользнул с ее плеч и снова упал на камни мощеной дорожки.
— Что ты делаешь?! — воскликнул Синбэд. Глаза его округлились и совсем уже вылезли из орбит, когда кость руки с сухим треском сломалась пополам. Кинжал выскользнул из ослабевших пальцев и воткнулся острием в ногу алхимика, легко пронзив расшитый золотом сафьяновый башмак. Синбэд ахнул и повалился на спину, а Тангуль вцепилась ему в горло и принялась душить, не зная, что яд уже начал свое страшное дело… Как и солнце. Девушка, казалось, не замечала, что ее кожа сморщивается и трескается, а от волос поднимается зеленоватый дымок. Она душила алхимика, пока тот не затих, вывалив наружу распухший язык…
Влад снова накинул на Тангуль плащ, но сделанное солнечными лучами нельзя было исправить. Лицо девушки покрылось глубокими язвами, почерневшая кожа напоминала чешую ящерицы, прекрасные глаза переменили цвет — огромные зрачки дико чернели на кроваво-красных белках… Тангуль глухо стонала, шевеля полопавшимися от жара губами. Кажется, она пыталась что-то сказать Владу.
Княжич прислушался, но в этот момент девушка дернулась всем телом, вытянулась и обмякла.
Влад заплакал. Рядом с ним опустился на колени фра Бернардо.
— Кажется, все… — устало сказал он. — Что с ней?
— Солнце, — пробормотал княжич. — Солнце ее убило…
— Постой-ка, — францисканец сунул руку под плащ, нащупывая пульс. — Нет, она еще жива…
— Крыса! — осенило Влада, но монах с сожалением покачал головой:
— Крыса лечит болезнь. Она не может восстановить поврежденные или распавшиеся ткани. Девушка останется такой навсегда, если не умрет… наверное, лучше было бы ей умереть…
— Нет, — решительно сказал Влад. — Я заберу ее с собой. А ты вылечишь ее, пообещай мне. Она не должна умирать.
— Я сделаю все, что могу, — склонил голову фра Бернардо. Потом перевел взгляд на мертвого алхимика с искаженным лицом, наклонился и, пошарив в залитой кровью траве, поднял блеснувшую серебром фигурку пиявки. — Ты знаешь, что это такое, господин?
— Зови меня князем. Я — князь Валахии.
— Ты знаешь, что это такое, князь?
— Да. Это та самая вещь, с помощью которой мерзкий старик держал меня в рабстве.
— И без которой он не смог заставить девушку убить тебя, — добавил монах с улыбкой. — Раз она тебе не страшна больше, не мог бы ты отдать ее мне? Таким предметам место в Ватикане…
Влад задумчиво посмотрел на францисканца.
— Ты спас мне жизнь, монах. И даже больше того — избавил меня от участи кровососа… Ты, безусловно, заслуживаешь награды. Но…
— Тебя что-то смущает, князь?
— Скажем, у меня есть некие планы на будущее, — усмехнулся Влад. — И пиявка может мне пригодиться.
Фра Бернардо ничего не ответил.
Вокруг янычары добивали визжащих чудовищ.
Мулла Ахмед Гурани ходил среди трупов, с брезгливым любопытством рассматривая порождения больного разума.
А двое мужчин стояли на коленях подле едва живой девушки, укрытой плащом, и мертвого персидского алхимика.
…Суть сажания на кол состояла в том, что человека клали на живот, один садился на него, чтобы не дать ему пошевелиться, другой держал его за шею. Человеку вставляли в задний проход острие, которое затем вбивали дальше посредством колотушки; затем вколачивали кол в землю.
Считалось, что острие кола должно выйти изо рта казненного, но подобного добивались лишь мастера. Чаще всего кол выходил под мышкой или же между ребер. В зависимости от угла, под которым вводили острие и судорог казненного, кол мог выйти и сквозь живот.
Счастлив был тот, кому кол по пути пронзал жизненно важные органы, приводя к быстрой смерти, но обыкновенно осужденные мучились на колах в течение нескольких дней. Иногда, чтобы усилить мучения, недалеко от острого конца кола прибивали перекладину, которая не позволяла пронзить тело насквозь и тем самым продляла агонию.
Господарь Валахии Влад Третий Дракул поступил именно так. Он даже лично проследил, чтобы концы кольев ни в коем случае не были слишком острыми — обильное кровопускание могло слишком рано прекратить мучения казнимых. Сейчас князь сидел за столом перед целым лесом из кольев, и на каждом из них корчился человек, причем бояре были выше посажены на колах, чем простолюдины…
Влад завтракал. Он ел простую деревенскую еду, от которой почти отвык в бытность султанским заложником в Адрианополе, не говоря уж о темнице алхимика Синбэда. Жирный творог с молоком, пышный хлеб, свежий мед, пахнущий полевыми цветами. Опустошив миску, князь сделал слуге знак, чтобы принесли еще.
— А ты не хочешь ли творогу, боярин? — весело спросил Влад Траяна Беспалого, который был ближним к нему. Боярин не ответил, облизывая пересохшие губы. — Или ты пить хочешь? Погоди, сейчас дождик пойдет, вволю напьешься… все вволю напьетесь, как напились крови моего отца и брата!
В самом деле, небо было затянуто свинцовыми тучами; прогремел гром, где-то совсем близко сверкнула молния.
Слуга подал полную миску творога, но Влад велел ему убираться и унести стол с остатками завтрака. Опираясь на самодельные костыли, к господарю подошел старый Батя. В очередной раз не смогли убить старого гайдука — переломали кости, выбили глаз, но он очнулся и уполз с холма, где был заживо похоронен Мирча. Словно призрак из прошлого, Батя объявился на том же месте, когда Влад с почестями перезахоранивал останки отца и брата. За заслуги и верность новый господарь хотел было сделать Батю первым своим советником, но гайдук отказался.
— Стар я уже. Двумя глазами уж толком не видел, а одним и подавно едва свет от тьмы отличаю… Хожу еле-еле, в нужник и то с помощниками добираюсь… На что тебе такой советник, господин? А если, в самом деле, про что важное посоветоваться решишь, так я всегда рядом, далеко не уйду, хе-хе…
Прав был старый гайдук, но верных людей осталось совсем мало. Хотя убийцы отца и делали вид, что искренне рады, когда Влад вернулся домой с турецким войском, скинул и умертвил их ставленника Владислава Второго. Бояре рассуждали так: уж сколько многие из них пережили правителей и господарей, сколько рубились плечом к плечу с османами против христиан и с христианами против османов… Жизнь такая, сегодня враг, а завтра друг. А что до молодого господаря, так разве сел бы он на трон, кабы его отец до сих пор жив был? Сколько случаев известно, когда сыновья сами против отцов заговор устраивали, со смертоубийством, а тут и греха брать на себя не пришлось — все чужими руками сделано…
Так говорили между собой бояре, глядя, как голодные янычары Влада Третьего Дракула ловят кур у них в поместьях.
А когда новый господарь со всеми надлежащими почестями и церемониями пригласил их в Тыгровиште на пир в честь своего вступления на престол, многие и вовсе успокоились. Не поехал лишь Мирон Красномордый, словно чуял неладное.
Во время застолья вино текло рекой, бояре клялись господарю, что костьми лягут за него, случись что, и заедали свои клятвы бараниной с чесноком. Влад слушал, благосклонно кивал, а потом спросил, много ли правителей пережили бояре.
За всех ответил Михай Руп:
— Почитай, что многих, господин. Но в том нашей вины нету.
— Ты так думаешь?! — крикнул Влад. За столами воцарилась мертвая тишина.
— Боярство есть боярство, господин, — растерянно развел руками Михай Руп. — У господарей да воевод своя жизнь, свои дела, мы в них ничего не понимаем. Наша забота — служить верой и правдой…
— Как моему отцу послужили?! Да и в смерти других почти всегда вы повинны, выползки гадючьи! Но теперь так не будет, бояре! Пришло время ответить!
Бояре загомонили, кто-то начал выбираться из-за столов, другие, напротив, полезли под них прятаться, но ворвавшиеся в обеденную залу люди господаря повязали всех и поволокли прочь.
Влад не судил всех без разбору, нет. Тех, кто провинился менее прочих, он сослал на строительство крепости выше по реке. Бояре и их родичи шли пешком, без еды и отдыха, и добрались не все, но кто ж в том был виноват, кроме их самих? На строительстве господарь тоже велел им продыху не давать, бить плетьми за леность и кормить так, чтобы они всегда оставались голодными.
Зачинщиков же и тех, кто особенно себя запятнал в сношениях с проклятым венгром Яношем Хуньяди, господарь велел рассадить на колья. Вышло почти пять сотен. И сейчас Влад стоял перед ними, глядя в знакомые с детства искаженные лица.
Беспалый, Влаху, Чика, одноглазый Тудоран, Вылча, Игнац, Михай Руп, двое братьев Фармору…
Игнац учил его мастерить кораблики из бересты.
Влаху знал много историй про далекие страны и земли.
Михай Руп подарил первую сабельку, совсем как настоящую, только маленькую…
— Негоже делаешь, господин, — укоризненно произнес Батя, обвисший на своих неуклюжих костылях.
— Разве я спрашивал твоего совета, гайдук? — обернулся к нему Влад.
— Нет, не спрашивал. Но сам меня звал в советники, вот я и подумал — может, пора чего и присоветовать, вдруг послушаешь?
Снова прогремел гром, с неба посыпались первые крупные капли дождя. Сидящие на кольях бояре старались ловить их губами, но движения причиняли им новую мучительную боль, и все вокруг огласилось стонами.
— Что тебе не нравится, гайдук? Или я впрямь должен был их творогом угощать?
— Зачем же творогом? Голову снес, да и ладно.
— Э-э, нет, гайдук… Мало кому голову снесли, что ли? И чему это следующих научило? А теперь все видят, что бывает с теми, кто против своего господина умышляет заговор и, тем более, жизни его лишает… Пусть завидуют Красномордому, что легко отделался!
Боярин Мирон и в самом деле отделался легко. Влад самолично перерезал ему жилы на руках и бросил с лодки в озеро, да еще кричал вдогон:
— Ты руками и ногами пошибче греби, Красномордый! Авось выплывешь!
— Может, и прав ты, господин, — склонил седую голову Батя. — Но не могу я более на это смотреть. Стар, видать, для кровищи.
— Так иди. Держу я тебя, что ли…
Гайдук утащился прочь, а Влад продолжал прохаживаться взад-вперед вдоль стоявших рядами кольев, не обращая внимания на усилившийся дождь. Кое-кто из бояр, постарше в основном, уже помер, но остальные мучились, просили о пощаде.
— Правда, что ли, пощадить вас? Кто жить хочет, а? — спросил Влад, толкнув ногой кол с насаженным на него Влаху. Тот заскрипел зубами от боли и крикнул в ответ срывающимся голосом:
— Что ты говоришь, щенок?! После кола не живут!
— У меня и после кола живут, Влаху. Поцелуйся с моей красавицей, и тотчас с кола сам слезешь, да еще и волех [102] станцуешь!
— Красавица? — Влаху скосил на господаря глаза. — Это ведьма, что ты привез из Адрианополя и прячешь в подвале? Которая днем не выходит, а ночью крадет детей по ближним деревням?
— Отчего же не выходит? Сейчас день, и она скоро придет…
Влад повернулся к ждавшим в отдалении гайдукам и махнул рукой. Те споро сняли с повозки большой ящик, закрытый плотным полотном, и открыли дверцу сбоку. Из нее выбралась закутанная в плащ фигура и побрела к господарю под низким темным небом сквозь плотную стену ливня. За ней шел одетый в серую рясу из домотканого полотна монах-францисканец, сжимавший в руке какой-то предмет.
— Что, князь, — спросил он Влада, — пришло время осуществить твои планы?
Скупая усмешка тронула жесткое лицо князя.
— Пришло, монах.
И, не обращая больше внимания на францисканца, князь снова повернулся к посаженному на кол боярину.
— Так что, Влаху, хочешь ты, чтобы тебя поцеловала моя красавица?!
Боярин застонал.
— И что со мной станет?
— Я же говорю: спрыгнешь с кола. Солнышка больше не увидишь, так это тебе наука. А послужить мне еще сможешь… Всяко лучше, чем с проткнутыми кишками подохнуть, верно?
— Я согласен, господин! — крикнул одноглазый Тудоран.
— И я!
— Я тоже, господин! Помилуй!
— И я!
Влад улыбался, глядя, как распахивается плащ, и дождь течет по чешуйчатому черному лицу Тангуль.
— Целуй их, — велел он. — Мне нужна новая армия. Ведь впереди у меня, в отличие от отца, так много времени…
…Высоко в небе прошли несколько звеньев британских высотных бомбардировщиков «москито»[103] . Однако приказа открывать огонь не поступало, и расчет пятидесятимиллиметрового зенитного орудия Flak.41 во главе с вахмистром Польстером сидел в укрытии. Видимо, англичан было решено пропустить дальше, где их встретят более серьезные силы противовоздушной обороны.
Юный Йозеф Ратцингер с облегчением вздохнул.
После того как он прошел подготовку в качестве помощника зенитчика, его зачислили сюда, в команду, защищавшую заводы BMW в Людвигсфельде, к северу от Мюнхена. На заводах производили авиационные двигатели, поэтому бомбили их довольно часто, как и весь Мюнхен, но сегодня, как говорится, пронесло.
Мысли Йозефа разделяли и остальные зенитчики. Толстый Герд Брайтнер по прозвищу Буби пробормотал:
— Слава богу!
После чего вытащил из своего вещмешка начатую банку консервированной фасоли, складную алюминиевую ложку и неторопливо принялся есть. Вахмистр недовольно покосился на Буби, но втык ему делать не стал.
— Можете отдыхать, — сухо сказал он и, поднявшись со снарядного ящика, ушел.
Польстер был неплохим человеком и толковым командиром, насколько мог себе представить толкового командира Йозеф. В жизни ему приходилось сталкиваться с самыми разными людьми, облеченными правом отдавать другим приказы. Взять хотя бы отца, отставного комиссара жандармерии… Да и в мужской семинарии в Траунштайне воспитанников гоняли порой почище, чем рекрутов в вермахте. И уж тем более — когда семинарию объединили с реальным училищем, а семинаристам намекнули, что неплохо бы вступить в Гитлерюгенд. Что Йозеф и сделал…
И семья Ратцингеров, и он сам надеялись, что по возрасту на армейскую службу Йозеф попасть не успеет. Сначала — потому что Германия быстро разберется с русскими, затем — потому что русские и союзники быстро разберутся с Гитлером… Но в один печальный день Йозеф получил повестку «на противовоздушную оборону Отечества» — согласно указу от 26 января 1943 года, который разрешил заменять солдат в войсках противовоздушной обороны молодыми помощниками ВВС и флота.
В Мюнхен Йозеф отправился в августе сорок третьего года вместе с одноклассниками. Там, параллельно с сокращенным школьным курсом, они изучали устройство зенитного орудия. Сначала Йозефа приставили к радиолокационной станции, которая определяла местонахождение подлетавших самолетов. Однако в случае чего он должен был способен заменить раненого или убитого товарища у орудия, поэтому Ратцингеру пришлось отражать учебные атаки, роль вражеского самолета в которых исполнял старенький биплан «бюккер-юнгмейстер»[104] .
Несколько раз пришлось пострелять и по настоящему противнику. Йозеф помогал заряжающему, содрогаясь от мощной отдачи орудия и задыхаясь и кашляя от пороховых газов. Спотыкаясь об откидные станины, он бежал за боеприпасами, снаряжал магазины и торопился обратно, поскальзываясь на катающихся под ногами горячих пятидесятимиллиметровых гильзах. Ратцингер не знал, удалось ли его расчету хоть раз попасть в самолет, не говоря уже о том, чтобы его сбить. В эти минуты он чувствовал себя винтиком, шестеренкой огромного грохочущего механизма. И это будущему римскому папе не нравилось. Когда товарищи в часы досуга играли в футбол или развлекались другими, куда менее невинными способами (к примеру, пробовали пить шнапс), Йозеф уединялся и читал Библию или Бревиарий[105] .
Вот и теперь, после налета, он сидел на железобетонном противотанковом надолбе и размышлял над Откровением святого Иоанна Богослова: «И дивилась вся земля, следя за зверем, и поклонились дракону, который дал власть зверю, и поклонились зверю, говоря: кто подобен зверю сему? и кто может сразиться с ним? И даны были ему уста, говорящие гордо и богохульно, и дана ему власть действовать сорок два месяца. И отверз он уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя Его, и жилище Его, и живущих на небе…»
Йозефа отвлекли от священной книги шум и крики. Оказалось, что на разборку образовавшегося после попадания бомбы завала пригнали заключенных из Дахау. Это было привычное зрелище — лагерники все чаще привлекались к подобным работам. Их привозили на грузовиках под охраной эсэсовцев, преимущественно нестроевиков, так как все молодые и сильные давно отправились на Восточный фронт. Вот и сейчас пожилой унтершарфюрер с вильгельмовскими усами торопил своих подчиненных, которые, в свою очередь, покрикивали на слезавших с грузовиков заключенных.
Лагерники выглядели изможденными и едва живыми. Йозеф не понимал, как в таком состоянии можно ворочать и перетаскивать куски кирпичной кладки, куски бетонных плит и носилки со щебнем. Казалось, люди вот-вот упадут на землю под тяжестью собственного скелета, на котором почти не оставалось плоти. Но они работали, и работали довольно споро и производительно. Эсэсовцам даже не приходилось их особенно подгонять и наказывать. Поскольку убегать, на памяти Йозефа, тоже никто не пытался, охранники чувствовали себя спокойно и занимались кто чем: перекусывали, читали, дремали, пялились по сторонам…
Сегодня заключенные трудились всего метрах в тридцати от сидящего с Библией в руках Ратцингера. Они не обращали никакого внимания на юного зенитчика, тупо ковыряясь в развалинах. Зато хромой эсэсовец с карабином на плече подошел к Йозефу и попытался заговорить с ним — видимо, от скуки.
— Привет, парень… Как у вас тут дела? Сбили кого?
— Сегодня не было приказа стрелять.
— Сидите и ждете, пока томми вывалят вам бомбы прямо на головы, а? — сердито усмехнулся хромой. — Тебе сколько лет-то, парень?
— Семнадцать…
— Тебе семнадцать, мне пятьдесят семь… Много мы навоюем — старик и мальчишка?
Хромой вздохнул и уселся рядом с Йозефом, прислонив карабин к надолбу. Пошарил в кармане, извлек круглую баночку шоколада «Шо-Ка-Кола» и жестом предложил юноше.
— Нет, спасибо, — отказался Ратцингер. Хромой пожал плечами и убрал шоколад обратно в карман.
— Что читаешь? — спросил он. Библия Йозефа была заботливо обернута в газету, поэтому сразу понять было нельзя.
— Откровение Иоанна Богослова.
— На каком месте закончил?
— Э-э… — Йозеф растерянно раскрыл книгу. — «И отверз он уста свои для хулы на Бога, чтобы хулить имя Его, и жилище Его, и живущих на небе…»
— «…И дано было ему вести войну со святыми и победить их; и дана была ему власть над всяким коленом и народом, и языком и племенем, — продолжил хромой. — И поклонятся ему все живущие на земле, которых имена не написаны в книге жизни у Агнца, закланного от создания мира. Кто имеет ухо, да слышит. Кто ведет в плен, тот сам пойдет в плен; кто мечом убивает, тому самому надлежит быть убиту мечом…» Надо же, еще не забыл!
Ратцингер удивленно покосился на эсэсовца. Тот улыбнулся:
— Я когда-то был пастором в Тюрингии.
— Но…
— Почему на мне эта форма? Так уж случилось. В свое время я разуверился в Господе и нашел ему замену… Совсем неважную замену, парень…
Хромой осторожно взял из рук Йозефа Библию, пролистал.
— Ты знаешь… Кстати, как тебя звать-то?
— Йозеф. Йозеф Ратцингер.
— Ты знаешь, Йозеф, что у нас в Дахау сидит пастор Мартин Нимеллер? Я беседовал с ним пару раз. На последней проповеди в тридцать седьмом он сказал: «Больше мы не можем хранить молчание, повеленное человеком, когда Господь велит нам говорить. Мы должны повиноваться Господу, а не человеку!» После проповеди Нимеллера и арестовали… — Бывший священник помолчал. — А могу я поинтересоваться, зачем ты читаешь Библию, Йозеф?
— Я семинарист, — пояснил юноша. — Учился в семинарии в Траунштайне, пока меня не забрали сюда, в зенитчики.
— И ты, верно, после войны собираешься продолжить обучение?
— Конечно! — воскликнул Ратцингер. — Как иначе?!
Бывший пастор аккуратно положил книгу рядом с собой.
— Знаешь, — сказал он медленно, — я тоже не раз думал об этом. Год, два от силы — и наступит мир. Нам придется жить в стране поверженных, Йозеф, и строить ее заново. Вопрос в другом — сумеем ли мы построить ее так, как учил нас Бог? Я смотрю вокруг, и мне кажется, что нет, не сумеем. Дьявол слишком силен, и он не только в Гитлере, в этих молниях у меня на мундире, в этом карабине, из которого я, быть может, убью человека, как мне уже приходилось убивать… Дьявол везде, он в нас самих, какими бы добросердечными и миролюбивыми мы ни стремились стать. Поэтому ничего путного мы не построим, парень… Ничего путного.
— Но так же нельзя, — возмутился Ратцингер. — Если так рассуждать, то остается только опустить руки и ждать, пока враг рода человеческого…
— Главный враг рода человеческого, Йозеф — сам род человеческий, — перебил хромой. — Подумай об этом. Я уже подумал, очень крепко подумал… Дьявол слишком силен, и мы заранее проиграли все войны против него — нынешние и грядущие. Надеюсь, в аду меня ждет достойное место.
Бывший пастор поднялся, вскинул на плечо карабин и, не оглядываясь, зашагал к возящимся в руинах лагерникам.
Йозеф Ратцингер растерянно смотрел ему вслед.
Об этом разговоре он не рассказал никому. А через несколько дней Йозефа перевели на другой объект противовоздушной обороны — сначала в Унтерферинг, потом в австрийский Инсбрук, а позже в Гилхинг, на базу истребителей Люфтваффе. Бывшего пастора он больше не видел и о его судьбе мог только догадываться.
Уже после войны Йозеф узнал, что в апреле сорок пятого подразделения американской армии обнаружили в нескольких километрах от Дахау сорок вагонов, заполненных до отказа истощенными трупами на поздних стадиях разложения. Еще больше мертвецов американцы нашли непосредственно возле концлагеря. Возмущенные солдаты и офицеры устроили бойню, в результате которой были расстреляны более пятисот охранников. Еще несколько десятков растерзали заключенные, и лишь некоторым удалось бежать.
Почему-то Йозеф был уверен, что среди спасшихся бывшего пастора не было… Однако его слова он помнил до сих пор…
— Сумеем ли мы построить все так, как учил нас Бог?!. — пробормотал папа Бенедикт Шестнадцатый, облокотившись о письменный стол. В кабинете царила мертвая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов. — Дьявол слишком силен, и мы заранее проиграли все войны против него, нынешние и грядущие…
Папа знал, что причины его отречения будут выдвигать самые разные — педофильские скандалы, связанные с кардиналами и епископами, неспособность противодействовать «голубому лобби», старость и немощь, в конце концов, хотя чувствовал он себя весьма сносно для своих лет… Но другого выхода понтифик просто не видел. Он взял авторучку и стал писать, почти не делая пауз, ибо обдумал текст заранее:
«Я созвал вас на эту консисторию не только ради трех канонизаций, но и чтобы сообщить вам о решении большой важности для жизни Церкви. Неоднократно испытав свою совесть перед Богом, я пришел к уверенности, что моих сил — из-за преклонного возраста — больше недостаточно для надлежащего исполнения служения святого Петра. Я прекрасно осознаю, что это служение в силу его духовной сущности должно исполняться не только делами и словами, но в не меньшей степени страданиями и молитвой. Тем не менее, в сегодняшнем мире, подверженном стремительным переменам и взволнованном вопросами величайшей важности для жизни в вере, чтобы управлять ладьей святого Петра и возвещать Евангелие, необходима энергия, как тела, так и духа, а энергия эта в последние месяцы настолько угасла, что я вынужден признать свою неспособность должным образом исполнять вверенное мне служение.
Поэтому, хорошо понимая серьезность этого акта, я при полной свободе заявляю, что отказываюсь от служения римского епископа, преемника святого Петра, вверенного мне кардиналами 19 апреля 2005 года. Таким образом, с двадцати часов 28 февраля 2013 года Римская кафедра, престол святого Петра будет вакантным, и теми, на ком лежат соответствующие полномочия, должен быть созван конклав для избрания нового римского папы.
Дорогие братья, благодарю вас от всего сердца за любовь и за труд, посредством которого вы несли вместе со мной бремя моего служения, и прошу прощения за все мои недостатки. Вверим же теперь святую церковь заботе ее верховного пастыря Господа Иисуса Христа и будем молиться его святой Матери Деве Марии, дабы она сопутствовала своей материнской благостью отцов кардиналов в избрании нового римского папы. Что касается меня, то и впредь я буду служить всем сердцем святой матери церкви жизнью, посвященной молитве».
Отложив авторучку и перечитав текст, Бенедикт Шестнадцатый горько улыбнулся.
Это скандал. Мировая сенсация. Папы не отрекались от престола вот уже шестьсот лет; в последний раз это сделал Григорий Двенадцатый в XV веке, но это случилось во времена Великой Схизмы, когда сразу три претендента объявили себя истинными папами.
Но Бенедикт Шестнадцатый не видел другого выхода. Он и без того максимально обтекаемо и, что греха таить, малопонятно и неинформативно обозначил причины своего отречения. Свою войну он проиграл; что ж, возможно, у других получится лучше.
Он на многое не обращал внимания. А ведь что-то лежало на поверхности, что-то мерцало полунамеками…
Понтифик вспомнил, как в октябре две тысячи одиннадцатого румын Юлиан Джугареан взобрался на карниз колоннады площади Святого Петра во время многолюдной мессы. В самый разгар торжественной литургии, посвященной канонизации новых святых, румын влез на балюстраду колоннады Бернини напротив одной из лоджий Апостольского дворца, поджег Библию и бросил ее в толпу, крича:
— Эй, папа, где же Иисус?
Бенедикт Шестнадцатый знал, что торжественная литургия транслируется телевидением на всю планету, и сделал вид, что ровным счетом ничего не происходит. Но потом он захотел встретиться с румыном, однако командир ватиканских жандармов Доменико Джани сообщил, что Джугареана отправили на «обследование состояния психического здоровья».
Папа не стал настаивать, но спустя несколько дней поинтересовался, что сказали психиатры и нельзя ли переговорить с задержанным. К тому времени руководитель службы печати святого престола отец Федерико Ломбарди уже озвучил версию о душевном нездоровье румына, который якобы хотел обратиться к миру с протестом против международного терроризма. Бенедикту Шестнадцатому с сожалением объяснили, что Джугареана уже отправили лечиться на родину, в Румынию… Но один из психиатров, который осматривал богохульника, признался понтифику, что Джугареан все время нес какую-то чушь о вампирах, которые по-прежнему сильны в Румынии и других балканских странах еще со времен Чаушеску, если не самого Дракулы. Именно об этом он якобы и хотел побеседовать с Бенедиктом, поскольку предыдущему папе Иоанну Павлу II не доверял. Да он и не смог сделать этого, даже когда глава Римской католической церкви посетил Румынию — кстати, она была первой православной страной, куда приезжал понтифик. Накануне приезда румынские власти очистили Бухарест от бродяг, проституток, беспризорных, цыган и прочих, кто мог побеспокоить папу и смутить его взор. По официальной версии, их вывезли за пределы города, но говорили, что для многих все закончилось куда страшнее…
Бенедикт Шестнадцатый погоревал о болезни молодого человека и обещал помолиться за него, что и сделал.
Но много позже в одной из аналитических записок, которые готовились для него, он прочел любопытные вещи. Оказывается, за четверть века своего правления Иоанн Павел Второй канонизировал почти пятьсот человек — больше, чем все предыдущие папы. Среди канонизированных были достойные персоны, но попадались и сомнительные — вроде Хосе Марии Эскрива де Балакура, сторонника диктатора Франко, фашиста и основателя зловещей секты Опус Деи, или кардинала Алоизиуса Степинача — главы хорватской церкви, принявшего с распростертыми объятиями нацистов во время Второй мировой войны.
Одним из тех, кто значился в списке, был и фра Бернардо, автор рукописи, описывавшей юные годы зловещего властелина Валахии и Трансильвании, Влада Цепеша. В сопроводительной справке говорилось, что монах принял «мученическую смерть от рук язычников», но в каком году это произошло, указано не было.
По своей привычке все скрупулезно проверять Йозеф Ратцингер велел своим архивариусам поднять все документы, касавшиеся фра Бернардо. Тогда-то и выяснилось, что личный посланец папы Николая V доставил в Ватикан фигурку пиявки, дающую своему владельцу силу управлять вампирами и оборотнями — существами, которых святая Католическая церковь не признавала реальностью вот уже несколько веков. Распоряжением папы Николая пиявка была помещена в Серебряный Зверинец, как называли коллекцию древних магических предметов, хранившуюся в тайном реликварии в подземелье под Бельведером.
Папа послал за пиявкой хранителя Секретного архива… но тот вернулся с пустыми руками. Кто-то забрал (Бенедикту не хотелось думать «украл») могущественный предмет из реликвария. Когда это произошло — можно было лишь гадать. Последним, кто входил в реликварий, согласно записям в книге хранителя, был покойный Кароль Войтыла, он же папа Иоанн Павел Второй.
Тот самый, что в 1989 году послал в Румынию двух священников, присутствовавших при расстреле Николае Чаушеску и его жены Елены.
Все усилия лучших специалистов Ватикана, пытавшихся определить, кем были эти священники и в чем заключалась их миссия, не увенчались успехом. Лишь одному частному детективу, не имевшему отношения к святому престолу, удалось раскопать в архивах «Алиталии» копии двух авиабилетов из Рима в Бухарест, датированных декабрем 1989 года и оплаченных Институтом религиозных дел, то есть Центральным банком Ватикана. Один билет был выписан на имя капеллана Траяна Фиуми, второй — на имя некоего «монсеньора Бернардо».
Конечно, это всего лишь совпадение. Но Бенедикт Шестнадцатый, прочитав отчет детектива, почувствовал, как сердце его сжимают ледяные пальцы.
Что за силы свили себе гнездо в святая святых Римской католической церкви?
Он вспомнил о том, как святой престол и тот же Иоанн Павел Второй помогали Румынии встать на ноги после суда над Чаушеску и падения социалистической системы. Доходили смутные слухи, что тогда на румынской земле творились беззаконие и ужас, которым порой не было места даже при коммунистах.
А ведь сам Бенедикт тогда мог очень многое сделать, изменить. На момент расстрела Чаушеску он уже десять лет как возглавлял Конгрегацию доктрины веры. Именно так с 1902 года повелением папы Пия Десятого называлась Святая инквизиция. И, конечно, в силах Конгрегации было узнать, с какой целью отправились в Трансильванию капеллан Фиуме и монсеньор Бернардо. Но Ратцингер не обратил тогда своего взора на происходящее в Румынии. Он был чересчур занят, возглавляя Подготовительную комиссию по изданию Катехизиса католической церкви.
А напрасно…
Очень напрасно. За Войтылой нужно было присматривать.
Бенедикт тяжело вздохнул.
Он не сделал почти ничего, что долженствует сделать на своем посту понтифику. А теперь еще пропала пиявка. Кому понадобился этот предмет в мире, где уже давно никто не верил в вампиров и оборотней? Кому она попала в руки и что сделает с ней этот человек? И человек ли он, кстати говоря?!
— Дьявол слишком силен, и мы заранее проиграли все войны против него — нынешние и грядущие, — снова пробормотал папа и с силой шлепнул себя ладонями по своей бедной седой голове. — Надеюсь, в аду меня ждет достойное место.
Почему, по убеждению Артура Кларка, магия и технология неотличимы?
Почему человек начал искать пути к достижению будущего, лишь обретя прошлое?
Какими путями осуществляется развитие человечества, какие средства используются?
Как удается простому кочевнику покорить полмира, а никому неизвестному лейтенанту-артиллеристу стать императором и кумиром миллионов?
Нищий художник-неудачник вдруг открывает в себе дар убеждения необычайной силы и взмывает к вершинам власти. Но этот дар направлен во зло, и что сумеют противопоставить ему те, кого новый вершитель судеб обрекает на смерть?
Откуда приходят в наш мир воины, политики, ученые, художники, писатели, которым суждено не просто оставить след в истории, а изменить ее ход? Жестокие диктаторы, безудержные авантюристы, фанатичные террористы и гениальные философы — чем отличаются они от обычных людей?
Возможно ли разгадать тайну их «сверхспособностей» — феноменальную память, необычайную выносливость, выдающуюся силу, а порой и просто откровенно мистические свойства?
Выдающийся историк-этнограф Лев Гумилев в поисках ответов на эти вопросы разработал теорию пассионарности, основу которой составляет идея об избыточной биохимической энергетики тех, кому суждено перевернуть мир.
Литературный сериал «Этногенез» продолжает и развивает идеи выдающихся ученых А. Кларка и Л. Гумилева. «Этногенез» — это оригинальная версия эволюции человечества, и лучшие современные авторы-фантасты представляют на суд читателей свои романы-объяснения.
Легенда гласит, что развитие человеческой расы направляет и ускоряет некая «пассионарная» энергия, существующая в виде магических артефактов — тотемных фигурок из неизвестного металла. Известно, что эти фигурки становились бесценными амулетами, попадали на гербы, делаясь родовыми знаками, и за ними велась напряженная, ни на миг не прекращающаяся охота, в которой все средства хороши.
Люди — случайные или избранные — завладев одной либо несколькими подобными фигурками, получают возможность влиять на течение собственной жизни, воздействовать на окружающих и даже на ход исторических процессов.
Человек, в зависимости от конкретного свойства фигурки, может стать бессмертным, невидимым, понимать все языки мира, проходить через стены, видеть будущее… Перед ним раскрываются захватывающие дух возможности, которые он волен использовать по своему усмотрению.
Тайна фигурок строго хранится. Но существуют «намёки», сообщающие о том, что перед нами владелец предмета. Отличительный признак — разноцветные глаза (зеленый и голубой). Именно эта особенность позволяет людям, причастным к магическим фигуркам, узнавать друг друга. Однако не все этому рады. В ход идут всевозможные ухищрения — темные очки, контактные линзы и даже «пиратские» повязки на глаз…
Артефакт действует только при соприкосновении с телом человека. Например, если зажат в руке или висит в виде амулета под одеждой. Нелегкая судьба заставляла некоторых владельцев прятать фигурки и под кожей, и внутри тела. На любые жертвы готов порой пойти владелец, лишь бы сохранить у себя предмет, дающий преимущество над «простыми смертными».
Для беспокойства владельцев есть много причин. Одна из главных — целые сообщества людей, чья цель — сбор предметов и контроль над ними. Это так называемые Хранители. Духовные ордена, масонские ложи, криминальные группировки — любые организации могут быть для них прикрытием. Изначально благородные цели Хранителей — собирать предметы, чтобы оградить мир от потрясений, случись магическим фигуркам попасть в дурные руки — потерпели крах. Ничто человеческое оказалось не чуждо им тоже.
Для сбора предметов Хранители прибегают к помощи Охотников — людей, способных находить магические артефакты. Гениальные сыщики и отъявленные головорезы порой действуют бок о бок, выполняя задания Хранителей. Но не каждому из них, раздобыв заказанный предмет, удается избежать искушения сделаться новым владельцем.
Действие литературного сериала «Этногенез» происходит в самых разных местах и эпохах. Скитания пещерных людей, величайшие битвы античного мира, расцветы и падения империй. Пиратские приключения в карибских водах, сражения могущественных армий, кровавые революции. Компьютерные вирусы, мировые катаклизмы, освоение глубин земли и далекого космоса — везде, где есть человек, творится История.
Для перемещения сквозь пространство и время герои используют линзы — особые порталы, история создания которых, точное количество и места расположения пока неизвестны. Линзы, как правило, охраняют таинственные существа — «хихикающие демоны».
Обычный человек, попадая в линзу, не знает, где и когда он выйдет из нее. «Управлять» линзами способны лишь Странники — люди, путешествующие во времени и пространстве с определенными целями.
Помимо людей на Земле существует раса так называемых Прозрачных — инопланетная цивилизация с собственными интересами и задачами. Как правило, они стараются находиться рядом с магическими артефактами.
Все книги проекта связаны между собой. Собранные воедино, они раскрывают перед читателем захватывающую картину человеческой истории. Как зародилась разумная жизнь, как она развивалась и есть ли у нее шанс на выживание — об этом и рассказывает «Этногенез».
За свои четырнадцать лет Колька Шкелет чем только не занимался. Был карманником, налетчиком, наводчиком, стоял на стреме, а теперь вот — стукачом заделался. Хотя дядь Шура говорит, что это воровское понятие, а значит — контрреволюционное. И если Колька Шкелет хочет порвать с позорным уголовным прошлым и стать советским гражданином Николаем Григорьевым, то надо понимать, в чем разница между стукачом и секретным сотрудником уголовного розыска.
Карманником Колька пробыл недолго — промышлял на толкучке, на Сенном, сам по себе и залез случайно в карман к Живому Трупу. Откуда ж он мог знать, что это фартовый? Колька и представить тогда не мог сколько именно существует мастей у питерских воров, он и воровать-то пошел с голодухи, потому что в ночлежке не кормили. А оказалось, что в воровстве правил и законов куда больше, чем у обычных фраеров. Так Кольке пальцы и отстегнули, одни култышки остались. Это Ванька Бальгаузен по прозвищу Живой Труп называл «учить дурака».
Он всяко учил — ухо мог отрезать, кончик носа, мог «лягушачьи лапки» сделать. Большой был затейник. И банду себе набрал из таких вот «ученых дураков». Только со шмарой своей, Манькой Соленой, боялся так обходиться. Она, говорили, прошлому своему хахалю отрезала кой-чего по пьяной лавочке. Может, и врали, но Живой Труп проверять не хотел.
Ванька Бальгаузен и до революции гоп-стопом промышлял, после в самочинщики подался, но там на улицы такие звери вышли, не мелкому Ваньке с ними было тягаться. Снял он с себя форму революционного матроса и вернулся к гоп-стопу. Однако хотелось ему выдумки, форсу, чтобы знали все, что Бальгаузен — это вам не мелочь какая-то, а вор с фантазией.
Был у него жестянщик знакомый, Демидов, пропойца, тот и подал идею. Возвращался с Большеохтинского кладбища, да увидел покойника, ажно протрезвел. А оказалось, что не покойник то был, а тряпка белая за куст зацепилась. Вот Ванька и придумал окучивать таких бедолаг. Демидов наделал масок-страховидл из жести да пружины на боты приладил, а Манька из старых простыней саванов нашила. Сначала Ванька сам на промысел ходил, прохожих пугал, а после придумал малолеток вместо себя отправлять. Они на тех пружинах куда как ловчее скакали, да и страху в них поменьше. Подумаешь, поймают такого шутника. Мало ли, игрался малец.
Обычно два-три «покойника» загоняли ночью припозднившегося бедолагу страшным воем на кладбище, а Ванька того и обирал до нитки. Мог и голышом оставить, если исподнее было не слишком изношенным. Колька Шкелет в банде ходил на ходулях, умел запросто перешагивать через ограды и подбирался так тихо, что жути наводил даже на подельников.
Ванька так озоровал почти два года и действительно — стал знаменит. Он на Большеохтинском кладбище промышлял, а его дело подхватили на Смоленском, что на Ваське, да, говорят, и в Москве такие же «покойники» объявились. Ванька был счастлив. На том счастье и погорел.
Мусора его долго терпели, потому что душегубства Ванька на себя брать не решался. Он и ствол-то никогда из кармана не вынимал — боялся. Но в последнее время не то народ осмелел, не то сам Живой Труп масть сменить захотел, да только пришлось ему шмальнуть пару раз. И оба раза — наповал. И главное — ни за понюшку табаку фраеров завалил. Только костюмы у господинчиков кровью зря заляпал, и всех-то сокровищ у них — у одного кольцо обручальное, у другого мундштук слоновьей кости.
После этих «мокрых» случаев уголовка «попрыгунчиками» заинтересовалась. Колька Шкелет пару раз срисовал на Большеохтинском мента, решил его пропасти до уголовки, чтобы убедиться, что это и впрямь мент, да только сам попался. Возле Ракова, бывшей Итальянской, преследуемый вдруг исчез. Колька пометался-пометался, пытаясь взять след, да и решил восвояси валить, и так слишком далеко от своих ушел, однако в этот момент его и ухватили за шиворот.
— Ты чего это за мной ходишь?
— Отпусти, дяденька!
— Как я тебя отпущу, может, ты наводчик бандитский?
— Не докажешь ничего, мент позорный!
— Вон ты как заговорил!
И тотчас два пальца так больно сжали мочку уха, что Кольке моментально расхотелось сопротивляться. Так и довел его мент до уголовки — площадь Лассаля, дом три.
Мент прошел, держа Кольку за ухо, мимо часовых, по лестнице на второй этаж, налево, и они оказались в просторной комнате, заставленной кучей столов. Вдоль стен сидели и стояли посетители разной степени классовой близости: были здесь и крестьяне, и ремесленники, и буржуйского вида фраера, как правило — с синяками, царапинами, с забинтованными руками и головами. За столами сидели молодые в основном парни, сами вида крайне бандитского, и что-то записывали со слов посетителей. На буржуйке у окна закипал чайник.
Появление Кольки и мента сразу оживило скучную обстановку. Парни отвлеклись от писанины и весело забалагурили:
— Шурка, ты откуда такого матерого бандита притащил?
— Э, товарищ Скальберг, ты отделом не ошибся? Карась принимает в кабинете напротив.
— Погоди, это не тот «килечник», который намедни несгораемый шкаф упер с трубочного завода?
На это товарищ Скальберг лишь ухмылялся. Он усадил Кольку на табурет рядом с буржуйкой и пригрозил:
— Вздумаешь бежать — расстреляю на месте, — и красноречиво показал висящий на ремне наган.
Колька и не думал. Он изрядно продрог, пока «пас» мента. Еще бы — пехом от Охты до Мойки, не жрамши, и ради чего, спрашивается? Что, Ванька спасибо скажет?
На колени Кольке упал кусок хлеба и кругляшок колбасы.
— Ешь, — сказал Скальберг.
Вообще-то брать хавку у мента — западло. Он же не по доброте душевной тебе предлагает, легавые — корыстные твари. Но жрать хотелось слишком сильно. Ванька Бальгаузен не особенно заботился пропитанием банды — сколько-то кинул со стола, и кроите, как умеете. Обычно делилось все между теми, кто постарше, младшим доставались лишь объедки. Колька же, хоть формально к старшим и относился, выглядел младше своих лет, поэтому в дележке свою долю отбить не умел.
И он схомячил ментовский хлеб, ни крошки про запас не оставив, и колбасу проглотил, даже вкуса не почувствовав. Скальберг ухмыльнулся и дал еще. Колька приготовился расправиться и с этой порцией, но Скальберг сказал:
— Не торопись.
Налил из чайника в настоящую фарфоровую чашку кипятку, накрошил туда морковной заварки и, едва вода приобрела характерный цвет, протянул Кольке кусок сахару.
— Пей, быстрей согреешься.
Колька решил, что теперь отказываться вообще не имеет смысла, и принялся прихлебывать подкрашенный кипяток и закусывать его серым сахаром. Скальберг сел напротив.
Выглядел он очень взрослым, почти старым — усики, зачесанные назад гладкие темные волосы, худое вытянутое лицо давно не высыпавшегося человека. Но оказалось, что он старше Кольки всего-то лет на десять. Впрочем, узнал Колька об этом много позже.
— Давай, друг ситный, признавайся — на каком основании преследовал сотрудника уголовного розыска? — спросил Скальберг, когда Колька окончательно осоловел от сытости и тепла.
— Отвянь, дай поспать.
— Перебьешься на изжоге. Говори, зачем меня пас?
— Да чего тебя пасти, у тебя на морде написано — легавый.
— Уж больно ты дерзкий. Зовут-то тебя как, обморок?
— Не твое дело.
— А вот запру тебя в одной камере с урками отпетыми, посмотрим, как ты запоешь.
— Прав не имеешь!
— Очень даже имею. Должен же я установить твою темную личность, если ты мне не говоришь, как тебя зовут.
— Сам ты «темный», меня Колькой зовут, Шкелетом.
— Это фамилия такая — Шкелет?
— Сам ты фамилия. Кликуха у меня такая.
— А фамилия?
— Григорьев.
— Ну вот, теперь можно с тобой уже как с нормальным человеком говорить, а не как с уголовным элементом.
Через час Колька вышел через коридоры и внутренние дворы к Екатерининскому каналу, дал большого крюка через Михайловский сад и пошел к себе, на Охту. Теперь он был секретным сотрудником под псевдонимом Лев. Это Скальберг придумал — мол, ты, Колька, такой худой, что надо бы тебе придумать псевдоним Толстый, но это показалось обидным, и потому Толстого Скальберг переделал в Графа Толстого. Быть графом Кольке тоже не улыбалось, потому дядь Шура записал Кольку Львом.
Спустя два дня Шкелет прибежал прямо на хазу к Бальгаузену и взволнованно рассказал, что ходят тут какие-то, не то артельщики, не то просто кустари-одиночки, и вроде с них есть чем разжиться. Ванька вытолкал Кольку взашей да еще и напинал по тощему заду — мол, не твоя забота фраеров высматривать.
Но Колька оказался прав — действительно, стали появляться то тут, то там артельщики, говорили, что с-под Новгорода, плотничают на новую власть, и вроде захоронку буржуйскую нашли, и теперь барыш карман жег, искали женской ласки и веселой жизни.
Бальгаузен и решил деревенских «попугать». Сам решил, потому что мужики были хоть и не дюжие, но в случае чего могли мелким шкетам и по шеям надавать. Взял с собой на дело только старшаков и пошел. Да только «артельщиками» оказались начальник угро Кошкин и его помощник Скальберг. Не успели «попрыгунчики» завыть-заулюлюкать, как достали менты волыны, положили всех мордами на землю и повязали. Потом на хазу уголовка нагрянула и повязала всю банду: и Маньку Соленую, которая как раз новый саван на машинке строчила, и жестянщика Демидова, починявшего боты с пружинками. Так история «попрыгунчиков» и закончилась.
Колька рассчитывал, что его, как и прочих «попрыгунчиков», определят в какую-нибудь колонию или школу-коммуну, где жизнь, конечно, тоже не сахар, но все же кормят регулярно, однако у Скальберга были совсем иные планы.
— Николай, есть у меня к тебе серьезное и опасное поручение, — сказал дядь Шура, когда Колька спустя два дня объявился на условном месте. — Заставить я тебя не могу, но кроме тебя никто не справится.
Ванька Белов по прозвищу Белка, как и его незадачливый тезка Бальгаузен, начинал криминальную карьеру еще до революции. Гоп-стоп, кражи, душегубство, полный набор. После Октября, приглядевшись к методам новой власти, перешел в самочинщики.
Самочинка — это просто. Приходят к какому-нибудь мелкому буржую трое в кожаных куртках, машут перед носом бумажками — мол, чекисты, мандаты при нас. Хозяину дают ознакомиться с бумажкой — постановление об обыске и реквизиции, и даже какая-то размытая печать и подпись. Вызывают понятых, заставляют расписаться и начинают обыск. Выгребают все, что на хате есть, подчистую, складывают на подводу и, если кто возмущается, дают расписку: «ивица на улицу Гороховую дом 2 в комнату 102, к таварищу Белову». Где ж бедному знать, что его попросту ограбили? Реквизиции в ту пору были явлением распространенным — деньги-то новой власти нужны, вот и национализировали все подряд. И если уж кто владел золотом-бриллиантами, их в первую очередь экспроприировали.
Тот, кто происхождения пролетарского, конечно, идет в ЧК, предъявляет часовому «пропуск» — мне, мол, к товарищу Белову, разобраться, на каком таком полном праве… А часовой ну ругаться: какой товарищ Белов? нет у нас Беловых! бумажка липовая, вас таких уже знаешь сколько?! Дуй за угол, на Адмиралтейскую, 8, там уголовкой занимаются, а у нас здесь контру ловят.
Делать нечего, приходит человек на Адмиралтейскую, где тогда уголовка на третьем этаже заседала. Обнесли бедного, забрали последнее — брегет дедовский, наградной, пару золотых империалов, кое-как сколоченных за несколько лет, серьги золотые покойной жены, кольцо обручальное да овчинный полушубок… А там уже полный коридор таких же бедолаг, и все — к товарищу Белову.
Но это только если бог миловал, вразумил и смелости дал меньше, чем достаточно. Бывали случаи, когда гражданину не нравились лица «чекистов», пришедших с обыском. Начинал бедняга права качать: мол, подпись неразборчивая и печать фальшивая. Ладно, если только бока такому смельчаку намнут, руку сломают или глаз выбьют — считай, легко отделался. А могли и застрелить, и зарезать.
Ванька-Белка работал сначала с опаской. Самочинщиков кругом полно, все хотят свой кусок урвать. Набрал Ванька в подручные пару проверенных ребят, через наводчика верного, который на Сенном рынке терся, находил какого-нибудь зажиточного мещанина и просто под видом чекистов грабил. А потом решил — чего я буду почем зря рисковать? Подмял под себя несколько банд самочинных, которые тоже по трое-четверо ходили, и уже они ему часть награбленного отдавали. И набрал Белка силу такую, что о нем по всему Питеру с опаской шептаться стали — дескать, и вправду у него в ЧК рука есть, если поймать его не могут. А пойди его поймай, когда и на Мойке грабят, и на Обводном, и на Лиговке — и все оставляют записку: «ивица на Гороховую, 2…»
Подсчитали в уголовке количество самочинных реквизиций, сравнили почерк преступлений, и получилось, что в банде у Белки не меньше полусотни голов, это если с наводчиками считать. А народ-то волнуется, и из ЧК грозят — что, мол, вы там, не можете бандюков угомонить? Война, контрреволюция кругом, а тут еще разухабилась разная тварь. Кровь из носу — ликвидировать бандитизм. А как его ликвидируешь, если половину старой сыскной службы, которая еще при царе была, поубивали во время переворота? Старые картотеки с отпечатками пальцев и фотографиями королей преступного мира уничтожили. Через день да каждый день агентов угрозыска то в подворотне, то при исполнении убивали — нет закона кроме ствола и заточки.
Начальник угро Кошкин решил сосредоточиться на самых одиозных фигурах. И Белку поручил своему заму Скальбергу. Скальберг хоть молодой и всего два года грабителей и душегубов ловил, а уже опытный сыщик. Единственный у него недостаток — теперь вся питерская кодла в лицо знала Скальберга и походку его в темноте различала. Скальберг не был ни ловким, ни сильным, ни отменным стрелком, но хитростью и умом брал за десятерых. Он это называл «логикой», что выдавало в нем человека явно непролетарского происхождения, но народу в уголовке не хватало, и потому никто особо не спрашивал у Александра, какого он роду-племени. Ловил жуликов да бандитов пачками — и на том спасибо.
Скальберг не скрывал от коллег своих методов. С восемнадцатого года он поймал на крючок столько мелких жуликов, что они стучали ему, словно дятлы в погожий день. Где заныкали вещички после гоп-стопа у Пассажа, кто наводчик у Вовки Лысого с Заневского, кого из подельников завалил Оська-Грузин, зачем Микита Майский в Америку собрался или кому Молдаван краденые ордена с бриллиантами проиграл, почему Юрка-Жандарм и Коська-Кучер один за другим кони двинули, и почему Юрка за себя хотел Меченого оставить, и где нынче пьет Борька-Дирижер… вся эта информация стекалась к Скальбергу, он ее анализировал и в нужный момент прибывал по нужному адресу затемно, брал клиентов тепленькими и пьяненькими, чтобы с рассветом тщательно и, чего греха таить, иногда с пристрастием допросить.
Но с Белкой так — с наскоку — не получилось. Несколько осведомителей Скальберга нашли заколотыми, утопленными или удавленными, обязательно с вырезанными языками, и при каждом записка: «Таварищу Скалбиргу с пралитарским приветам». Агентура Скальберга затаилась и не шла на контакт ни при каких обстоятельствах. Александр стал глухим и слепым.
Будь он начинающим агентом, не засвеченным еще в облавах или ликвидациях, Скальберг сам бы внедрился в банду, но когда тебя каждая собака по запаху узнаёт, даже накладная борода и грим не помогут.
Поэтому, когда на горизонте появился Шкелет, Скальберг сразу его завербовал. Пацан из Охты, не попадался ни разу, наверняка мелкая сошка, его вообще никто не знает. Внедрить его в качестве наводчика, а там, глядишь, Колька и подберется к Белке настолько, чтобы узнать, где бандитская берлога.
Шкелета через третьи лица перевели на Лиговскую, в ГОП. Привыкший к воровским понятиям, Колька довольно быстро освоился в этой огромной блат-хате, и его очень скоро определили в наводчики. Занятие было знакомое, и Колька добросовестно пас на Сенном фраеров, выменивающих на жрачку колечки да цепочки, портсигары да сережки. Держась на почтительном расстоянии, провожал до квартиры, а после по адресу приходили совсем другие люди и обносили, пока хозяин снова отправлялся на Сенной, менять серебряную ложку на пшено или муку.
На связь со Скальбергом Колька должен был выйти сам, как только появится зацепка на Белку. И молчал до середины мая, но зато уж когда заговорил, так это просто песня была.
— Дядь Шур! — заорал Колька чуть не с порога.
Тут же в него полетел чайник, ладно хоть — пустой, но все равно — тяжелый.
— Ты чего палево наводишь, малой? — зашипел на него Скальберг.
Колька сразу съежился и забился в угол возле двери. Скальберг натянул сапоги на босу ногу, подошел к буржуйке и начал запихивать туда щепу.
— Отомри уже, малахольный. И чайник принеси.
Колька вылез из угла, опасливо поглядывая на сердитого, вновь не выспавшегося Скальберга, поднял чайник.
— Воды набери, вон, в бочке.
Пока Колька выполнял его просьбу, дядь Шура достал откуда-то обмылок, помазок и дамское зеркальце. Поставил тазик меж ног, посмотрел на подоспевшего Шкелета и распорядился:
— Лей на руки.
Умывшись в два приема, Скальберг водрузил чайник на печку.
— Говори. Только тихо и коротко.
Колька раскрыл рот.
— Стоп. Ты один был?
— Да я такого крюка дал, чуть сам не заблудился. С Лиговской до Обводного сначала уходил, потом чуть не до Пряжки усвистал, потом до Невы, вдоль нее к Зимней канавке…
— Да мало ли как ты ходил, главное, чтобы хвоста не привел! Тебя могли и не пасти, просто ждать у входа и там срисовать. Ничего подозрительного не видел?
— Че мне, впервой, што ли?
— Только не надо мне здесь опытного разыгрывать, я два года в уголовке, и то не все еще знаю, а ты?! Говори, почему прямо пришел, не дождался связи?
— Завтра сходка.
— Чего?!
Это была не просто удача — это был весь банк. Бандитская сходка, на которой соберётся вся шайка. Наверняка затевается какое-то большое дело. И Кольку тоже туда позвали?!
— А тебя туда как занесло?
— Ритка Булочкина раз не смогла на дело пойти. Я им фраера выпасал до Миллионной.
— Миллионная… так это где позавчера хату ограбили, где окна на Певческий?
— Ага.
— И это ты их навел?
— Я.
Скальберг почесал затылок. На Миллионной нашли два мертвых тела. Говорить об этом Кольке, наверное, не стоило.
— Ну ты хват. И тебя вот так, с одного дела, зовут на настоящий сходняк?
— А чего такого? У меня эта… как ее… репутация.
Как-то все слишком гладко получалось. С другой стороны, Колька втирался в доверие не меньше двух месяцев, тоже срок.
— И где сходняк?
— Не знаю. Сказали — в полдень на Балтийский вокзал, там скажут, куда прыгать.
Ну конечно, с полудня оттуда уходит один за другим сразу несколько поездов, чтоб нельзя было заранее просчитать, в каком направлении хаза. Да еще и не факт, что поедут, может, просто глянут, один ли приехал, не привел ли кого. Пройдет проверку — возьмут на сходняк, не пройдет…
— Что-то мне это не нравится, — сказал Скальберг. — Надо это обмозговать.
Вода в чайнике согрелась. Скальберг плеснул горячей воды в жестяную мыльницу, вспенил обмылок и намылил щеки.
— Зеркальце подержи, — велел он Кольке и раскрыл бритву.
Тщательно пробривая каждый сантиметр кожи, Александр просчитывал, как произвести опознание бандитов и вывести Кольку из-под удара. В случае неудачи Шкелет должен быть вне подозрений.
— Сделаем так, — сказал Александр, добрив левую щеку. — Поверни. Выше. Вот так держи. Меня на вокзале не будет. Держи выше, говорю. Не корчи рожу, не будет на вокзале вообще никого из нашего отдела. Нас всех как облупленных знают. Пойдут люди из отдела Карася, это те, кто карманниками занимается. Увидишь бандитов — волну не гони, не оглядывайся, наши вас пропасут. Хотя, скорей всего, липа это, просто проверка. Короче — веди себя тихо, фартового не изображай. Все понял?
— Все.
— Повтори.
Колька послушно забубнил:
— Засветить бандита, не гнать волну…
— Эх, Колька, страшно мне тебя посылать. Засыплешься.
— Че мне, впервой, што ли?
— Так ты до сих пор с настоящими-то душегубами дела не имел. У них знаешь какое чутье? Как у зверя. Под смертью каждый день ходят, потому и фартовыми себя называют, что живые до сих пор. В общем, твое дело маленькое — на вокзале только глазами покажешь, кто да кто из банды, остальное наши за тебя сделают. Ничего не бойся, сработаем, как с Живым Трупом.
— Конечно, дядь Шур, все сделаю в лучшем виде.
Это была их последняя беседа.
Операция с самого начала пошла не так. Агенты по розыску карманников срисовали Шкелета в толпе сразу и терлись неподалеку. Колька стоял на перроне, меж двух свистящих и дышащих паром составов — один до Ораниенбаума, другой до Красного Села. Пару бандитов Колька показал сразу, и агенты перестроились, чтобы не упустить их в толпе.
Тронулся поезд на Красное, платформа окуталась паром, и эти двое поспешили на выход. Карась, руководивший операцией, тут же направил двоих подчиненных следить за бандитами. Он всего на мгновение упустил из виду Кольку, к тому же на платформе оставалось еще три агента, но, когда дым и пар рассеялся, Кольки в толпе уже не было, будто растаял.
Агенты бросились в ораниенбаумский поезд, и тут случился скандал — их не пускали в вагоны. На скандал прибыли сотрудники транспортной ЧК, началось долгое разбирательство, и ушел второй поезд. По счастью, в него успел-таки вскочить один из агентов Карася. Он протолкался через пару вагонов в поисках Коли, но мальчика не было ни в одном из вагонов. На Дачной агента сняли и препроводили в ЧК.
Начальник уголовного розыска Кошкин рвал и метал. Карась не знал, куда деваться — провели на мякине стреляного воробья! Хуже всего было Скальбергу. Кольку наверняка раскусили прямо на вокзале. Черт, ну неужели нельзя было изучить расписание? Два поезда с одной платформы, ну это же явно шанс пустить по ложному следу. А транспортные чекисты? Вот с кем нужно было улаживать дела, они бы своих агентов сразу в поезда поместили, чтобы проследить, куда поедет Коля…
Следующие двое суток вся уголовка жила безумной надеждой, что бандиты ничего не заподозрили. Однако через два дня недалеко от Балтийского вокзала путевые обходчики нашли изуродованный труп подростка с запиской «с пралитарским приветам…».
Скальберг увидел Колю Григорьева уже голым, на мраморном столе в морге, со следами пыток и запекшимися ножевыми ранами на тощем, не сформировавшемся окончательно теле. На лбу у Коли кто-то вырезал — «Лев».
Это был самый сокрушительный удар, который когда-либо получал Скальберг. Тут бы запить, но возможности не представлялось — Белка после убийства Коли Григорьева внезапно сменил почерк, и работы стало ещё больше.
Обычно головорезы Белки предпочитали грабить хаты. Обносили они, конечно, и церкви, и кустарные мастерские, и склады, но, как правило, места, закрытые от случайных взглядов. Но вдруг что-то изменилось. Будто после страшного убийства Коли Григорьева Белка совсем края потерял и бросился, как бешеный волк, резать направо и налево, оставляя для легавых издевательские записочки.
Первым убили госслужащего Сеничева. Он с женой и матерью шел дворами с Моховой на Фурштатскую (и понесло же его напрямик, там обогнуть-то всего ничего), и во дворе дома номер семь по Литейному их встретили четверо. По свидетельским показаниям жены Сеничева, четверо сначала их ограбили, а потом сделали попытку снасильничать. Сеничев вступил в схватку и был застрелен в упор, после чего бандиты забили смертельно раненного мужчину ногами. Когда Сеничев испустил дух, бандиты велели передать пролетарский привет от Ваньки-Белки и скрылись.
Вторым погиб Куликов. Он работал шофером, и бандиты пришли за ним прямо в гараж, расположенный в Апраксином переулке. Куликов тоже был не робкого десятка, попытался отбиться пусковой рукояткой и даже одного, похоже, зацепил — на рукоятке остался клок рыжих волос. Его изрешетили из револьверов и тоже оставили сообщение от Белки.
Коллеги Скальберга видели, что эти две смерти обычных штатских взволновали сыскаря почти так же, как гибель Шкелета. Никто в уголовке не понимал — зачем Белке такая мелкая дичь? Он же ищет, где кусок жирнее! Однако Скальберг, похоже, понимал больше, чем прочие, — постоянно черкал перед собой какие-то схемы, стирал, чертил снова, но вытянуть из него не могли ни слова. Думали — слишком переживает неудачу. Кошкин пытался объяснить, что Александр не виноват, что Белка распоясался и они все равно его найдут, но Скальберг не унимался — носился целыми днями по городу, разыскивая кого-то.
Когда Скальберг не пришел на работу, Кошкин немедленно отрядил несколько агентов к нему на квартиру. Дома, на Расстанной, Александра не было, зато в его пиджаке обнаружилась записка: «Шурка, приходи завтра в 8 часов вечера на Таиров переулок, дом 3, где ты получишь важный материал по интересующему тебя большому и таинственному делу». Исполненные самых дурных предчувствий, агенты отправились по указанному адресу.
Если и было в Питере место, где агенту из уголовки не следовало появляться в одиночку, — так это Таиров переулок. Он и сто лет назад был клоповником, и до сих пор таковым оставался. Особенно не следовало сюда соваться Скальбергу, потому что большинство малин и притонов накрыли в Таировом под его руководством.
Скальберга нашел Завет, палевый беспородный пес, на нюх которого полагались, как на господа бога. Он сразу взял след, несмотря на то что пахло кругом лишь человеческими испражнениями, горелой бумагой и кислой капустой. Квартира, на дверь которой начал лаять пес, оказалась не заперта, хозяева, если таковые и имелись, давно не появлялись дома. В абсолютно пустой комнате с завешанными старым тряпьем окнами было темно и душно. Кошкин осветил помещение электрическим фонариком. Большинство агентов хоть и видало виды — народ за время войны будто озверел и вытворял черт знает что, — все же внутренне содрогнулось.
В комнате повсюду валялось мясо. Освежеванные руки и ноги, человеческое туловище с опаленной головой. Пол убитого определить не представлялось возможным, потому что с туловища кожу также содрали. Судя по порезам на теле — срезали ее лоскутами, а потом эти лоскуты свалили в кучу у стены. Глаза, нос, язык и уши у трупа были вырезаны, зубы выбиты. Воющего Завета едва вытащили из квартиры.
Через полчаса приехали криминалисты, совсем молодые ребята. Если бы не сопровождавшие их Кремнев, Сальников и Кирпичников, можно было подумать, что мальчишки заблудились. Но асы дореволюционного сыска деловито прошли вслед за своими учениками, и Кошкин успокоился — старики обязательно проследят, чтобы каждая мелочь отразилась в протоколе.
— Васька! Васенька! Какой же ты здоровый вымахал! — закричал еще с трапа позабывший о степенности мужчина в черном иноческом одеянии.
Немногие русские, прибывшие этим рейсом в Джибути, искренне удивились, что почтенный монах называл русским именем совсем юного эфиопа, тоже одетого в рясу и с камилавкой на коротко остриженной голове. Тем не менее юноша, радостно улыбаясь, тоже размахивал руками и кричал совсем неподобающее приветствие на чистом русском:
— Здравствуйте, ваше высокоблагородие!
Едва «высокоблагородие» сошел на причал, оба монаха бросились друг другу в объятия и продолжительное время стояли неподвижно, в слезах, будто отец и сын. В некотором роде так оно и было.
Весной 1897 года Александр Ксаверьевич Булатович, тогда еще корнет лейб-гвардии Гусарского полка, но уже военный советник негуса Менелика в войне с Италией, искал реку Омо, впадающую в озеро Рудольфа. Его отряд долгое время шел по следам исчезнувшей экспедиции итальянцев и однажды наткнулся на деревню, разоренную племенем кумо. Единственным, кто выжил, был трехлетний мальчик, которого русские не сговариваясь назвали Васькой. Возвращаясь в Россию, Булатович взял Ваську с собой, и маленький эфиоп жил с ним.
Однако укорениться Ваське в России так и не удалось. Булатович, как офицер, постоянно был в разъездах, и тогда Ваське приходилось ожидать его в пансионе, где он был посмешищем для всех: мало того что мавр, так еще и ногу подволакивает. Так продолжалось несколько лет. Александр Ксаверьевич уже и в отставку вышел, и постриг монашеский принял, и рукоположение принял, став отцом Антонием, и даже взял Ваську к себе послушником, но и монастырские подростки не давали проходу арапчонку. Васька начал чахнуть и тогда стараниями Иоанна Кронштадтского был отправлен обратно в Африку, где воспитывался в одном из коптских монастырей на озере Тана. Там Васька стал Иеронимом и продолжал ожидать возвращения наставника, пока в начале 1911 года в монастырь не пришло письмо, в котором сообщалось, что Александр Ксаверьевич будет ожидать монаха Иеронима в порту Джибути десятого февраля.
В одной из гостиниц монахов встретил офицер русской армии с внешностью уроженца восточных рубежей Российской империи — не то киргиза, не то калмыка, кто их, басурманов, разберёт.
— Знакомьтесь, поручик, это мой воспитанник Вася, ныне, правда, зовется братом Иеронимом, — представил Александр Ксаверьевич своего спутника. — А это поручик Гурбангулы Курбанхаджимамедов, служил на Дальнем Востоке под моим командованием.
— Можно просто — поручик, или Григорий, — Курбанхаджимамедов крепко пожал руку Василию. Настолько крепко, что юноша даже поморщился от боли. — Это он будет вашим компаньоном?
— А почему нет? — удивился Булатович. — Вы должны были найти наименее опасный маршрут к озеру, чтобы им могли пройти безоружные люди. Вы не справились?
— Справился, но подумайте сами — места там безлюдные, полно диких зверей…
— Разберемся как-нибудь. Почему вы так смотрите на Василия?
Курбанхаджимамедов нехотя оторвал взгляд от эфиопа.
— Да так… В последнее время мне слишком часто попадаются люди с разными глазами. И обязательно с голубым и зеленым. Просто наваждение какое-то.
Услышав это, чернокожий монашек смутился и даже отвернулся, а Александр Ксаверьевич, напротив, нахмурился:
— В последнее время?
— С тех самых пор, как по вашему поручению скачу по всей Абиссинии. Сначала у одной… падшей женщины, потом у весьма занятного молодого человека, вашего страстного поклонника, теперь вот у этого юноши. За полтора года, может, и не слишком часто, но я такие необычные вещи слишком хорошо запоминаю.
Монахи переглянулись.
— Полагаю, вам что-то известно об этом явлении, — понял поручик. — Могу я быть посвящен в эту страшную тайну?
Немного подумав, Александр Ксаверьевич сказал мягко, но строго:
— Многие знания — многие скорби. Спасибо, Гурбангулы, за помощь, в Петербурге вас ожидает награда от самого государя.
С этими словами Булатович забрал у поручика карту и попрощался. Курбанхаджимамедов хмыкнул и ушел в свой номер, чтобы упаковать багаж — он не был в России более полутора лет.
А монахи отправились вглубь страны, к озеру Шала, которое русские на свой манер именовали Хорошал. Добирались они туда долго и трудно, потому что тащили за собой огромный блок белого мрамора весом в двадцать пудов (Александр Ксаверьевич называл его «краеугольным камнем»). До Назрета ехали на верблюдах, но дальше уже шли пешком и тащили камень на ручной тележке. С монахов сошло семь потов, и Василий не раз поминал амхарскую пословицу «лучше быть голодным, чем уставшим». Александр Ксаверьевич только посмеивался и говорил, что Господь требует подвига. В конце концов к началу апреля они достигли западного берега Шала и встали маленьким лагерем, чтобы приготовить плот, на котором «краеугольный камень» можно будет доставить на небольшой, всего-то с версту в поперечнике, безымянный островок.
Островок этот должен был стать форпостом русской короны в Африке. Коптских монастырей на черном континенте было предостаточно, а вот русского православного — ни одного. Александр Ксаверьевич с позволения императора намеревался исправить это упущение и заложить на озере Шала первую русскую православную миссию. Здесь Булатович собирался явить миру чудо из чудес — построить монастырь из белого мрамора с одной лишь божьей помощью.
Три года назад, перед самой кончиной, Иоанн Кронштадтский подарил Александру Ксаверьевичу удивительный артефакт — металлический амулет в виде земноводной твари тритона. Стоило сжать тритона в руке и прикоснуться к какому-нибудь предмету — будь то камень или металл, — и буквально из воздуха рядом появлялся точно такой же. К сожалению, тритон не мог повторять сложные конструкции, такие как цепь или сложенные в пирамиду кирпичи. Но зато отдельно взятый кирпич или звено копировал так быстро, что моргнуть не успеешь.
Иоанн наказал Булатовичу переправить артефакт, ниспосланный Иисусом, в Африку и там начать строительство монастыря. С тритоном на шее Васька и уплыл на родину, а Александр Ксаверьевич обещал, что обязательно найдет его для исполнения великой миссии. Вот она и началась.
Строительство плавучего средства у монахов немного затянулось — мрамор был слишком тяжел для бревен, и плот все время приходилось наращивать, но в конце концов и этот этап долгого путешествия остался позади. Ранним апрельским утром Александр Ксаверьевич с Василием оттолкнулись самодельными веслами от берега и поплыли к острову.
Провозившись полдня с перетаскиванием мрамора на берег, мужчины сели отдохнуть.
— Батюшка?
— Что, Васенька?
— А можно я попробую?
— Что попробуешь?
— Чудо сотворить…
— Ты же сам говоришь — лучше быть голодным, чем уставшим.
— Я все равно уже устал. Дозвольте, батюшка!
— Куда тебя денешь, валяй, твори. Реликвия-то все равно при тебе.
Васенька встрепенулся, встал на колени, трижды осенил себя крестным знамением, вынул из-за пазухи тритона, сжал в кулаке и прикоснулся к мраморному блоку. До сих пор он удваивал только золотой империал, с которым приплыл в Джибути Александр Ксаверьевич. Сейчас святой реликвии предстояла задачка посложнее.
Запахло грозой. Юноша так и стоял на коленях перед мрамором, не открывая глаз, и читал про себя «Отче наш». Одежда Василия прилипла к телу, волосы зашевелились, вдоль позвоночника началось покалывание.
— Хватит, отрок, а то мы точно устанем сегодня! — оборвал воспитанника Александр Ксаверьевич, и отрок распахнул глаза — голубой и зеленый.
Теперь мраморных блоков было восемь.
— Ты как? — спросил у Васеньки Булатович. — Как себя чувствуешь?
— Голова немного кружится, а так — хорошо, — ответил юноша, и тут же из носу у него хлынула кровь.
Александр Ксаверьевич оттащил воспитанника в тень, вытер кровь, положил на лоб мокрую тряпицу, другую прижал к носу Василия.
— Нельзя так, — ласково говорил Булатович. — Подвиг подвигом, а совсем изнурять себя нельзя. Кто ж иначе чудеса творить будет?
— У меня это давно уже, батюшка. Слаб я телом.
— Ничего, зато духом силен. Вот построим обитель, станешь в ней настоятелем…
Больше в тот день они не работали. Попили чаю, привезенного с собой в бутыли с того берега, дождались вечера и погребли обратно к биваку.
В лагере их ждал сюрприз — поручик Курбанхаджимамедов. Он вышел из лесу с винчестером наперевес.
— Поручик? — удивился Булатович.
— Он самый, Александр Ксаверьевич. Не усидел в Петербурге, любопытство одолело.
Он подошел к угасающему уже костру и подбросил дров.
— Да вы присаживайтесь, господа, что вы так смотрите, будто призрака встретили. Свой я, свой.
Монахи нехотя присели, завороженно глядя на винчестер.
— Вас оружие смущает? Ох, простите, я тут недалеко видел стаю гиен, поэтому и держал оружие наготове. Прошу меня извинить. — С этими словами Курбанхаджимамедов встал и повесил винтовку на торчащую из песка корягу. — Все? Теперь, надеюсь, я перестал вас смущать?
— Зачем вы вернулись?
— Александр Ксаверьевич, вы, очевидно, не расслышали в первый раз. Меня одолело любопытство — что за тайны мадридского двора разыгрываются за моей спиной. Согласитесь, я рисковал своей жизнью и имею право знать. Я некоторое время наблюдал за вами с почтительного расстояния и сам во всем разобрался. Признаюсь, что впечатлен. Особенно трюк с кирпичами…
— Это не трюк, это чудо! — воскликнул Василий.
— Возможно, юноша, но я материалист и в чудеса не верю. Тот, другой молодой человек с такими же глазами тоже умудрялся творить что-то похожее на чудо. Полагаю, вся хитрость в металлическом амулете. Я видел скорпиона, обезьяну, а у вас что?
Монахи молчали. Александр Ксаверьевич весь напружинился, готовый броситься врукопашную, но поручик покачал головой.
— Сколько вам, господин ротмистр? Сорок? А мне едва тридцать исполнилось. Я быстрее вас, сильнее, я регулярно упражняюсь в стрельбе. Оп! — в руке поручика оказался самозарядный пистолет Манлихера. — Юноша, будьте так добры, передайте мне вашу реликвию. Обещаю — никто не пострадает.
Серый от гнева Василий, весь дрожа, снял с шеи шнурок с тритоном и медленно протянул Курбанхаджимамедову. Поручик взял артефакт. Глаза его сразу поменяли цвет с карих на голубой и зеленый.
— Вижу по вашим лицам, что сработало. Что ж, а теперь попробуем…
Поручик сжал тритона в кулаке и стал ждать. Но ничего не происходило.
— Любопытно, — усмехнулся он после минутного ожидания. — В чем секрет?
Поручик вопросительно посмотрел на Василия, но юноша упрямо сжал губы. Курбанхаджимамедов перевел взгляд на Булатовича, но тот тоже не произнес ни слова. Хмыкнув, поручик попытался повторить фокус не с пистолетом, а с деревянной палкой. Ничего не получилось.
— Хорошо, сдаюсь — я чего-то недопонял в увиденном. Юноша, продемонстрируйте, как это работает.
Тритон снова оказался в руках Василия. Юноша взволнованно посмотрел на наставника.
— Нет, я сам, — сказал Александр Ксаверьевич и забрал реликвию.
— Только, пожалуйста, без подвигов, — предупредил Курбанхаджимамедов.
Булатович не ответил. Тритон неприятно пульсировал в сжатой ладони, Александру Ксаверьевичу никогда не нравилось это ощущение — будто тритон был живым.
— Василий, дай мне империал, — велел иеромонах.
Монашек встал и положил на раскрытую ладонь наставника золотую монету. Тотчас воздух наполнился едва слышным потрескиванием и сладковатым запахом озона, а в песок одна за другой начали падать, поблескивая кровавым цветом в лучах заходящего солнца, империалы. Три, четыре, пять…
— Как это у вас получается? — зачарованным голосом спросил поручик.
Александр Ксаверьевич не отвечал. Он продолжал осыпать африканскую землю русским золотом, монеты уже с тихим звяканьем начали падать одна на другую, перед священником образовалась довольно крупная куча золота.
— Все, хватит, я понял, — крикнул поручик, и тогда Александр Ксаверьевич швырнул тритона в лоб Курбанхаджимамедову.
Грянул выстрел, Василий зажмурился. Однако спустя мгновение услышал яростное сопение двух мужчин. Монах открыл глаза и увидел, как в песке кувыркаются, словно два льва, Булатович и поручик.
Священник и впрямь оказался не так быстр и ловок в движениях, да и сила, видимо, была не та. Поручик легко выворачивался изо всех захватов и старался дотянуться до голенища, за которым у него виднелся нож. Вскоре ему это удалось, и поручик тремя едва уловимыми выпадами располосовал Булатовичу плечо, бедро и щеку.
— Все, хватит, — крикнул он ринувшемуся в последнюю отчаянную атаку Антонию. — Я не хочу вас убивать, Александр Ксаверьевич. Отдайте мне эту безделушку, и мы расстанемся добрыми друзьями.
— Иди и возьми, — прохрипел Булатович и попытался выбить нож из руки Курбанхаджимамедова. Вместо этого получил глубокую резаную рану в боку и удар обухом по затылку. Священник со стоном рухнул.
— Что же вы, господин ротмистр? — тяжело дыша, спросил поручик. — Я же вас по-хорошему просил.
Он наклонился и подобрал лежащего в песке тритона.
— У меня есть бинты и коньяк, сейчас обработаем раны…
Тираду поручика оборвал выстрел винчестера. Поручик упал лицом в золотые монеты, сжимая в руке шнурок с артефактом. Василий, выпустив из рук оружие, бросился к Александру Ксаверьевичу.
— Батюшка! Батюшка!
Антоний со стоном перевернулся на спину.
— Кто стрелял?
— Я.
— Ох, Васенька, за что ж ты грех на душу взял… Как же это… ох… — Кровь сочилась из ран и мешала говорить.
— Не сейчас… не сейчас, батюшка… подождите, я мигом.
Обильно политые коньяком раны Василий перевязал и помог Александру Ксаверьевичу перебраться под полог, служивший монахам ночлегом. Бездыханное тело поверженного врага он подтащил ближе к костру и всю ночь, не смыкая глаз, палил дрова, чтобы гиены не сбежались на пир. Наутро, взгромоздив наставника на тележку, юноша повез его на север, в столицу, где располагалась русская дипломатическая миссия. Тело поручика, его вещи, оружие и груду золота он оставил на берегу. Хоронить Курбанхаджимамедова было бессмысленно — падальщики все равно доберутся.
Тритона он повесил наставнику на грудь. Святая реликвия, по мнению Василия, должна была исцелить священника, но в течение недели, что они добирались до Аддис-Абебы, Булатовичу становилось все хуже. Начинался сепсис. По счастью, в дипмиссию они поспели вовремя — врач обработал раны, дал обильное питье и похвалил отменное здоровье святого отца, благодаря которому он выдюжил.
— Кто это его так? Разбойники?
— Нет, — ответил Василий. — Зверь из лесу вышел.
Обычно сотрудник уголовного розыска Кремнев говорит:
— Богдан, ты можешь быть семи пядей во лбу, можешь запомнить все имена и клички, ты можешь даже читать мысли по лицам, как это умеют некоторые опытные сыскари, которых уже не осталось, — при этом Сергей Николаевич скромно поправляет галстук. — Но! — тут Кремнев поднимает вверх указательный палец и наклоняется к самому уху, чтобы прошептать: — Неблагодарная ты тварь, Богдан. Потерпел бы еще немного — мы сами бы ушли. Но шибко ты, видать, гордый. Ну и гори со своей гордостью синим пламенем.
Богдан в ужасе отшатывался от уха наставника и видел вокруг себя лишь полки и дощатые стены деревенской бани, воющую бабу и двух детей. Снаружи начинало гудеть пламя, и Богдану становилось жарко и душно.
— Держи. — В узенькое окошко влетал и падал к ногам Богдана револьвер. — Я не зверь, не хотите мучиться — не мучайтесь.
Револьвер ложится в ладонь ласково и надежно. И вот Богдан лепит пули, одну за другой, сначала — в лоб бабе, потом — пытающимся забиться под полки пацанам. Ствол нагана будто сам собой упирается в небо, и Богдан чувствует даже кислый запах горелого пороха.
Это был не я, вспоминает он вдруг. Это Дормидонт. А кто тогда я? И ответ тоже легко возникает в голове в виде паскудной улыбки — так Богдан улыбался своим жертвам, когда убивал. Будто его улыбка могла облегчить чужие страдания.
Почти сразу сон меняется: перед ним дом, который выгорел почти полностью, остались только пара столбов и печная труба. Вокруг печной трубы ходит маленький ребенок, лет четырех-пяти, бесштанный, чумазый, и не разобрать — парень или девка. Ходит и равнодушно, будто со сна, зовет: «Ма! Ма!» Чуть поодаль валяются обугленные кости, и сразу понятно, что это — сгоревшая мать. Богдан пытается взять ребенка на руки, но мелкий не дается, вырывается и с ревом убегает, а потом возвращается к трубе и снова кружит и зовет мать равнодушным, сумасшедшим голосом.
Рядом ржет конь. К седлу приторочены мешки с добром. Холод в груди, если опустить глаза и посмотреть на себя, можно увидеть огромную кровоточащую дыру, через которую с завыванием пролетает ветер…
Обычно в этот момент Богдан просыпается, и тяжело дышит, и пытается сдержать бухающее бревном в грудную клетку сердце. Но иногда бывает продолжение. Ветер свистит все сильнее и сильнее, и вот уже земля уходит далеко вниз, а по бокам видны только мелко дрожащие крылья аэроплана, и впереди рулит этой махиной Ленька, а сам Богдан — теперь уже решивший порвать с разбоем и начать новую жизнь! — бомбардирует станицу Лбищенскую с криками «На кого бог пошлет!» золотыми царскими червонцами. Проснуться в такой момент он считает счастьем.
Но чаще всего он просыпается от кошмаров. Кошмары связаны с тем, что прошлое, которое старательно пытался забыть Богдан, все равно рвалось наружу. Он думал, что стоит перекраситься, начать новую жизнь, и старая исчезнет сама по себе, но, увы, все вышло иначе.
Он многое заставлял себя забыть. Откуда он, кто такой, чем занимался. Новый Богдан Перетрусов упорно лепил себе новую личность, которой никогда не был, да и быть не хотел. Но все это он делал только для того, чтобы не помнить, чем он на самом деле занимался. Занимался недолго, но так самозабвенно, будто завтра никогда не наступит. Так что в памяти остались только те страшные полгода грабежа, разбоя и убийств. Он боялся, что однажды не сможет проснуться после кошмара, так и останется там, в окрестностях Лбищенска, с руками по локоть в крови.
Но Богдан уже проснулся, успокоил сердце, восстановил дыхание и лежал с закрытыми глазами. Полдень, как пить дать. Он всегда так просыпается. Приучил себя. Правда, вместо будильника кошмары, но все равно — работает.
Кто-то стучит в дверь. Три раза. Это к старикашке Фогелю. Опять, поди, его сестра, выжившая из ума баба, которая каждый божий день как на работу приходит и требует у брата не грешить и поделиться кладом. Клад у Фогеля в напольных часах, что стоят в коридоре. Снаружи часы обклеены керенками, а внутри потайное отделение, про которое знает вся квартира. Отделение это забито всякой часовой рухлядью — шестеренками, пружинками, винтиками, балансирами. Фогель на памяти квартирантов несколько раз разбирал часы до винтика, чтобы найти клад, о котором говорит сестра, и многие этот процесс наблюдали с начала до конца. Ничего.
Собирая часы обратно, старик с извиняющимися нотками в голосе говорит, что сестра до революции была замужем за весьма состоятельным гражданином, часовых дел мастером и работодателем Фогеля Аристархом Петровичем Ляйднером-Русским. Держал Ляйднер несколько часовых мастерских, в одних часы делали, в других — ремонтировали. И якобы в одни из напольных часов он припрятал на черный день фамильные драгоценности матери. Во время Февральской революции Аристарха Петровича убило шальной пулей, влетевшей в окно. Во время Октябрьского переворота сестру Фогеля, вдову Ляйднер-Русскую, ограбили, изнасиловали, и она сошла с ума. С тех пор она каждый день ходила к брату и требовала делиться кладом. Ну кто-нибудь откроет ей уже.
Дверь хлопнула, и тут же коридор наполнился криками, матом и топотом сапог. Еще до того, как в его комнату ввалились люди в гимнастерках, потертых пиджаках и косоворотках, похожие на бандитов, Богдан понял, что пришли по его душу.
— Он? — спросили у робко прижавшегося к косяку Фогеля.
— Товарищи, я не знаю, — оправдывался старик. — По документам вроде он, но я…
— Свободны пока. — Парень в пиджаке, который был за главного, осмотрел лежащего на полу рядом с полуголой девицей Богдана. — Бородин?
— Нет, товарищ, я Сергеев, — широко улыбнулся Богдан.
— Собирайся и на выход. Разберемся, какой ты Сергеев.
— Вы бы хоть отвернулись, со мной дама.
От дамы разило сивушным перегаром, и до часу дня она точно не проснется, но должен же он вести себя соответственно.
— Что мы, дам не видали? Вставай быстрее, а то прямо без подштанников поведем.
— Да ладно, ладно… — Богдан начал вставать.
— Копылов, проверь у него одежду. Вдруг…
Копылов успел раньше, чем Богдан, и маленький дамский «моссберг брауни» оказался перехвачен.
— Вот, товарищ Топалов.
— «Вот», — передразнил Топалов. — Лежали бы сейчас с дырками в пузах, и был бы тебе «вот». Вяжи его, ребята. Стоять, подштанники пусть натянет. Не хватало нам еще срам его демонстрировать.
Всю дорогу, вплоть до самой площади Лассаля, Богдан думал — Фогель настучал или прямой канал заработал? Если Фогель — то и хрен с ним. Придется, правда, хату менять, ну да ладно, не в первый раз. А если прямой канал?
Отчего-то всем фраерам кажется, что после задержания сразу в тюрьму везут. «Цыпленка жареного» наслушались. Менты, может, и хотели бы сразу в тюрьму, да там и так полно народу. Паспорт проверять, паспорта нету — тогда уже на дознание в уголовку или еще лохмаче — на Гороховую. У Богдана паспорт был. Даже три. За «моссберг» могут и по голове приголубить, но это, в общем, ненаказуемо — сейчас кого хочешь на улице останови, и через одного волына в кармане будет. Времена неспокойные, волына хоть и холодная на ощупь, зато от нее на душе теплее.
Везли Богдана с ветерком, на открытом автомобиле. Топалов, сидевший рядом, разглядывал документ. Подкопаться было не к чему — люди, делавшие бумагу, свое дело знали.
— Значит, налетчик?
— Нет, товарищ, я Сергеев.
— Разберемся. Если ты Сергеев, зачем тебе ствол?
— Покойный папаша с германского фронта привез.
— Сирота, значит?
— Сирота.
Доехали до Лассаля. Богдан здесь не был ни разу, поэтому глазел по сторонам, не обращая внимания, что идет в одних подштанниках.
— Кого привели? — спросил дежурный.
— Да вот, сироту. Фамилия — Сергеев. Ствол в кармане.
— И что? У меня все камеры забиты. Этот вроде приличный, и документы в порядке.
— Сигнал был. Вроде шляется с кем попало, с иностранцами дружбу водит, золотишком балуется.
— Эй, товарищ, не ершись, моя фамилия Сергеев.
— Завали хайло, Сергеев. Надо будет — я на тебя Азовский банк повешу. У меня не такие…
— Топалов, что за шум? — послышался со спины чей-то недовольный голос.
По лестнице спускался высокий подтянутый мужчина в морском кителе и с повязкой на правом глазу.
— Да вот, Владимир Александрович, задержали. Вооруженный.
— И где он оружие держал. В подштанниках?
— В штанах, Владимир Александрович.
— Ну-ка, пойдем, пошепчемся, — предложил одноглазый Топалову.
Топалов послушно пошел «шептаться». Тем временем Богдан, торопливо натягивая штаны, шепотом спросил у дежурного:
— Это кто?
— Кошкин, начальник отдела по борьбе с бандитизмом и всего уголовного розыска. Если ты бандит — считай, повезло.
— Учту.
Когда Топалов, красный как рак, спустился обратно к стойке дежурного, Богдан уже был одет.
— Гражданин Сергеев, вы свободны, — сдавленным голосом сказал Топалов.
— Значит, свободен?
— Да.
— А «моссберг»?
Топалов непонимающим взглядом лупил то на задержанного, то на одноглазого.
— А по поводу вашего «моссберга» поговорим у меня в кабинете, — сказал одноглазый.
Звучало это не как приглашение, а как приказ. Богдан с тоской посмотрел на близкий выход и поплелся вслед за одноглазым.
Кабинет начальника находился на втором этаже, рядом с отделом по борьбе с бандитизмом. Одноглазый распахнул дверь и кивком предложил войти. Богдан попал в узкий коридор-пенал, освещенный тусклой электрической лампочкой. В конце коридора, рядом с другой дверью, стоял стол, за которым никто не сидел.
За следующей дверью оказалась небольшая, тоже узкая комната с двумя высокими комнатами, выходящими во двор.
— Что за хипеж? — спросил Богдан, когда Кошкин запер дверь на замок.
— Скальберга убили, — без обиняков ответил хозяин кабинета.
— Когда?!
— Сегодня ночью.
— Кто?
— Если бы я знал — кто, тебя бы по прямому каналу сюда не выдергивали. Что с твоим делом?
— Снять хотите?
— Не хочу! Но обстоятельства вынуждают. Черт, не думал я, что Скальберг так резво копать начнет. Как пацана своего потерял на деле, так и вовсе чутья лишился.
— Какого пацана? Того, что на Балтийском нашли? Так это Шуркин агент был?
— Шуркин.
— А Шурку где нашли?
— В Таировом.
— Какого ляда он вообще поперся в этот гадюшник? — спросил Богдан.
— Это самое интересное. Возьми, почитай.
Кошкин вынул из кармана мятый листок бумаги и отдал Богдану. Перетрусов несколько раз пробежал взглядом по строчкам, написанным химическим карандашом.
— «Большому и таинственному»? — переспросил Перетрусов и недоуменно посмотрел на начальника. — Это что за сопли в патоке? Вы хотите сказать, что такой опытный агент, как Скальберг, купился на такую ахинею?
— Значит, купился. И не надо меня ни о чем спрашивать, я сам знаю не больше твоего.
— Скальберг не первый за эти полгода погиб. Дурцева убили, Котовича, но ради них вы меня с задания не выдергивали. — Богдан испытующе посмотрел Кошкину в глаз. — Только не говорите, что «большое и таинственное дело» существует на самом деле!
— Скальберг думал, что так оно и есть.
— Вы меня извините, Владимир Александрович, но Скальберг по этой причине зажмурился. Он вразнос пошел, и вы за ним идете. Сергей Николаевич что по этому вопросу думает? — спросил Богдан, дороживший мнением своего наставника.
Кошкин нахмурился и вспомнил сегодняшнее утро…
…Под шипящие вспышки магния и монотонное бормотание не оперившихся еще криминалиста и следователя, которых то и дело поправляли наставники, Кошкин вывел Кремнева из квартиры на лестничную клетку.
— Мне кажется, Сергей Николаевич, нужно задействовать Перетрусова.
— Вы начальник, вам и решать, — пожал плечами Кремнев. — Я никто, и звать никак, помогаю исключительно из любви к ремеслу. Разрешите идти?
— Я…
— Я понимаю, вам не терпится опробовать Богдана в бою. Не стоит. Один человек в тылу врага куда эффективнее, чем десять на передовой. Вы должны это знать, вы воевали. Перетрусов занимается важным и нужным делом, которое скоро значительно облегчит работу органам правопорядка. Да и ему опыта набраться полезно будет, я сам, когда еще молод был, в участке даже не появлялся, все по малинам да притонам шастал.
— У нас не хватает людей!
— Людей всегда будет не хватать. Но воля ваша. Честь имею.
И кругленький, как колобок, Сергей Николаевич Кремнев ушел на помощь очередному своему ученику. Кремнев был опытнейшим розыскником, знал всех преступников Питера по именам, кличкам и специализации с тысяча девятьсот пятого года. Когда во время переворота старую картотеку, собранную еще при Владимире Гавриловиче Филиппове, начальнике Санкт-Петербургской сыскной полиции, уничтожили, Сергей Николаевич вместе со своим другом Сальниковым восстановил ее и дополнил. Кремнева интересовало абсолютно все, что было связано с криминалом, — от дактилоскопии и составления психологического облика преступника до воровского арго и иерархии преступных сообществ. Кошкину удалось убедить Петросовет сотрудничать со старыми специалистами — тот же Аркадий Аркадьевич Кирпичников, который нынче готовит следователей, возглавлял уголовный сыск в самые трудные для революции первые месяцы.
Разумеется, старые спецы не очень жаловали новую власть. Тот же Кремнев считал, что не для того революцию делали, чтобы тюрьмы открывать и выпускать кого попало или поражать в правах за одно только несчастье родиться в дворянской семье.
— Это, простите, не революция получается, а дешевая месть, — говаривал он не раз, — мол, вы нам прав не давали, а теперь мы у вас отберем. Тьфу!
Словом, с асами приходилось нелегко. Причем каждый новенький в милиции норовил назвать стариков «буржуями», что тоже не добавляло теплоты отношений.
— Сергей Николаевич в Таировом переулке, молодежь дрессирует, — решил уйти от прямого ответа Кошкин.
— Так давайте его подождем… — предложил Перетрусов.
— Нет у нас времени ждать. Сейчас каждая мразь в Питере передает, что Скальберга убили. Если быстро не ответить, в следующий раз Белка штурмовать нас придет! У него сейчас пятьдесят жиганов с пиками да волынами! Нагрянут утром, и бери нас здесь тепленькими, легко и можно! Мы должны сейчас силу показать. И не только уркаганам. Я хочу, чтобы все в городе знали — если в уголовке положили одного, мы за это десятерых к стенке поставим. Слава богу, смертную казнь опять разрешили. Но до трибунала я дело доводить не имею желания. Найдем малину — и всех до одного, прямо на месте, без суда и следствия! Согласен?
Богдан не был не согласен. Еще год назад он бы… Год назад он находился по другую сторону закона и знал, что сила многое значит. Но сила, которой он обладал и применял направо и налево, ломала в первую очередь его самого. С тех самых пор он не мог заснуть, не напившись вдрызг.
— Владимир Александрович, не снимайте меня с дела. Найду я тех, кто это сделал, а дальше пытайте их, как хотите, но не надо меня раскрывать.
Кошкин сжал губы. Верный признак того, что думает. Конечно, ему тоже времени жалко, но он ведь в розыске лицо больше политическое, хоть и ходит вместе со всеми под пули. Ему важен результат, а не методы, какими они будут достигнуты.
— Даю тебе времени до конца недели. Справишься?
— Преподнесу на блюдечке с голубой каемочкой.
— Добро. Теперь садись и пиши ходатайство.
— Чего?! — опешил Богдан. — Какое ходатайство?
— Ходатайство на возвращение «моссберга».
— А так нельзя вернуть?
— Мы здесь пять минут лясы точим. Вполне хватает, чтобы бумажку написать. Сам же просил тебя не засвечивать, будь любезен страдать, как все гражданские.
— Ох, и хитрые же вы, менты, — покачал головой Богдан и сел за стол.
Скоро он спустился вниз, к дежурному.
— Этот, ваш, как его… начальник по борьбе… велел вам бумагу отдать, чтобы вы зарегистрировали и в канцелярию передали.
Дежурный в буденовке, сдвинутой на затылок, быстро записал номер ходатайства в журнал, убрал бумажку в стол, дал Богдану расписаться в журнале.
— Долго ждать-то? — спросил Богдан, оставив неразборчивую закорючку.
— Не знаю, — пожал плечами дежурный. — Может, месяц, может, два. А ты, значит, не бандит?
— Нет, — широко улыбнулся Перетрусов, вновь ставший Сергеевым. — Я таким не занимаюсь.
То, чем Перетрусов сейчас занимался, действительно лежало немного в стороне от интересов отдела по борьбе с бандитизмом. Богдан не водился с гопниками или домушниками, интересовала его рыба иного сорта — барыги, спекулянты и контрабандисты. По сути, налетчики и шнифера, гопники и карманники, с которыми боролась уголовка, были мелкой шушерой в смысле наносимого республике вреда. Все главные преступления, как учил наставник Кремнев, совершаются в сфере экономики. Богдан диву давался, сколько неучтенного продовольствия, одежды, галантереи, алкоголя и табака имеется в тени истощенного Питера. Если все это вытащить наверх, это какое же облегчение можно народу сделать…
Кремнев этого мнения не разделял.
— Ничего не получится. Ты думаешь, откуда это все берется, с неба? Это все с фронта, с военных складов, с узловых станций. Ну, ликвидируем мы эту шайку, перекроем все каналы. И что получится? Вообще ничего не будет: ни продуктов, ни мыла. Эти барыги сейчас заменяют нормальную мирную экономику, нельзя их ловить.
— Зачем же мы их выслеживаем?
— Затем, что война когда-нибудь закончится. И тогда эти барыги переключатся на торговлю. Начнут создавать дефицит там, где его нет. Придерживать товар, вздувать цены до небес, менять товар на услуги. И тогда нам очень будет важно знать, кто там на кого завязан.
— И тогда мы их всех повяжем?
Сергей Николаевич скорчил кислую мину.
— Если щука всю рыбу в озере съест, что будет?
Богдану это сравнение не понравилось.
— Что, не повяжем?
— Повяжем, Богдан, но не всех. Если подчистую всех выгребать, твоей работе конец придет. Не в том смысле, что ловить некого будет — всегда найдется тот, кто работать не хочет, или талант у него криминальный, или нравится ему людей убивать… что смотришь как на врага? Такие тоже бывают. И ты все это обязан знать и держать под контролем. Поэтому и нельзя всю рыбу вылавливать в одном месте, иначе знать не будешь, куда она уйдет, и на поиски много сил и времени потратишь. Понял?
Как не понять — все было логично и доходчиво объяснено. Но Богдан, умом соглашаясь, что прав наставник, все равно не мог согласиться. Получалось, что для того, чтобы контролировать преступность, ее нужно организовать. И в зависимости от обстоятельств кого-то вязать, а кого-то отпускать. И зачем тогда закон?
Впрочем, думать об этом Богдан старался поменьше. Не приносили такие мысли ничего, кроме головной боли, душевного неуюта и желания напиться. А надлежало быть веселым, хитрым и своим в доску.
Чтобы влиться в общество барыг, Перетрусов активно нарушал уголовное право Р. С. Ф. С. Р. Толкал небольшие партии питательной муки «Нестле», золотишко, камушки, картины, покупал марафет и консервы — ровно столько, чтобы не вызывать подозрения в криминальной среде и не даваться ментам в руки. Кремнев предупредил с самого начала: не попадаться, отмазывать никто не будет. Нечего палево наводить — Богдан ничем не должен выделяться.
Богдан и не выделялся. Пил и кутил, как все, занимался скупкой и сбытом, обзавелся постоянной клиентурой. Правда, кое-чем он все же отличался от прочих. Среди прочих барыг прозвали его Ванька Слепой. Потому что в любой день, при любой погоде носил он пенсне с синими стеклами, объясняя это тем, что глаза у него от света устают. На самом же деле причина была куда более экзотическая, чем болезнь.
Пенсне Богдан придумал как отвлекающий от труднообъяснимого явления природы маневр. Глаза Богдана имели от рождения карий цвет, но стоило повесить на грудь талисман — металлический амулет в виде петуха, — как левый глаз становился голубым, а правый — зеленым. Польза от талисмана, конечно, была великая, чуйка на любое изменение в окружающей обстановке возрастала многократно. С помощью петуха Богдан легко выигрывал в карты или в любую другую игру. Сделки заключал выгодные и загодя чувствовал, когда на шалман должны нагрянуть легавые, чем вызывал неподдельное восхищение публики.
Вот только, возвращаясь домой и снимая постылую железяку, чувствовал Богдан, что тупеет без талисмана. Долго стоит посреди комнаты, пытаясь вспомнить, чего хотел. Прикоснется к петуху — в мозгах прояснение, уберет руку — опять полуобморочное состояние. Это была цена за озарения. Потому и носил Богдан пенсне, чтобы не всегда пользоваться петухом и не потерять остатки разума. Перекочевал талисман с груди на часовую цепочку, и вытаскивал Богдан его только по крайней надобности. А под синими стеклами и не видно было, как меняют цвет глаза.
Вернувшись на квартиру, Богдан первым делом напал на ни в чем не повинного Фогеля:
— Ты настучал, пердун старый?
— Что? Я? Нет-нет, товарищ Сергеев, я же все понимаю, я им сразу сказал, что документы в порядке! — закудахтал Фогель.
— А почему меня одного проверяли?! Каца с его марухой не проверили, Нинку-лярву не проверили, Ксаверия Никодимовича — и того не проверили. И все без паспортов. А меня взяли, как будто я какой-то Бородин. Ты посмотри — я похож на Бородина?
Фогель замотал головой, подтверждая, что на Бородина товарищ Сергеев точно не похож.
— Я, между прочим, убытки из-за тебя терплю! Зажилят теперь мой «моссберг», как пить дать. А это, между прочим, память папашина. Или я плачу тебе мало?!
Из комнат повысовывались те соседи, которые с утра не ушли на работу. Те самые немолодые хипешники Кацы, которые приехали гастролировать в Питер, Нинка-лярва, красивая молодая баба, занимавшаяся проституцией прямо здесь, на квартире, и старик Ксаверий Никодимович, сумасшедший профессор. Он был действительно сбрендивший — говорил на жуткой смеси из пяти европейских языков, и никто его не понимал.
— Что уставились? — вызверился на них Богдан. — Или кто-то из вас ментам накапал?
Соседи тотчас спрятались в норки. Один только Фогель беспомощно трепыхался под рукой рассвирепевшего квартиранта.
— Смотри у меня! — пригрозил Перетрусов старику и ушел к себе.
Его дама все еще дрыхла. Богдан бесцеремонно растолкал ее, бросил шмотки в лицо и велел убираться.
— Чего так рано? — недовольно пробухтела дама, но одеваться все же начала.
— Дела у меня, — процедил Богдан.
Великое искусство — есть помои. И не просто объедки с хозяйского стола, а именно грязное вонючее пойло, в котором не только объедки, но и все обрезки, очистки и ошметки с кухни, мусор со стола (а иногда — и с пола), шерсть, перья, рыбья чешуя… И ничего, кроме этого, не дадут. Разве что сердобольная служанка или любопытный отпрыск хозяина сбросят в яму кусок лепешки или надкушенное яблоко. Но тем тяжелее после этой небесной манны вновь возвращаться к помоям.
В невольничью яму Адолата-ака Гурбангулы попал, уже в совершенстве овладев этим искусством. Он не брал в рот отдельных продуктов, припасая их, чтобы смешать с отвратным пойлом, которое подавали два раза в сутки — на рассвете и перед закатом. Он научился отключать во время еды все свои чувства и сначала вычерпывал рукой гущу, а потом запивал оставшейся жижей. Все остальное время он либо спал, либо работал. Работа была жизнью, шансом на спасение. Раз в год поручик, собрав в кулак все силы, пытался убежать. Пять попыток. Все безуспешные.
От гиен его отбили караванщики. В благодарность за это Гурбангулы отдал им все золото, на котором лежал, и попросил доставить его в Аддис-Абебу, где обещал заплатить еще столько же. Поначалу караванщики так и хотели поступить, но в Назрете один из спасителей вспомнил, что у него остался давнишний долг перед здешним землевладельцем, и он рассчитался с кредитором, продав ему в рабство спасённого незнакомца.
Поручик бежал от хозяина тем же вечером, раздробив мотыгой голову невинному, в общем, парню, слуге, который должен был запереть Курбанхаджимамедова в яме. К утру строптивого раба изловили, избили до полусмерти, выходили, снова избили, снова выходили, после чего продали в Египет, господину Ньясе Ньясе.
Из всех прочих хозяев господин Ньяса Ньяса был самым добрым и щедрым. Он кормил рабов кашей и лепешками, в жаркий день поил простоквашей и работать заставлял не слишком много — всего-то полный световой день, пока глаза видят. У него поручик прожил три года и в декабре 1913-го, оглушив охранника, угнал лошадь и скакал строго на север, в Каир. На третий день его задержала полиция. Узнав, откуда сбежал русский офицер, полицейские покачали сочувственно головами, потом избили и вернули господину Ньясе Ньясе вместе с загнанной лошадью. Лошадь Ньяса Ньяса подарил полицейским, а Курбанхаджимамедова проиграл в кости Халиду аль Фахду ибн Абдалле, главе бедуинской хамуллы, такой бедной и безродной, что она не входила ни в одно бедуинское племя. С целым караваном невольников поручик оказался в Аравии.
Халид аль Фахд ибн Абдалла старался держаться ото всех подальше, ибо был бандит — клейма негде ставить, только тем его клан и жил — грабежом да похищениями. Как ни странно, будучи изгоями, постоянно кочующая хамулла регулярно получала вести о готовности родственников выкупить того или иного пленника. В течение всего года почти всех товарищей Курбанхаджимамедова по несчастью выкупили (если, конечно, раньше они не умирали от голода или жажды). В конце концов Гурбангулы остался один. Халид аль Фахд ибн Абдалла был не особенно грамотен и потому целый год ожидал ответа на письмо русскому царю с требованием выкупа за его брата. На исходе 1914 года поручик совершил свой третий побег, но был пойман и под пытками сознался, что не является братом русского царя, и родственники у него — кыргызы, древний, но обедневший род, и заплатить выкуп они не смогут. Сначала Халид аль Фахд ибн Абдалла хотел бросить невольника в пустыне, но потом решил, что можно его продать, чтобы хоть как-то покрыть расходы на кормежку (коих, в общем-то, и не было). И продал строптивого поручика в Персию, где вот уже несколько лет левая рука не знала, что делает правая, и потому беззаконие царило повсюду.
Нетрудно понять, что судьба неминуемо влекла поручика обратно в Россию, но делала она это столь жестоко и изощренно, что сам Курбанхаджимамедов этого даже не понимал. Он прошел через двух персидских хозяев, один хуже другого, от обоих бежал, и оба раза его ловили, и в конце концов после пятого побега его продали в Западный Туркестан, в Семиречье. И вот здесь в конце 1916 года поручик угодил в самый отвратительный переплет в своей жизни.
К этому времени восстание казахов и кыргызов уже было жестоко подавлено, русских боялись и ненавидели все местные жители. Адолат-ака потерял во время восстания всех своих сыновей и потому купил невольника.
— Ты по-русски разумеешь? — спросил у нового хозяина поручик. — Доложи обо мне в гарнизон или околоточному. Озолочу.
Адолат-ака, услышав эти слова, сначала закаменел. Всякий, кто говорил на русском, был врагом, пришедшим на их землю. Заклятый враг, несмотря на восточную внешность, говорил на языке злого русского царя, и старик имеет над ним полную власть.
Или выдать его русским, может, и вправду отблагодарят? Эту мысль он отбросил — нет более злого и неблагодарного народа, чем русские. И он сполна отплатит им за свое горе.
Старик не стал снимать с невольника колодки. У него вообще отпала надобность в какой бы то ни было помощи. Он решил посвятить остаток своей жизни мести. Чтобы никто не увидел и не смог донести властям, в одну из ночей Адолат-ака перевез поручика в горы, в аул, который во время восстания полностью вырезали русские. Здесь Гурбангулы должен был закончить свои дни. Каждое утро привозил Адолат-ака во двор несколько больших камней, вытаскивал невольника наружу и заставлял разбивать валуны, до мелких камушков. И поручик разбивал, потому что иначе хозяин оставлял его без еды.
Хозяин, между тем, наблюдая за мучениями пленника, начал терять рассудок. Ему стало не хватать мучений только одного русского. Он спустился в долину и выкрал какого-то пьяницу. Пьяница очнулся утром в вонючей грязной яме, кишащей пауками, в колодках, и начал выть, чем разбудил поручика.
— Заткнись, дай поспать, — сказал Курбанхаджимамедов новому соседу.
— А? Кто здесь? Где я?
— В яме, где еще. Заткнись и дай поспать.
— Как я здесь?.. Господи, за что?
Истерика соседа начала действовать поручику на нервы. Он встал, кое-как доковылял до первого за эти годы человека, от которого слышал русскую речь, и точным ударом колодок в висок убил. Чем наверняка совершил акт милосердия и по отношению к себе, и по отношению к соседу.
Смерть второго пленника утром привела хозяина в ярость, и этой же ночью он спустился в долину за еще одним. Этого поручику тоже пришлось прикончить — выносить чужую истерику было выше сил Курбанхаджимамедова. И только третья жертва Адолата-ака оказалась куда как непростой. Оказавшись в яме, новенький не стал голосить и метаться. Он отодвинул трупы к дальней стенке, отведенной под туалет, а сам уселся на освободившееся место.
Утром в яму опустилась большая миска помоев. Не обращая внимания на соседа, поручик съел двойную порцию, справедливо рассудив, что новенький не будет. Потом решетка ямы отвалилась в сторону, и старик спустил лестницу. Гурбангулы выбрался во двор и направился к очередной порции валунов, не обращая внимания на полоумного своего тюремщика. Кирка в руки — и за дело…
Прошло, наверное, не менее часа, прежде чем он понял: старик проклинает того, второго, почем свет стоит, кое-как используя русские ругательства. А второй просто не вылезает из ямы. Будто заманивает тюремщика в тюрьму. Ох, непрост оказался второй. Курбанхаджимамедов, поудобнее перехватив кирку, стал тихо подбираться к старику со спины, пока тот увлеченно ругал второго. Увы, общее истощение и ограниченная подвижность не позволили Гурбангулы убить своего мучителя. Старик вовремя обернулся и увидел нерадивого раба. Камча, которой был вооружен Адолат-ака, сорвалась с пояса, запела, и в яму поручик упал, весь исполосованный.
— Не нужно торопить события, — сказал новенький. — В Эфиопии говорят — лучше быть голодным, чем уставшим.
Слова эти были как гром среди ясного неба. Поручик забился в свой угол и с ужасом смотрел на новенького. Тот выглядел как обычный русский солдат: невыразительное и даже туповатое лицо с выцветшими на солнце соломенными волосами и такими же бровями, загорелое, изъеденное оспой.
Вот только глаза — голубой и зеленый — делали нового соседа странным и опасным.
— Спокойно, поручик, ваши мучения уже позади.
— Кто вы?!
— Успокойтесь, чего вы так испугались? В течение шести лет вы показывали потрясающую выдержку, не нужно портить впечатление на финише. Вдохните глубже, как я…
Новенький втянул ноздрями воздух и закашлялся.
— Да, здесь дышать полной грудью затруднительно. Сейчас исправим.
И тут же весь смрад ямы исчез. Запахло морем, жасмином, свиной отбивной и хересом.
— Ну, вздохнули? — успокаивающим голосом спросил сосед. — Теперь о том, кто я. «Часть вечной силы, всегда желавшей зла, творившей лишь благое». Прошу прощения — это перевод господина Холодковского, но, полагаю, вы узнали источник.
— Я не верю в чертей.
— И не надо. Все равно нас не существует, — улыбнулся пленник.
— Зачем вы здесь? Откуда вы узнали, кто я и где нахожусь?
— Это называется участием в общем событии. Лучше не задумываться над этим, я и сам не понимаю, но стоит расслабиться и плыть по течению, как вы поймете, что на самом деле никакие вопросы не важны.
— А что важно?
— Общее событие.
В слове «событие» странный гость делал ударение на последний слог.
— Чего вы хотите?
— Вот. Первый грамотно поставленный вопрос. Я не хочу ничего. А вот определенные силы, которые, повторюсь, желают зла, но совершают благо, имеют на вас свои виды. Для начала, думаю, стоит вам объяснить, что это за странные артефакты, которые меняют цвет глаз…
Говорил гость вычурно, с иронией, будто не в невольничьей яме сидел, а в ресторане на Невском. Рассказал он обо всех громких событиях в мире, которые пропустил, находясь в рабстве, поручик. Рассказал о древних артефактах, их свойствах и знаменитых хозяевах. Рассказал, что надо делать и чего делать не надо, когда поручик окажется на свободе (а этот момент, подчеркивал гость, наступит очень скоро, буквально вот-вот).
— Звать вас, кстати, отныне не Гурбангулы Курбанхаджимамедов. Теперь вы Иванов. Просто Иванов, с любым именем. Если задуматься, то имя не имеет значения. Как я уже говорил, это не важно. И вот еще — никогда не ищите личной выгоды. От этого все беды и несчастья. Помните — ваш предмет приведет вас туда, куда нужно, не сопротивляйтесь его воле. Наша задача — а таких, как мы, много, — сделать общее событие гармоничным и своевременным.
— По-моему, вы бредите.
— Я тоже так думаю, — легко согласился гость. — Так, кажется, время выходит. Держите скунса. Как он работает — поймете сами.
В руку Курбанхаджимамедова упала тяжелая холодная фигурка странного животного, похожего на белку. Запахи моря, жасмина, отбивных и хереса тут же исчезни, и на поручика обрушилась такой силы вонь, что он едва не потерял сознание. Гость, так и не сообщивший своего имени, стал спиной отходить в дальний угол ямы, туда, где лежали трупы.
— Когда все кончится — бегите, — сказал он. — И помните — общее событи…
В это время земля дрогнула, и дальняя стена ямы, а также часть потолка обвалились, заживо погребая под собой таинственного незнакомца. Далее последовал жуткий трубный рев, будто кричала сама земля, и последовала еще целая серия толчков, все слабее и слабее. Потом все стихло.
Яма обрушилась так аккуратно, что по образовавшейся отлогой осыпи поручик легко выбрался наружу и огляделся.
Двора больше не существовало, равно как и дворовых построек, и самого дома, и высокого дувала, и всего аула. Были только руины, горы и дорога, уходящая куда-то прочь. Наконец-то свобода, хоть и полученная каким-то диким, противоестественным способом. Глубоко вдохнув, Курбанхаджимамедов… нет, теперь Иванов. Просто поручик Иванов, без имени. Глубоко вдохнув, поручик Иванов сделал шаг. Потом второй. Потом третий. С каждым шагом он чувствовал, что все больше и больше увязает в общем событии.
Мокрушников никто не любит: ни менты, ни воры, ни барыги. Вообще жизни человека лишить — много ума не надо. Ты на бане пощипай гусей, да так, чтоб никто хипеж не поднял. Ты сейф швейцарский вскрой, если не замок, то хотя бы стенку. Ты продай фраеру заморскому дворец Юсупова. А перо в бок или маслину промеж глаз — много ума не надо, любая гопа канавная справится. Уважающий себя мастер на мокрое дело не пойдет.
Спровадив ночную подружку, Богдан ушел по шалманам и пивным — пить и прожигать неправедно нажитые барыши. Веселись, братва, гуляю сегодня! Че такие смурные?
Заткнись, Слепошарый, не до тебя сегодня, траур у нас. Да че случилось-то? Прям по всем кабакам траур? Уж и выпить не с кем. А ты что, не слыхал про Скальберга, пса легавого? А что с ним? Зажмурился, бедолага. Тю, было б из-за чего горевать — мента пришили. А его не просто так прикнокали, а натурально казнили. Не иначе, Белке дорогу перешел. Жалко, конечно, легавого, лютую смерть принял, но врага надо по себе выбирать. Слышь, говорят, топором разрубили, на мясо пустить хотели. Да кто ж на такое способен? А будто не знаешь!
Только Шурка-Баянист на такое и способен. У него на лице написано — людоед. Страшней рожи во всем Питере не найти. И дружки ему под стать — Серьга-Плотва, Фадей и Коля-Вася. Все в пивнушке на Сенной подвизаются, в бывшем трактире. Шурка Андреев на баяне наяривает, глазом недобрым народ распугивает.
Слухов про Баяниста и его компанию и впрямь много ходило, и один страшней другого. Дескать, ночью одиноких прохожих убивают, разделывают на мясо, а потом добрым людям на обед подают — в пирожках. Ногти там, зубы, уши и носы обрезанные попадаются.
Словом, брехня одна. Да вот только самого Баяниста утром недалеко от рынка Сенного видели, вроде как жег одежду окровавленную. А Плотва и вовсе весь керосином и паленым волосом пропах, будто свиней всю ночь палил. Вот те крест — точно они.
Все это, конечно, только слухи и предположения.
Но Кремнев учит:
— В самом тайном делишке всегда отыщется человечек, который или что-то видел, или слышал, или знает, или помнит, или догадывается. А твоя задача — эти сведения из него вытрясти.
Вытрясать сведения Богдану времени не хватало. Слишком жесткие рамки поставил ему Кошкин. Чтобы дело не пропало, нужно прятать глаза за маскировку свою слепошарую и дуть в пивнушку на Сенной, где наяривает на баяне «Цыпленка» Шурка-Баянист, в миру — Андреев Александр.
С того самого момента, как Богдан попал в пивную, расположенную в полуподвале на Сенной, в нем боролись два противоречивых чувства. С одной стороны, чуйка едва не благим матом орала — вот они, злодеи, которые Скальберга истязали! Если в подсобке у Баяниста порыться, можно и инструмент найти, наверняка еще не отмытый, и кровь на теле.
Но та же чуйка говорила, что убивали они не по приказу Белки. И вся та мясная лавка, в которую превратили квартиру в Таировом переулке, — не то, чем кажется. Потому что из малолетнего стукача никто супового набора не сварганил. Зачем же было Скальберга разделывать? Вывод напрашивался сам собой — кто-то хочет, чтобы менты думали на Белку. На самом деле смерть агента связана не с бандой.
— Эй, кучерявый, почем берешь? — крикнул Богдан Баянисту будто с пьяных шар. — Тошнит уже с цыпленка твоего шпаренного! Этак и я могу!
— А ты что-то получше знаешь? — Баянист убрал пальцы с кнопок и злыми свиными глазками уставился на нарушителя спокойствия. — Ну, давай, чувырла, расскажи, чего у вас в деревне сейчас после третьего стакана завывают?
Богдан пьяным взором победно оглядел притихших посетителей бывшего трактира и сказал:
— Мурку! Слышал? «Прибыла в Одессу банда из АМУРА…»
Посвященная недавно расстрелянной анархистке Марусе Никифоровой, «Мурка» еще не вошла в широкое употребление. Играли ее исключительно в козырных шалманах, куда кого попало не пускают, что выдавало в пьяном госте модного и фартового бродягу. А вот Баянист растерялся. Понятно, что где-то что-то он краем уха слышал, но слов не знает и мелодию, как бы лихорадочно ни пробовал лады, повторить тоже не сумеет.
— Да пошли вы! — плюнул Богдан на стол и, пошатываясь, покинул пивную.
Слежки за собой Богдан не обнаружил. То есть провожали его взглядами до выхода, кто-то следил, пока он, изображая пьяного, пересекает Сенную, но потом ощущение опасности пропало. Значит, проглотили. Теперь можно было пройти через подворотни и дворы, исчезнуть с посторонних глаз, зайти на конспиративную квартиру, где есть телефон, и связаться с Кошкиным.
Это был прямой телефон, который провел для своих агентов еще в 1905 году начальник сыскной полиции. Ни коммутаторов, ни барышень. На том конце провода сидит верный человек, записывает сообщения и передает кому надо.
— Срочно, Кремневу. Мокрое, красное. Баянист, Плотва, Коля-Вася и Фадей. Жду.
Красное — позывной, обозначающий, что жертвой стал сотрудник милиции. Теперь можно немного отдышаться и подумать.
Известно, что Баянист с Белкой на короткой ноге и время от времени принимает участие в налетах и самочинках. Но для Белки Баянист и его дуболомы слишком тупы, этим лишь бы резать да черепа проламывать. Даже удивительно, как у ментов до этих субчиков еще руки не дошли. Видать, классовое происхождение спасает. Зачем же Белка поручает убийство заклятого врага им? И самое главное — где записка? Белка — человек, который репутацию свою бережет. Ни записки, ни глумливого рисунка? Нет, это точно не Белкина работа.
Зазвонил телефон. Богдан взял трубку и услышал Кремнева:
— Говори.
Богдан рассказал ему о своих соображениях. Сергей Николаевич несколько раз хмыкнул, соглашаясь.
— Значит, думаешь, Скальберга не по приказу Белки убили?
— Уверен, Сергей Николаевич. Похоже, тут действительно «большое и таинственное дело».
— Ладно, работай дальше. Я завтра сам на телефоне сидеть буду, расскажу, как все прошло.
Всех четверых взяли прямо на месте работы. Вроде с проверкой паспортов нагрянули, да только всех посетителей отпустили, даже у кого липовые документы были, а злодеев оставили внутри. Баянист, даром что тупой, довольно быстро сообразил, по какой надобности менты явились, но было уже поздно — всех повязали и начали обыск. В печи нашли непрогоревшие остатки одежды и головного убора Скальберга, в подсобке — паяльную лампу и топор со следами крови, на подошвах всех четверых — корабельный сурик, которым выкрашены были полы на месте преступления, и кровь, конечно.
Допрашивал задержанных лично Кошкин при участии Кремнева. Трое раскололись сразу, как что было. Ждали прямо на квартире. Коля-Вася бил по голове и подвешивал на крюк для люстры, Плотва башку паяльником жег, Баянист глаза выкалывал, нос и уши резал, Фадей выбивал зубы и труп потом разрубал, хотел на мясо пустить. Только Баянист стоял на своем — ничего не знаю, играю на гармошке, никого не трогаю. Но именно он и интересовал уголовку.
— Кто велел Скальберга убрать? Белка? — спросил Кошкин.
— Не знаю, про что толкуете, товарищ начальник, — смиренно отвечал Баянист. — Я чистокровный пролетарий, на колчаковских фронтах раненный.
— Чего? — улыбнулся Кремнев. — Шура, ты мне в глаза посмотри. Сколько раз я тебя в дальний путь провожал? Аркадия Аркадьевича помнишь? Сколько он дел твоих вел, не подскажешь?
— Товарищ начальник. — Баянист преданно смотрел в глаза Кошкину. — Прошу занести в протокол — это есть самый настоящий контрреволюционный элемент, царский сатрап Кремнев. Он столько борцов с царизмом на каторгу отправил! Арестуйте его немедленно, так как я есть пострадавший от его произвола.
— Конвой! — позвал Кошкин.
В кабинет вошел конвойный.
— В камеру.
Когда Баяниста увели, Кошкин спросил:
— Нам его признание нужно?
— Нет, — ответил Кремнев, — одних показаний Коли-Васи достаточно будет. Тут другое дело…
— Что опять?
— Перетрусов думает — и я склонен с ним согласиться, — что эти упыри к Белке никакого отношения не имеют. Они просто мокрушники, торпеды. Белка таких не держит, у него сплошь фартовые.
— Зачем же Скальберга убили?
— В том и вопрос. Тот, кто им велел Скальберга убрать, другой интерес имел.
— Какой интерес?
— Меня больше занимает, кто заказчик.
— Но почему не Белка?!
— Смотрите сами. Что говорит Коля-Вася? — Сергей Николаевич порылся в бумагах на столе, вынул нужную и стал читать вслух: — «Тогда Фадеев и Плотвинов стали в него стрелять, а когда патроны закончились, еще и ногами топтать. Андреев сказал жене Сеничева, чтобы передала милиции привет от Ваньки-Белки…» Кремнев вопросительно посмотрел на Кошкина.
— И что? — не понял Владимир Александрович.
— Совсем зеленому Перетрусову все ясно, а вам невдомек?
— Ну говорите уже!
— Куликова, как выяснилось, тоже убивали Баянист и компания.
— Я сам их допрашивал, перестаньте повторять то, что я слышал.
— Так скажите мне — почему всюду сообщение от Белки оставляют, а Скальберга убивают инкогнито и собираются еще избавиться от трупа?
Вопрос поставил Кошкина в тупик. Он собирался всеми правыми и неправыми методами выбить из Баяниста, где прячется Белка, а тут получалось, что виноват кто-то другой.
— Значит, до Белки не добраться? — спросил он.
— Не этим путем, — покачал головой Кремнев.
— Твою мать…
Кошкин был расстроен. Так быстро найти убийц — и впустую.
— Ищите, кто заказчик, — сказал он после непродолжительного молчания. — Пусть это даже не Белка, но я хочу, чтобы заказчика нашли. Это уже вопрос принципа.
Все это Кремнев и передал на очередном сеансе связи с Перетрусовым. Богдан не знал, радоваться или горевать. Не порушили легенду — уже спасибо, но опять заниматься не своим делом?
— Я вот тут подумал, — сказал Кремнев. — Записку Скальбергу написал кто-то знакомый. Знал он этого человека и доверял. Может, кто-то из его старых осведомителей скурвился?
— Думаете, Баянист был этим осведомителем?
— Баянист неграмотный. А записка без ошибок, красивым почерком исполнена. Это какая-то интересная рыба, я таких только до революции встречал, да и то редко.
— Значит, Скальберга убрал его старый знакомый? Руками Баяниста? Так колите Баяниста, и все узнаем.
— Не колется твой Баянист. Будто ждет чего-то. Я не понимаю, на что в его положении можно надеяться, но ведет он себя самоуверенно. Сдается мне, что тот, чей заказ Баянист выполнял, обещал его каким-то макаром вызволить.
— Думаете, у нас крыса завелась?
— Такое тоже возможно, но Баянисту могли и мозги запудрить. Никак не могу придумать, как с него эту самоуверенность сбить.
— Ладно, вы тогда думайте, а у меня сегодня еще делишки назначены. Кстати, у меня тут насчет истории этой, со стукачом Скальберга, мысль имеется. В транспортной ЧК у меня дружок работает, Леонид Пантелкин. Вы к нему напрямую обратитесь, может, он придумает чего. У него голова не хуже моей варит. Ну, я побегу.
Сергей Николаевич не стал возражать. Дел в уголовке много, и все важные. Если данных по одному делу недостаточно, значит, нужно заняться другим, переключить мозг. Может, другое дело и поможет раскрыть то, которое застряло. Он записал имя перетрусовского приятеля в записную книжку и тоже покинул квартиру.
Богдан же отправился на Невский. Сегодняшняя встреча была связана с давным-давно забытой аферой, во главе которой стояла некто Эмма Павловна Прянишникова. История комичная и трагичная одновременно, Богдану она сразу запала в душу, потому что криминальный талант — это тоже талант, что ни говори.
Эмма Павловна была замужней дамой без каких бы то ни было страстей и наклонностей. Сидела дома, воспитывала детей, всячески угождала супругу, простому служащему путей сообщения. И вот как-то раз, когда дети уже подросли и поступили один за другим в Михайловское артиллерийское училище, Эмма Павловна заскучала. И, видимо, от скуки, заинтересовалась, чем же все-таки муж на работе занимается. Муж служил диспетчером, работу свою считал скучной, но долгими зимними вечерами говорить о чем-то было надо, и он нехотя рассказывал досадные подробности своей профессиональной деятельности, переставляя шахматные фигуры по схеме железнодорожной станции, которую обслуживал.
Имея от природы пытливый ум, Эмма Павловна легко вникла в суть железнодорожных перевозок и обнаружила, что здесь можно сколотить приличный капиталец, просто переставляя вагончики с места на место. Она и сколотила, просто время от времени заглядывая к мужу на службу и вмешиваясь в его работу, пока тот отвлекался. На фиктивный адрес несуществующей торговой фирмы стали приходить товары первой необходимости, самые разные и в объемах прямо-таки колоссальных; а потом два приятных молодых человека по дешевке перепродавали эти товары питерским магазинам и лавкам. Первым неладное обнаружил сам супруг. Подсчитал убытки, которые по его вине — он не догадывался, что за всем стоит его благоверная, — терпели разные торговые компании, и бросился под поезд, когда цифра перевалила через миллион. В предсмертной записке он признался во всем. Однако принял на себя вину напрасно. Полиция давно интересовалась торговыми махинациями подставной фирмы и за молодыми людьми тоже вела слежку. Через них нашли и саму мадам Прянишникову.
Увы, заслуженного наказания вдова понести не могла, потому что, во-первых, фирма была оформлена на имя мужа, а во-вторых, Эмма Павловна всем сердцем любила супруга, и известие о его смерти вызвало у мадам Прянишниковой апоплексический удар, в результате которого ее хватил паралич ног.
Историю эту, как забавный курьез, Богдану рассказал Сергей Николаевич, но она возымела совершенно неожиданное продолжение. Совсем недавно, в глухом железнодорожном тупике одного из питерских вокзалов, о котором транспортный отдел ЧК, видимо, и не подозревал, появился вагон без маркировки, под завязку забитый мешками с гречей. Двое вполне приятных, хотя и не слишком молодых человека за разумную цену меняют продукт на любую конвертируемую ценность. Богдану было назначено на восемь вечера.
Встретились на Невском, у Пассажа. Их было четверо — барыга и трое мордоворотов.
— Приветствую вас, — сказал барыга.
— Мое почтение, — ответил Богдан.
— Ну как?
— Да ничего.
Барыга приподнял брови:
— Совсем ничего?
— Абсолютно.
— Я же вас просил.
— Мне очень жаль.
— Но я могу рассчитывать?
— Бесспорно.
— Хорошо бы в течение недели.
— Постараюсь.
— Как насчет гарантий?
— Гарантий быть не может. Но я постараюсь.
— Это будет — фирма?
— Естественно.
— Так что — звоните.
— Непременно.
— Вы помните мой номер телефона?
— К сожалению, нет.
— Запишите, пожалуйста.
— С удовольствием.
— Хоть это и не телефонный разговор.
— Согласен.
— Может быть, заедете прямо с товаром?
— Охотно.
— Помните адрес?
— Боюсь, что нет…
Разговор был дурацкий, и оба это понимали, но никто не хотел раскрывать карты раньше времени. Встреча вполне могла быть подстроена чекистами или уголовкой, так что осторожность не могла помешать. И когда тема для разговора себя исчерпала, Богдан взял да и ляпнул наугад:
— Как здоровье Эммы Павловны?
Барыгу будто мешком с гречкой оглушили.
— Откуда вы…
Богдан понял, что слишком сильно ткнул в нужную точку, но идти на попятный было поздно.
— Я не знаю. Просто слышал. Но если вы действительно от Эммы Павловны, я готов взять все.
— Все? — еще больше опешил барыга, и тогда Богдану стало ясно, что этот шут гороховый — просто попка и на самом деле возможности Богдана оценивает кто-то из мордоворотов.
— Вы отказываетесь? Ну, тогда ладно. Слава богу, адреса вы мне никакого не дали, так что — адью. — Богдан развернулся и пошел в сторону Желябова.
— Стой, шустрый, — сказал чей-то недружелюбный голос.
Богдан послушался и обернулся обратно. «Барыгу» как ветром сдуло, и двое из трех мордоворотов тоже уходили в сторону Садовой. Оставшийся был среди них самый крупный.
— Откуда про Эмму Павловну знаешь?
— Папаша покойный рассказывал, перед тем как на фронт германский уходил.
— Насчет фирмы не врал?
— Если вы мне не доверяете, зачем тогда весь этот разговор?
— Ладно, хрен с тобой. Приходи через три часа на Ваську, на Смоленское кладбище, сведу тебя с Эм-Палной. Но только учти — понравишься ты ей, то будете дела иметь, а не понравишься — лучше тебе сразу ноги в руки брать.
Вот она — рыба, думал Перетрусов. Настоящая крупная рыба, а не все эти бандиты-жулики. Такая не шарит по чужим карманам, она берет чужое, как свое, и сети против нее ставить бессмысленно — или порвет, или утянет на дно вместе с рыбаком. Только такую и имеет смысл ловить.
— А вы весьма осведомленный молодой человек, — сказала Эмма Павловна.
Жила она в какой-то задрипанной каморке, где помещались только кровать, кресло и столик, весь заставленный коробочками и пузырьками. В каморке стоял тяжелый запах мочи, лекарств и плесени. Кремнев был прав — Прянишникову разбил паралич, и она не вставала с постели.
Эмма Павловна величаво восседала в своей кровати — большая, одутловатая, в чепце и халате поверх ночной рубашки, и смотрела Богдану прямо в глаза.
— Что у вас со зрением?
— Не переношу яркого света.
— Можете снять, у меня неярко.
Богдан послушно убрал пенсне в карман пиджака, и Прянишникова еще жаднее стала в него всматриваться.
— Интересные у вас глаза.
— Благодарю.
— Колдовские.
— Это плохо?
— Нет, что вы. У моего покойного супруга были такие. И у младшего сына тоже… Как вас, я запамятовала?
— Ваня, — назвал Богдан свое конспиративное имя.
— Разве серьезного мужчину могут звать Ваня? Иван! А по батюшке?
— Васильевич.
— Иван Васильевич — вот это уже по-мужски. Я скажу Федору, чтобы звал вас Грозным.
— Я вовсе не грозный.
— А я старая больная женщина, и что с того?
— Вовсе вы не старая.
— Да что вы? Такой молодой — и такой неловкий льстец. Впрочем, ладно, оставим обмен любезностями. Не буду спрашивать, как вы обо мне узнали — слухами земля полнится, был грех, попалась. Но сейчас-то где я споткнулась?
— Да нигде, Эмма Павловна. Или на том же месте, как сказать. Я как про вагон гречки услышал, так сразу и подумал — знакомый почерк.
— И вы вот так решили, что старая больная женщина способна украсть целый вагон?
— Я решил, что только умная женщина сможет умыкнуть вагон, не вставая с места.
Прянишникова расхохоталась неожиданно красивым и молодым смехом.
— Определенно, вы мне нравитесь. Полагаю, мы сможем быть друг другу полезны. Теперь скажите мне, вы и вправду готовы расплатиться за крупу фирменным товаром?
— Теперь я уже сомневаюсь, что этот товар может вас заинтересовать…
— А вы не сомневайтесь. Итак?
— Реквизированный товар фирм «Макс фактор», «Жиллет», «Проктэр энд Гэмбл».
— Косметика и галантерея? Вы удивляете меня все больше. А откуда вы возьмете все это?
— А откуда вы берете то, что у вас?
Прянишникова снова расхохоталась.
— Знаете, Федор может вас всего переломать, и вы рады будете рассказать то, что знаете, и то, чего знать не можете. Поверьте, так бывало, и не раз. Но ваше бесстрашие, граничащее с глупостью, мне нравится. Будьте добры, снимите со стены фотографию, я покажу вам своих мальчиков.
Богдан обернулся и увидел на стене, сразу за креслом, большой групповой снимок.
— Подойдите.
Богдан подошел. Эмма Павловна нежно провела по стеклу рукой и показала сначала на одного совсем зеленого, остриженного наголо мальчишку лет четырнадцати, сидящего в ногах преподавательского состава, а потом на юнца с усиками, стоящего в центре, в четвертом ряду.
— Младший — Лешенька, старший — Кирилл.
— Что с ними? — немного деревянным голосом спросил Богдан, разглядывая фото.
— Революция. Оказались среди тех несчастных, что защищали Зимний. И, как сами понимаете, не защитили.
Богдан стоял рядом с Прянишниковой и думал, что сейчас она его расколет — так громко билось его сердце.
Впрочем, Эмма Павловна поняла его совсем иначе.
— Не волнуйтесь насчет Федора, я пошутила. Нет, не убирайте, я посмотрю еще немного, — и она прижала рамку к себе. — Простите — расчувствовалась я что-то. Младшенький мой, Алексей, сейчас бы примерно такого возраста, как вы, был.
Она промокнула платком совершенно сухие глаза и сказала:
— Идет, мы заключим с вами сделку. На самых выгодных условиях. Жду вас через день, оговорим порядок обмена. А пока извините — мне пора пить лекарства.
Огромный Федор проводил Богдана до квартиры (ответная любезность, пришлось засветить свою хату, если уж Прянишникова засветила свою), и только тогда Перетрусов вздохнул с облегчением. Кремнев оказался прав сто тысяч раз — отвлечься от одного дела в пользу другого весьма помогает.
На фотографии юнкеров Михайловского артиллерийского училища рядом со старшим сыном «старой и больной» Прянишниковой стоял не кто иной, как Александр Скальберг.
Всю ночь Богдану не спалось, он ворочался с боку на бок, курил у окна, но спать не мог. Не потому, что беспокоили сны, а потому что новость эта — Шурка Скальберг был юнкером — жгла, словно горячий пирожок.
Не имелось у Богдана предубеждения перед людьми с прошлым. За прошлый год он насмотрелся, на что способны люди, да и сам такого натворил, что можно к стенке ставить безо всякого трибунала. Но в этом прошлом таилась тайна настоящего.
Кое-как дождавшись утра, Перетрусов надел кепку, снова закурил и отправился на конспиративную квартиру. Из дома уходил через чердак, по пожарной лестнице на другую улицу. Может, Прянишникова и не приказывала следить за новым деловым партнером, но Федор мог и сам расстараться. Рисковать Богдан не хотел.
— Срочно, Кремневу. Мокрое, красное.
Все преимущества своего подвешенного состояния Сергей Николаевич ощущал именно в такие моменты — когда он, не будучи частью правоохранительной системы, занимался любимым делом. Если бы не революция, Кремнев занялся бы на пенсии частным сыском, ибо нет ничего интереснее распутывания человеческих тайн. Впрочем, Сергей Николаевич лукавил — частью правоохранительной системы он, как наставник молодых агентов, всё же являлся.
Сигнал, полученный утром от Перетрусова, заинтересовал Кремнева. Значит, Шура, как и многие, подправил в документах свое происхождение? Его нельзя в этом винить: людоедская власть решила выслужиться перед быдлом и унизить всех, кто не был унижен до революции. Разумеется, ведь достоинства в мире так мало, на всех его не хватает. Если решили вернуть его одним, то у других нужно отнять. Тьфу! Вот Шура, чтобы не лишиться человеческого достоинства, и перекроил биографию. Да и бог с ним, все равно жизнь ему это не спасло.
Что важно в прошлом Скальберга, а что нет? Хочешь не хочешь, а на Арсенальную набережную сходить надо. Может, пустышку вытянуть придется, а может — и весь банк сорвать. Но сначала Сергей Николаевич отправился на Балтийский вокзал, встретиться с Пантелкиным.
На вокзале было шумно, суетно и весело. То тут, то там играла гармошка и отправляющиеся на фронт красноармейцы тешили себя песенками похабного содержания. Мальчишки — беспризорники и домашние — смотрели на них с завистью.
Сергей Николаевич Кремнев нашел, где сидят чекисты-транспортники, и спросил:
— Мне бы поговорить с товарищем Пантелкиным.
Все посмотрели на молодого парня со слегка оттопыренными ушами.
— Вы по поводу реквизированных мешков?
— Нет-нет, у меня личный вопрос.
— Дочку, наверное, охмурил, — догадался кто-то из чекистов, и все засмеялись.
Покрасневший Пантелкин вышел с Кремневым в коридор.
— Что такое?
— Меня зовут Кремнев Сергей Николаевич, я работаю в уголовном розыске. Вам привет от вашего друга, Богдана Перетрусова.
— Какого Богда… Что?! Он что-то натворил?!
Реакция «друга» немного удивила Сергея Николаевича, но он остался невозмутимым.
— Нет, не натворил. Он работает в уголовном розыске и один из лучших наших агентов.
Пантелкин выдохнул:
— Ну, вы меня и напугали.
— У меня к вам просьба от Богдана.
— Да вы не выкайте, я ж моложе вас.
— Как знаешь. Ты помнишь, что недавно здесь задержали агентов уголовки?
— Я сам задерживал. Между прочим, заранее о таких вещах предупреждать надо.
— Я понимаю, операция была плохо продумана. Потому я сейчас к вам и обращаюсь — неофициально. Вы не могли бы…
— Ты!
— Да. Ты не мог бы нам помочь частным порядком?
— Это как — частным?
— Не создавая лишнего шума. У тебя же есть подвязки на кондукторов, машинистов.
— Ну?
— Баранки гну! — рассердился Кремнев. — Перетрусов говорил, что у тебя голова варит не хуже его. Видимо, ошибался.
— Эй-эй, постойте! У меня голова хорошо варит. Вы хотите, чтобы я нашел, на какой станции сошел тот мальчишка, которого бандиты зарезали, так?
Кремнев снова удивился:
— Действительно, соображаешь.
— Я не могу вам результат обещать вот прямо так, быстро. Но дня за три, может, управлюсь.
— Что, правда?
— Быстрей не смогу, извините.
— Ладно. Как что-то обнаружишь, звони по этому номеру. Скажешь — Кремневу от Пантелкина, мокрое, красное. Мне передадут, и я к тебе сам приеду.
— Только не от Пантелкина. От Пантелеева.
— Как скажешь. Буду ждать.
Уходя, Кремнев думал, что его бы устроила и неделя.
Первые Советские артиллерийские Петроградские командные курсы были реорганизованы из Михайловского артиллерийского училища. Кремнев вошел в здание по мандату и попросил встречи с начальником курсов Михайловским.
— Обещать ничего не могу, — ответил Михайловский, когда Кремнев изложил свою просьбу. — Хотя… как, говорите, его звали?
— Скальберг.
— Знакомая фамилия. Если он не с ускоренных курсов, сейчас посмотрю.
Михайловский открыл несгораемый шкаф в углу кабинета и почти по пояс влез внутрь, после чего вынул пухлую папку, перевязанную тесемкой, и положил перед Сергеем Николаевичем.
— Прошу, можете изучать. Выписки делайте сколько угодно, но отдать с собой не могу. Видите, гриф — «Хранить вечно». Буду хранить, покуда жив.
— Благодарю.
— Вы не обессудьте — у меня сейчас занятия. Я вас замкну на часик?
— Как бы и подольше не пришлось. Замыкайте, пока я тут все это изучу…
Кремнев водрузил на нос очки и развязал тесемку.
Сергей Николаевич легко нашел в списках учащихся Скальберга, братьев Прянишниковых, еще кое-кого из нынешних «фартовых». А ведь какие юноши были — загляденье, и во что они превратились… Все, больше ничего интересного. Взглянув на часы, Кремнев решил, что еще полчаса можно просмотреть, любопытства ради, служебные документы — циркуляры, приказы, сводные ведомости. Здесь-то и нашлось то самое прошлое, которое позволяло вписать гибель Скальберга в некоторое подобие закономерности.
Из училища отчислялись — за «неповиновение приказу» и «отказ возвращаться в казармы» — несколько юнкеров. Кремнев несколько раз перечитал список и никак не мог поверить в удачу. Рядом, один за другим, шли фамилии: Куликов, Сеничев (те самые граждане, убийство которых так взволновало Скальберга), сам Скальберг и братья Прянишниковы, благодаря которым открылась связь между погибшими.
Сергей Николаевич специально скопировал личные данные отчисленных юнкеров, чтобы перепроверить, но он ничуть не сомневался, что таких совпадений не бывает. Список отчисленных на предмет других совпадений Кремнев тоже аккуратно перенёс в записную книжку.
Как раз в это время прозвенел звонок. Аккуратно сложив документы в том порядке, в каком они лежали в папке, Кремнев завязал тесемку и встал, ожидая Михайловского. Тот появился почти сразу, отпер дверь и кому-то в коридоре сказал:
— Юлиан Борисович, не забудьте — завтра мне потребуется табель успеваемости.
Когда он вошел в кабинет, Сергей Николаевич лихорадочно перелистывал вновь раскрытую папку.
— Ага, — понял Перетрусов. — То есть вы сначала не обратили внимания, что даты — по старому стилю?
— Соображаешь. Как Михайловский сказал — «Юлиан», я будто проснулся. Полез проверить дату — и точно, 26 октября.
— И что это значит?
— О, брат, сейчас поймешь. Знаешь ли ты, что произошло в этот день три года назад?
— Ну, революция.
— «Ну, революция…» — передразнил Кремнев. — Тебя за такое отношение к революции Петросовет по головке не погладит. Штурм Зимнего дворца и арест Временного правительства, в ночь с 25 на 26 октября. А кто защищал дворец?
— Э…
— Ты что, не грамотный ни разу? Тебя распнут за такое политическое невежество. Так вот, среди защитников Зимнего были и юнкера Михайловского артиллерийского училища. Их тогдашний начальник, Леонтовский, довольно быстро сообразил, что, если будет штурм, юнкеров там положат. И приказал покинуть пост. Но там некоторые настолько упертые были — мол, нельзя нарушать присягу, мы присягнули Временному правительству, это измена… Ослушались, одним словом. И, если ты не знаешь, получилось все именно так, как говорил Леонтовский. Много юнкеров там постреляли, но некоторым удалось спрятаться. Если не был в Эрмитаже — обязательно сходи, там есть где схорониться.
— И что? За это их убили?
— Думаю, что нет. Вот тебе еще одна подсказка: в это время в Питере царили форменные Содом и Гоморра… что, тоже не знаешь? Ну, это уже сам. Иными словами — беспорядки похлеще того, что сейчас творится. Мародерства, грабежи, насилие — полный набор. В том числе сильно пострадал Эрмитаж. Экспроприация экспроприаторов…
— Это я знаю.
— Грамотей! Так вот, подходим к самому интересному. Как бывший юнкер, причем не просто юнкер, а без пяти минут офицер, буквально через пару месяцев стать чекистом? А?
— Ну, документы подправить.
— Какие документы? Бардак кругом, прости господи, там еще не до документов, разобраться бы, кто за кого. Ну?
— Доказать свою лояльность.
— Лояльность тоже знаешь? Далеко пойдешь. Правильно, доказать. И вот что происходит. Рассказываю, потому что сам только из документов вычитал. Скальберг пришел на Гороховую и притащил целый мешок всякой драгоценной требухи: серебряные столовые приборы, канделябры, золотые украшения, камушки и всяческой мелкой мелочовки, какие-то заморские амулетики — если интересно будет, посмотришь, там три листа описи. И сказал — я, говорит, за трудовой народ, нашел, говорит, нычку мародеров и служить, говорит, хочу новой власти, ловить преступников и прочую нечисть. Его спрашивают — а сам кто такой? Он почти всю правду и вывалил: мол, бывший юнкер, отчислен за неподчинение приказу, из-за идейных разногласий. Его и взяли. А документы он уже после переправил, я так думаю, года через полтора, когда уголовка переезжала в новое здание. А вот теперь догадайся с трех раз, что я думаю про этот эпизод вопиющей солидарности с трудящимся гегемоном?
Богдан посмотрел на хитрое круглое лицо наставника и предположил:
— Он это все спер из Зимнего?
— Мерзавец! Ты все время угадываешь! Смотри, какая версия: трое юнкеров во время штурма понимают, что дело швах. Они прячутся во дворце, а потом, во время всеобщей пьянки — там же подвалы с вином были, — под видом революционных солдат покидают дворец, а в клювах уносят драгоценности. И затаиваются. Спустя некоторое время Скальберг понимает, что совершил глупость — сбыть все это во время бардака не получится, потому что Совнарком уже отдал чекистам распоряжение разыскать похищенные вещи, к тому же с деньгами начинается полная свистопляска, и на что менять драгоценности, кроме как на еду, неясно. Поэтому он рискует и устраивается в контору, которая занимается ликвидацией таких, как он, — противников новой власти. Логично?
— Логично. Но как это нам поможет вычислить убийцу?
— Думаю, нужно в Эрмитаж наведаться. Есть у меня подозрение, что все это «большое и таинственное дело» связано именно с Эрмитажем.
— А я?
— А ты пока своим делом занимайся. Видишь, как оно нам помогло.
Все, что требовалось сделать Курбанхаджимамедову пасмурным вечером 24 октября 1917 года, — это очистить дорогу двум людям, у одного из которых, судя по всему, болел зуб. Им нужно было пройти от Сердобольской улицы к Сампсониевскому проспекту, потом на трамвае до Боткинской, через Литейный мост на Шпалерную, чтобы в итоге оба, или по крайней мере тот, с перевязанной щекой, попали на Леонтьевскую, дом 1. Поручик с легкостью исполнил эту задачу, и через день мир изменился — к власти в России пришли большевики.
Поручик наблюдал, как рушится привычный ему мир, и испытывал странную смесь удовольствия и ужаса. Он помешал английской разведке осуществить первое покушение на Ленина, того самого человека с забинтованной щекой, подтолкнул большевиков к расстрелу царя, потом помог англичанам со вторым покушением на Ленина и обеспечил провал заговора трех послов. И все это делал будто не он, а какой-то прозрачный двойник. Были странные провалы в памяти, когда поручик Курбанхаджимамедов обнаруживал себя то в кабинете верховного правителя России в Омске, загримированным и дергающимся, будто в экстатическом танце, вещающим об артефактах, способных изменить ход войны; то вдруг замирал посреди проезжей части в двух шагах от автомобиля того же Ленина, который вез вождя на партсобрание в Московский комитет РКП (б).
И в конце концов это поручику надоело. Участие в «общем событии», возможно, кому-то и кажется пределом желаний, но Курбанхаджимамедов не из таковских. Не он принадлежит артефакту, но артефакт принадлежит ему. И Курбанхаджимамедов будет использовать его только для личной выгоды, потому что зачем еще нужны артефакты?
Поручик будто проснулся — у него сразу появились мысли, чувства, желания, и самым первым желанием было — отомстить.
Как только Курбанхаджимамедов восстал против скунса, у него все перестало получаться само собой. Теперь, чтобы оказаться в нужное время в нужном месте, поручику приходилось собирать кучу сведений в самых разных местах. Однако он справился и 5 декабря 1919 года оказался в деревне Луциковка недалеко от Сум. Здесь обитал святой старец.
Иеросхимонах Антоний, бывший лейб-гусар, жил в скиту на окраине деревни, но на старца не походил, да какая это старость, в сорок девять лет? Он был силен и бодр, питался ягодами, орехами и кореньями, с благодарностью принимал от селян капусту, репу и картошку, помогал полуграмотному старосте составлять прошения к постоянно сменяющейся власти и принимал паломников.
Начало декабря выдалось теплым и ненастным. Поручик заблудился на окраине деревни, пытаясь понять, какая из множества уходящих к лесу дорог ведет к скиту. Снег намок и просел, света электрического фонарика не отражал, и потому Курбанхаджимамедов только мялся на месте, ожидая случайного прохожего, который проведет его к святому старцу.
Прохожие появились тогда, когда поручику уже надоело ждать и он собирался постучать в ближайшую хату. На грязно-белом поле, едва освещенном то выплывающей, то вновь скрывающейся за тучами луной, из небытия материализовались две фигурки. Батареи в фонарике уже разрядились, и потому Курбанхаджимамедов пошел навстречу этим фигуркам в надежде, что они знают дорогу.
Не успел он пройти и нескольких шагов, как впереди послышались приглушенные крики и женский визг. Кто там? Анархисты? Простые уголовники? Или деревенская шпана, охочая до бесплатных развлечений, или там обычная семейная сцена? Выстрелов не было, значит, у Гурбангулы имеется преимущество. Поручик вынул из кармана пистолет и ускорил шаг. Вообще-то сейчас стволов столько, что лишь полный растетеха и нищеброд не имеет плохонького нагана. Значит, впереди либо полные нищеброды, либо…
— Помогите! — донеслось до Курбанхаджимамедова. — Люди добрые, помогите, убивают!
— Руки вверх! — заорал поручик и выстрелил в воздух.
В деревне тотчас залаяли собаки, и от серой кучи-малы, которую видел впереди Курбанхаджимамедов, отпочковались три темные фигуры и бросились обратно в лес.
Через минуту поручик достиг места трагедии. В снегу валялась, распластавшись, какая-то дебелая баба, а над ней рыдала другая.
— Что случилось? — спросил поручик.
— Помогите! Надо в деревню, там фельдшер есть.
Поручик склонился над телом и увидел, что у дебелой бабы борода до пояса и длинные седые волосы и не длинная юбка скрывает ноги, а монашеская ряса.
— Это Антоний?
— Да! Помогите, пожалуйста!
Не так ожидал встретить своего врага поручик, но выбирать не приходилось. Он взвалил тяжелого схимника на плечи и, спотыкаясь, побрел обратно к деревне.
По пути женщина — судя по всему, не из простых крестьянок, речь была грамотная и даже интеллигентная — рассказала, что отец Антоний решил проводить ее до деревни, потому что тут озоруют мелкие бандиты. Через лес они прошли нормально, а вот на поле их будто поджидали. Сначала бандиты велели схимнику убираться, но он не послушал. Тогда они полезли драться, и отец Антоний показал, чего стоит. Да только не заметил, что у кого-то из бандитов нож был.
Курбанхаджимамедов вспомнил ту драку на озере Шала, в результате которой он располосовал Булатовича ножом, а сам получил пулю в шею. Какие-то неправильные монахи в России, вместо того чтобы после удара по одной подставить другую щеку, они норовят свернуть обидчику челюсть.
Как ни торопился Гурбангулы, а судьба монаха была уже решена. В темноте ни поручик, ни спутница Булатовича не разглядели, что кровь из схимника лилась ручьем. К фельдшеру отца Антония принесли уже обескровленным. Он открыл глаза, посмотрел на поручика и улыбнулся:
— Грб… Гурбангулы. Все-таки живой.
— Где реликвия? — спросил Курбанхаджимамедов как можно безразличнее, хотя больше всего ему хотелось выть.
— Которая? Я их, голубчик, с тех пор почти полтора десятка собрал. Грешен оказался, любопытен сверх всякой меры… — Отец Антоний закашлялся, и изо рта у него показалась розовая пена. — Передал я все географическому обществу, а они — в Эрмитаж. Так что все там. Прости, если мо…
Схимник кашлянул еще два раза и умер. На лице его застыла счастливая улыбка. Женщина тут же заплакала в голос, фельдшер перекрестился и пошел за старостой, а Курбанхаджимамедов продолжал стоять перед бывшим своим командиром, соперником и врагом, держа мертвеца за руку.
Итак, личная выгода опять уплыла из рук. Ни мести, ни артефакта, способного делать столько мраморных кирпичей или золотых монет, сколько пожелаешь. Только труп здорового мужика, которому и в голову не могло прийти, что монаху нельзя драться. Зачем он вообще ушел из мира, испортил жизнь и себе, и окружающим? Ведь смеяться потом будут, обзовут каким-нибудь гусаром-схимником. Гурбангулы вздохнул и сказал:
— Прощай, Александр Ксаверьевич.
Пора было ехать в Питер. В Эрмитаже ждали дела.
Выдержка из письма наркомпроса Р.С.Ф.С.Р. Луначарского с характеристиками на деятелей российской науки и искусства в Управление делами Совнаркома тов. Н. П. Горбунову.
На пыльном зеркале кто-то написал — «Александр Николаевич Бенуа, Служитель Апполона» — и даже не без таланта нарисовал его профиль. Александр Николаевич машинально исправил ошибку — «Аполлона». Что за чушь, кто это вообще озорничает?
— Ева Станиславовна! Ева!
Ева Станиславовна Ригель, расторопная девушка, достаточно грамотная, чтобы заниматься каталогизацией фондов Государственного Эрмитажа, тотчас прибежала на зов начальника. Пальцы Евы всегда в чернилах, правый висок, волосы и скула тоже были лиловыми — непослушный локон все время закрывал глаза.
— Что это?
Девушка посмотрела на зеркало и покраснела.
— Тонко же вы надо мной издеваетесь.
— Алексанниколаич, я не…
— Уберите это немедленно. И вообще — откуда вся эта пыль?! Нет, так совершенно невозможно работать, подам в отставку.
— Алексанниколаич…
— Немедленно!
И Бенуа пошел прочь, довольный, что Ева не видит его ликующей физиономии. Ведь это он, старый дурак, как-то с ней разоткровенничался: мол, я и художественный критик, я и журналист, я и «просто живописец», я и историк искусства… Если идти по линии тех разных дел, которые я возглавлял и коими заведовал, то я был и редактором двух весьма значительных художественных журналов, я был в течение трех лет и чем-то вроде содиректора Московского художественного театра, я был и полновластным постановщиком в Большом драматическом театре в Петербурге, и управляющий одним из самых значительных музеев в мире — Петербургским Эрмитажем и т. д. Все это, правда, относится к царству, подвластному Фебу — Аполлону, но не могу же я на карточке оставить: «Александр Бенуа, Служитель Аполлона».
А она, значит, запомнила, да еще и в задумчивости на пыльном зеркале запечатлела, хоть и с ошибкой… Ну не прелесть ли? Хотя симпатия молодой девушки не такой уж и повод ликовать. Впору рыдать и рвать остатки волос на голове. Потому что все, кроме Евы, Александра Николаевича угнетало и вызывало острое чувство досады.
Он родился не в свое время. Ему бы появиться на свет лет на пятьдесят, а лучше — на сто — раньше, вот тогда бы не приходилось заниматься такой прорвой работы, которая, по сути, никому не нужна. К власти пришло быдло, для которого искусство — это балаган, увеселительная прогулка. Да и к чему им это искусство, когда кругом война и голод? Сто лет назад, когда живы были титаны, когда служение Аполлону и впрямь что-то значило для образованного человека! Зачем объяснять матросу значение искусства эпохи Ренессанса? Почему он должен очевидные вещи проговаривать людям, которые ничего слаще репы не пробовали? Пусть правят бал эти футуристы и прочие. Да уж, господин товарищ Малевич им все доходчиво расскажет!
И самое досадное, что его считают другом новой власти и врагом свергнутой! Что за вздор?! Да, он сотрудничает со всеми этими Горькими, Луначарскими, Чуковскими, которые и сами-то недалеко ушли от нового гегемона. Воистину последние времена настали для искусства.
Александр Николаевич не зря сокрушался. Ненужность свою новой власти он начал чувствовать едва ли не с первых дней. Наивно полагавший, что искусство может облагородить самые черствые и заскорузлые сердца и умы, Бенуа с ужасом наблюдал хлынувшую мутную волну невежества, возведенного в принцип. Искусство стало прерогативой «буржуев», грабежи и вандализм захлестнули Россию. И что толку, что Александр Николаевич грудью встал за сохранение культуры? Да лучше бы он не мешал вывозить из страны эти бесценные предметы культуры, по крайней мере там, за рубежом, они принадлежали бы истинным ценителям.
Да, поначалу к нему прислушивались, а Луначарский так чуть ли не другом считал. Разумеется, если бы наркомпрос имел доступ к дневнику Александра Николаевича, еще неизвестно, как бы сложилась судьба «служителя Аполлона». Но бог миловал.
Хотя как писал Грибоедов — «минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь». Совнарком и был этими новыми барами. Конечно, они пока прилично ведут себя, нацепив личины демократов и либералов, но скоро весь пафос с них спадет, и они покажут, что сами ничуть не лучше свергнутых. Уже показывают. Отдавать дворцы под клубы для мужланов! И отступают, если к ним обращаешься в ультимативном порядке, что понятно, ведь все они признают лишь грубую силу. А там, где грохочут пушки, музы молчат.
Вот Александр Николаевич и предпочитает в последнее время отмалчиваться и заниматься своими прямыми обязанностями — подготовкой выставок, редактированием и написанием статей, каталогизацией… А ведь хочется еще и творить! И не с какими-то Мейерхольдами, от чьих экспериментальных постановок мутит, а с классическим театром, с балетом. Он заложник новой власти.
Весь мир сошел с ума. И только Ева не обращает на это внимания, делает свою работу и смотрит на него как на святого. Прелестное дитя.
Александр Николаевич заперся в кабинете и начал работать над эскизами, хотя работать и не хотелось. Странная апатия овладевала им, когда он вот так, внезапно, думал о судьбах родины. Возможно, оттого, что косвенно он и сам был виноват в том, что все так получилось. Не стоило заигрывать с этими силами еще до революции. Не нужна была эта просветительская миссия, которую он на себя взвалил. К чему стадам дары свободы? Но нет, он посчитал в своей гордыне, что способен изменить мир к лучшему, а что вышло? Председательствует на куче советов, в которых перетягивается с головы на ноги и обратно куцее одеяльце совнаркомовского внимания к проблемам культуры и просвещения.
Затеяли серию «Всемирной литературы». Для кого? Для толпы плебеев, которая в Петербурге открыто дефилирует вдоль загаженных набережных вместо почтенной публики? Как там пишет Блок? «Мильоны нас»… Да, их тьмы и тьмы, и тьма эта поглотила прекрасный некогда город. А почтенная публика либо прячется в полуподвалах, либо сбежала за границу, и ей тоже не до всемирных литературных сокровищ.
Не он ли открывает этим раскосым и жадным очам и загребущим лапам сокровища, которые никем почти не охраняются? Стоит им понять ценность культуры, и они мигом пересчитают ее на мешки с картошкой, на муку, масло, мыло, консервы и мясо.
Черт, не работается! Порывисто встав из-за стола, Александр Николаевич выглянул из кабинета и крикнул:
— Ева Станиславовна!
На этот раз ответа не последовало. Странно, обычно Ева мчится по первому оклику. Что случилось?
Причина, по которой Ева Станиславовна игнорировала призыв, выглядела как невысокий человечек в поношенной черной тужурке, галифе и сапогах, с клетчатым кепи, заломленным на затылок. У человечка было круглое, как он сам, лицо с усиками и очки.
— Александр Николаевич занят, — объясняла Ева человечку.
— Может, вы мне сами тогда поможете?
— У меня нет полномочий.
— Тогда давайте я сам поговорю с вашим…
Понятно. Ева защищает начальника от очередного представителя клуба текстильщиков или стекольщиков, требующего, чтобы товарищ Бенуа прочитал лекцию.
— Ева Станиславовна, в чем дело? — громко и сурово спросил Александр Николаевич.
Гегемон повернулся в его сторону.
— Александр Николаевич Бенуа?
— С кем имею честь?
— Меня зовут Кремнев Сергей Николаевич, я сотрудник уголовного розыска. Вот мой мандат.
Бумажка была мятая, протертая на сгибах, с расплывшейся печатью. «Предъявитель сего… уголовный розыск… Петросовет…»
— Чем могу быть полезен?
— У меня разговор деликатного свойства. Мы не могли бы перемолвиться с глазу на глаз?
Бенуа посмотрел на виновато мнущуюся Еву. Бедная, сейчас начнет терзать себя.
— Ева Станиславовна, — как можно мягче сказал он, — ничего страшного, не отвлекайтесь, я сам разберусь с товарищем… ах, да, Кремневым. — И, уже обратившись к гостю, холодно и надменно велел: — Следуйте за мной.
Гостя этот тон ни капли не смутил, и он пошел-покатился следом за Александром Николаевичем.
— Так чем я могу вам помочь?
— Мы проверяем сейчас некоторых наших сотрудников на чистоплотность. Сами понимаете — самочинки и тому подобное.
— Пока ничего не понимаю. Я должен экзамен на профпригодность принимать?
— Ну что вы, вовсе нет. Но у меня вопрос скорее консультационного характера. Вы ведь должны знать, что во время революции Эрмитаж сильно пострадал от мародерства…
— Я участвовал в комиссии Совнаркома, если вас это интересует.
— Да, я знаю, спасибо. Но вопрос в другом — когда начали возвращать разграбленные ценности, их ведь принимали по описи, так?
— Процесс вами несколько упрощен, но в целом все правильно.
— Тут у меня копия списка, по которому были доставлены в Чрезвычайную комиссию Петрограда ценности, похищенные из Государственного Эрмитажа. У вас должен иметься такой же. Мне крайне важно сравнить эти списки. И, если возможно, сравнить еще и с описью…
— Дайте, я посмотрю, — перебил гостя Бенуа и взял бумагу.
Копия была заверена печатью и подписью делопроизводителя губернского отдела милиции. Александр Николаевич бегло пробежался по списку… хм, грамотный делопроизводитель, смотрите-ка…
— Оставьте список, в течение недели мы проверим документы…
— А быстрее нельзя? — перебил уже Кремнев.
— Глубокоуважаемый…
— Сергей Николаевич.
— Да, глубокоуважаемый Сергей Николаевич. Возможно, вам это неизвестно, но во время войны с Германией многие картины и прочие предметы искусства приказом Временного правительства были эвакуированы в Москву, то есть, помимо общей описи предметов, существует еще и список эвакуированных экспонатов. Потом появился еще список похищенных экспонатов и экспонатов возращенных. Поверьте, сверить эти списки — труд небыстрый, и неделя представляется мне наиболее оптимистическим вариантом развития событий. Сотрудников в Эрмитаже крайне мало, тем более — сотрудников квалифицированных. Я пойду вам навстречу и отложу каталогизацию малых голландцев, потому что понимаю, насколько важна ваша работа для советской власти. Но, повторяю, результат будет не ранее чем через неделю.
Кремнев поиграл желваками, но проглотил.
— Спасибо. Еще один вопрос, прежде чем уйти. Знакомы ли вам эти фамилии — Скальберг, Сеничев, Куликов?
— Боюсь, что нет, — сказал задумчиво Бенуа и покрутил ус. — Нет, точно незнакомы. Среди моих знакомых людей с такими фамилиями нет.
— Хорошо. Значит, я зайду к вам через неделю?
— Что вы, зачем себя утруждать? Ответ я отправлю с курьером, на официальном бланке, заверенный, можете не беспокоиться.
— Крайне обяжете.
— Это мой долг как гражданина.
— Побольше бы таких граждан.
— Не смею более задерживать.
— Да-да, до свидания, Александр Николаевич.
— Всего доброго. Вас проводить?
— Не стоит беспокоиться.
Круглый Кремнев укатился прочь. Александр Николаевич еще раз взглянул на список и сглотнул.
«21. Брелоки в виде животных, белого металла, похожего на серебро, — 14 штук». Коллекция Булатовича. Они там что — совсем с ума посходили? Ну ничего, он им покажет! Сейчас он им всем задаст!
Александр Николаевич выглянул в коридор:
— Ева Станиславовна! Этот Кремнев далеко ушел? Немедленно догоните его и верните ко мне.
Пока Ева бегала догонять Кремнева, Бенуа вспомнил о другом, столь же неприятном, прошлогоднем визитере.
Человек в пехотной шинели и буденовке вошел в Зимний дворец уже перед самым закрытием. Старик-билетер, кутаясь в одеяло, неприязненно посмотрел на посетителя.
— Поздно, товарищ, музей закрывается. Завтра приходите или еще лучше — после Нового года. Там у нас музей революции откроется…
Посетитель повернул лицо к билетеру. Немного азиатский тип внешности наравне с голубым и зеленым глазами производили впечатление демоническое, вдобавок откуда-то нахлынули волны запахов — сначала совершенно незнакомый аромат каких-то сжигаемых благовоний, затем кислый запах горелого пороха, после тягостная вонь нужника и напоследок — убийственный смрад падали. И все это — за одно короткое мгновение, а потом наваждение пропало. Старик чуть не закричал от страха «изыди, нечистый».
— Мне к Александру Николаевичу Бенуа, — сказал «демон».
Билетер указал направление пальцем. Когда красноармеец прошел мимо, старик истово перекрестился и зашептал:
— Господь пасет мя, и ничтоже мя лишит. На месте злачне, тамо всели мя, на воде покойне воспита мя. Душу мою обрати, настави мя на стези правды, имене ради Своего. Аще бо и пойду посреде сени смертныя, не убоюся зла, яко Ты со мною еси, жезл Твой и палица Твоя, та мя утешиста. Уготовал еси предо мною трапезу сопротив стужающим мне, умастил еси елеом главу мою, и чаша Твоя упоявающи мя, яко державна. И милость Твоя поженет мя вся дни живота моего, и еже вселити ми ся в дом Господень, в долготу дний.
По огромному полупустому залу шепот старика отдавался эхом, и посетитель довольно улыбался, удовлетворенный впечатлением, произведенным на раба божьего.
— Чем могу служить? — спросил у припозднившегося визитера смертельно уставший Бенуа.
Лица Александр Николаевич видеть не мог, потому что зеленая лампа на столе горела вполнакала и едва освещала пространство вокруг него. Посетитель прошел и без приглашения уселся в кресле напротив.
— О нет, служить не надо, сейчас служат только собачки, — насмешливо сказал он.
Голос показался Александру Николаевичу знакомым, и он выкрутил до отказа ручку реостата. Круг света стал шире и ярче, и Бенуа увидел красноармейца средних лет, но вспомнить, где он мог встречать этого человека, Бенуа не мог.
— Кто вы?
— Часть вечной силы, всегда желавшей зла, творившей лишь благое.
— Прекратите паясничать!
— Вы забыли. Меня все забыли. Я вам напомню…
Воздух вдруг наполнился смесью ароматов — шампанское, изысканный парфюм, женский и мужской, гусиная печенка, трюфели, бизе, ананасы… Уже в сознании Бенуа эти запахи дополнились звуками музыки, звоном бокалов и звяканьем столовых приборов, беззаботным смехом Сережи Дягилева, нежно обнимающего за талию Вацлава Нижинского, яростным спором с Димой Философовым. Угол Большой Морской и Кирпичного переулка, первая в Петербурге неоновая вывеска «Cubat» и каламбур «да светится имя твое». Кто его придумал? Ах, что за времена. Офицер, подносящий спичку к пахитоске Брониславы Нижинской и позже присоединившийся к их компании, с такими забавными и русским языком невоспроизводимыми именем и фамилией…
— Поручик… э… Ку… Гу…
— Не стоит. Уже нет никакого поручика. Просто Иванов. Но я рад, что вы меня не забыли. Я слишком долго отсутствовал.
— Вспомнил! Вы — Курбанхаджимамедов. Говорили, будто вы исчезли где-то в Абиссинии!
— Виноват, исчез. Но это пустое. Я пришел не воспоминаниям предаваться, тем более, половины вашего общества терпеть не мог.
— Я в курсе. Вас очень пугали наклонности Сережи Дягилева…
— Не пугали. Это было противно, и… нет, вам не удастся втянуть меня в разговор на эту тему. Я к вам по совершенно конкретному и очень важному делу. Вижу, вы теперь заведуете весьма хлопотным предприятием…
— Приходится.
— Видите ли, в Абиссинии я находился не просто так, а помогал Булатовичу отыскать место под православную обитель…
Курбанхаджимамедов очень подробно и красочно описал свои приключения в Африке. Удивительно: в Африке (вот уж действительно — тесен мир!) он встречался с юным Гумилевым и даже сдержанно хвалил мужество этого «деревянного с носом», как остроумно обозвал Гумилева Толстой. Впрочем, рассказ Александру Николаевичу очень скоро наскучил, и он нетерпеливо постучал карандашом по столу:
— Вы не могли бы сразу приступить к изложению просьбы?
— Охотно. Меня интересует судьба коллекции Александра Ксаверьевича Булатовича, которую он собрал в Абиссинии и привез в Россию. Металлические амулеты в виде самых разных животных.
— Я даже не был с ним знаком.
— Но он передал коллекцию в Эрмитаж. Она здесь?
— Об этом я тоже впервые слышу, но если передал, то с высокой долей вероятности можно сказать, что она никуда не делась. Хотя во время переворота здесь многое было разграблено.
— Давайте посмотрим.
— Как вы себе это представляете?
Бенуа откинулся на спинку стула и продолжил:
— Даже если все осталось нетронутым, нужно сначала идти в картотеку и искать реестр, в котором описана коллекция, и уже после этого…
— Александр Николаевич, вы не поняли. Я не спросил — можно ли посмотреть? Я даже не спрашивал — как нам ее найти? Я сказал — давайте посмотрим, а это означает, что я предлагаю вам встать и проводить меня к коллекции.
Александр Николаевич изумился:
— Вот как? И почему же я…
Воздуха вдруг стало катастрофически не хватать, и Бенуа, бешено вращая глазами, ухватился за стол и начал судорожно открывать и закрывать рот. Через полминуты он умоляющим взглядом посмотрел на спокойно сидящего Курбанхаджимамедова.
Тот кивнул, шумно выдохнул, будто сам задерживал дыхание, и снова стало можно дышать.
— Вот именно поэтому, — сказал поручик. — Вставайте, и пойдем в картотеку.
Они проследовали по длинному гулкому коридору и вошли в темное помещение, где свет горел в самом отдаленном углу, где за столом сидела девушка в пальто и шали поверх него и что-то писала на маленьких картонных прямоугольничках.
— Ева Станиславовна, — окликнул ее Александр Николаевич.
Девушка испуганно вскочила и чуть не опрокинула чернильницу.
— Ох, Алексанниколаич, вы так внезапно, — пропищала она.
— Вот что, Ева Станиславовна… ступайте уже домой, время позднее, — сказал Бенуа придушенно. Девушка послушно принялась наводить порядок на рабочем месте, и Александру Николаевичу пришлось помешать ей: — Не убирайте ничего, я сам. Ступайте, ступайте, мы тут с товарищем Кур… Ивановым сами…
Ева Станиславовна в войлочных тапочках поверх ботинок неслышно, как мышка, юркнула мимо мужчин и скрылась за дверью. Бенуа повернул ключ в замке.
Курбанхаджимамедов посмотрел вокруг и пожалел о своей настойчивости: подобную картотеку он видел только в императорской публичной библиотеке в юности.
— К какому разряду сокровищ относились эти амулеты?
— Мнэ…
— Перестаньте мямлить.
— Я могу показать, как они выглядели…
— Что толку мне знать, как они выглядели? К какому разряду они относились: ювелирные украшения, предметы культа?
— Я не знаю.
— Иными словами, мы ищем кота в мешке? Отлично! Просто замечательно! Что ж, давайте сузим область поисков. Пройдемте.
Уверенно двигаясь между шкафами, Бенуа повел поручика за собой и остановился у нескольких больших ящиков, сколоченных относительно недавно.
— Здесь именной каталог дарителей. Молитесь, чтобы дар Булатовича был сразу занесен в картотеку, потому что даров императорскому музею делалось очень много, особенно от самой фамилии.
Бенуа выдвинул длинный ящик, и пальцы его быстро побежали по корешкам с буквами, у Курбанхаджимамедова даже глаза не успевали следить.
— Вот, есть. Смотрите.
Курбанхаджимамедов принял карту. Кроме имени — о. Антоний (Булатович) — там значилось еще название коллекции — «Коллекция ритуальных туземных анималистических украшений, 15 предм., выполненных из неизвестного сплава, Сев. Африка, Абиссиния, эксп. 1911 г.», и далее лишь цифры, буквы и пометки цветными карандашами.
— Она здесь?
Бенуа забрал карту обратно и посмотрел. Лицо его скривилось.
— Полагаю, что не ошибусь, если выскажу такое предположение: вы хотите похитить коллекцию?
— Ошибетесь. Мне нужен там всего один предмет. Он… слишком дорог для меня, а отец Антоний не знал, что я жив…
— Тогда вам повезло. Я бы все равно не дал вам его похитить. А так у вас есть шанс найти его вне стен музея. Видите — красный крест в уголке? Это значит, что предмет утрачен во время штурма.
— Вы нарочно лжете!
— А вы проверьте. Пригласите комиссию из Наркомпросвета, с делегатами от чрезвычайной комиссии, и организуйте ревизию. Я никак не могу их заставить это сделать, хотя очень нужно.
— Вы слишком дерзите. Не в вашем положении…
— Что? Убьете меня? Пожалуйста. Я в любом случае не смогу себя защитить, я пацифист. Ну же, давайте, поручик! Вам, очевидно, это не впервой — убивать безоружных!
Курбанхаджимамедов брезгливо посмотрел на зашедшегося в истерике Бенуа.
— Никогда вы мне не нравились, — сказал он. — Прощайте.
Поручик сам отомкнул дверь и ушел. Обессиленный Бенуа уселся на стул. По спине его струился пот. Подождав немного, пока сердце успокоится, он обернулся к столу. Там лежали несколько карточек — вот уже неделю Ева кропотливо фиксировала каждый предмет из тех, что в течение года чекисты возвращали в Эрмитаж. Были там и сервизы из китайского фарфора, и греческие геммы, и дорогое холодное оружие. До Нового года нужно было все внести в реестр возвращенных ценностей. Были возвращены и восстановлены несколько ценных коллекций.
В том числе — коллекция Булатовича. Заполнением карточек на каждый отдельный предмет которой и занималась Ева.
Что это было? Проверка чекистов на лояльность? Луначарский заподозрил неискренность? Если это была проверка, то он ее с честью прошел, но если нет? Если поручик и впрямь собирался похитить коллекцию? Александр Николаевич взъерошил волосы на голове. Если кто-то попытается ограбить музей, остановить злоумышленника будет трудно.
Все опасения Бенуа развеялись буквально через месяц, когда замначальника петроградской ВЧК Комаров с группой товарищей по особому распоряжению Дзержинского изъял всю коллекцию Булатовича как «стратегически важный материал». Спорить с чекистами Александр Николаевич не хотел, тем более что бумаги были в полном порядке. Он передал все четырнадцать предметов и, когда Комаров спросил, где пятнадцатый, показал опись, по которой принимал экспонаты из ЧК. Там металлические амулеты назывались брелоками, но в целом было понятно, о чем речь. Чекисты упаковали коллекцию и забрали с собой, а сам Александр Николаевич подумал: если бы он в семнадцатом году позволил вывезти все ценности, то сейчас бы и хлопот не было никаких.
И вот теперь снова — проверка? Да как они вообще смеют?
Сначала — ряженый фокусник Курбанхаджимамедов. Чекист? Да скорей всего! Проконтролировал, чист ли Бенуа перед властью, а потом его начальство просто изымает сокровища. Может, оно им и не нужно, потому что основания для изъятия были, мягко говоря, неубедительными, но они ясно дали понять. Будь верен, но не перечь! Хуже жандармов, право слово! Но второй раз зачем проверять? Причем с той же самой коллекцией! Это что, такая издевка?!
Вошел Кремнев:
— Вы что-то вспомнили, Александр Николаевич.
— Да, вспомнил. Присаживайтесь, пожалуйста. Одну минутку, я только позвоню.
Александр Николаевич взял телефонную трубку.
— Барышня? Соедините меня с Губчека, пожалуйста. Алло? Это чрезвычайная комиссия? Я хотел бы услышать голос Комарова Николая Павловича. Моя фамилия Бенуа. Бе! Ну! А! Совершенно верно. Да, он знает, кто я. Алло! Николай Павлович? Здравствуйте. Я хотел бы знать, по какому праву меня терроризируют ваши сотрудники. Именно терроризируют! Только что пришел некий Кремнев Сергей Николаевич. Представился сотрудником уголовного розыска. Как это — не ваша епархия?! Вы же все принадлежите к Наркомату внутренних дел, я правильно понимаю? Тогда не путайте меня! Повторяю — пришел ваш сотрудник и требует от меня опись коллекции Булатовича, изъятой вами в январе этого года! Нет, я буду кричать, потому что вы меня без ножа режете! Вместо того чтобы готовиться к приему бесценных картин, мне приходится заниматься абсолютно бессмысленной деятельностью, потому что я был в здравом уме и доброй памяти, когда передавал вам эти предметы, у меня и все сопутствующие документы сохранились! Что? Хорошо, с превеликим удовольствием.
Победным взглядом раздавив тихо закипающего от гнева Сергея Николаевича, хозяин кабинета передал ему горячую и влажную от пота трубку.
— Кремнев у аппарата, — твердо сказал сыщик. Выдержав акустический напор, Сергей Николаевич ответил: — Нет, это розыскная тайна, и я не могу вам ее докладывать. Нет, вашим приказам я не подчиняюсь, у меня есть непосредственный начальник. Кошкин Владимир Александрович, глава уголовного розыска. Нет, не подозреваем, просто хотели получить консультацию специалиста. Предельно вежлив. Передаю.
Кремнев протянул трубку Бенуа, который был уязвлен, что начальственная отповедь не превратила сыщика в мокрое место.
— Слушаю. Да, имеются. Да, мог, но… До сви…
Александр Николаевич опустил трубку на рычаг.
— Значит, вот что вы вспомнили, товарищ Бенуа, — с пониманием покачал головой Кремнев. — Что ж, вы прекрасно умеете общаться с начальством. Я такой отповеди не слышал со времен Филиппова, когда его при всех нас генерал-губернатор распекал. Старая школа, узнаю. Спасибо, что напомнили. Будьте добры, покажите мне бумаги из ЧК, мне этого будет достаточно.
Бенуа молча прошел к сейфу, открыл его и вытащил на свет тонкую папку. Кремнев некоторое время изучал ее содержимое, заглядывая в опись, оставленную на столе.
— Значит, коллекция Булатовича. А вы не знаете, что это был за пятнадцатый предмет, которого нет в описи?
— Металлический тритон. Это такое земноводное…
— Я ловил тритонов в детстве, спасибо. Честь имею кланяться.
Кремнев открыл дверь, едва не стукнув по лбу Еву Станиславовну.
— Бога ради, простите, барышня, — испугался он. — Я вас не ушиб? Ну и славно. До свидания, барышня.
Мало кто мог пристыдить или урезонить Бенуа так жестоко и так справедливо. Он сидел в кабинете совершенно разбитый, на оклики Евы не реагировал, и хотелось ему одного — умереть. Какая-то ищейка указала ему на недостойное поведение. Как это вообще могло случиться? Он, интеллигент, образованнейший человек, специалист, каких можно сосчитать по пальцам одной руки, продемонстрировал себя с самой неприглядной стороны.
— Алексанниколаич! Вам плохо? — Ева склонилась над ним совсем близко, так, что её лицо оказалось у самого его лица. Ее непослушный, всегда лиловый от чернил локон даже задел нос Александра Николаевича и тем вернул к реальности. — Что с вами, Алексанниколаич? — шепотом спросила Ева, и они встретились глазами.
Ах, Ева, как она мила и непосредственна. Как свежо ее дыхание, как приятно пахнет кожа, как мило просвечивают на солнце ушки.
— Ева, я старый склочник? — тихо спросил Александр Николаевич.
— Нет, — завороженно прошептала Ева и покачала головой.
Ее бледные губы всего в нескольких сантиметрах от его губ. И дыхание сбивается, как когда-то давно, в юности. И так же свербит в носу.
— Апчхи!
Вот это конфуз! Чихнуть прямо в лицо милейшей девушке, в такой завораживающий момент. Определенно — сегодня неудачный день для всего.
— Бога ради, Ева Станиславовна! Какой конфуз на мою седую голову! — Бенуа вынул из кармана чистый носовой платок и начал вытирать зажмурившуюся и сжавшуюся в комок Еву от капель своей слюны. — Простите великодушно, не знаю, что на меня нашло. Позвольте, я…
— Нет, не надо, я сама… Спасибо, — ответила Ева и взяла платок. Пальцы их соприкоснулись. Бенуа подумал, стараясь всем сердцем впитать это мгновение — сейчас она отдернет руку, и я еще больше почувствую себя неловким.
Но Ева не отдернула. Девушка позволила удержать себя — совсем не намного — только чтобы почувствовать разницу между мимолетным прикосновением и прикосновением, исполненным чувства.
Сердце Александра Николаевича сладко сжалось.
До сих пор он боялся думать о Еве всерьез. Она просто хорошенькая девушка, неглупая, из нее может выйти вполне дельный музейный работник. Ева и работает-то в Эрмитаже всего год, а уже прочла все книги, которые Александр Николаевич дал ей, чтобы она могла получить представление о предмете, живо интересуется искусством, сама немного рисует, но пока стесняется просить об уроках. Если не занята, то следует за ним как тень и готова исполнить любой каприз.
Кто в кого первый влюбился? Ведь Бенуа на нее даже и не смотрел. Мало ли, какие у него сотрудники? Когда это произошло? Было ли это как с Акицей или иначе?
При воспоминании об Акице Бенуа едва не застонал. Ведь они с ней столько прошли, воспитали детей. Никак нельзя, чтобы она узнала. Это же оскандалиться — адюльтер на старости лет. Никак нельзя допустить, чтобы отношения с Евой перешли дальше платонических. Иначе можно вообще остатки самоуважения потерять.
Хорошо, что никто не знает.
Ванька-Белка оказался красивым высоким брюнетом лет тридцати, одетым как краснофлотец. Ишь, как скалится, знает себе цену. Не одно бабье сердце по нему, наверное, иссохлось.
— Так что ты говорил, фраерок?
— С глазу на глаз перешептаться хочу. Не боишься?
Белка рассмеялся еще громче:
— Тебя?
Те двое, что терлись чуть поодаль, — не то Белкины телохранители, не то клевреты — смотрели равнодушно. Они не думали, что Белка решится на такое безумие.
— Мерин, Сергун, сдриснули оба.
— Чего?
— Сдриснули, говорю, оба. Нам тут с фраерком интим нужен.
Мерин и Сергун, помявшись, вышли из комнаты.
— Смелый ты, фраерок. Я люблю смелых. Они потом плачут горше.
— Думаю, плакать не придется. Дело тебе предложить хочу…
Что всего удивительнее было Курбанхаджимамедову — так это почему уголовка так бездарно расходовала силы и средства. Посадить человека с биноклем на чердак возле Сенного рынка и записывать все, что происходит. Всего за неделю тщательных наблюдений поручик вычислил, кто из трущихся на рынке людишек наводчики, кто карманники, кто фармазонщики. Вычислив наводчиков, он отлавливал их и тряс до тех пор, пока они не признавались, на кого работают. На пятом — вернее, на пятой, потому что наводчицей оказалась баба, — Курбанхаджимамедову повезло. Баба рассказала, где искать Белку, и поручик милосердно свернул ей шею, потому что все равно ей было не жить.
Впрочем, на встречу с бандитом он пошел не сразу. Сначала он устроился на работу в милицию. Мелкой сошкой, водителем, изображая из себя контуженного на фронте дундука, только и умеющего, что крутить баранку. Выбор его объяснялся просто — если предметы из коллекции Булатовича попали в руки мародеров, где-нибудь они себя да проявят. Но только ментовские сплетни слушать — слишком неэффективная метода. К тому же всех не переслушаешь. Была у Курбанхаджимамедова еще одна богатая идея, но провернуть ее в одиночку он не мог, потому ему и понадобился Белка.
Поручик подкараулил бандита на Лиговке, возле шалмана.
— Эй, морячок, прикурить не найдется, — спросил Курбанхаджимамедов, когда Белка со своими приятелями появился в подворотне.
Бандиты сразу достали волыны, и Курбанхаджимамедов примиряюще поднял руки:
— Вы че, братишки, шуток не понимаете.
— Ты откуда такой вывалился, чувырла?
— Да вот, стою, тебя поджидаю, в шалман одного не пускают.
— А ты ко мне в подружки клеишься?
— У меня подружки с собой. Вели псам своим волыны убрать.
Белка цыкнул, и стволы спрятались в бушлатах. Поручик медленно, чтобы не нервировать преступников, раскрыл полы шинели, и Белка присвистнул — по карманам поручика было рассовано шесть бутылок «смирновской».
— И откуда я узнаю, что ты не из легавки?
— А я из легавки и есть, — ответил Гурбангулы, застегивая шинель.
— Че, серьезно? — заржал Белка.
— Так поговорим?
— Ладно, пошли.
В шалмане было тесно и накурено. Нестройно дребезжали две гитары, где-то играли в карты, из маленьких комнаток зазывно выглядывали страшные бабы.
Белке с компанией отвели совсем крохотную комнату со столом и двумя скамьями. Белка уселся спиной к стене и кивнул поручику на место напротив. Дружки встали у двери.
Когда поручик убедил бандита выпроводить Мерина и Сергуна, разговор пошел конкретный.
— Ты что, правда из легавки?
— Правда. Но ведь ты никому не скажешь?
— Да тебя щас здесь на хлястики порежут.
— Сначала я тебя порежу.
Не успел Белка открыть рта, как нож оказался у его горла.
— Не надо никого звать, Белов, я тебе ничего не сделаю, если ты перестанешь молоть языком и пытаться меня запугать. Представь, зайдут сюда Мерин и Сергун, а ты в таком виде. Они же уважать тебя перестанут. А я хочу, чтобы тебя продолжали уважать. Но и ты меня уважай, иначе я себе другую компанию искать буду, повежливее.
— Уболтал, — ответил Белка. — Только пику убери, царапает.
— Другое дело.
Курбанхаджимамедов достал водку и поставил на стол. Белка позвал своих клевретов, отдал им пару бутылок, чтобы обменяли на закусь, пока гость откупоривал первую и разливал по стаканам.
— Ты знаешь, кто самые богатые люди в Питере? — спросил Курбанхаджимамедов.
— Буржуи недобитые, — ответил Белка, выпивая.
— Ну и дурак.
Поручик тоже выпил, не дождавшись закуски, и снова налил.
— Самые богатые в Питере — это барыги. А недобитые буржуи уже все свое добро сменяли на еду. Работать же их никуда не принимают.
Белка почесал голову. По всему выходило, что странный гость прав.
— Тебя звать-то как? — спросил он.
— Поручик, — ответил Курбанхаджимамедов. — Просто поручик — и все. Так вот, объясняю план. Мне нужна вот эта штука, — и он выложил на стол лист бумаги, на котором, как умел, нарисовал тритона. — Когда ты приходишь к барыге сдавать хабар, показываешь ему эту штуку. И говоришь — так, мол, и так, Борух Соломоныч или Алим Поликарпыч, как там его зовут, — так и так, буду я тебя грабить, пока ты мне не найдешь эту штуковину. А если найдешь или скажешь, где видел, — сразу половину хабара бесплатно отдаю. Понял?
— Да меня свои же на пики поставят. Да и не бывает, чтобы у барыги не было мокрушника своего на пайке. Иначе их бы давно уже ограбили всех.
— Логично, — задумался Курбанхаджимамедов. — Тогда давай так. Показываешь всем эту штуку и говоришь, что нашел купца заморского, который за нее золотом платит.
— А что, и впрямь золотом платишь?
— Вот когда найдешь — тогда и поговорим. Но за такую вещь можно легко миллион золотом взять.
— Это на новые сколько получается?
— Ты таких чисел не знаешь, даже не считай.
— Брешешь!
— Редкая вещь. Раритет. Вот только купца на нее один я знаю, и искать бесполезно, понял?
— То есть, если я тебе эту ящерицу притащу, ты мне миллион золотом?
— Империалами.
— Лады!
Снова выпили, уже под закусь, которую принес Мерин.
— Наливай! — распорядился Белка.
— Некогда мне. Встречаться будем здесь, каждую пятницу. Даже если ничего не найдешь — все равно приходи. Если что разузнаю про ментовские дела — сообщу.
— Слишком ты смелый, — покачал головой Белка.
— Не смелый, а умный.
Курбанхаджимамедов встал из-за стола. На мгновение в воздухе пронесся смрадный запах сортира, и Белке даже плохо стало, но тотчас все прошло — незнакомец скрылся.
Разговор у начальника уголовного розыска Кошкина с Кремневым начинался тяжело.
— Сергей Николаевич, у вас ведь отец разночинец, да?
— Совершенно верно.
— И мать тоже не из высших слоев?
— Бог миловал.
— А вот мне не повезло. У меня родители — дворяне. И я каждый день по тонкому льду хожу — когда же наконец все начнут тыкать пальцем в мое неправильное происхождение. Никто даже не вспомнит, что отец был беден, мать скончалась после родов, а воспитывала меня прачка. Никто не спросит, что глаз я потерял в кузнице, когда кусок окалины отлетел от пережженного металла во время практики в мастерских. Я под ударом только из-за неправильных родителей. Вы, конечно, тоже, потому что работали на царскую полицию, и никого также не будет интересовать, что вы ловили убийц и воров. Я понимаю, что вам плевать на меня, я вам никто, но ваши друзья! Аркадий Аркадьевич, Алексей Андреевич — с ними как?
Кремнев молчал. Вины за собой он не чувствовал, но Владимир Александрович был прав — под ударом сейчас все. Он никак не мог подумать, что Бенуа выкинет такой номер — позвонит в чрезвычайку.
— Комаров ко мне лично приезжал, вы понимаете? Распекал меня в присутствии всех: и агентов, и подозреваемых. Что, мол, у вас тут за самоуправство, почему вмешиваетесь в дела чрезвычайной комиссии! Десять минут без малого! А я ничего не мог ответить, потому что даже не знал, что произошло.
— Я не могу бегать за вами для согласования таких мелочей. Мне всего-то и нужно было посмотреть, что именно Скальберг сдал из похищенного в Эрмитаже, нет ли каких-то несовпадений.
— А у меня спросить не могли? Я вам совершенно точно могу сказать, что в феврале к нам приходили люди из ВЧК и при мне допрашивали Скальберга о коллекции некоего Булатовича. Там не хватало одного предмета, и они допытывались, куда он мог деваться.
— И вы молчали?!
— А вы спрашивали? У меня такие проверки каждую неделю, то с одним, то с другим.
— Так расскажите сейчас! Что было-то?
Владимир Александрович потер отсутствующий глаз через повязку и стал вспоминать:
— Ну, его сначала допытывали — почему вернул не все предметы из коллекции. Это было логично — если коллекция похищена полностью, то почему в ней недостает только одного предмета. Скальберг уперся — мол, не знает, сколько их там вообще хранилось, и какой смысл ему забирать один предмет, если их так много. Долго они его поймать пытались на вранье, но ничего не получалось. Спросили, где нашел сокровища и почему решил, что они из Зимнего. Ну, на второй вопрос я им и сам ответил — потому что вензеля «эн-два» с короной почти на всех вещах были, а кое-какие и с «эн-один». А насчет где нашел — Скальберг сначала замялся, а потом говорит: приспичило до ветру, когда по Тамбовской шел. У него дом на пересечении с Расстанной, далеко было, вот он во дворы и рванул. Меж сарайками пристроился, а там и увидел мешок с добром.
— И что, в эту ахинею поверили?
— Нет, конечно, пошли проверять. А там и правда меж сараями сплошные кучи и снег желтый. Да и как проверишь — Скальберг вещички сдал в восемнадцатом, а они только через два года проверять прибежали. Не вязалось — зачем ему было золото-бриллианты сдавать, а какую-то железяку прикарманивать? В конце концов, характеристика у парня была хорошая, жуликов ловил — дай бог каждому…
— Вот зачем они его пытали, — понял Кремнев и победно посмотрел на начальника. — Вы понимаете?
Кошкин некоторое время вращал глазом, пока не осознал мысль Сергея Николаевича.
— Думаете, они у него выпытывали, где предмет? Думаете, что Баянист с компанией и уперли тот мешок?
— Глупости, у них на мешок фантазии не хватит. Самое большее — бутылку водки упереть. Сокровища из дворца украл Скальберг и его друзья — Куликов и Сеничев. Потому-то Скальберг так и занервничал, когда их убили… Понял, что кто-то вышел на след.
— Не вяжется, — сказал Кошкин. — Чтобы пытать Скальберга насчет какой-то безделушки, нужно знать о существовании этой безделушки, а вы утверждаете, что о ней знал только он.
— Не забывайте о Куликове и Сеничеве. Кто-то из них мог проболтаться.
— Но что в нем ценного, в этом… как они его называли… а, в тритоне? Ящерица какая-то.
Кремнев задумался.
— Не узнаем, пока не найдем.
Федор появился на пороге раньше условленного времени.
— Собирайся, едем.
— Куда это? — простонал Богдан, не открывая глаз.
— На кудыкину гору.
— Я никуда не поеду.
— Собирайся, или никаких дел не будет.
Богдан, кряхтя, пошарил рукой по стоящему рядом табурету, нащупал пенсне и, только нацепив его на нос, поднялся со своего лежбища.
— Чего уставился? Отвернись.
— Баба, что ли?
— Баба не баба, а отвернись. Не люблю.
Федор пожал плечами и отвернулся. Богдан быстро оделся, вынул петуха из кармана и повесил на шею. Хоть и холодный, а пусть висит. Что-то там Прянишникова задумала, нужно быть начеку.
— Куда едем-то?
— Товар смотреть.
Вроде не врал. По-быстрому одевшись, Богдан натянул сапоги и посмотрел на затылок Федора.
— А зачем нам смотреть товар? Я вам вполне доверяю.
— Зато у нас сомнения есть. Пошли уже.
На улице ждал грузовик, за рулем сидел давешний «барыга», который ни бэ ни мэ у Пассажа сказать не мог. В кузове расположились еще четверо, никого из них Богдан раньше не видел.
— В кабину садись, — велел Федор.
Так Богдан оказался зажат между шофером и Федором.
— Погнали, — сказал Федор.
Автомобиль поехал.
Богдан испытывал досадное неудобство, вроде гвоздя в подошве. Что они собираются с ним делать? Убивать? Пытать, как Скальберга? Неужели Федор каким-то образом узнал, что Богдан работает на уголовку? Однако угрозы для жизни Перетрусов не чувствовал, потому и не сопротивлялся.
Чем дольше ехали, тем сильней нарастало беспокойство. Готовилась какая-то пакость, но никак нельзя было понять какая.
— Ствол есть? — спросил вдруг Федор.
— Нет.
— И не надо, у Яши «парабеллум».
— Зачем это?
— Может пригодиться.
— Я не хочу.
— Поздно уже хотеть.
Они свернули во дворы где-то в районе Витебского, Перетрусов, отвлеченный разговором, не успел рассмотреть название улицы. Далее пошли пустыри, сараи, глухие кирпичные стены и заборы.
— Стой, — сказал Федор водителю.
Грузовик остановился возле двери, обитой ржавым листовым железом, запертой на массивный навесной замок. Сидевшие в кузове громилы повыскакивали и скучковались вокруг нее.
— Будешь сидеть с Яшей, — сказал Федор Богдану.
— Мужики, вы чего задумали?
— Сиди и жди. Будет готов товар — позову.
Снаружи что-то негромко клацнуло. Богдан понял, что это перекусили замок на двери. Один за другим громилы вошли в дверь, открывшуюся на удивление легко и беззвучно — видимо, петли были предварительно смазаны.
Яша зевнул.
— Что там? — спросил Богдан. От беспокойства у него начали зудеть пятки и ладони.
— Товар.
— А что за товар?
— Сиди ровно, щас придут и все расскажут.
Богдан тоже зевнул. Интересно, откуда этот Яша и где они взяли целый грузовик. И главное — где прячут? Или Яша работает на какую-то контору, а таким манером подрабатывает? Доподрабатывается. Перетрусову тут же вспомнился случай в Твери, о котором рассказывал Кремнев: жил там такой вот автомеханик, Богдан хорошо запомнил имя — Михаил Воробьев, работал в уважаемой фирме, еще до революции. И имел хобби — стишки сочинял про домушников, про налетчиков, про Владимирскую пересыльную тюрьму. Очень нравились уркаганам его стишки. Уркаганы же его и пристрелили прямо у себя дома.
Кремнев говорил:
— Потому что не надо заигрывать с тем, чего не знаешь. Почитай сказку о рыбаке: был один рыбак, вытащил из моря бутылку со злым духом, освободил его, а тот в благодарность решил освободителя уконтрапупить. Любой фраер для уголовника прежде всего овца, которую можно стричь и резать, дойная корова, которую можно доить — и опять резать, курица-несушка, которую в любом случае можно зарезать. Если ты по фене ботаешь, это не значит, что тебя за своего примут.
Размышление было прервано хлопаньем двери: вышел Федор и знаком велел Богдану следовать за ним.
— Топай, — сказал Яша.
— Я не хочу.
— Топай, или шмальну.
Теперь зудела вся кожа, будто Богдана комары покусали. Что там такое? Если его хотели убить, могли это сделать уже давно…
Пройдя за Федором по темному прохладному помещению — видимо, заброшенному амбару, в котором пахло плесенью и крысами, Богдан попал во внутренний двор, залитый солнцем. Ослепленный ярким светом, он едва не наступил на лежащий ничком труп мужчины с топором в затылке. В руке мертвеца была берданка, которой он не успел воспользоваться. С противоположной стороны Богдан увидел большие ворота, выходящие на улицу. Видимо, здесь располагался какой-то гражданский склад.
— Что здесь?
— Да ничего, аптекарский склад, почти пустой. Спирта бочки три, меловые таблетки, еще что-то.
— Зачем тогда на мокруху пошли?
— А ты не знаешь?
— Нет.
— А Пална говорила, будто ты умный. Ну, ладно тогда, сюрприз будет.
В это время из дощатой избушки с надписью «Весовая» громилы выволокли еще одного окровавленного человека и подтащили к Федору с Богданом. В этот момент Перетрусов все понял.
Раненого сторожа поставили на колени лицом к Богдану. Федор выдернул топор из трупа, обтер лезвие об гимнастерку мертвеца и протянул Богдану топорище.
— Действуй.
— Я барыга, а не мокрушник.
— А мне по…, кто ты. Пална сказала — проверить, я тебя проверяю. Другого надежного способа нет. Ну так что?
Богдан поудобнее перехватил топор, замахнулся, но, как только сторож с плотно забитым тряпками ртом замычал от ужаса, Перетрусов не завершил удар.
Федор усмехнулся:
— Ссыкотно?
Не ответив, Богдан скинул косоворотку, стянул сапоги и штаны и остался в исподнем. Затем молча подошел к сторожу и раскроил его череп так, что брызги полетели во все стороны. Стянув нательную рубашку, Богдан протер сначала пенсне, затем, намочив подол дождевой водой из бочки, старательно стер кровь с себя. Тщательно вымыл в бочке топор с топорищем. Потом стал одеваться. Зуд полностью прошел.
Громилы, в том числе Федор, изгвазданные кровью с ног до головы, смотрели на Богдана со смесью страха и уважения. Одевшись, Богдан сказал:
— Грузите спирт. Я забесплатно проверяться не желаю. И таблетки тоже.
На все про все у них ушло полчаса. Возвращались тоже в полном молчании. Только когда подъехали к дому Перетрусова, Федор сказал:
— А ты и вправду грозный.
— Завали хлебало. Прянишниковой скажешь, что тебя и мудаков твоих я больше видеть не хочу. Хочет работать — пускай нормальных людей присылает. От меня держись подальше.
С этими словами Богдан приставил Федору к нижней челюсти «парабеллум», который во время поездки незаметно вытащил у Яши.
— Повтори.
Федор повторил.
— Теперь дай выйти.
Федор выполз из кабины, освобождая путь. Перед тем как попрощаться, Перетрусов напомнил:
— Спирт беречь как зеницу ока. Когда пришлют нормальных людей, я скажу, куда его отвезти. А теперь пшли вон.
На конспиративной квартире его ждал Кремнев. Он был весело возбужден и рассказал о последних новостях, спросил, как дела у Богдана. Богдан соврал, что все идет по плану. Возможность убийства гражданских лиц оговаривалась заранее, еще до внедрения, и впредь решено было такие факты при встрече не обсуждать, чтобы не отвлекаться от конкретных задач. Хотя Богдану от этого легче не становилось. Он не хотел больше никого убивать, тем более — тех, кому просто не повезло оказаться на линии огня.
— Отлично, — сказал Сергей Николаевич. — Потому что у меня, Богдан, родился забавный план. О, стихи получились!
— У вас такое лицо, будто вы меня женить хотите.
— Почти угадал. Тут такое дело…
Барышня, которая работала в музее, сразу привлекла внимание Кремнева.
— Знаешь, эффектная такая. Вроде ничего особенного, а заставляет на себя внимание обратить.
— Вы, часом, не втюрились?
— Я-то? Да ни боже мой, я и женатым-то ни разу не был, потому что привязанности в нашем деле слишком дорого обходятся. Дело не в этом. Понимаешь, эта Ева Станиславовна — она вроде и никто в этом музее, по крайней мере я так понял. Но за Бенуа своего горой стоит и всячески показывает к нему этакую ревность: не пускает к нему, говорит, что нету, что занят. Львица такая. Но только он в поле зрения появляется — сразу лапушка такая, шарман, глазки в пол опустит… Всячески старается произвести хорошее впечатление. И, судя по всему, производит, потому что Бенуа с ней тоже весь из себя джентльмен, а при мне просто истеричку из себя какую-то разыгрывал. Сдается, там какой-то шахер-махер затевается, если уже не.
— А нам-то что? Пускай себе…
— Э, не скажи. Что-то Бенуа про эту коллекцию такое знает, чего и чекистам не рассказал. Именно в потерянном амулете дело: и Скальберга пытали именно из-за него, и Баянист не раскалывается, и Бенуа чего-то боится.
— Какое задание-то?
— Охмури девку.
— Чего?
— Девку, говорю, охмури. Влюби в себя. Соблазни. До греха доведи. Чтобы она все-все тебе рассказывала.
— Как же мне ее в себя влюбить?
— Ну, брат, ты меня спросил. Знал бы — сам бы ее в себя влюбил. Впечатление на нее произвести надо. Удивить, испугать, рассмешить. Но девка неглупая или, по крайней мере, хитрая, просто так не купится. Так что — думай. Очень нам надо знать, что там за тайны у этого Бенуа.
— Когда приступать?
— Вчера.
— Ладно. Сергей Николаевич, я вот подумал… Время сейчас военное, а бандиты эти все и прочие — они же враги. В крайнем случае — мародеры. Зачем мы должны их ловить и судить? Стрелять на месте, и вся недолга. Они же нашего брата убивают без зазрения совести.
Кремнев задумался.
— Я тебя правильно понял: взять «льюис», прийти на малину и всех расстрелять к едрене фене?
— Ну, — смутился Богдан, — ведь когда банду берут, даже гранатами пользуются.
— Пользуются. Только тут такое дело. Знаешь, большинство нынешних налетчиков — они же раньше все нормальными людьми были. И когда их ловишь и в кабинет на допрос ведешь, да еще и фотографии выкладываешь мертвых тел — ревут. Волосы рвут. Некоторые из наших думают — притворяются, наказания боятся. Конечно, боятся, каждый боится. Но я считаю — и тебе советую! — что это раскаяние. Многие полагают, что худшее наказание — это казнь, а я тебе скажу, что нет хуже наказания, чем раскаяние. Потому что пришлепнули тебя — и ты свободен навек, убежал ото всех, никто тебе в глаза не плюнет, никто от тебя не отвернется. А раскаяние тебе сердце жечь всегда будет. Не дотла, но очень больно. Поэтому худшее наказание для человека — не смерть, а жизнь.
— А если конченый человек? Если никогда не раскается?
— А про это, Богдан, даже думать не моги. Если человек раскаяться не может — значит, ад кромешный у него внутри, и тогда ему жизнь — точно мука смертная. И поделом.
— И откуда вы все это знаете?
Кремнев встал и сказал:
— Просто знаю, и все. Не бывает пропащих людей. Сам запомни и детям своим расскажи.
С этими словами он ушел. Богдан выждал положенный час и тоже отправился восвояси.
Он злился на себя, на Федора, но еще больше — на Прянишникову. Старая карга подстраховалась. Ей нужен человек, полностью замазанный, чтобы отмыться было невозможно. Ну что же, теперь она получила, чего хотела. Сама виновата. И убивать Богдан больше никого не будет. Даже если придется засветиться.
Потому что пропащих людей не бывает.
Встреча была короткой. Курбанхаджимамедов сказал:
— Ты знаешь, кто такой Кошкин?
— Знаю, — махнул рукой бандит. — Безглазый такой, по уголовке главный. Смелый, говорят, сам на облавы выезжает.
— Он тут на собрании выступал, сказал, что пора раздавить бандитизм. Меньше мелите языками вашими по малинам. Сейчас у ментов по Питеру стукачей уйма. Ты только пукнешь, а в ментовке уже знать будут, в каком сортире. Придут и замочат.
— Хитры вы, конечно, суки легавые, с подходцами вашими, — ухмыльнулся Белка. — Но заточек у нас хватит для вас всех — всегда пожалуйста, наглотаетесь досыта.
— И что?.. Ты одного убьешь, а менты тебе вендетту объявят. И даже не спрашивай, что за слово, книжки читай. Загоняют тебя, как гончие зайца. Думаешь, если тебя в перестрелке шмальнут, кто-то из твоих расстроится, ответку с ментов потребует? Как же, держи карман.
— Вот все ты обидеть норовишь, на ответную грубость нарываешься!
— А ты брось хорохориться и слушай, что тебе умный человек говорит. Тритона нашли?
— Нет еще.
Поиски тритона в огромном городе измотали поручика сверх всякой меры. Иногда ему хотелось наплевать на все и смириться с потерей. В конце концов, у него уже имелся артефакт, которым поручик научился пользоваться довольно ловко, воспроизводя в одно мгновение до двух-трех разных воздушных сред, одну за другой. Для этого он даже стал нос затыкать, чтобы не отвлекаться на другие запахи. Он экспериментировал с различными средами, вплоть до откачки воздуха из замкнутого объема, чтобы научиться воспроизводить недостаток кислорода. Теперь он мог одурманить людей опиатами и травить хлором, вызывать аппетит изысканными ароматами и тошноту — зловонием. Чего еще желать?
Но возможности тритона по сравнению со скунсом были грандиозны. Зрелище, когда из пустого пространства на песок одна за другой сыпались золотые монеты, по сей день оставалось самым ярким в жизни Курбанхаджимамедова. Он решил подождать до лета. Если к этому времени тритон не отыщется, поручик просто ограбит Эрмитаж и уйдет за кордон.
Наблюдать издалека за девушками Богдану приходилось только в отрочестве, когда он подглядывал за купальщицами. Было то волнующим и сладким приключением, и, наблюдая за Евой Станиславовной, Богдан все время думал — интересно, а занавески на окнах дома у нее есть?
Сначала Перетрусову казалось, что Сергей Николаевич ошибается. Ну как эта серая мышка может нравиться? Сутулится, голову в плечи втягивает, ходит, будто гимназистка-дурнушка, — быстрым шагом и смотря под ноги, прижимая к груди портфель. Ни кожи, ни рожи, одежка плохонькая. Как такая может преобразиться?
Но задание есть задание. В пять вечера музей Революции закрылся, и Перетрусов вышел оттуда на площадь, ожидая Еву.
Ева сначала отправилась на Гороховую, и Богдану прошлось пройти за ней всю улицу, держась на почтительном расстоянии, до Семеновского плаца. Там по Загородному проспекту Ева перебежала на Звенигородскую. Когда они дошли до набережной Обводного, Перетрусов начал подозревать, что эта местность ему становится знакома. А уж когда девушка свернула на Лиговскую, Богдан понял, что Кремнев имеет чутье посильнее, чем петух. Желая проверить себя, Перетрусов обогнал Еву и вырвался далеко вперед, свернул на Расстанную, добежал до Тамбовской, нырнул за угол и встал перед доской с объявлениями.
Ева появилась через пару минут, перебежала на четную сторону Тамбовской и нырнула в первый же подъезд углового дома.
В доме, у которого стоял сейчас Богдан, раньше жил Скальберг. Хотя какое там — раньше, и девяти дней не прошло. Таких случайностей точно не бывает.
Богдан не стал бежать вслед за Евой. Он уже чувствовал, что барышня со Скальбергом были как-то связаны и, скорей всего, жили окно в окно. Перетрусов внимательно рассматривал фасад дома, в котором обитала Ева, и взгляд задержался на узком, закругленном сверху окошке на третьем этаже, с распахнутой форточкой. Оно.
Богдан зашел в подъезд Скальберга и поднялся на чердак. Слуховое окно, выходящее на улицу, было всего одно. Перетрусов выглянул. Отличный обзор, хотя не без помех — окно барышни оказалось завешено кисеей. Сквозь полупрозрачную ткань видно было, как кто-то ходит в комнате.
— Эй, ты че здесь? — окликнули Богдана, и он вздрогнул.
Сзади стояли два подростка, лет по пятнадцать.
— А вы че? — спросил он как можно строже.
Подростки переглянулись, и один из них сказал:
— Ха, Серый! Он тут тоже
— Чего? — растерялся Богдан.
— Да ладно, не морщи портрет, че мы, не понимаем, што ли? — покровительственно сказал догадливый. — Пусти, дай людям позырить.
Парочка деловито потеснила ничего не понимающего Богдана у окна.
— Доставай, — велел Серый.
Догадливый вынул из-за пазухи театральный бинокль и приставил к глазам.
— Ну, че? — спросил Серый.
— Погоди, щас солнце уйдет.
— Да оно уже ушло, я и так вижу.
— Не мешай.
Богдан проследил, в каком направлении смотрит догадливый, и довольно ухмыльнулся.
На втором этаже в окне без штор видна была оттоманка, на которой кто-то возился. Вот какие сеансы имели в виду пацаны.
— Ну, Васька, дай, дай посмотреть!
— Да на, смотри. Все равно пока ничего интересного. — Васька разочарованно протянул бинокль Серому.
Пока Серый, пуская слюну, подсматривал за обжимающейся парочкой, Васька критически осмотрел Богдана и сказал:
— А тебе че, платить нечем?
— Не понял.
— Да ты ваще какой-то непонятливый. Ну мы-то с Серегой понятно, нам нельзя еще, но ты-то вполне можешь.
— Чего могу?
— Ну ты же как-то про хазу Манькину узнал.
— Там че, притон, что ли? — глупо хихикнул Перетрусов.
— А ты не знал? — удивился в свою очередь Васька. — А зачем тогда пришел?
— Да у меня это… зазноба… слушай, дай в бинокль посмотреть?
— Ага, как же! Мы тебе бинокль, а ты его зажилишь.
— Я могу и отнять, между прочим. Но не буду. А знаешь почему?
— Почему?
— Потому что пролетарии должны друг друга выручать. Ну не будь жмотом, дай посмотреть. А я тебе завтра карточки с голыми бабами принесу.
— Врешь! — в один голос сказали пацаны и уставились на Богдана с восторженным недоверием.
— Зуб даю!
— Серый!
Серега сразу отдал бинокль Богдану. Перетрусов приставил окуляры к глазам и нашел нужное окно. Однако, даже настроив оптику, сквозь кисею почти ничего не увидел. Кто-то продолжал ходить по комнате, то присаживаясь на край кровати, то снова исчезая в глубине.
— Ну, че, голая?
— По шее дам. И туда смотреть не смейте, ясно? Узнаю — уши оборву.
— А говорил — пролетарий.
— А ты бы хотел, чтоб на твою зазнобу пялились?
Васька почесал нос.
— Нет, наверное. Что мое — то мое.
— То-то.
Вдруг кисейные занавески взметнулись и опали. Значит, дверь открывалась. Вышла?
— Так, пацаны, я побежал.
— Эй, а бинокль?
— У, зараза. — Богдан метнулся обратно и отдал Ваське бинокль.
— С бабами-то не обманешь?
— Завтра в это же время! — крикнул на бегу Богдан и выскочил в подъезд. Фотографий с голыми тетками у него все равно не было, но пусть пацаны хотя бы до завтра помечтают.
Он не стал сломя голову выскакивать на улицу, а лишь аккуратно приоткрыл дверь и выглянул наружу. И не ошибся — Ева действительно вышла, но… это была не совсем она. Если бы петух не помог, Перетрусов наверняка не узнал бы девушку, потому что она слишком преобразилась.
Она перестала сутулиться и шла прямо и уверенно, не слишком быстро, но и не медленно. Так идут по делам, без спешки, с запасом, чтобы прийти как раз вовремя.
Самое удивительное, что Ева не поменяла одежду, в которой была на работе. Но если в музее и по дороге домой на ней все висело, несуразно топорщилось и перекручивалось, а прическа называлась «Взрыв на макаронной фабрике», то сейчас все изменилось. Скромная одежонка так ладно пришлась по фигуре, что мужики, мимо которых проходила Ева, забывали обо всем и завороженно провожали ее взглядами. На голове сидела кокетливая шляпка с вуалью, волосы тщательно уложены… Черт, да это парик!
Богдан опять почувствовал неудобство и легкий зуд, но тут все было понятно. Слишком разительная перемена во внешности и поведении. Девица как будто на охоту отправилась. И Перетрусов примерно представлял себе, на кого она будет охотиться.
Такая краля вряд ли цепляет мужиков прямо на улице. Пока они шли, Богдан составлял портрет того, кто ей нужен. Мужики-артельщики, приезжие краскомы, командировочные, иностранцы… еще до того, как они добрались до места, Перетрусов понял, куда ее несет.
Первый дом Петросовета, бывшая гостиница «Астория». Здесь останавливаются крупные партийцы, депутаты, командиры, всякие деятели и иностранцы. Здесь даже ресторан работает, правда, только для постояльцев, но ведь эти постояльцы кого-то к себе приводят иногда. Простому человеку туда никак не попасть, у входа дежурит швейцар, одетый красноармейцем, но по сути — тот же халдей, только блюда не подносит.
Барышня наверняка ни с кем не спит. Делает большие авансы, но в постель не торопится, ждет, пока клиент напьется. Ну и что с того, что с прошлого года введен сухой закон. Тут же «Астория», тут же — Петросовет, в порядке исключения проживающим полагаются и коллекционные марочные вина, и спиртное покрепче, и чего только пожелаете. Это ж люди, которые революцию придумали, это ж люди, которые революцию защищают. В крайнем случае — воспевают или поддерживают из-за границы. Работа у них нервная, им нужно отдохнуть, вот и приходят сюда барышни не общедоступного рабоче-крестьянского происхождения, а с печатью породы на лице и фигуре. Здесь и патрульные все сыты и неторопливы, и шпаны в окрестностях не водится, потому что те, у кого в «Астории» денежный интерес имеется, всю шушеру повыдавили, и облав здесь не бывает, хотя очень хочется потрясти этот изысканный клоповник, даже чекисты сюда нечасто заглядывают. Тут войны нет, тут кусочек будущей счастливой жизни. Такой жизни, которая сделает работу угро сплошной головной болью.
Кремнев говорит:
— Можно искоренить уличную преступность. Нужно только, чтобы все дети были при родителях и родители трудоустроены. Можно искоренить жуликов и бандитов. Нужно только работой всех обеспечить, чтобы по силам и по уму. А вот кумовство победить нельзя, потому что у нас психология такая. Власть — она от слова «владеть». И чем меньше у тебя власти, тем больше усилий ты прилагаешь, чтобы её приумножить. Подарки начальству, подхалимаж, мелкие услуги. Закрыл глаза на мелкое нарушение, не дал ходу жалобе, стрелки с одного на другого перевёл. Рука руку моет, так издревле у нас повелось. Поэтому со всей этой чиновничьей сволочью ухо нужно держать востро. Понял?
Богдан это очень хорошо понял. Рассказов о том, что чекист или агент угро не мог прищучить контру, потому что запрещало начальство, передавалось изустно великое множество. Та же самая история с Бенуа — Комаров взгоношился на Кошкина, а Кошкин на Кремнева вовсе не из-за столкновения интересов двух контор, а потому что Бенуа был на короткой ноге с наркомом Луначарским, а Комарову не хотелось неприятностей.
Потому Перетрусов не стал рваться за Евой в «Асторию», а зашел в цивильную пивную, что стояла напротив, и принялся цедить кружку за кружкой. Если он не ошибался, то клиент для Евы давно подготовлен швейцаром, часика два подождать — и она сама…
Ева появилась через десять минут, испуганная и взъерошенная. Видимо, что-то у нее пошло не так. Лишь бы не убила там никого… Это был шанс ее подцепить и если не влюбить в себя, то по крайней мере обратить внимание. Перетрусов оставил пиво с корюшкой и пошел выручать барышню. То, что она попала в неприятности, сразу было понятно — швейцар держал ее за локоть.
Громко кричать и вырываться девушка не могла — сразу привлекла бы внимание постового. Мордатый швейцар задержал ее на всякий случай — слишком быстро она выскочила, не сперла ли чего? Скорей всего, ему проблем тоже не хотелось — неминуемо ведь будут спрашивать, как посторонняя внутрь помещения попала, но он жаждал мзды и выслужиться. Вдруг клиент прибежит?
Богдан успел раньше клиента.
— Ты куда? — спросил его швейцар, когда Перетрусов попытался пройти внутрь.
— Не твоего мелкого ума дело! — огрызнулся Богдан.
— А ну, стоять!
— Пошел ты, халдей.
Халдей, не отпуская Евы, попытался помешать Перетрусову пройти. Ева снова рванулась, и швейцар обернулся к ней:
— Стой и не дер…
Резкий удар в солнечное сплетение вышиб из стража дверей дыхание. Он отпустил девушку и упал на колени.
— Драпаем, — коротко приказал Богдан Еве и подтолкнул ее. — Ну…
Ева удивленно посмотрела на спасителя и тут же побежала прочь. Богдан тоже не стал задерживаться.
Догнал он барышню на Синем мосту.
— Че, тоже не пускают совдепы? — спросил Богдан, пристраиваясь справа.
— Я вас не знаю. — Ева ускорила шаг.
— Я вас тоже, так давайте исправим эту несправедливость, — не отставал Богдан.
— Я сейчас закричу.
— Товарищи, я люблю эту девушку! — закричал Перетрусов и приобнял Еву за талию.
— Только не здесь, шутник! — прикрикнул постовой.
Богдан в знак согласия приподнял и опустил кепочку, мол, я чту порядок и умолкаю.
— Убери руку, — краем рта сказала Ева.
— Сначала нужно спасибо говорить, — ответил Богдан, но руку с талии убрал и предложил держать его за локоть.
— И без тебя бы управилась. — Ева нехотя уцепилась за Перетрусова, чтобы не привлекать внимания прохожих.
— Ага, два раза. То-то халдей тебя отпускать не хотел, все ждал, когда же ты управишься.
— Ты куда меня тащишь?
— Да ладно тебе — тащу. Я щас на Сенную выйду, свистну — и с десяток таких, как ты, сбежится.
— Поржать?
Они свернули в Демидов переулок. Богдан стряхнул с себя руку Евы и сказал:
— Ну и иди к своим совдепам краснопузым, если такая гордая и неприступная, — и ускорил шаг.
Риск имелся. Она могла не остановить, не окликнуть, и тогда поди встреться с ней еще раз «как будто случайно». Но продолжать навязываться было куда рискованнее.
— Подожди, — сказала она.
Богдан остановился и обернулся через плечо. Ева догнала и снова взяла его за локоть. Уже не таким деревянным движением, как на мосту.
— Проводи меня до Сенной.
— Пошли, мне-то что.
Шли неторопливо, пару раз, будто уклоняясь от встречных прохожих, Ева задела Перетрусова бедром. Значит, решила после неудачи в «Астории» подцепить его. Ну что же, поиграем.
— Спасибо, — сказала она.
— Всегда пожалуйста, за подержаться за локоток денег не беру.
— Я про то…
— А… Я туда тоже никак попасть не могу. Гниды красные, сами винцо попивают, коньяки, а остальные, значит, пивом с корюшкой перебивайтесь… Ну и ладно, я тут другое место знаю.
— Понтуешься много.
— Не нравится — не держу.
Снова замолчали. У самой Сенной Богдан спросил:
— Зовут-то тебя как, прекрасная незнакомка?
— Ева.
— Ага. А я — Адам.
— Я серьезно.
— Брешешь. Да ладно, я не в обиде. Тут шалман один есть, там вино имеется. Пойдешь?
— А ты напьешься, так приставать начнешь?
— А че я, не мужик?
— Нет уж, с меня сегодня мужиков хватит.
— Как знаешь.
— Может, проводишь?
— Дудки. Я хочу пить и девок.
Выражение досады, промелькнувшее по лицу Евы, не ускользнуло от внимания Богдана.
— Не, ну ты не обижайся, ты видная, но я не для того в Питер приехал, чтобы всяких гордых до дому провожать.
— А ты не питерский, что ли?
— Не, с Тихвина. Я сюда только на интерес играть приезжаю да пошалить.
— А чем в Тихвине занимаешься?
— А не твоего мелкого ума дело. Ну давай, решай — идешь со мной или нет?
Ева сделала вид, что думает.
— Руки только не распускай.
— Че я, не мужик?
В этом шалмане Перетрусова давно знали как щедрого гостя. Что он был уже с подружкой, никого не смущало, хотя здешние девицы смотрели на Еву недобро — они-то теперь остались не у дел.
Играла музыка, водка мешалась с вином и пивом, по углам весело визжали барышни. Богдан пил, делал вид, что пьянел, и все время выигрывал в карты. Ему было важно, чтобы Ева заметила — он сегодня сказочно богат. И она заметила. Богдан покупал дорогое, вино, всех угощал и вел себя как душа общества.
Наконец Ева поверила, что он достаточно окосел.
— Может, пойдем? — спросила она.
— Мне здесь постелют! Пошли со мной, не пожалеешь!
Барышни испытующе смотрели на Еву — упустит ли она такой лакомый кусок или забудет про гордость и останется.
И Ева от жирного куска не отказалась. Она помогла едва стоящему на ногах Богдану добраться до продавленного кожаного дивана и закрыла дверь в комнату.
«Интересно, — подумал Богдан, — по башке огреет или дождется, пока засну? Надо ее как-то задержать».
— Эй, как тебя там!
— Что такое?
— Вина дай мне.
— Хватит, наверное!
— Дай, говорю!
Ева послушно налила полный стакан красного и подала Богдану. Тот потянулся и случайно выплеснул все содержимое на Еву.
— Ну ты кулема! — выругался Перетрусов пьяным голосом. — Налей еще!
Но Ева не слушала, она бросилась к рукомойнику, висящему на стене, на ходу снимая кофточку и проклиная пьяного кавалера. Того Богдану и нужно было. Он рухнул обратно на диван, что-то пробормотал и затих.
Какое-то время Ева не обращала на него внимания, пытаясь застирать пятно на кофте. Когда она кое-как справилась и повернулась, чтобы повесить кофточку на спинку стула, она увидела, что кавалер уже лежит, пуская слюну изо рта. На тонкой женской сорочке розовело пятно от вина, и Ева стянула ее через голову, оставшись в лифе. Сорочку Ева тоже застирала.
Богдан всхрапнул. Ева резко обернулась к нему, но он безмятежно посапывал. Она подошла к нему, помахала рукой перед лицом. Перетрусов никак не отреагировал.
Ева заглянула в сумочку, достала сигареты и спички. Закурила, выпустила в потолок дым, подошла к зашторенному окну, стянула с головы парик и положила на стол. Потом сняла лиф и бросила рядом с париком.
В этот момент Богдана едва не вырвало.
Перетрусов терпеливо выждал, пока его обшарят и вывернут все карманы. Не прошло и часу, как они уединились, а Ева уже покинула комнату, натянув на себя непросохшее белье и одежду и унося в сумочке весь выигрыш Богдана. Он не стал ее преследовать. Наоборот — дал фору, чтобы она умотала с Сенной, и только после этого встал, сполоснул лицо, заправил все карманы и тоже отправился восвояси.
Было еще не совсем поздно, часов одиннадцать вечера, смешно для Питера, где ночи светлые, не то что в Астрахани или Уральске.
О Еве Богдан не думал. Он выяснил достаточно, чтобы заставить это милое создание не то что говорить — петь дискантом, как это называл Кремнев. Больше его беспокоил тритон.
Когда Сергей Николаевич рассказал о том, что именно было в коллекции Булатовича, Перетрусов серьезно обеспокоился. Он знал, что его петух не единственный в своем роде, что бывают и другие талисманы, и в прошлом году он даже побывал в переплете из-за этих железяк. И вот — опять. Может, талисманы, кроме невиданных способностей, обрекают своих хозяев на неприятности? Похоже, что так и есть, никаких сомнений не возникало, что Скальберг погиб именно из-за тритона. Неясным оставалось, держал ли он талисман при себе или где-то прятал. Не у Евы ли? Скорей всего, Ева знала о свойствах предметов. Слишком долго она разглядывала петуха, лежащего на груди Богдана. Только взять не решилась.
Перетрусов долго не мог решить — рассказывать ли обо всем Сергею Николаевичу сейчас или подождать до утра, но заставить себя делать крюк и идти на конспиративную квартиру не смог. Ничего, завтра доложит.
Домой вернулся заполночь и столкнулся в коридоре со стариком Фогелем.
— Там к тебе женщина! — прошептал старик и пальцем показал на дверь Богдана, из чего можно было заключить, что женщина находилась в комнате.
— Молодая? — напрягся Перетрусов.
— Нет, такая… представительная, — и Фогель обрисовал руками размеры, какие должна иметь представительная женщина, хотя спрашивали его не о габаритах, а о возрасте. — Обворожительная фемина!
— А как она без ключа вошла?
— Я открыл. Она обещала, что дождется, я не мог отказать даме!
— Ты меня уже второй раз подставляешь, дед, — прошипел Богдан. — Брысь отсюда.
Перетрусов вошел к себе в комнату.
Дама его ожидала действительно представительная, загораживала пол-окна, отчего в комнате стоял полумрак. Света было недостаточно, лицо незнакомки находилось в тени, так что опознать гостью Перетрусов не мог. Двух незнакомок за один вечер многовато.
— Здрасьте, тетенька, — поздоровался Богдан. — Между прочим, нехорошо в чужое жилище без приглашения заходить. Вы кто?
— Да неужто вы меня не узнали, Иван Васильевич? — изумилась Прянишникова. — Видимо, на роду мне написано богатой быть.
— Эмма Павловна? — обалдел от неожиданности Перетрусов. — Так вы не…
— Не парализованная квашня? Нет, конечно, нет. Просто мужчины гораздо снисходительнее к разбитой горем и апоплексией старухе, чем к бодрой и умной женщине. Я не собираюсь разочаровывать мужчин.
— Зачем вы пришли?
— Все очень просто, Иван Васильевич. Федор передал мне ваше сообщение и очень расстроил.
— А уж как вы меня расстроили, Эмма Павловна. Я думал, вы мне доверяете, а вместо этого… наверное, Федор вам рассказал, что произошло?
— Поверьте, Иван Васильевич, я и знать не могла, что за проверку он вам устроит! — порывисто сказала Прянишникова. — Это ужасно, я не знаю, чем смогу компенсировать ваши душевные страдания…
— Ни за что не поверю, Эмма Павловна. Вы меня разочаровали. Никак не ожидал, что такая умная женщина прибегает к таким низким методам.
— Полноте, Иван Васильевич. Федор рассказал, что вели вы себя куда как хладнокровно, и он понял, что вам это не впервой.
— Просто у вашего Федора мозгов не больше, чем в моем «моссберге». Он весь в крови был и даже не обратил внимания на это. Зачем вы связались с этими мокрушниками, вы же умнее всех, о ком я слышал!
— Сейчас тяжелые времена, мне нужна защита.
Богдан сел на табурет.
— Вы ведь не прощения просить пришли?
— Вы меня заинтересовали. И Федору понравились. Я готова иметь с вами дело и хочу, чтобы мы позабыли об этом недоразумении.
— Договорились, забыли.
— Когда вы будете готовы к обмену?
— Я уже готов.
— Вот как? Я в вас не ошибалась. Так ваш товар…
— Три бочки спирта. И меловые таблетки.
Эмма Павловна расхохоталась:
— А вы шутник, Иван Васильевич.
— Я не шучу, Эмма Павловна. Я меняю три бочки спирта и меловые таблетки на вашу гречку. Таковы мои условия. Мне кажется, я имею право на неустойку за ту безобразную историю, в которую вы меня втравили?
— Вы немного забываетесь.
— Эмма Павловна, вы у меня в комнате, вошли сюда без моего разрешения и приглашения, я буду в состоянии объяснить происхождение вашего трупа. У меня и свидетель имеется. И на этом мы расстанемся. Я был заинтересован в сотрудничестве с вами до тех пор, пока вы не поступили как… нет у меня приличных слов для этого. Я вам предложил вполне приемлемые условия: из трех бочек спирта можно сделать восемь бочек водки, а если разлить ее по бутылкам, то получится… в общем, смотря в какие бутылки разольете. Таблетки можно продавать вообще как любое лекарство, с вашими талантами два мешка этих таблеток можно превратить в состав гречки. Соглашайтесь или проваливайте ко всем чертям, я уже хочу спать.
Эмма Павловна сказала:
— Определенно, я не ошиблась, когда назвала вас Грозным. Ваши требования и резоны нахожу приемлемыми, считайте, что сделка состоялась. Также я полагаю, что наше недоразумение тоже разрешилось к обоюдному удовольствию. Товар заберете вот отсюда…
Эмма Павловна протянула Богдану клочок бумажки с адресом.
— Кстати, у меня тут подвязочка одна образовалась… — сказал Богдан. — Есть весьма любопытный вариантик.
— Обсудим через неделю. Место?
— Предлагаю Эрмитаж.
Прянишникова изумилась:
— Эрмитаж?
— Там во внутреннем дворе можно пройтись и поговорить.
— Хорошо. В час дня.
— В час дня.
— Спокойной ночи.
— И вам того же.
Все, рыба заглотила наживку.
Они столкнулись случайно, опять в Эрмитаже, но по причине пошлейшей и доставившей неудобство обоим. Первого мая всех сотрудников петроградской милиции в обязательном порядке вывезли на экскурсию в музей Революции.
Несмотря на то что экскурсовод из кожи вон лез, чтобы рассказать всем об истории Октябрьского переворота, большинство скучало и жалело, что если уж в кино не повели, то могли какой-нибудь египетский зал показать. Революция еще слишком свежа была в памяти, и каждый способен рассказать экскурсоводу раз в десять больше, чем этот парнишка мог знать.
Курбанхаджимамедов, стоявший ближе всех к выходу, начал потихоньку пятиться и вдруг на кого-то наступил. Он резко обернулся и практически уткнулся носом в чей-то седой затылок.
— Что же вы, това… — сказал затылок, быстро превращаясь в лоб, а затем и лицо Александра Николаевича Бенуа. — Да-с, — сказал художник, узнав Курбанхаджимамедова. — Товарищ Иванов?
Курбанхаджимамедов, как назло, был в сапогах, галифе, в кожаной куртке поверх гимнастерки и в кожаной фуражке со звездой. К лацкану куртки прикреплен красный бант.
— Здравствуйте, товарищ Иванов, — издевательски сказал Бенуа.
— Здравствуйте, — сквозь зубы процедил поручик.
— Что же вы не заходите? Я думал, проверку на лояльность я прошел, можно было не изображать из себя заговорщика и бандита.
— Я не понимаю…
— Да бросьте, все вы понимаете. Не понимаю только, зачем вашей конторе потребовалось сначала сдавать коллекцию, потом снова забирать.
— Я… значит, она была у вас?
— Вот только не нужно снова, хорошо? — рассердился Бенуа. — Кажется, я начинаю понимать. Вы сдали коллекцию в музей без одного предмета, чтобы проверить, как работает система учета. Затем решили проверить мою лояльность новой власти. А теперь что проверяете?
Рядом был темный закуток, в который Курбанхаджимамедов грубо втолкнул Александра Николаевича, заткнув ему пол-лица ладонью.
— Ты! Ты! Надул! Тварь!
Бенуа не на шутку испугался.
— Стоять тихо, не то шею сверну, — жарко, словно возлюбленной, прошептал Курбанхаджимамедов на самое ухо художнику. — Отвечай коротко и по делу. Коллекцию похищали?
— Да.
— Но вернули?
— Да.
— И когда я приходил, она была в музее?
— Да.
Гурбангулы застонал от ярости.
— А потом снова забрали чекисты?
— Я думал, это проверка.
— Нечем! Нечем тебе думать! И все вы не способны на мышление, потому и пошло все прахом! Тритон! Тритон был в коллекции?
— Да… то есть нет! Нет!
— Нет? Или да? Или опять пытаешься надуть?
— Не было тритона! Единственный предмет, который отсутствовал в описи!
— Тихо! Тихо! — Курбанхаджимамедов снова закрыл художнику рот. — Теперь соберись и вспомни — кто именно вернул коллекцию? И без фокусов! Ну, вспомнил? Сейчас уберу руку, и ты скажешь.
— Ск… Скальберг, — выдохнул Александр Николаевич.
— Молодец. Только дышать будешь, как я скажу! А если вздумаешь крутить, не обижайся… — Голос Курбанхаджимамедова дрогнул, и лицо сделалось скорбным. — Если вздумаешь крутить, тогда не обижайся — это будут последние минуты твоей жизни… Понял?..
Из Эрмитажа Курбанхаджимамедов летел как на крыльях. Наконец-то. Если долго долбить в одну точку, то стена в конце концов должна сломаться.
Поручик знал, что Скальберг — фамилия заместителя начальника уголовного розыска. Все его любили и уважали, он был удачливым агентом, и не раз Гурбангулы приходилось возить группу задержания по адресам, которые давал Скальберг. Но непохоже, чтобы он пользовался предметом: глаза были одинаково серыми, одевался бедно, жил впроголодь, но самое главное — продолжал работать в угро.
Зачем впахивать, ежедневно рисковать жизнью, если у тебя есть возможность жить безбедно? Что делать здесь, в голодном, нищем городе? Либо Скальберг не знал, как пользоваться тритоном, либо был окончательным идиотом. Но на идиота он никак не смахивал. Значит, не знал, как применять артефакт?
Что-то не вязалось. Не имело смысла человеку, не знающему о свойствах предмета, изымать его из коллекции. Либо все похищать, либо ничего.
Поручик перепроверил сведения, полученные от Бенуа. Влез в канцелярию ГубЧК, одурманив часовых, отыскал нужные документы, ту самую опись «найденных» предметов. На этот раз художник не врал — все совпадало, коллекцию сдал именно Скальберг. Но почему-то лишь четырнадцать предметов из пятнадцати! Не на память же он тритона взял!
Ответ был где-то рядом, Курбанхаджимамедов это чувствовал, но именно из-за дразнящей близости тритона успокоиться и как следует поразмыслить никак не получалось. Поручика охватывало лихорадочное желание действовать, бежать… нужно было схватить мерзавца и пытать до тех пор, пока не сознается, куда он дел тритона. Впрочем, от этой идеи Гурбангулы быстро отказался и решил прибегнуть к наблюдению.
Наблюдать за Скальбергом оказалось куда как не просто. Сыскарь до мозга костей, он постоянно петлял, шнырял и менял направление движения. Как ни пытался поручик установить слежку, к каким только приемам ни прибегал, Скальберг сбрасывал «хвост» минут через десять. Город он знал много лучше Курбанхаджимамедова, что вызывало одновременно и восхищение, и злость.
Очередная встреча с Белкой была назначена в его берлоге, в Лигово.
— За каким лешим ты сюда вообще забрался? — спросил Курбанхаджимамедов, спускаясь с обрыва по крутой лестнице к маленькому домику на сваях.
— Ментам сюда ленивее выезжать, к тому же здесь ушей меньше, случайных людей нет. Сегодня придется кое-кому язык укорачивать, я хочу узнать конкретно, что этот язык успел намолоть.
Оказывается, посты, которые выставил Курбанхаджимамедов, принесли поразительную новость — один из наводчиков, мелкий пацан, что раньше в шестерках у Живого Трупа Бальгаузена бегал, стучал в уголовку.
— Представляешь? Я всех на сходку зову, день ангела свой отметить культурно, а эта тварь как узнал — сразу на Лассаля когти навострил. Ладно, там Генка-Солома стоял, вот и срисовал. Каков ублюдок, а? Чуть не через парадную дверь вышел! Как, останешься посмотреть на усекновение языка?
— Без меня, я тороплюсь. Что по тритону?
Белка скуксился:
— Че-то показываю ее портрет, показываю, а никто не узнает.
— Продолжаем спрашивать.
— Слышь, поручик, а ты уверен, что эта твоя ящерица все еще в Питере?
— Я ни в чем не уверен. Не хочешь — соскакивай, я другого кого-нибудь найду.
— А че ты такой обидчивый, как барышня кисейная? Уже весь Питер про твою ящерицу знает, а никто не видел. Даже Федору, говорят, сказали, и то ничего.
— Что еще за Федор?
— Это, брат, фигура. Ты с ним встречи не ищи, если захочет — сам найдет. Самый главный в городе барыга, главней только Петросовет.
— Боишься его?
— Опасаюсь. Но Федору, говорят, неинтересно. Не видел, не знает. Может, ну ее, твою ящерицу?
Курбанхаджимамедов посмотрел на Белку с брезгливой жалостью, как смотрят на умалишенных или калек.
— Белка, знаешь, на чем ты погоришь?
— Кто погорит? Я?
— Именно ты. Потому что и душонка у тебя мелкая, и мозги, и интересы. И погоришь ты на какой-нибудь мелочи, потому что весь твой хабар — это меха, обручальные колечки и столовое серебро.
Белка набычился. Он не любил, когда поручик говорил ему такие вещи (а Курбанхаджимамедов повторял их при каждом свидании). Поручик регулярно напоминал, что время, отпущенное Белке на вольницу, очень короткое. Ментам просто некогда, потому что таких, как Белка, много. Но война закончится, причем быстрее, чем кто-то думает. И вот тогда большевики возьмутся за ликвидацию бандитов, и давить будут нещадно.
— Нету таких, как я, — сказал Белка. — Меня все боятся.
— Гиен в саванне тоже все боятся.
— Че за гиены?
— Собаки такие африканские, падальщики. Страшные, как смертный грех. Всю ночь хохочут, как сумасшедшие, и никогда в одиночку не ходят, только стаей. Убьет лев быка, а они тут как тут. И если лев один, а гиены почувствовали убоину, то приходится льву уходить и добычу оставлять. Иначе гиены нападут и сожрут его вместе с быком. У гиен челюсти такие, что кость быка перекусывают. Но если львиный прайд, то есть стая, вместе, то гиенам ловить нечего. Так что боятся тебя до поры до времени. А потом погоришь ты на каком-нибудь мелком деле, вон как Живой Труп и стукач его.
— Ты меня что, с этим сявкой равняешь?!
— Все мы перед кем-то сявки. Вон ты Федора какого-то опасаешься, а он, может, и не слышал про тебя ни разу, и неинтересен ты ему. Ладно, пора мне. Осторожнее тут.
Насчет Евы Богдан ограничился общими данными: живет напротив Скальберга, в квартире некоего Эбермана.
— Эбермана? — расхохотался Сергей Николаевич. — Тесен мир. А ведь я этого сукина сына арестовывал. Там вообще домишко интересный — на втором этаже Манин бордель, на первом — опиумный притон.
— А чего их не накрыли?
— Так у Скальберга там прихваты были, ты чего! Он от одних проституток сведений получал — выше крыши. А вот что у Эбермана племянница — впервые слышу. Может, сожительница?
— Не удивлюсь.
Про вчерашнее открытие Богдан рассказывать пока не стал. Зато о визите Прянишниковой поведал во всех красках.
Гневу Сергея Николаевича не было предела.
— Ой, дурак, ой, дурак, — корил он себя. — Всех надула, змея!
— Не отчаивайтесь вы так, Сергей Николаевич.
— Да как не отчаиваться? Эта мерзавка провела всех: меня, Сальникова, Кирпичникова и даже Филиппова, а тот был ушлый — насквозь каждого видел. И врачей тоже провела.
— Или подкупила.
— Да хрен редьки не слаще. Получается, она все эти десять лет изображает из себя немощную, а сама вон какие дела проворачивает. Все, Богдан, пора меня списывать. Я, милый мой, отслеживаю судьбу каждого преступника, которого вел когда-то. Каждого! И тебе советую. Если кто и завяжет, то может ремесло или инструмент другому передать, всегда приятно узнать старый след, а по старому следу и новый легко отыщешь. А эту… ехидну, мегеру, фурию… я ее просто со счетов списал. Она даже говорить не могла, и лицо у нее перекособенилось… ну, мегера…
— У меня вопрос. Прянишникова — самая крупная рыба. Я так понял, что у нее схемы и планы всех складских помещений города. Будем ее доставать или оставим плавать? Вы, помнится, говорили…
— Я много чего говорил, но она из меня дурака сделала.
— Так, может, мы ее тогда в дурах оставим?
— Как?
— Еще не знаю, но она ждет от меня масштабных дел. Застоялась в стойле, рвется в бой. Ворует с масштабом, а сдать не может. Вы-то в таких делах лучше смыслите, а я пока…
— Что?
— Ну вы же мне дали задание. Буду продолжать работу. Вы там как, кстати, Баяниста еще колете?
— Ах, да… — нахмурился Кремнев. — Я же тебе рассказать хотел, да ты меня своей Прянишниковой совсем с толку сбил. Нет, Баянист заказчика не выдал, и на этот раз — окончательно. Зажмурился Баянист.
— Как — зажмурился? Он же в предвариловке сидел.
— Это, Богдан, тайна, и раскрывать ее надо как можно скорее.
— Так что случилось-то?
— А то и случилось. Прихожу утром на Лассаля, а там форменный Вавилон…
…Спящие дежурные поначалу ни у кого не вызвали подозрений. Ну подумаешь — отстояли ночь, притомились, с кем не бывает. Сейчас начальство придёт, разбудит, пистон вставит, и будут дежурные как новенькие до подхода смены.
Но начальство появилось, а дежурные все спали. Потрясли, а они все равно спят. Пришел Сальников и засвидетельствовал наркотическое опьянение, правда, следов от уколов, шприцев, порошка на ноздрях и прочих атрибутов наркомана рядом не обнаружилось.
Это было странно, но на этом странности прекратились, и последовал форменный ужас и кошмар. Камера предварительного заключения оказалась полна покойниками.
Семнадцать человек, задержанных по самым разным поводам — от карманных краж до убийств, — содержались в камере, в цокольном этаже. Конвоир, отправленный за подозреваемым, открыл окошко, чтобы вызвать задержанного, да так и остолбенел. Все семнадцать были мертвы. Воняло из разлитой параши, кровища размазана по всей камере, все лежали неподвижно. Такого конвоир еще никогда не видел и поднял тревогу.
Однако входить в камеру какое-то время не решались. Мало ли, вдруг они там притворяются, ждут, когда к ним войдут, и они тут же возьмут заложника. Такие прецеденты уже бывали. И тогда Алексей Андреевич Сальников сказал:
— Ладно, открывайте дверь, я зайду. Если что — стреляйте прямо через окошко.
Его ученик, Веня, тоже хотел идти, но Алексей Андреевич не разрешил — в конце концов, экспертами-криминалистами разбрасываться нельзя. Дверь открыли, Сальников протиснулся в воняющую камеру со своим чемоданчиком и сказал:
— Закрывайте.
Его заперли и стали взволнованно наблюдать, что будет дальше. Но дальше ничего не было: Сальников переходил от одного тела к другому и констатировал смерть. Насколько Алексей Андреевич смог судить, умерли заключенные одновременно от сильнейшего отравления хлором — все слизистые у трупов были серьезно обожжены, одежда тоже пострадала — отбеленные на складках штаны, куртки, рубашки буквально расползались, металлические поверхности, как в камере, так и снаружи, оказались сильно изъедены коррозией и покрылись белесым налетом.
— Я такое на фронте видал, когда немцы Осовец брать пытались. Хлор, я вам скажу, дьявольская штука, и мучения от него адские. Я в госпитале работал, и по мне, страшнее оружия нет, — говорил Сальников, осматривая тела.
Смерть наступила ночью, часа в три, точнее должен был сообщить патологоанатом. Но, судя по всему, общему отравлению предшествовала общая драка, а точнее — избиение.
У каждого трупа имелись свежие синяки, царапины, кровоподтеки, полученные явно перед смертью. Но один заключенный оказался с выбитыми зубами, надорванным ухом, свернутым набок носом, выломанными из суставов руками и пальцами. Это и был Шурка Баянист, самый здоровенный из трупов. Перед смертью заключенные за что-то ополчились на бандита. Какое-то время он мог защищаться, но количества врагов не учел и оказался сломлен… во всех отношениях. И только после этого все умерли в страшных мучениях от отравления хлором.
Когда дежурный пришел в себя, он ничего не помнил. Просто сидел за столом, читал книгу, потом ему стало как-то слишком хорошо — и все, провал.
Кирпичников с Кремневым в своей оценке произошедшего были единодушны: некто одурманил дежурных, чтобы получить свободный доступ к камере предварительного заключения, затем проник к камере, открыл окошко и велел заключенным избивать Баяниста. Возможно, сначала он хотел получить от него какие-то сведения, но едва Баянист отказал, злоумышленник начал травить заключенных и предложил им выбить из сокамерника нужную информацию. Как только информация была добыта или же сразу после того как Баянист умер от побоев, злоумышленник отравил всех.
— Иными словами, Богдан, кто-то нас опередил. Думаю, Баянист все же выдал секрет, при допросе с пристрастием обычно даже самые сильные ломаются, с той лишь разницей, что треску от них больше, чем от слабых. Мне кажется, мы уже слишком близко подошли, если эти мерзавцы даже уголовный розыск приступом берут, чтобы нам помешать. Работаем, Богдан, работаем.
Расставшись с учителем, Богдан отправился прямиком в Эрмитаж. Задача влюбить в себя девицу более не стояла, нужно было лишь намекнуть, что секрет Евы может стать достоянием республики… ну или хотя бы Александра Николаевича Бенуа.
Он вошел в музей, представился женихом Евы и спросил, где ее найти. Получив крайне путаные инструкции, как можно найти человека в Зимнем дворце, Богдан отправился на поиски «суженой». И наткнулся на Бенуа.
— Молодой человек, что вам здесь нужно?
Богдан решил разыграть дурачка.
— Здрасьте, пожалуйста, — он униженно шаркнул ножкой и даже ссутулился, чтобы выглядеть перед начальством ниже. — Извините, пожалуйста, скажите, пожалуйста, как Еву найти? Заблудился совсем, пожалуйста. Помогите, папаша?
— Еву? — От удивления Бенуа забыл оскорбиться «папашей» и возмутиться присутствию постороннего. — Еву Станиславовну?
— Ее, папаша, ее, — китайским болванчиком закивал Перетрусов. — Со смены шел, а ключ от фатеры забыл. Вот, пришлось аж сюда пилить. Богато тут у вас, ничего не скажешь.
— Ключ от квартиры? А вы что, вместе живете?
— Как же, невеста же она мне.
На Бенуа было жалко смотреть. Вся гамма чувств отражалась у него на лице, Богдан даже боялся, что переборщил. Но художник кое-как взял себя в руки и сказал:
— Следуйте за мной.
И они пошли: Бенуа твердым шагом обманутого мужчины, который решил все для себя прояснить, Богдан — семенящим, чинопочитающим.
Вскоре они попали в зал, полностью заставленный шкафами с ящиками, и стали пробираться меж ними. На какое-то мгновение Перетрусову показалось, что Бенуа заманивает его в центр лабиринта, чтобы оставить здесь навсегда. Интересно, так поступают соперники?
— Ева Станиславовна! — громогласно объявил Бенуа. — К вам жених!
— Какой жених? Что вы такое говори… — пропела Ева нежным голосом, но, когда обернулась, голос ей изменил. Лицо ее исказилось от ужаса. — А… Александр Николаевич, вы все не так…
— Нет, Ева Станиславовна, молодой человек ясно выразился: жених, живете вместе, ключ от квартиры забыл.
— Папаша, вы меня простите, пожалуйста, но я вашего тона не понимаю, — вмешался Богдан. — Что же, у простой пролетарской девушки не может быть жениха? Или вы этот… как его… хан… ханжа, правильно? — уточнил он у Евы и уверенно повторил Александру Николаевичу: — Или вы ханжа и считаете зазорным сожительство до бракосочетания?
— Что ты мелешь?! — закричала Ева.
— Спокойно, Евушка, я разберусь. — Богдан успокаивающе поднял руку. — Товарищ начальник, могу я с невестой объясниться в интимной, так сказать, обстановке? Вы нас, простите, пожалуйста, смущаете.
Ева со слезами в глазах смотрела на начальника, и сердце художника, только что ожесточившееся от предательства, смягчилось.
— Я вас покину на минуту, — сказал он и удалился.
Ева и Богдан остались стоять друг против друга.
— Ничего не хочешь мне сказать, красавица?
— Я все верну. Извини, я не могла удержаться. Я ничего не потратила, клянусь.
«Не понимает, — подумал Перетрусов. — Ну что ж, придется объяснить грубо». Он подошел к Еве.
— Я буду кричать, — сказала она.
— Возможно, — согласился Богдан и несильно ткнул обманщицу коленом в пах.
Результат превзошел все ожидания. Ева ойкнула, съежилась и упала на пол.
— Зачем по яйцам-то, — сдавленным голосом просипел тот, кто выдавал себя за девушку Еву.
— Я вчера как увидел, что ты лиф снимаешь, сам едва с дивана не рухнул. И руку, которой тебя за талию держал, долго потом отмывал. И мне все-все сразу стало ясно. Клиент твой в доме Петросовета недозрел, ага? Стал тебя хватать за всякое, а у тебя там неожиданное содержание.
— Как ты меня нашел? Это все твой талисман? — просипел молодой человек, постепенно принимая вертикальное положение.
— Я рад, что ты такая умная… прости, такой умный. Или осведомленный? Откуда знаешь о талисманах?
— Не твоего ума дело.
— Смешно, — согласился Богдан. — И даже дерзко. Вот только не в твоих интересах мне так дерзить. Встань и оправься, не дай бог, начальство твое ревнивое ворвется, что оно о тебе подумает. Он ведь еще не знает, да?
Лицо «Евы» выражало ненависть и страх. Страха было больше, но Богдану нисколько не было ее-его жалко.
— В общем, я предлагаю тебе два варианта. Первый — я сообщаю твоему начальнику о твоей сучьей сущности, тебя с треском вышибают с хлебного места, и ты едешь сначала в предвариловку на Лассаля, где сидишь в обществе весьма обходительных кавалеров до тех пор, пока во всем не признаешься, либо… — Богдан перевел дух и продолжил: — Либо ты во всем признаешься сейчас, потом сама… или сам, как будет угодно… увольняешься и начисто забываешь о мошенничестве.
— Я не…
— И о похождениях своих тоже забываешь! Ты нашла… нашел себе очень плохое занятие, и оно отвратительно закончится, в первую очередь — для тебя. Думаешь, я не понимаю, чем ты занимаешься? Вчера еще понял, но это все ерунда, там мелкое мошенничество и проституция, а вот как с этим заведением быть? Подложная личность, фальшивые или чужие документы. Тебе в чека дорога, девочка моя… то есть мальчик. Ты ведь не зря здесь работаешь?
— Ты что, мент?
— Начинаешь соображать. Так что, будем разговаривать? И учти, врать бесполезно, я все равно пойму.
— Ладно, будем.
— Хорошо. Вопрос первый — как зовут?
— Эвальд Эберман.
— Еврей?
— Швед.
— Допустим. Откуда знаешь Скальберга?
— А про него…
— Ева… или как там тебя на самом деле… — вспылил и сразу взял себя в руки Богдан. — Я прекрасно знаю, что живешь ты окно в окно с Шуркой Скальбергом, которого недавно совсем убили твои дружки-бандиты.
— Нет у меня дружков-бандитов! Это Шурка был моим другом.
— Другом? Он не знал про твое…
— Все он знал. Мы друзья по училищу еще.
— Ты что, тоже был там?
— Ты хотел сказать — здесь?
— Куликов, Сеничев, Скальберг, ты…
— Сашка и Кирюха Прянишниковы. И еще три десятка.
— Прянишниковы?
— Знаешь их?
— Слышал. Тоже с вами, значит?
— У нас компания подобралась. Я с Сашкой Прянишниковым на одном курсе учился, а Сашкин брат — с Сеничевым, Куликовым и Скальбергом.
— И что, вы вот такие прям были смелые, что приказа ослушались? — спросил Перетрусов.
— Нет, конечно, боялись мы все. Но мы же не ради Временного правительства оставались, у нас совсем другая имелась причина.
— Ну, рассказывай уже.
— Да у Прянишниковых мамаша была ушлая. У нее, видите ли, талант от природы — всякие хитроумные комбинации выдумывать. Она на этом деле погорела, слегла, а умище-то ей свой девать было некуда. И вот бог знает каким макаром, но узнала она, что в Эрмитаже хранится коллекция Булатовича. Мы и слыхом про такую не слыхали, но Кирюха рассказал, что был-де такой гусар-схимник, служил в Эфиопии и от тамошнего царя привез всякую магическую требуху… Вот она и придумала, как эти сувениры умыкнуть прямо из Зимнего. Там комнатка одна потайная была, мы в ней схоронились до поры до времени…
Эвальд перевёл дух и продолжил рассказ.
— И откуда ваша маменька все это знает? — спросил Куликов у Кирилла.
— Наша маменька участвует в общем событии, — не без иронии ответил Кирилл, поставив ударение на последний слог. — Я, признаться, потому и домой в увольнительную хожу редко: у мамы от болезни какое-то необычное расстройство психики началось. Нехорошо так о родителях говорить, но маменька стала того-с, — и он покрутил пальцем у виска. — Даже глаза цвет поменяли, один стал голубым, а другой — зеленым. Вон как у Лешки. Он заразился, поди…
— Не городи чушь! — огрызнулся Лешка, у которого глаза и впрямь стали разноцветными. — Это явление называется гетерохромией и зависит от содержания меланина в глазах. А на содержание меланина влияет вот эта штука, — и он вытащил из-за пазухи амулет — не то таракан, не то муравей. — Мне мама дала, сказала, он удачу приносит.
— Вот, я же говорил, что он бредит, — как бы извиняясь за недостойное поведение брата, вздохнул Кирилл.
Леша обиделся. Эвальд ткнул друга кулаком в плечо и подбодрил:
— Да ладно тебе, Лешка, он же просто дразнится.
— Маме хуже становится, а он…
— Хуже не хуже, а план она придумала что надо, — заметил Скальберг. — Откуда у нее этот план?
— Я предпочитаю таких вопросов ей не задавать, — ответил Кирилл уже серьезно. — После того случая с отцом она сильно изменилась. Но ко всяким планам и схемам у нее давняя любовь, так что можете быть спокойны: будем соблюдать инструкции — и сможем до конца жизни жить припеваючи.
— Если нас паралич не разобьет… — сказал Сеничев.
Лешка Прянишников хотел было оскорбиться, но Скальберг прижал палец к губам:
— Тихо, идет кто-то.
За дверью и впрямь кто-то громко протопал. Потом еще кто-то. Потом пробежала целая толпа, и слышны были крики:
— Вот они! Держи! Степа, стреляй!
Грохнул выстрел, толпа радостно взвыла.
Мальчишки сидели и боялись дышать. Они уже несколько часов томились в потайной комнате за одним из гобеленов в бесконечных аркадах Зимнего, хотелось есть, пить, в туалет, но возможности выскользнуть не представлялось никакой. Да и инструкции были совершенно конкретные — не выходить до четырех утра.
Они спрятались здесь во время первой атаки на дворец, в десять вечера. Тихо улизнули с оборонительного рубежа, никто и не заметил. По дворцу в это время уже шатался разный сброд, проникший, видимо, со стороны Невы, там, где защитники не догадались даже двери закрыть. Вел всех Лешка, который лучше всего разбирался в схемах и в материнском почерке.
То, что Зимний не выдержит натиска, понимали даже они, не говоря уже о начальнике училища. Если бы не план мадам Прянишниковой, юнкера и не подумали бы ослушаться командира. Но и мадам, и большинство офицеров в училище полагали, что большевики возьмут власть со дня на день и все закончится очень плохо. Начальник вообще думал над тем, чтобы распустить учащихся по домам, но не успел претворить эту мысль в жизнь.
План Прянишниковой был прост — остаться в Эрмитаже, забрать крайне ценные вещи и исчезнуть. Оставаться в России смысла не было — после революции все равно начнутся грабежи, поэтому следовало урвать свой кусок пирога и срочно отбывать за границу.
Но исключительно за сокровищами отправились только Куликов и Сеничев. Они вышли из бедных, даже нищих семей, и для них это был шанс начать жизнь сначала. Остальные рисковали кто ради чего.
Лешка — ради матери, ведь она говорила, что в сокровищнице есть коллекция магических артефактов, которые ей помогут. Кирюха — ради Лешки, потому что драться с ним устал. Кирюха очень не хотел, чтобы Лешка шел в Зимний. Он и с матерью ругался, и обещал нажаловаться начальнику, но той хоть кол на голове теши — Леша справится! Самое странное, что мать ничего не знала про то, что юнкеров Михайловского училища отправят защищать Зимний. Она просто сказала дату, когда можно проникнуть во дворец, и дала инструкции, что делать дальше. Кирюха думал, что сумеет удержать брата и не пустить в самоволку, а их всех построили, выдали винтовки и отправили на защиту Временного правительства. И уже когда объявили приказ возвращаться в казармы, Лешка взял и перешел на сторону неподчинившихся. Выбора у Кирилла не оставалось.
Скальберг составил компанию из-за Кирилла, с которым дружил, а Эвальд — из любопытства.
Все восстание они просидели в комнате и вышли, только когда часы в фойе пробили четыре. Электричество горело всюду, где не разбились лампочки, и мальчишки… хотя какие мальчишки?.. четверым было по двадцать лет уже, — шли строго по плану. Благодаря Лешке они пробрались от большевистских постов едва ли не в двух шагах, и никто их не заметил. И в конце концов попали в запасник Эрмитажа.
Здесь пока было пусто — охрана разбежалась, мародеры еще не нашли сюда дорогу. Особого порядка, в котором располагались бы вещи, молодые люди не заметили. Драгоценности лежали рядом с черепками, оружие рядом с картинами, скульптуры рядом с подсвечниками, мебель рядом с коврами. К каждой вещи была прикреплена картонная бирка с номером.
— Ох, царица мать небесная. — Сеничев растерянно вертел головой и не мог ни на чем сосредоточиться. — И как из этого всего выбирать?
— Что в карман влезет, то и бери, — ответил Куликов и засунул руку в ларец, доверху заполненный жемчугом. Всю эту горсть он попытался засунуть в карман шинели, но сделал это как-то неаккуратно, и по полу рассыпались и заскакали тысячи разнокалиберных перламутровых шариков.
— Я согласен с Куликовым — нужно сосредоточиться на компактных и дорогих вещах — на драгоценностях и благородных металлах, — сказал Скальберг и раскрыл свой вещмешок. — Вы тоже подготовились?
Подготовился только Скальберг. Эвальд Эберман заворожено трогал вещи, не в силах выбрать, что бы такое взять, Сеничев с Куликовым рассовывали по карманам все, что попадется, а о братьях Прянишниковых все на какое-то время забыли.
А они шли, будто по стрелке компаса, куда-то мимо всевозможных сокровищ, даже не обращая на них внимания. Эвальд, забывший обо всем и наблюдавший игру света в гранях камней, усыпавших какую-то диадему, очнулся лишь в тот момент, когда Кирилл крикнул:
— Нашли, уходим.
— А? Что? Мы еще не закончили! — возмутился Куликов.
— Еще немного, ладно? — заныл Сеничев.
— Уносим ноги, — сказал Скальберг. — Кому мало — потом отсыплю, у меня полный мешок… елки, тяжелый получился. Погоди, ребята, я выгружу половину.
— Некогда, уматываем! — заорал Кирилл.
Куликов схватил одну лямку вещмешка, Скальберг другую, и припустили за братьями, которые уже бежали к выходу. Эвальд и Сеничев тоже бросились их догонять.
Лешка бежал пустым, за ним тащил какой-то кожаный портфель Кирюха. Они перескакивали через две ступеньки, никто навстречу не попадался, и Эвальд, едва они вырвались на первый этаж и помчались к выходу, начал уже думать, что Кирилл зря всех торопил, перестраховался. В этот миг грохнул первый выстрел.
— Стоять! Руки вверх! Стоять!
Мальчишки заметались. Оружия у них не было, ответить огнем они не могли, бежать по одной линии — стать отличной мишенью. Сложней всего приходилось Скальбергу и Куликову.
— Оська, бросаем! — орал Скальберг.
— Я… те… брошу… — задыхаясь, отвечал Куликов.
— Вправо! — крикнул Лешка Прянишников и вместе с братом исчез в боковом коридоре. Остальные за ними.
Впереди чернели окна — значит, выход был рядом. Мальчишки бежали в шахматном порядке: Прянишниковы ближе к левой стене, Эвальд с Сеничевым прижимались к правой, Скальберга и Куликова мотало от одной стены к другой.
— Поднажми, братцы! — крикнул Кирюха, и они поднажали, хотя в шинелях своих основательно взопрели и устали. И сзади слышался топот десятков ног и крики: «Уходят! Степа, стреляй!»
Грохнул выстрел, пуля свистнула и сбила фуражку с головы Эвальда. У него будто крылья выросли — задрав полы шинели, он многократно ускорился, перегнал Прянишниковых и выскочил в зал, из которого на улицу вели застекленные двери. Он распахнул их настежь, чтобы друзьям легче было в них попадать.
Первыми из коридора вырвались братья. Они сразу увидели Эвальда и промчались мимо. Следом вывалился, тараща от ужаса глаза, Сеничев. У самой двери он наступил на край шинели, споткнулся и выехал в проём на пузе, теряя пуговицы. Топоча, как першероны, последними выбежали взмыленные Куликов со Скальбергом. Последние пару метров они едва не проползли, настолько устали.
Эвальд вышел сразу вслед за ними и вставил в дверные ручки черенок от метлы, прислоненной к стене в тамбуре. Вторую пару дверей он забаррикадировал плевательницей, стоявшей на крыльце. Прозвучало несколько выстрелов, вылетели стекла из дверей и окон.
— Стоять, паскуды, все равно догоним! — орали преследователи, но друзья уже свернули с Дворцовой набережной на Зимнюю канавку и не слышали угроз.
На улице бежать было легче. До Первого Зимнего моста двигались без остановок, потом перешли на другой берег, снова галопом до Мойки, до Большого Конюшенного двигались короткими перебежками.
На Большом Конюшенном остановились отдышаться.
— Ну мы дали! — радостно выдохнул Лешка Прянишников. После этого его голубой и зеленый глаза закатились, из уголка рта вытекла багровая струйка, и он упал лицом вперед. Вся шинель на нем сзади была в крови, а на левой лопатке виднелась круглая дырка.
Видимо, Лешка так и бежал с пулей в спине все это время. Все только сейчас заметили, что за ними тянется длинный след из темных капель.
— Лешка! — позвал Кирилл. — Алешка, вставай! Мы же все…
Но Лешка лежал лицом вниз и не шевелился.
Так они стояли в полном молчании некоторое время. Пошел снег с дождем, где-то вдалеке слышны были выстрелы и крики.
— Кирюха, надо уходить, — сказал Скальберг.
— Уходите, — равнодушно ответил Кирилл.
— Нас могут всех накрыть!
— Уходите, — повторил Прянишников. — Нет, стойте. Матери передайте.
Он швырнул друзьям под ноги портфель, с которым бежал.
— Кирилл, так нельзя, — начал Эвальд.
— Передайте матери! — рявкнул Кирюха. — Передайте ей — пусть она провалится со всем своим общим событием! Слово в слово!
Выстрелы и крики приближались. Видимо, кто-то пытался уйти из Зимнего тем же путем, что и юнкера. Сеничев взял портфель и попятился. Следом потянулся Куликов, уводя за собой Скальберга.
— Эва, забери фуражку. — Кирилл снял с головы брата головной убор и бросил Эберману. — Беги уже, беги.
Эвальд бросился догонять остальных.
Добежав до ближайшего дома, в тени которого дожидались его друзья, Эберман обернулся на плеск позади себя. У перил стоял, глядя вниз, Кирюха Прянишников. Вода под мостом была черная. С того берега уже слышалось:
— Эй, ты! Стой, где стоишь, стрелять буду!
Кирюха, не обращая внимания на окрик, влез на перила.
— Эй, паря, не балуй! Слазивай обратно! Ну? Слазивай, говорю, чего удумал?! — испуганно кричал кто-то невидимый на той стороне канала.
Кирилл сделал шаг веред, и послышался новый всплеск.
— Твою мать-перемать! — заорал невидимка. — Братишки, вы видели, а? Вот шибздик-то, а?
Эвальда, застывшего от ужаса, друзья утащили за собой в тень дома.
— Быстро во дворы, иначе догонят, — приказал Скальберг, и они вошли в первый же подъезд.
— Складно рассказываешь, — похвалил Перетрусов «Еву». — Значит, ты весь такой мягкий и нежный, жертва обстоятельств?
— А чего ты хочешь? Чтобы я взял на себя убийство Шурки? Вот уж хрен тебе, не добьешься. Можешь арестовывать, но Шурку я не убивал.
— Кто его убивал, мы знаем.
— Знаете?
— А вот кто сдал убийцам — большой вопрос.
— А убийцы что — без языков?
— Хуже. Зажмурились все трое сегодня утром, — соврал Богдан.
Или Эвальд прекрасно собой владел, или не знал, что убийц было четверо. По крайней мере, на неправильно названное число он ответил:
— Всегда знал, что Шурку в одиночку хрен достанешь.
— Вы отдали Прянишниковой коллекцию?
— Нет, конечно. Мы вообще сначала весь хабар свалили у моего дяди, Леннарта Себастьяновича.
— У тебя и дядя есть?
— У меня и мама с папой есть, но далеко, вам точно не достать.
Перетрусов понял, что Ева, как загнанная в угол крыса, может решиться на отчаянный шаг, поэтому решил смягчиться.
— Никому не нужны твои мама и папа, а дядя — тем более. И что, так никто к Прянишниковой не ходил?
— Почему не ходил? Скальберг через неделю ее навестил, продуктов принес, лекарств и сказал, что Лешку с Кириллом пьяные матросы в Мойке утопили.
— А она?
— А ты как думаешь?! — вспылил Эвальд. — У нее оба сына погибли, как она может реагировать? Скальберг не рассказывал, но у него на физиономии было написано, кого мадам виноватым считает.
Богдан задумался. Чего-то в этом складном повествовании не хватало.
— А что потом было? Как вы сокровища делили-то?
— Ну, тогда-то все и перессорились.
После революции все пошло прахом. Ребята узнали, что их отчислили, но это было их удачей, потому что все запуталось настолько, что начальника училища в скором времени расстреляли сами юнкера. Началось время грабежей, самочинных реквизиций, убийств, и разумные люди принялись в срочном порядке покидать Петроград. Прислушиваясь к новостям и слухам, ребята узнавали, что мародеров в Зимнем дворце побывало великое множество, все что-то выносили. Распродавать сокровища было бессмысленно, с сокровищами нужно бежать за границу, но тут-то возникли первые сложности.
Старики Куликова ни в коем случае не желали покидать Питер. Его отец работал автомехаником, мать была швеей, а что по происхождению они дворяне, родители и думать уже забыли. Без них Куликов уехать не мог, хотя старшие его братья и сестры покинули страну в числе самых первых.
У Сеничева случилась любовь. Вернувшись домой, он вдруг обратил внимание на соседскую девчонку, которую раньше не замечал. Раньше-то она маленькая была, а тут вдруг раз — и расцвела. И тоже ни в коем случае не собирается покидать страну, в крайнем случае — согласна переждать зиму под Новгородом, в деревне.
Скальберга вроде ничего не держало. Вполне мог уехать, как уехали в Швецию Эвальд и его родители, но никак не мог решиться. Он поменял жилье, снял комнату напротив дома Леннарта Эбермана, так, чтобы в случае опасности дядя Леннарт мог просто отдернуть в стороны кисейные занавески, и отправился искать себе работу по душе.
Зимой в Питере стало холодно, голодно и опасно. Если кого-то не забирала ЧК, то приходили самочинщики и отнимали все до нитки. Вот в это время, тридцать первого января, и наведались к дяде Леннарту за своей долей Куликов и Сеничев. Были они настроены решительно, старик Эберман испугался и подал сигнал тревоги, на который Скальберг явился незамедлительно — достаточно только через дорогу перебежать.
Бывшие друзья, увидев Скальберга, сначала поникли — они-то забрали с собой только то, что в карманы влезло, а Шурка полный мешок упер. Добытое в ту злополучную ночь добро Сеничев и Куликов сложили в мешок Скальберга и оставили на хранение дяде Леннарту, договорившись собраться, когда дела будут совсем плохи. И вот теперь оказалось, что дела плохи, но Скальберга бывшие однокашники почему-то позвать забыли.
— Мы не думали, что ты дома, — сказал Куликов.
Скальберг не стал скандалить. Лишний шум им был ни к чему: соседи Эбермана менялись каждую неделю, и что они за люди, никто знать не мог. А у старика в камине, за покореженным от жара листом железа и куском асбеста, имелся потайной несгораемый шкаф, в котором дядя Леннарт хранил за мизерную плату чужие ценности.
— Ладно, если пришли, давайте делиться, — тихо сказал Скальберг.
Они вытащили мешок из тайника, аккуратно выложили содержимое на ковер и стали проверять по списку, который составили, оставляя сокровища на сохранение.
За несколько месяцев ничего не пропало. Принесенное Куликовым было завернуто в носовой платок, добыча Сеничева помещалась в табачном кисете. Лежали там и абсолютно бесполезные вещи — вроде костяного гребешка с инкрустацией из бисера или перламутровой табакерки с музыкой, имелись и действительно дорогие безделушки — вроде горсти крупного жемчуга, в том числе черного, или перстня с изумрудом. Но по сравнению с впихнутым в вещмешок Скальберга добром добыча Куликова и Сеничева казалась смешной.
Именно в этот момент Куликов и вспомнил:
— Ты же говорил, что если кому не хватит, то поделишься.
— Помню.
— Так делись.
Скальберг удивленно посмотрел на друзей:
— Куда вам столько, вы сначала это потратьте.
— Шурка, какая тебе разница? Давай разделим и разбежимся.
— Вы дураки, что ли? Сейчас этот лом понесете по домам? Вас на углу Лиговской разденут обоих.
— Не твое дело. Обещал делиться — так делись.
— Или что?
Бывшие друзья растерялись. Когда молчание затянулось, Скальберг сказал:
— Давайте расходиться. А то вы сердитесь, я сержусь, так недалеко поссориться. Потратите свое добро — приходите еще раз, отсыплю, сколько нужно. А жадничать не надо.
Как ни обидно было Сеничеву и Куликову, а скандалить они не решились. И Скальберг вместе с ними. Только ждать, пока друзья потратят свои доли, он не стал. На следующий день, который по декрету «О введении в Российской республике западноевропейского календаря» был уже не первым февраля, а четырнадцатым, Скальберг взял свою долю, сложил туда портфель с коллекцией Булатовича и отправился на Гороховую, 2 — сдавать находку. Он понимал, что Куликов с Сеничевым не оставят его в покое, пока все не разделят. Поэтому решил остаться вообще безо всего.
Конечно, бывшие друзья Скальбергу не поверили. Их не убедила даже бумага из ЧК, в которой чёрным по белому написано, что тов. Скальберг, будучи сознательным гражданином, сдал то-то и то-то. Куликов с Сеничевым считали, что их хитроумный друг специально пошел работать в ЧК, чтобы зажилить сокровища. Они ненавидели Скальберга, писали на него доносы, а Шурка просто терпел их и даже помог переправить происхождение в документах.
— Погоди… — остановил Эвальда Богдан. — А куда делся тритон?
— Я не знаю, меня и в стране-то тогда не было. Хотя не удивлюсь, если дядя Леннарт влез в портфель без ведома Шурки и присвоил.
— А где сейчас твой дядя?
— Да кто его знает. Он старьевщик, на месте не сидит никогда, особенно летом.
— Немедленно, вот прямо сейчас беги к нему, и если тритон у него — неси на Лассаля, требуй начальника угро и передавай ему, скажешь — от Перетрусова.
— А если нет никакого тритона?
— Значит, я тебя снова найду и буду пытать — куда ты девал талисман.
— Погоди, — остановил Эвальд собравшегося уходить Богдана. — А почему у тебя сейчас глаза одинаковые? У тебя же…
— Это? — Перетрусов вынул из кармана цепочку с петухом. — Нельзя этими штуками бесконечно пользоваться. Плохо бывает. Собирайся немедленно, я подожду снаружи. Ты увольняешься.
С Бенуа Ева прощалась душераздирающе.
— Как — увольняетесь? — расстроился Александр Николаевич. — У вас только-только начало получаться, я очень доволен вашими профессиональными качествами. Из вас может получиться замечательный искусствовед!
— Не могу я, Алексанниколаич! — всхлипывала Ева. — Не могу!
— Но почему?
Ева подняла на начальника полные слез глаза и прошептала:
— Я вас люблю…
— Что?!
— Не мучайте меня, Алексанниколаич! Вы женатый мужчина, детный, не могу я женатого любить. Потому и сошлась с этим иродом, — кивнула Ева на дверь, за которой ожидал ее туповатый пролетарий.
— Помилуйте, Ева Станиславовна, что вы такое говорите? — растерянно пролепетал Александр Николаевич. — Ну как же можно, вы, такая молодая…
— И что? — гневно сказала Ева. — Это значит любить не могу? Думаете, я вертихвостка какая-то?!
Ева вдруг порывисто подскочила к Александру Николаевичу и впилась в его губы таким страстным и долгим поцелуем, каких Бенуа не помнил и за четверть века с Акицей. Ева томно повисла на шее начальника, потерявшего всякую волю к сопротивлению, потом так же внезапно отцепилась и закрыла лицо руками. Чем-то поведение девушки напоминало плохой кинематограф, но Бенуа снисходительно подумал — ну где еще молодая девушка, живущая одна, может набраться науки любовных отношений?
— Ева Станиславовна… Ева… Вы погубите свою жизнь с этим мужланом! Вам нужно целиком отдаться искусству, оно излечит ваши душевные раны! Я готов обо всем забыть, лишь бы вы остались здесь…
— Нет, Алексанниколаич, не могу я так. Иссохлась я вся по вам, спать не могу. Как уж говорят — с глаз долой, из сердца вон. Не забуду вас, если не уйду сейчас же.
Заломив руки, поклонница кинематографа вышла прочь и захлопнула дверь. Бедный, брошенный любящей женщиной ради какого-то тупого пролетария Александр Николаевич не мог знать, что тупой пролетарий спас ему и репутацию, и душевное равновесие.
— Зачем мужику мозги запудрила? — сердился пролетарий, покидая с невестой Эрмитаж.
— Должна же у него в жизни быть хоть одна несчастная любовь. Художники любят страдать.
— Где ты этой гадости набрался?
— Сам ты гадость. Я всю жизнь артистом стать хотел, в театре играть или в кинематографе, а меня родители в юнкера упекли.
— И ты в мошенники решил пойти.
— Мошенники — тоже артисты. Если бы Станиславский видел, как мошенники и аферисты играют, он бы всех своих артистов разогнал.
— И кто тебе аплодировать должен? Те мужики, которых ты обнес?
— Между прочим, они сами виноваты.
— Да, конечно, знаю я эту песню.
— Что ты можешь знать, гнида красная?
«Уж побольше твоего», — думал Богдан.
Когда на Лассаля объявили о трагической гибели Скальберга, Курбанхаджимамедов взбесился. Он только начал подбираться к агенту ближе, выяснил, где он живет и чем дышит, и вдруг единственного человека, который хоть что-то мог знать о тритоне, убивают.
Он не стал дожидаться очередной пятницы, нашел Белку на одной из хаз и в лоб спросил:
— Недоумок, зачем ты убил Скальберга?
— Чиво?! — Белка, возлежавший на чистом белье в одежде и сапогах, выпустил в потолок дым от сигары и уставился на Курбанхаджимамедова. — Ты, поручик, в последнее время вообще слишком нервный стал. Скальберга замочили? Да туда ему и дорога, менту поганому. Но я его не валил, и братва тоже не валила, это я тебе заявляю совершенно официально! Так в протокол и запиши.
— А кто еще? Запытали до смерти, всю кожу содрали. Я же тебе говорил — не трогай легавых, только стукачей.
— Завали-ка ты хлебало, малахольный! — прикрикнул Белка. — Я тебе второй раз заявляю — не трогали мы твоего мента. Мало ли кто на него еще зуб имеет? И вообще, я что-то не понял — ты мне кто? Кореш, пахан? Я согласен, ты нам много пользы принес, когда про дружков своих рассказывал, когда объяснил, как легавку пасти, за это тебе большой рахмат, как говорится, но борзеть-то не надо. Может, это вовсе те, кто под меня работать начал. Двоих уже завалили и сообщеньица оставили, как от меня.
Курбанхаджимамедов умерил свой гнев.
— Можешь их найти? Мне срочно нужно узнать, кто мента убил.
Белка заржал:
— Может, мне еще в чеку устроиться на полставки?
— Ладно, сам узнаю. Но о миллионе можешь тогда забыть!
— Вот напугал! Да подавись ты своим миллионом!
Поручик плюнул под ноги и пошел прочь, когда Белка крикнул ему в спину:
— Больше не приходи. Увижу еще раз — кровавыми слезами умоешься.
Кого-кого, а Белку Курбанхаджимамедов не боялся. Несмотря на то что банда насчитывала с полсотни человек, половина все равно бабы и подростки, а остальные два с половиной десятка были не особенно умны. Вся их удача состояла в том, что у легавых недоставало людей и транспорта. Петроград буквально тонул в волне преступности, но все эти жулики и налетчики появились только за последние два года, у бывших честных граждан не было опыта, и попадались они раньше, чем успевали этот опыт наработать. Старые же и опытные медвежатники, воры и мошенники притаились до времени, потому что, как правило, ценили свою жизнь и мастерство. Связываться с бесшабашной шпаной, которая сегодня с тобой пьет, а завтра режет из-за норкового манто, снятого с чужого плеча, им не хотелось.
Поручик решил, что и правда пора разорвать отношения, пока они друг друга не поубивали. Но как узнать, кто и зачем грохнул Скальберга?
На его счастье, менты сработали очень быстро. Как Курбанхаджимамедов и предполагал, убийство своего товарища менты воспринимали как личную обиду и разве что землю не жрали, чтобы найти душегубов. И нашли, буквально в тот же день, ближе к вечеру. Злодеями оказались какие-то угрюмые тупые громилы без тени интеллекта на лице.
Поручик пытался подобраться к громилам и так, и этак, но поговорить с глазу на глаз никак не получалось. Когда все варианты были испробованы, Курбанхаджимамедов решился на крайние меры.
Как раз подошло время ночного дежурства. Ночь выдалась относительно спокойной, и все собрались попить настоящего чаю в караулке. В это время поручик и воспользовался скунсом. Задерживать дыхание на минуту нетрудно и не подозрительно для окружающих. Минуту коллеги вертят головами — что за странный запах? Не то веник горит, не то заварка. Нет, вроде все нормально. Примерно через полчаса все настолько надышались опиумом, что заснули на местах. А Гурбангулы беспрепятственно прошел к камере.
В руках у него была банка с водой и тряпица. Эксперимент предстоял тяжелый, он долго тренировался, чтобы добиться такого результата.
Открыл окошко в камеру.
— Эй, недоумки, кто из вас здесь Баянист, на выход.
Задержанные уже спали, поэтому грубый оклик их крайне возмутил:
— Вы че, легавые, охренели совсем?!
— Спать не дают!
— Ну погодите, выпустят меня…
Тем не менее Баянист встал, надел на босые ноги сапоги и подошел к окошку.
— Открывай.
— Зачем? Ты мне прямо здесь все и расскажешь. Кто приказал убить Скальберга?
Ответ Баяниста был короток и груб.
— Хорошо, — улыбнулся поручик и надел на глаза пилотские очки. — Эй, недоумки. Жить хотите?
Недоумки хором повторили ответ Баяниста.
Курбанхаджимамедов смочил тряпку и прижал к лицу. Тотчас пространство вокруг него начало затягиваться желтизной. Заключенные, все как один, вскочили с мест, смешно, по-рыбьи раскрывая рты. Пока хватит.
Воздух снова стал нормальным, даже более свежим, чем был, — вонь от параши исчезла.
— Ты что творишь, гад? — заорал кто-то. — Это же хлор.
— Вот ты, ученый, и объясни своим корешам, что с вами будет, если Баянист не скажет то, что должен.
— Погоди, начальник, так дела не делаются! Эй!
Голос подал кто-то из подельников Баяниста:
— Шурка, расскажи ему! Нельзя же так!
Шурка тер глаза, обожженные хлором, и кашлял. Прокашлявшись, сказал:
— На понт он нас всех берет, не верьте ему!
Камера вновь заполнилась желтым газом, который тут же сменился запахом хвойного леса. Заключенных охватила паника.
— Баянист, падло, рассказывай, не то мы тебе сами язык развяжем.
— Да вертел я вас всех, вместе взятых!
Сначала на Баяниста набросился один. Получив удар в челюсть, смельчак отлетел к противоположной стене. Потом напали еще двое, и если одного бандит в нокаут отправил легко, то сразу с двумя у него получилось хуже — пока бил первого, второй умудрился повиснуть на руке и крикнуть:
— Вали его, братва! — после чего зубами вцепился в ухо Баяниста.
Тот взревел, как африканский слон, и начал не глядя размахивать руками, но кто-то уже сделал гиганту подножку, и началась куча-мала. Через минуту Баянист был обездвижен.
— Кто приказал убить мента? — повторил вопрос поручик.
— Пошел ты…
— Пальцы, — разрешил Курбанхаджимамедов. — По одному.
Баянист отчаянно сопротивлялся и орал, два раза почти скидывал кодлу с себя, но ему сломали сначала один палец, потом второй. Невольные палачи Баяниста быстро зверели от его упрямства и вывернули ему из суставов уже руки, когда гигант заревел и крикнул:
— Ироды, стойте! Ироды, все скажу!
— Кто? — спросил Гурбангулы, когда все замолчали. — Имя и адрес!
Баянист, которого все еще крепко держали сокамерники, ответил. Заказчик был Курбанхаджимамедову незнаком.
— Что велел узнать у Скальберга?
— Не велел ничего, сказал убить и тело заныкать, чтобы не нашли, мы просто мяса наделать хотели…
— Уроды, — плюнул Курбанхаджимамедов. Снова смочил тряпку, прижал к лицу и пустил хлор.
Когда со всеми было покончено, поручик вышел во двор, снял испорченную хлором одежду и тщательно вымылся холодной водой с мылом. Потом переоделся в заранее приготовленную сменку, пришедшие в негодность шмотки сложил в мешок и спрятал в мусорном баке. Вернулся в дежурку, уселся на свое место и наполнил воздух первоклассной анашой, чтобы выглядеть среди одурманенных коллег таким же одурманенным. Теперь его цель определена.
Сказать по правде, Ленька о своем обещании помочь уголовке забыл сразу. Мало у него своих дел, что ли? В Питер со всех сторон тек самогон, его поток требовалось остановить. Только перекроешь один канал, как тут же открывается два других. А тут еще эти казаки-разбойники.
Прошло два дня, но на третий совесть вдруг взыграла. В конце концов, голова у него действительно варит, и он найдет то, что уголовке требуется. И не такое находил.
Значит, вот что дано. Платформа номер два, с обеих сторон под парами пригородные поезда — до Красного Села и до Ораниенбаума. Разница в отправлении — десять минут. Поезд до Красного трогается, в тумане агенты уголовки теряют своего стукача. Думают, что тот запрыгнул с бандитами в поезд до Ораниенбаума, и пытаются проникнуть в вагон. Кондуктор возмущен, появляются транспортники, вяжут ментов, одному из ментов удается остаться в поезде, он осматривает пару вагонов, прежде чем его догоняют кондукторы и чекисты. Мента снимают с поезда на станции Дачное.
Вопрос: на каком поезде бандиты увезли пацана?
Путей решения было несколько. Можно, например, опросить всех кондукторов, которые работали в тот день на маршрутах. Это задача разрешимая, хотя вряд ли они что-нибудь скажут. Времени-то почти месяц прошел, народу в вагонах вечно битком, даже непонятно, куда они все едут. Всех не упомнишь. Не вариант.
Можно проехать по всем станциям в обоих направлениях. На перронах всегда трутся одни и те же лица — бабки с семечками, железнодорожники, те же патрульные, — они могут вспомнить что-нибудь. Но это надо проехать три станции в одном направлении и семь — в другом. Опрашивать кучу народа, а народ не очень любит, когда его расспрашивают. Да и кто Леньке даст раскатывать туда-сюда? Вариант, конечно, но очень затратный.
А можно подумать. С тех пор как он подержал в руках петуха и ощутил то сказочное состояние ясности мысли, Ленька постоянно пытался у себя вызвать такое же. Или хотя бы его подобие. Он отрешался от всего мира и думал.
Вот два паровоза. Они отправляются по своим маршрутам, судя по расписанию — пять раз в день. А по времени отправления совпадают только эти два, у остальных интервал уже больше. Что же получается? Бандитам нужно убедиться, есть слежка или нет. Потому и два поезда. Один трогается, платформу заволакивает паром, и тебя не видно. Можешь запрыгивать на уходящий, можешь прошмыгнуть в стоящий. Но почему поезда идут в разных направлениях? Ораниенбаум — на запад, Красное Село — на юг. Может, если нет слежки, они пересаживаются? Сел на красносельский поезд, проверился насчет хвоста на Дачном или в Лигово — и поехал в Ораниенбаум.
Или все еще проще? Ленька представил себя бандитом. Вот он вскакивает на подножку красносельского поезда и через десять минут соскакивает с подножки на платформу Дачного. Вместе с ним выходят еще несколько человек, но Ленька не торопится, он ждет ораниенбаумского поезда. Все, кто вышел с ним вместе, покидают платформу, подходит ораниенбаумский состав, Ленька садится в него, добирается до Лигово, снова проверяется — и в случае, если хвоста нет, спокойно спускается с платформы и идет на малину.
А что, вариант!
Сначала он поехал на Дачное. Скучная двухпутная платформа, народу никого, если не считать инвалида на тележке.
— А что, братишка, давно здесь сидишь? — спросил Ленька, доставая из кармана портсигар.
— А как построили в четырнадцатом, так и сижу, милай, — ответил мужик. — Мне паровозом ноги отчикало.
— Эк оно… — покачал головой Ленька, размял папиросу и закурил. — Будешь?
— Не, милай, я тогда и бросил. Денег на курево не хватает, а снова начинать и неохота. А вот продать кому-нибудь могу. Дашь парочку?
— Бери все.
— Вот благодарствую! — Калека спрятал папиросы в картуз и надел на голову. — Чего спросить хотел?
— Тут давеча, месяц примерно назад, мужика одного с поезда снимали.
— Помню, помню, был случай. Его, болезного, ведут, а он кричит: «Свой я, свой!» Увели, бедного.
— А еще кого-нибудь видел?
— А кого ж тебе надо, милай?
— Мальчонку, лет четырнадцати, без пальцев, вместе с мужиками.
— Нет, милай, не было таких.
— Точно не было?
— Не, милай, бандиты здесь не ходют.
— Почему — бандиты?
— Да у тебя, милай, на лбу написано — легавый.
— А тебя легавые обидели?
— Ни в коем разе. Потому и говорю, что нету здесь бандитов. Видишь, пусто кругом. Ты лучше на Лигово поезжай, вот там — самое логово.
— Прям логово?
— Может, и не логово, а только свояк мой там сапоги не чистит. Тебе, кстати, не надоть? Папиросы отработаю.
Калека перекинул со спины на живот суму и достал сапожные щетки. Тут как раз свистнул ораниенбаумский поезд.
— Спасибо, уже отработал, — сказал Ленька.
— Ну, как хотишь, было бы предложено. На Лигово выйдешь — к кому попало не суйся, шушеры там много. Там бабка одна милостыню просит, на выходе со станции, у нее спрашивай. Она все видит.
Поезд остановился и выпустил пар.
— А бабке-то чего дать? — крикнул Ленька, запрыгивая в вагон.
— Привет от меня. Мать это моя.
Бандитским логовом станция Лигово не казалась. Народу здесь, конечно, болталось не в пример больше, чем на Дачном, но на бандита не походил ни один. Хотя и спрашивать о чем-то не хотелось никого. Все были нарочито скучные, поинтересуешься у такого, а он: «Что я, справочная?» Даже мандат им показывать бесполезно.
Старушку-нищенку Ленка нашел у арки выхода.
— Здрасьте, бабуля.
— Здравствуй, касатик. Дашь чего?
— Все сыну вашему отдал, на Дачном.
— Как он там?
— А вы что же, и не видитесь с ним?
— На Пасху ежли только. Ему до меня ехать тяжело, мне для него тоже никакого гостинцу не привезти.
— Привет вам передавал.
— Спасибо, милай. Хотел чего?
— Мальчонку молоденького потеряли. Пальцев нет на одной руке, с мужиками взрослыми должен был идти.
— Мальчонку-то видала, а вот мужиков не было. С ним такие же шли, совсем молоденькие.
Есть! Нашел!
— Только ты туда один не ходи, — предупредила старушка.
— Куда — туда?
— Так они известно куда ходют все — в самый конец улицы, вертеп у них там.
— И что же? Все знают и все молчат?
— А кому говорить-то? Дачи все, почитай, пустуют, никому оне там не мешают, одне над Дудерхофкой. Да и бывают там нечасто. А только все равно не ходи. Дьяволы оне, как есть дьяволы.
— А как туда пройти?
— Ему стрижено, а он — брито. Не ходи, говорю.
— Надо, бабуля.
— Ну, коли уж надо… — Старушка перекрестилась и стала показывать: — По Эльсфорта до речки иди, до Дудерхофки, а потом в сторону Петергофского по Таллиннскому. По левую руку, сразу за лесом, дачу увидишь заброшенную. Так то она и есть.
— Спасибо, бабуля.
— Иди с богом.
Идти было недалеко. Примерно на полпути до Петергофского шоссе, оставляя Лигово по левую руку, Ленька увидел обсаженную деревьями старицу реки и рядом — дом с мезонином, к которому от шоссе вела насыпная дорога. С виду дом казался нежилым, и Ленька свернул к нему, чтобы проверить — есть там кто или нет. Оружия с собой у Леньки не было, поэтому он выворотил из насыпи камень поувесистей и с ним пошел на разведку.
Вокруг дачи имелся забор, поваленный чьими-то заботливыми руками, внутри ограды валялись бутылки, консервные банки и обрывки газет, раскисшие от влаги.
— Есть кто-нибудь? — громко крикнул Ленька.
Никто не ответил. Это, конечно, не означало, что внутри никого нет, но Ленька надеялся, что пронесет.
Мусор был разный — и старый, и совсем новый, может, дней двух-трех. Кто бы сюда ни приходил, делал он это регулярно.
Дом внутри оказался изрядно загажен. Не похоже было, чтобы кто-то мог в таких условиях гулять и веселиться. Где же у них тогда малина собирается?
Фасад дома выходил на старицу. Берег был крутой, но река уже начинала уходить, когда эту дачу только собирались строить, потому что внизу, под обрывом, располагался еще один домик, уже не в два, а в один этаж, и вот он, судя по всему, и служил бандитам загородной резиденцией. И то правда — со стороны шоссе ничего не видно и не слышно, хоть на голове разгуливай, подходы тоже завалены будь здоров — ну кому, кроме чекиста или агента угро придет в голову лезть в помойку? Ленька поудобней перехватил камень и начал спускаться по деревянной лестнице.
Внизу тоже никого не оказалось. Домик стоял на сваях, обмелевшая речка пряталась под мостками, и здесь царила такая тишина, что Леньке начало казаться, что нет ничего: ни станции Лигово, ни Питера, ни войны. Как в такой обстановке можно думать о том, как украсть, ограбить, убить?
Ленька подошел к дому и заглянул в окно. В таком бардаке мысли о том, чтобы кого-нибудь убить, вполне могли появиться. Скатерть заляпана, пол затоптан и заплеван, занавески в подпалинах и жирных пятнах. До того разгула грязи, что царил наверху, здесь еще далековато, конечно, но если постараются, то за лето могут и тут все разнести. Похоже, что сюда бандиты перебрались по весне, а то, что Ленька видел наверху, — следы ранних заседаний.
Пытаться отыскать признаки совершенного здесь преступления Ленька не стал. В уголовке это лучше умеют.
Он собрался уже возвращаться на станцию, когда сверху донеслись чьи-то голоса. Леньку обуяла паника — один, без оружия, и бежать некуда. Он оглянулся.
Мостки уходили чуть ли не на середину реки. Слева весь берег зарос ивняком и камышами. Выбирать не из чего — либо бросаться в воду, либо лезть под пули. Голоса приближались, и надо было решаться.
Осторожно, чтобы не слишком сильно плескать, Ленька соскользнул в воду. Неглубоко, всего-то по грудь, но зато под ногами ил, и в мутной реке легче спрятаться. Одежда сразу отяжелела и потянула ко дну.
— А я говорю — щука! — послышалось с лестницы. — Она тут с мая плещет, здоровая, падла. Ботануть бы ее…
Ленька вдохнул полной грудью и нырнул.
Он греб в полной темноте, наугад, постоянно забирая влево, чтобы не всплыть на открытой воде. Воздуха стало не хватать практически сразу после нырка. Легкие жгло, в ушах, груди, в ногах и руках работал паровой молот. Сначала ему казалось, что он уплыл очень далеко, потом он с ужасом понял, что барахтается на одном месте, а бандиты смотрят на него с мостков и паскудно ржут.
Сколько можно протянуть без воздуха? Минуту? Две? А как узнать, сколько прошло времени? Надо начать считать. Один, два, три… Нет, так слишком быстро. Надо успокоиться. Я гребу быстро, меня не заметят. Или заметят? Хоть бы уж стрелять начали, ну невыносимо же все это терпеть… Не могу, сдаюсь!
Проплыл он метров тридцать. Даже не проплыл, а прополз по дну. Оглянулся. От дачи его отделяла надежная стена ив, слышен был все тот же голос:
— Я же говорил — щука. Вон, опять плеснула. Слушай, у Ванюрика вроде граната была! Давай жахнем, она сама всплывет!
— Тебя Ванюрик самого тогда жахнет, телепень! Идем давай, печь затопим.
Послышались шаги по настилу.
Ленька не вылезал из воды, пока не отдышался. Потом начал осторожно ползти к берегу. Вылезал на сушу тоже очень медленно, потому что слышимость была очень хорошая и любой звук на даче раздавался чуть ли не над самым ухом. Окончательно выбравшись на берег, он аккуратно снял сапоги и слил воду в траву.
Некоторое время он просто сидел, ожидая, пока вода стечет с одежды. Как назло, ткань гимнастерки была плотная и воду выпускала крайне неохотно. Отчаявшись ждать, Ленька осторожно встал и босиком побрел по берегу. Голоса на даче медленно отдалялись, потом стали неразборчивыми и скоро слились с прочими звуками природы. Только теперь Ленька натянул сапоги и побежал напролом сквозь кустарник и заросли иван-чая на станцию, с которой уже доносился стук колес проносящихся мимо составов и паровозные гудки.
Старушка-нищенка стояла на месте. Увидев мокрого, грязного, в репьях, одуванчиковом пухе и в зеленке от травы, она всплеснула руками:
— Милай, да што с тобой?! Неужто с дьяволами стыкнулся?
— Ничего-ничего, бабуля. Жив-здоров!
— Слава тебе, святый боже, помиловал! Беги, милай, беги!
— Будьте здоровы.
Патрульный на станции открыл рот, увидев Леньку. Еще бы — такое чучело не каждый день увидишь.
— Рот закрой, кишки простудишь! Веди к начальнику станции!
— А ты кто такой?
— Агент Пантелкин, транспортный отдел чека! Быстро к начальнику, и тебе ничего не будет!
Начальник станции, пожилой мужчина в мундире железнодорожного инженера, появление Леньки воспринял более хладнокровно.
— Товарищ начальник, я это, а он тут это, — попытался оправдаться перед начальством патрульный. Но железнодорожник поднял руку, прерывая подчиненного, и сам обратился к Леньке:
— Что вам угодно?
— Товарищ начальник станции, я агент чека Пантелкин, линейный отдел Балтийского вокзала. Мне срочно нужно позвонить.
— У вас есть документы?
Ленька пошарил в кармане и вынул раскисшую от воды бумажку.
— Разбирайте, — он положил бумажку на стол. — Пожалуйста, дайте позвонить. Вопрос жизни и смерти.
Начальник посмотрел на мокрый мандат, на Леньку, снял с рычага черную эбонитовую трубку и протянул агенту Пантелкину.
— Барышня, мне уголовный розыск. Да. Дежурный? Срочно, Кремневу, от Пантелеева. Мокрый красный.
Ленька посмотрел на хронометр, тикавший на столе начальника. Четыре часа пятьдесят семь минут пополудни.
Леннарт Себастьянович Эберман старьевщиком работал не всегда. Были в его жизни и головокружительные приключения, и взлеты, и падения… всякое было. Он служил и ямщиком, и официантом, и казначеем благотворительного общества, и ключником на Афоне. Вот там он впервые и узнал о тритоне.
Знание было случайное и пустячное, на первый взгляд. В 1912 году вернулся из Эфиопии отец Антоний Булатович, который ездил в Африку проповедовать и обращать в православие дикарей, а также договориться с тамошним императором о строительстве православного монастыря. Вернулся практически ни с чем — Менелик оказался немощен, за него управлял страной внук, который хотел всех эфиопов обратить в магометанство, по вере отца.
Возвращался Булатович не по своей воле. Его вызывал святейший Синод, и дело было скандальным — оказалось, что иеромонах Антоний впал в ересь и исповедовал имяславие. Это грозило обернуться скандалом — надо же, ученик и любимец самого Иоанна Кронштадтского, человек, которому император поручал исполнение секретных миссий, так низко пал и не оправдал оказанного доверия.
Впрочем, дядю Леннарта это не касалось. Он был абсолютно неверующим, просто имел от природы феноменальную память и, изучив внутренний распорядок монастырей, все молитвы и службы и прочее, закончил экстерном семинарию, путем некоторых ухищрений добился себе места на Афоне и развернул бурную деятельность.
Зная, что церковь не облагается налогами и таможенными сборами, дядя Леннарт, носивший в монастыре имя брат Кондратий, связался с греческими и турецкими контрабандистами и начал отправлять в Россию под видом Свято-Пантелеймоновской святой воды оливковое масло, косметику, табак, опиум и все остальное, что имело высокий спрос на родине.
Братия всех монастырей делится на две неравные части. Одни и впрямь покидают мир по велению души и сердца и проводят дни и ночи, истязая тело постом и укрепляя дух молитвой.
Увы, таковых в монастырях совсем немного — смиренных и кротких богомольцев, готовых прийти на помощь ближнему своему, отдав последнюю корку хлеба и сняв последнюю рубашку. Большинство же прячется за стенами монастыря, чтобы избежать ответственности — гражданской или уголовной, сделать духовную карьеру, подсиживая истинно верующих и спекулируя на догматизме Синода, или же вот так, как брат Кондратий, жаждут наживы.
О предприятии брата Кондратия знали все, но никто не возражал и не пытался усовестить падшего в бездну греха брата. Оно и понятно — большинство братьев кормилось с этого предприятия.
И вот однажды отец Антоний, которого совсем уже одолели разбирательства с Синодом, открыто сказал, что безобидное учение об Имени Божьем не могут обвинять в ереси стяжатели и казнокрады. Настоятель вызвал к себе Кондратия и сказал:
— Вот что, брат Кондрат. Ересь из нашей обители уже в Андреевский монастырь переметнулась, этак скоро весь Афон в ней погрязнет. Урезонь Антония. Ну, как ты умеешь. Посули ему там чего-нибудь… Смотри, не урезонишь — как ни жаль мне, а придется с тобой расставаться, потому как всяческие комиссии и ревизии мне сейчас ну никак не с руки.
Брат Кондрат был известный демагог, переговорить его не мог никто. Он взял бутылочку кагора, сыра, овощей, ковригу хлеба — и пошел замиряться с Булатовичем.
Он осторожно постучал в келью. Отец Антоний сам открыл и посмотрел на гостя. Если бы кто со стороны видел эту сцену, не смог бы не улыбнуться: Булатович был высок и статен, лицо имел почти черное от загара, а перед ним, едва не вдвое ниже, замер с дарами Кондратий, бледный, белобрысый. Не иначе, Сатана пришел уговаривать архангела Михаила супротив Отца Небесного восстать.
— Здрав будь, батюшка, — приветствовал Кондратий Антония.
— И тебе не хворать. Заходи, чего уж.
Кондратий вошел в маленькую камеру и обрадовался, что он такой маленький, иначе пришлось бы передвигаться, как отцу Антонию, сгорбившись.
— У меня, батюшка, разговор до тебя деликатный. Не откажи, выслушай.
— Говори, чего уж, — разрешил Булатович, усевшись на жесткое свое ложе, представлявшее грубо отесанный плитняк, покрытый циновкой.
Брат Кондратий начал заученную уже речь, которой охмурял всех братьев, в том числе отца-настоятеля.
— Всякой обители следует себя на что-то содержать, правильно? Хоть и не хлебом единым жив человек, без хлеба ему никак не прожить. Как ты будешь слово божье нести, если слаб и немощен? Сам знаешь, времена сейчас неспокойные, пожертвований едва хватает, чтобы концы с концами сводить, где тут о душе подумать, когда брюхо от голода сводит? Я же помогаю обители не только есть и пить, но даже веру укрепляю, потому что всякий раз с божьей помощью создаю маленькое чудо, и появляется на столе вместо воды — вино, вместо творога — сыр, вместо сухаря — овощи и свежий хлеб.
Произнося эту речь, Кондратий выбрасывал в маленькое окошко кельи, выходящее на отвесную скалу, сначала кувшин с водой, заменяя его бутылкой кагора, потом плошку с творогом, положив на ее место сыр, последним вышвырнул ржаной сухарик, и из рукава на стол вывалились помидоры, сладкий перец, хлеб…
— Не стоит дьявольские козни называть божьей помощью, — ответил Антоний. — Зря ты принес всю эту снедь, Кондратий, не нравятся мне такие фокусы.
— Фокусы? — рассердился Кондратий. — А вот все это тебе что, бог подает? И творог твой, и хлеб, и прочее? Бог тебя содержит? Нет, это люди делают всё. Старушка на богомолье приезжает, вдова, мать, что дите потеряла. Их слезы ешь-пьешь. На их последние гроши.
С этими словами он вынул из рукава медную монетку и швырнул ею в Антония. Отец не закрылся от снаряда, а ловко поймал его и подбросил на ладони.
— Вот, значит, как дело обстоит? — улыбнулся Булатович. — Спасибо за урок. А я-то, старый пень, думал, что не брать должен, а давать, как меня отец Иоанн учил.
Глаза Антония вдруг полыхнули зеленым и голубым цветом, он начал крестить Кондратия, и на каждое крестное знамение в лоб хитромудрому ключнику влетала медная монета:
— Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Речет Господеви: Заступник мой еси и Прибежище мое, Бог мой, и уповаю на Него. Яко Той избавит тя от сети ловчи, и от словесе мятежна, плещма Своима осенит тя, и под криле Его надеешися: оружием обыдет тя истина Его.
Отец Антоний читал псалом и наступал на лукавого гостя. Медяки летели в Кондратия со всех сторон, больно хлопали по щекам, по лбу, по плечам. Кондратий в ужасе не мог отвернуть лица от страшных и прекрасных глаз Булатовича.
— Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы, летящия во дни, от вещи, во тме преходяшия, от сряща, и беса полуденнаго. Падет от страны твоея тысяща, и тма одесную тебе, к тебе же не приближится, обаче очима твоима смотриши, и воздаяние грешников узриши. Яко Ты, Господи, упование мое, Вышняго положил еси прибежище твое. Не приидет к тебе зло, и рана не приближится телеси твоему, яко Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих.
Они уже вышли из кельи, и голос иеромонаха гремел по коридорам, и прочие монахи высунулись посмотреть, из кого Булатович изгоняет беса. Узрев это поистине апокалипсическое действо, монахи скрывались обратно в кельи и принимались истово просить прощения у Господа за прегрешения свои, а отец Антоний продолжал гнать беса:
— На руках возмут тя, да не когда преткнеши о камень ногу твою, на аспида и василиска наступиши, и попереши льва и змия. Яко на Мя упова, и избавлю и: покрыю и, яко позна имя Мое. Воззовет ко Мне, и услышу его: с ним есмь в скорби, изму его, и прославлю его, долготою дней исполню его, и явлю ему спасение Мое.
Посрамленный бес вывалился спиной вперед в монастырский двор и плюхнулся афедроном в пыль.
— Медяки подбери, пригодятся, — сказал напоследок Булатович и ушел к себе.
Весь следующий день в монастыре только и разговоров было, что об изгоняющем ключника Антонии да о ползающем на карачках Кондратии, подбирающем мелочь, разбросанную Булатовичем. После такого инцидента даже и думать не стоило, чтобы оставлять Кондратия в монастыре. Леннарт плюнул и вернулся в Петербург — все равно он уже достаточно подзаработал и продолжал контролировать канал до тех пор, пока его не перекрыли сами монахи.
Конечно, фокус отца Антония не изгладился из памяти Леннарта Себастьяновича. Он не верил в чудеса, но верил в некоторые необъяснимые феномены, например левитацию йогов, и полагал, что Булатович обладает каким-то даром преумножать материю. Все монеты, которые он собрал в Афоне, были точной копией той, которую бывший Леннарт Себастьянович швырнул в монаха. Эберман хотел знать — врожденный ли это талант или приобретенный.
Изучив историю Иоанна Кронштадтского, Леннарт понял, что Булатович повторяет трюки своего наставника. Иоанн тоже любил осчастливить народ, раздавая мелочь налево и направо, и, когда его спрашивали, откуда у него столько денег, он просто отвечал:
— У Бога нет ни эллинов, ни иудеев. У меня своих денег нет. Мне жертвуют — и я жертвую. Я даже часто не знаю, кто и откуда прислал мне то или другое пожертвование. Поэтому и я жертвую туда, где есть нужда и где эти деньги могут принести пользу.
На такие пожертвования он строил церкви, школы, богоугодные заведения. Леннарту это казалось если не подозрительным, то по крайней мере — странным, что жертвуют священнику, а не тем же школам или больницам. Значит, талант передался от учителя к ученику… Эберману очень хотелось изучить этот феномен, но были у него дела и более злободневные — например, не угодить в лапы полиции.
Началась война с Германией. Леннарт Себастьянович нашел еще один прекрасный способ заработать. Он заключал договоры на поставки фуража, провианта или обмундирования, брал аванс — и исчезал. Методы приходилось совершенствовать, потому что военные и полиция быстро учились. В конце концов риск стал превышать выгоду, и Леннарт Себастьянович перешел на благотворительные балы, где и столкнулся с мадам Прянишниковой.
Эти яркие голубой и зеленый глаза спутать нельзя было ни с чем. Точно такие же глаза были у Булатовича, когда он читал девяностый псалом. Интересно, она тоже умеет умножать предметы?
Они познакомились. Мадам Прянишникова моментально оценила размах натуры Леннарта Себастьяновича и похвалила исполнение операции. Она сразу раскусила, зачем Эберман собрал этих толстых напыщенных индюков, пригласил к ним поэтов, которым все равно где читать свои вздорные вирши. Правда, среди ангажированных стихоплетов затесался один, которому непременно надо было все испортить. Вышел — длинный, несуразный, в безвкусной желтой кофте, с огромным бантом на шее — и давай грохотать:
— Вам, проживающим за оргией оргию, имеющим ванную и теплый клозет…
Все рты пооткрывали. Рифмоплет припечатывал гостей, как Булатович припечатывал Леннарта медяками и молитвой.
— Вам ли, любящим баб да блюда, жизнь отдавать в угоду? Да я лучше в баре блядям буду подавать ананасную воду!
Дамы ахнули. Кавалеры скрывали желание немедленно выйти на сцену и хорошенько отмутузить возмутителя спокойствия.
— У этого как фамилия? — спросил Эберман у распорядителя бала.
— Маяковский.
— Запиши — Маяковского больше не приглашать.
Мадам Прянишникова сказала:
— Весело здесь у вас. Вы, кажется, что-то хотели у меня спросить?
— Право, не знаю — ловко ли?
— Неловко рейтузы через голову надевать. Говорите уже.
Леннарт Себастьянович начал с комплимента:
— У вас такие красивые глаза. Я такие только раз в жизни видел. У одного мужчины.
— Вот как?
— Да. И этот мужчина мог делать совершенно невообразимые вещи.
— Какие именно?
Леннарт Себастьянович рассказал. Чем подробней он рассказывал, тем больший интерес вызывал у собеседницы. Наконец она сказала:
— Вам сказочно повезло: вы видели в действии один из самых редких и могущественных артефактов прошлого — тритона. Он способен бесконечное множество раз дублировать любой объект, будь то камень или металл. Большой предмет или маленький — тритону неважно, лишь бы он был цельный, а не составной. Вот эту вилку он может удвоить, а, скажем, хрустальную люстру — нет, потому что она собрана из разных элементов.
— Откуда вы все это знаете?
— У меня есть это, — и Эмма Павловна показала висящий на элегантной золотой цепочке кулон, изображавший довольно противного на вид насекомого. — Это муравей.
— Он тоже умеет удваивать вещи?
— Нет, у него более скромное предназначение.
— Но зачем эти амулеты?
— Они помогают нам участвовать в общем событии. Позволяют увидеть мир таким, какой он есть. Ведут нас по жизни.
— А как… э… получить такой предмет?
— Если ваше имя вписано в общий замысел — вам обязательно повезет. Но не сейчас, — и мадам Прянишникова неторопливо пошла прочь.
Это загадочное «не сейчас» имело совершенно конкретный смысл. Спустя пять минут двери в зал открылись и в проходах возникли полицейские. Леннарт Геральдович понял, что бал окончен, и попытался слиться с толпой, но вокруг него стало вдруг слишком тесно, и не успел он опомниться, как на руках у него защелкнулись наручники.
— Господин Эберман? — уточнил круглолицый мужчина во фраке.
— С кем имею честь?
— Меня зовут Кремнев Сергей Николаевич. А насчет чести позвольте усомниться. Уж чего-чего, а чести вы не имеете.
— Я буду жаловаться!
— Как же, как же… конечно, будете. Начальства у меня много, можете жаловаться всем сразу. Господа, прошу внимания! У вас на глазах мы задерживаем…
Эберман попался. Впервые в жизни. Многие ли могут похвастаться, что за всю их преступную карьеру они ни разу не были не только за решеткой, но и под подозрением!
— Фамилия, имя, отчество? — спросил его на первом допросе Кремнев.
— Эберман Леннарт Себастьянович.
— Полных лет?
— Сор… — начал Леннарт Себастьянович — и осекся. Сорок лет ему было, когда он провел первую свою блестящую операцию во время денежной реформы Николая Второго.
— Забыли? — изумился Кремнев.
— Нет, минутку, мне… Какой год сейчас?
— Вы издеваетесь?
— Какой сейчас год?!
— Сейчас десятое марта одна тысяча девятьсот пятнадцатого года, но если вы полагаете, что вам удастся изобразить невменяемого…
Пятьдесят восемь! Ему пятьдесят восемь лет! Куда выпали годы до сорокалетия? Куда канули годы до сегодняшнего дня?! Нет, у Леннарта Себастьяновича не было ретроградной амнезии или еще чего-то мудреного, он прекрасно помнил все события в своей жизни, он мог совершенно точно сказать, где находился и что делал в любой день едва ли не с первого класса гимназии. Его убило то, что жизнь пролетела так молниеносно!
Леннарту Себастьяновичу предъявили обвинение — много обвинений! — началось следствие, потом суд, однако пребывание Эбермана под стражей продолжалось недолго. Грянула Февральская революция, темницы рухнули, и на свободе оказалось столько всякого сброда, что о безобидном, в сущности, мошеннике все позабыли.
Эберман вернулся домой, на Тамбовскую, и обнаружил, что за два года в Крестах изрядно состарился. Теперь ему вполне можно было дать не шестьдесят даже, а все семьдесят. Он пошарил в своем тайнике, в камине, и ничего не нашел. Странно, что в построенный специально для такого случая тайник он за все годы так ничего и не отложил. Думал, что успеет, и вот, как оказалось, не успел.
Он стал старьевщиком. Все равно лучшее, что он умел, — это втюхивать окружающим всякую рухлядь. У него довольно сносно стало получаться, выросли и оборот, и выручка. Эберман вдруг открыл для себя радость простого труда, когда весь день ходишь от двора ко двору, общаешься с людьми, торгуешься, покупаешь, продаешь и чувствуешь течение жизни, а не теряешься в нем, как щепка, которую уносит потоком.
Его теперь узнавали на улицах, здоровались, интересовались новостями и рассказывали сплетни. Он чувствовал себя — усталость, радость, интерес, скуку, печаль, гнев, разочарование — эмоции, на которые раньше времени не было. Стал навещать и приглашать к себе племянника Эвальда. Они познакомились на суде — в первых рядах сидели брат Леннарта, его жена и пятнадцатилетний сын. Племянник наведывался в гости, обсуждал с ним искусство и политику, и Леннарт Себастьянович думал — вот сейчас и надо умирать, в состоянии абсолютного счастья.
Но тут вмешалось общее событие.
Эвальд с какими-то молодыми людьми, очевидно, тоже юнкерами, ввалился в квартиру рано утром, еще даже не рассвело. Все были замерзшие, промокшие насквозь, при себе был вещмешок и кожаный портфель.
— Дядя, я знаю, что ты раньше был жуликом. Нам нужен твой опыт, — сказал Эвальд.
— Что?
— Вот.
Они развязали мешок, и внутри оказались вещи, которые дядя Леннарт наметанным глазом определил как роскошные.
— Вы что, ювелирный магазин ограбили?
— Нет, Эрмитаж.
— Что?!
— Дядя, в стране переворот, к власти пришли большевики. Там сейчас уже грабежи начались, мы взяли совсем немного.
— Это немного, по-вашему?
— Дядя, ты поможешь?
— Сначала разденьтесь и обсохните. Я чайник поставлю.
Первым делом он спросил, какого черта они вообще поперлись в Зимний. Молодые люди рассказали все, без утайки, и вот тут-то сердечко у Леннарта Себастьяновича ёкнуло. Вот оно, то, что два года назад напророчила мадам Прянишникова. Значит, имя Эбермана есть в плане общего события.
От недавнего счастья не осталось и следа. Он с опаской смотрел то на мешок с сокровищами, то на портфель с коллекцией и никак не мог избавиться от чувства, что это все — проверка. Проверка — на месте ли тот бес, которого изгонял Булатович. И Леннарт Себастьянович чувствовал — здесь он, рогатый, поджидает. Жизнь опять начинала раскручивать маховик, сейчас все опять полетит кувырком… но как он без этого жил? Ведь в этом и смысл — жить так быстро, чтобы не замечать течения времени, в этом смысл вечной молодости — движение без остановки.
— И что вы собираетесь со всем этим делать? — спросил Эберман у гостей как можно спокойнее.
— Выехать за границу и там продать, — сказал тот, кто выглядел самым старшим, — Шура Скальберг.
— Разумно. Когда собираетесь?
— Еще не знаем. Но чем скорей, тем лучше. В самое ближайшее время здесь может начаться настоящая война.
— А как вы собираетесь поступить с вдовой Прянишниковой?
Мальчики переглянулись.
— Никак, — резко ответил Скальберг. — Дырку ей от бублика.
— Ты что, Кирюха же просил передать…
— Что ты ей хочешь передать? Последние слова? Пожалуйста, иди и передавай.
Эвальд осекся.
Леннарт Себастьянович едва владел собой. Ему хотелось наорать на недорослей, выставить из квартиры и поскорей открыть портфель. Но он понимал, что так себя выдавать нельзя.
— Предлагаю поступить следующим образом. Сейчас мы вытаскиваем все вещи, пересчитываем и составляем список в нескольких экземплярах. Затем я прячу вещи, а вы со своими экземплярами идете по домам и обдумываете, как хотите поступить. Как только решите — я к вашим услугам. Но делать это забесплатно я не буду. Мне нужна какая-то оплата за риск, который я с вами делю. Скажем, перстень с камнем или что-то в этом роде. Вы согласны?
Конечно, они были согласны.
— И вот еще. Если ко мне нагрянут с обыском и обнаружат все это — ваши имена я не смогу скрывать. Даже за очень большие деньги. Так что подумайте, оправдан ли риск.
Это был старый прием — выбор без выбора. Куда им сейчас идти? Рассвело, на улице не пойми что творится. Так что они все были у дяди Леннарта в кармане.
Опись составляли в течение часа. Потом молодых парней сморило — все-таки больше суток без сна, такое напряжение для психики. Эберман постелил им прямо на полу. Внутри у него все клокотало, и он отправился на улицу, подышать и успокоиться.
Эберман пошел по дворам. О торговле речи никакой идти не могло, но клиенты все равно выходили и рассказывали все, о чем слышали. Народ был взбудоражен. Говорили, что в Обводном утопили все отделение полиции за отказ подчиняться революционной власти. Совсем рядом, на Курской, ограбили винную лавку, и теперь полквартала ходит пьяными в сопли. Что за власть такая, которая позволяет устраивать подобные бесчинства?
Тут и там в городе раздавались выстрелы, крики о помощи, грязная площадная брань. Пару раз Леннарту Себастьяновичу пришлось увидеть, как солдаты и матросы выводят из подъездов растерянных господ и увозят куда-то на автомобилях. Один раз Эбермана задержал патруль, как они себя назвали. Покопались в вещах, обыскали старика, ничего не нашли, разочарованно реквизировали чьи-то поношенные сапоги. Леннарт Себастьянович не возражал — «патруль» был навеселе, спорить с пьяными, тем более вооруженными, оказалось бы верхом глупости.
Эберман начал приходить в ужас. Резоны молодых людей о бегстве из страны казались ему теперь в высшей степени разумными. Он вернулся домой, когда начало темнеть. Молодые люди все еще спали. Камин выгорел и уже почти остыл, так что Леннарт Себастьянович аккуратно его вычистил и разбудил гостей.
— На случай, если я вдруг помру или меня убьют на улице, — сказал он. — Сейчас я покажу вам тайник. Ключ у меня только один, поэтому висит он за иконой.
Он прошел к стене, противоположной от окна, перевернул икону святого Пантелеймона и снял висящий на ней ключик.
— Тайник здесь.
Он наполовину влез в камин, специальными перчатками, чтобы не испачкаться, вынул сначала железный лист, прислоненный к задней стенке камина, потом лист асбеста, и все увидели дверь несгораемого шкафа. Эберман открыл шкаф.
— У вас там совсем ничего нет? — удивился тот, кого все называли Куликовым.
— Увы, мне не повезло так, как вам. Вы решили, чем будете расплачиваться?
— Думаю, золотым портсигаром, — сказал Скальберг. — Вас устроит?
— Вполне. Я достану его потом, когда возникнет надобность. А пока прошу вычеркнуть его из наших списков.
Они поочередно вычеркнули из своих экземпляров «портсигар золотой с вензелем Н», и Скальберг, кряхтя, засунул вещмешок в тайник. Сверху он пристроил кожаный портфель. Содержимое карманов Куликова и Сеничева, завернутое в носовой платок и табачный кисет, тоже покоилось в мешке. Эберман закрыл тайник, поставил на место асбестовый и металлический листы и заложил в камин новую порцию дров.
— Сейчас на улицу выходить опасно — патрульных отчего-то очень раздражает военная форма. Подождем до четырех утра, я вас выведу дворами. Даже не возражайте: Эвальд — мой племянник, и я сам отведу его домой. Надеюсь, вы не будете против, что я составлю вам компанию?
Они не возражали. Часов до трех ночи все еще поспали, потом быстро собрались и ушли.
Родители Эвальда чуть с ума не сошли, когда Леннарт привел его домой. Брат Себастьян молча тряс руку Леннарту, жена Себастьяна, Ильза, плакала и пыталась поцеловать запястье. Себастьян предложил уехать в Швецию всем вместе, но Леннарт отказался.
— Поздно мне уже. Да я и языков, в отличие от тебя, не знаю. Какой от меня прок — ни профессии, ни денег. Поезжайте сами, я тут как-нибудь не пропаду.
По лицу Себастьяна можно было понять, какое облегчение ему доставил этот ответ.
Они уехали буквально на следующей неделе, транзитом через Финляндию. Леннарт остался один, и вот тогда он со страхом и трепетом достал из тайника портфель и выставил на стол.
В портфеле лежало пятнадцать черных фланелевых кошельков. Леннарт Себастьянович бережно извлек каждый и расположил их перед собой на скатерти в три ряда. Он хотел проверить — действительно ли это судьба, действительно ли его имя вписано в общий замысел. Если он с первого раза угадает, в каком кошельке тритон, — значит, так тому и быть, он подчинится.
В центре, третья во втором ряду, лежала похожая на шар колючая рыба. Вторая попытка оказалась крысой, обнюхивающей свой хвост. Третья. Четвертая. Пятая.
Эбермана обуял ужас. А что, если в коллекции нет тритона? Он начал в панике вытряхивать на стол содержимое всех кошельков. Крокодил. Бегемот. Бегущий страус. Дикобраз. Утка.
Тритон нашелся в предпоследнем кошельке. Похожий на ящерицу с тупой жабьей мордой, весь в пупырышках, по спине едва заметный гребень, хвост, такой же пупырчатый, как и весь тритон, уплощался сверху и снизу.
Все предметы Эберман быстро распихал по кошелькам, сгреб кучей в портфель и спрятал обратно в тайник. Теперь оставалось проверить, как эта штука действует.
Если судить по изменившемуся цвету глаз, тритон превосходно работал. Леннарт Себастьянович долго не мог выбрать, какой бы предмет, составляющий его небогатую обстановку, удвоить, и наконец решил попробовать кочергу.
Вибрация началась сразу же, как он взялся за блестящий от частого использования металл. Все волоски на теле встали дыбом, а потом — бах! — на пол упала еще одна кочерга. Потом еще одна. И еще. И еще.
В комнате стало как-то душно, будто не хватало воздуха. Наверное, это от волнения, подумал Эберман, зачарованно глядя, как на полу вырастает гора железяк.
Становилось все душнее. Под дверь со свистом начал втягиваться воздух. До Эбермана вдруг дошло, что кочерга не может взяться ниоткуда, ей нужно состоять из чего-то. Например, из воздуха. Он торопливо выпустил из руки кочергу и побежал открывать форточку. С облегчением вдохнув холодный ноябрьский воздух, он наказал себе впредь быть осторожней и не увлекаться.
Кочерег после пересчета оказалось десять. Можно будет продавать, не вызывая подозрений. Что еще можно продать? Бутылки! Банки! Графины! О да! Он вписан в общий замысел, совершенно точно! Он не пропадет в этой новой стране! Ему даже не нужно золото или серебро. Зачем, если владение ими вызывает столько ненависти у пришедшего к власти пролетариата? Старьевщик может сдавать посуду, металлический лом, и никто не будет спрашивать, где он ее взял.
Начиналась новая, интересная жизнь, сплошные перемены. Чаще всего они доставляли массу неудобства, но Эберман не жаловался. Например, начали уплотнять квартиры. Странная это была процедура — народ из Питера уезжал, а жилплощади становилось все меньше. К Эберману подселили: в гостиную — многодетную семью с четырьмя детьми мал мала меньше, крикливой мамашей и размазней-мужем, который только тогда и становился мужиком, когда напивался. В другую комнату, гостевую, поселили каких-то совсем древних стариков, от которых пахло квашеной капустой и мочой. Старик был совсем глухой, поэтому старуха разговаривала громким дребезжащим голосом. Особенно ночью. Они через месяц оба померли с голодухи, их вывезли и подселили других стариков, чуть покрепче, но смерть оказалась заразной, и эти тоже протянули только месяц. С тех пор больше, чем на четыре недели, в гостевой никто не задерживался — либо умирали, либо сами съезжали, либо забирали чекисты.
Деньги практически сразу потеряли ценность. Процветал натуральный обмен — шило меняли на мыло, коня на гуся, люстру на сапоги, драгоценности на еду. Вот здесь тритон и пригодился. Все кочерги Леннарт Себастьянович поменял очень быстро, даже пришлось изготовить еще с десяток. Хорошо шли граненые стаканы, сковородки, гвозди, скобы — все то, что было цельным. Как ни пытался Эберман копировать составные предметы — ножницы, например, или молоток, — ничего не получалось. Так же неудачными оказались попытки преумножать дерево, бумагу, жидкости. Зато уголь получался преотлично, и за лето на одном только угле дядя Леннарт запасся крупами, мукой, чаем и сахаром.
Помогал и Скальберг. Он переселился в дом напротив, договорился о тревожном сигнале. Помогал поначалу таскать телегу старьевщика по дворам, на рынок сопровождал. Когда нагрянули Куликов и Сеничев — спас от ограбления. Сокровища в шкафу начинали Эбермана немного нервировать. В окружающих домах ходили слухи о перепланировках квартир для дальнейшего уплотнения. Что, если придут из домуправления и решат сломать стену с камином? Это будет не скандал, это будет полный крах, и к стенке встанут многие. По счастью, сразу после дележа сокровищ Скальберг сделал умную вещь — сдал опасное богатство на Гороховую. И сам стал чекистом, что тоже было мудро — теперь он получал паек и перестал одалживаться у Эбермана. Кроме этого у Леннарта Себастьяновича появился свой человек в чека и всегда предупреждал о возможных облавах. Конечно, сам Эберман облав не боялся, он ведь не держал дома ничего компрометирующего, но попадать под горячую руку властям тоже не хотелось.
Так прошел почти весь восемнадцатый год. А в первую годовщину переворота на пороге появился Эвальд.
Об этой хазе на Лиговской не знал вообще никто. Однако с самого утра в дверь раздался настойчивый стук.
— Ждешь кого-то? — настороженно спросил у Тоськи Белка.
— Кого мне ждать? — Тоська продрала глаза и посмотрела на часы. — Офонарели, что ли? Десяти еще нет!
— Тс, дура! Легавых навела?
— Ты че, Ванюрик? Я сама под мокрым делом, забыл?
Скальберговского стукача кончала Тоська. И выпытывала, что мент знает о банде, тоже она. И даже лоб расписала тоже она. Очень ей понравилась ментовская кликуха Шкелета — Лев.
— Лежи тихо, щас уйдут.
Сам Белка аккуратно встал с постели и подкрался к окну. Внизу никого не было — ни машин, ни людей.
— Может, ошиблись?
Эта квартира в мансарде была совершенно пустой, снаружи как будто заколоченной крест-накрест двумя досками.
— Конечно, ошиблись.
— Или у них тут домуправ сменился?
— Тот же домуправ, я на днях справлялась.
— Но ведь кто-то стучал?
— Ты сам говорил, что ошиблись!
Но Белку уже охватила тревога. Блин, неужели нашли? Суки краснопузые! Ничего, он им живым не дастся.
— Иди, проверь.
— Ты че, Ванюрик?! Куда я пойду такая?
— Одевайся и иди, быстро! А то распишу так — свои не узнают.
Тоська стала, ворча, облачаться. Взяв в руки финку, она на цыпочках подошла к двери и прислушалась. Снаружи было абсолютно тихо. Тогда Тоська аккуратно повернула ручку замка и выглянула наружу.
— Никого, — сказала она и захлопнула дверь.
— А если проверю?
— Да иди, е-мое!
Белка взвел курок нагана и подошел к двери. Открыл, не снимая цепочки, выглянул в подъезд. Никого. Снял цепочку, распахнул дверь.
И тут же завопил, прижимая к глазам руки. В ту же секунду в квартиру ввалились трое здоровенных мужиков, двое из которых скрутили Белку, а третий молча пер на Тоську. За ними в квартиру вошла дородная рыхлая тетка, некогда очень красивая, сейчас же — просто миловидная.
— Не подходи! Не подходи! — истерично взвизгивала Тоська, размахивая перед собой финкой. — Попишу!
— Тоська, сука! Сдала, падла такая! Я ж тебя на куски зубами рвать буду, — орал от боли и страха ослепленный Белка.
— Ванюрик, это не я! Не я это, Ванюрик! — пищала Тоська.
— Брось нож, курица, — сказал угрюмый мужик, остановившись перед Тоськой.
— Не брошу. Ай!
Неуловимым движением бугай отвесил Тоське плюху и выхватил нож.
— Ванюрик! Что же это, Ванюрик! — запричитала Тоська.
Тетка заговорила:
— Васенька, Юра, спрячьте это недоразумение, в другую комнату и займите чем-нибудь, лишь бы только не орала. Федор, проводи хозяина на кухню, пусть промоет глаза.
Федор схватил Белку за загривок и поволок на кухню. Васенька и Юра сгребли визжащую Тоську в охапку и потащили в комнату с кроватью. Дверь за собой они скромно закрыли.
Пока Белка промывал глаза, тетка вещала:
— Меня зовут Эмма Павловна Прянишникова. Уверена, что ты, дружок, обо мне даже не слыхал. А вот про Федора ты хорошо все знаешь. Так вот: все, что ты про него знаешь, — правда, за одним лишь исключением. Ты думал, что страшней его никого не бывает, а я тебе скажу — бывает. И это я. Федор прекрасно все умеет делать, но у него недостаток фантазии. А у меня воображение живое, игривое, и я легко придумаю, что мне с тобой сотворить. Думаю, о твоей подружке нам придется забыть — Васенька и Юра бывают очень грубы с женщинами.
Из-за плотно закрытой двери раздался нечеловеческий визг, и снова все затихло.
— Вот что тебя ожидает, если ты вдруг заупрямишься и откажешься честно отвечать на мои вопросы. Все понятно?
Кряхтя и постанывая, Белка промывал глаза, но силы кивнуть в ответ нашел. Жгло нещадно, хотя большую часть соли уже удалось смыть.
— Итак, вопрос первый и самый главный — кто тебе рассказал о тритоне?..
Возможно, если бы Федор случайно не обмолвился за завтраком о тритоне, никакой бы трагедии и не вышло, но этим утром, намазывая на ситный хлеб сливочное масло, он как бы между прочим невпопад сказал:
— Я тут в шалмане на днях зависал, кой-какие слухи узнал.
— И какими же слухами полнится русская земля? — спросила Прянишникова.
— Ванька-Белка ищет какую-то редкую штуку, мол, стоит миллион золотом.
— Что за штука? Корона российской империи?
— Ага, вроде того. Амулетик какой-то, на ящерицу похожий. Как-то там название говорили, щас вспомню. Тритон, вот. Даже картинку дали.
Он порылся в кармане и достал сложенный вчетверо кусок папиросной бумаги.
— Полюбуйтесь.
Рисунок выполнен был, что называется, под копирку. Несмотря на неопытную руку и лишние украшательства, Эмма Павловна сразу поняла, что это за штука.
— Откуда это?
— Да бог знает. Говорит, купец какой-то разыскивает, он, наверное, и дал.
— Немедленно узнай, где этот Белка живет. Мне срочно нужно с ним поговорить.
Федор вышел из-за стола и отправился исполнять каприз хозяйки. Хозяйка же предалась воспоминаниям, полным ужаса и сладкой неги. Несколько лет назад, будучи владелицей артефакта, позволяющего ориентироваться в пространстве, что твой Чингачгук, Эмма Павловна сколотила приличное состояние, просто переставляя вагоны на железнодорожной станции. Правда, вскоре она его потеряла по причине неадекватности мужа. Он покончил с собой, полиция, хоть и подозревала мадам Прянишникову в преступном деянии, доказать ничего не могла, к тому же Эмма Павловна удачно изобразила апоплексический удар.
Помогал ей во всем именно артефакт. Он будто нашептывал, что и когда делать, а мадам Прянишникова просто плыла по течению и получала удовольствие от того, что происходит. Она даже не расстроилась, что потеряла все состояние, потому что это тоже пошло на пользу общему событию. Пока о ней все забыли, полагая, что Эмма Павловна прикована к постели, она заново сколотила капиталец, правда, состоял он в основном из товаров первой необходимости. Зачем ей столько мыла, спичек, круп, свечей, муки и прочего, она не понимала, пока однажды не прочитала в газете, что знаменитая коллекция туземных амулетов Булатовича будет передана Российским географическим обществом в дар Эрмитажу. Ей сразу припомнился разговор с неким Эберманом, который знал Булатовича; возник образ предмета —
Правда, Федор на ту пору испугался проникать в Зимний. Как ни давила, как ни заставляла мадам Прянишникова, никто не мог отважиться на такой отчаянный и дерзкий поступок. И тогда она стала рассказывать про общее событие сыновьям.
Со старшим, Кириллом, Эмма Павловна потеряла связь сразу после гибели мужа, Кириного отца. Кирилл все реже приходил в увольнительную домой и старался как можно меньше общаться с маменькой. Младший, Леша, очень тяготился этой размолвкой и готов был пойти на что угодно, лишь бы примирить маму и брата. Эмме Павловне ничего не стоило убедить его проникнуть в сокровищницу Эрмитажа и найти коллекцию. Чтобы все прошло гладко, муравья своего она передала Лешеньке, «на удачу». Муравей сам посоветовал ей так поступить.
Больше она мальчиков не видела. Через неделю томительного ожидания пришел однокашник Кирилла, Скальберг, и сказал, что во время штурма Зимнего дворца ребята попали в руки к пьяным матросам и погибли.
В этот момент Эмма Павловна поняла, что ее надули, что никакого общего события нет и ее мальчиков тоже нет. Она выгнала Скальберга взашей и долгое время сидела одна взаперти, переваривая свое горе. А потом начала мстить. Всем без разбору. Она собиралась заставить страдать весь мир, чем не общее событие?
За три года горе по мальчикам притупилось, если бы не фотография, она бы даже начала забывать их лица. Махинации, спекуляция, контрабанда — все это стало для нее отдушиной, и она уже смирилась со своим положением.
И вдруг — тритон. Получается, мальчикам тогда удалось выкрасть коллекцию? Получается, Скальберг ей все наврал? Может, это он убил мальчиков?
В это время Федор пришел и сказал, что знает, где находится Белка. Федор взял самых расторопных и жестоких своих подручных, и они поехали посмотреть на этого Белку, который держит в страхе весь город.
— Кто тебе рассказал о тритоне?
— Поручик! — шипя от боли, ответил Белка.
— Ах, пору-учик? — удивленно пролепетала Эмма Павловна. — Только не он! — Потом, немного помолчав, спросила: — А кто это?
— Не знаю.
Холодная вода на какое-то время давала облегчение, но стоило перестать промывать — вновь начинало жечь.
— Это неправильный ответ, — сказала тетка.
Белка почувствовал на затылке руку Федора — и тут же приложился лбом о водопроводный кран. Звон в ушах, кровь из рассеченной брови — и спокойный голос Эммы Павловны:
— Вспоминай, кто такой поручик.
— Мент.
— Вот как? А твои дружки знают, что ты с ментами якшаешься?
— Он ненастоящий мент. Шофером у них работает, все вынюхивает, нам потом рассказывает.
— Оборотень, значит, — поняла тетка. — Ну и что он тебе про тритона рассказывал?
— Ничего. Сказал, дорогая штука, купец какой-то может за нее миллион золотом дать. Предлагал сначала барыг опускать, думал, может, у них у кого-то есть эта штука.
— Вот как? А почему он так думал?
— Он не говорил. Он вообще почти ничего не говорил — придет, наговорит гадостей, даст совет какой-нибудь и сваливает сразу.
— Где вы с ним встречаетесь?
— Не встречаемся уже. Раньше по пятницам в шалмане, а потом он ко мне завалился, как вы сейчас, и права качать начал. Он подумал, будто это я велел мента замочить.
— Какого мента?
— Скальберга.
Если бы у Белки не слезились глаза, он бы увидел, что тетка изменилась в лице.
— А ты, значит, не убивал?
— Да не я это! Все уже знают, что это Шурка-Баянист со своими подпевалами!
— Так Баянист вроде под тобой ходил.
— Да тупой он, как валенок, накосячил пару раз, я и завязал с ним работать. Он уж год как сам по себе.
— Ладно, допустим, я тебе верю. А зачем этому поручику Скальберг нужен был?
— Говорю же — не знаю. Он мне вообще говорил легавых не трогать, чтобы, значит, они мстить не начинали.
— Умный, мерзавец. И где же мне его найти?
— Он хитрый, гасится ото всех. Мы его раз десять пытались пропасти, он все время уходил.
— Выглядит как?
— Ну, он такой… ничего в нем нет, только глаза.
— Что с глазами?
— Болят, — огрызнулся Белка и снова плеснул водой себе в лицо. — Цвет его глаза меняют. То обычные, а то голубой с зеленым.
— Глаза меняют цвет? — переспросила Эмма Павловна.
— Да. Я сам охренел, как увидел.
— А еще что?
— Ничего…
Эмма Павловна задумалась.
— И что, ты вот так легко отказался от миллиона? — спросила она после непродолжительного молчания.
— А где он, тот миллион? Он мне все уши тем миллионом прожужжал: миллион, миллион, миллион. Хоть бы копейку я с того миллиона увидел.
— И не увидишь. Федор, я сейчас уйду, ты здесь прибери…
— Стойте! Я знаю, как он выглядит! Могу на Лассаля с вами прийти, — заорал Белка.
— Зачем ты мне? Сама приду и найду этого твоего поручика, если ты мне не свистишь.
— Как ты его искать будешь, ты же не знаешь, какой он из себя! Только я с ним дело имел, больше никто!
— Какая разница? Найду шофера с разными глазами.
— Он же не всегда с разными!
Эмма Павловна усмехнулась:
— Жить хочешь?
— Кто ж не хочет?
— Подружка твоя.
Белка прислушался. Тоськи больше не было слышно.
— Так чем же ты можешь оказаться мне полезен?
— Хабар! Весь хабар отдам!
Эмма Павловна рассмеялась:
— На что мне твой помоечный хабар?
Крыть Белке было нечем. Он видел, как размытая фигура страшной Эммы Павловны растворяется в пелене слез, застивших глаза. Федор надавил Белке на плечи и поставил на колени.
— Ты не бойся, я быстро.
В это время в комнате, куда Васенька с Юрой увели Тоську, раздалось два негромких хлопка.
— Все, отмучилась, болезная. — Федор покопался в ящике с ножами и достал большой, для нарезания хлеба.
— Брось нож, петух, — послышалось из-за спины.
Федор и Белка обернулись. Белка почти не видел Тоську, слезы продолжали течь, но он догадывался, что выглядит она не лучшим образом.
— Э, лярва, брось пушку! — давящим голосом сказал Федор. — Добром прошу!
— Хрен ты угадал, — сказала Тоська.
Стреляла она, видимо, через подушку, потому что хлопало совсем негромко. Первые две пули ушли в молоко — Белка услышал, как лопнуло стекло в буфете и посыпалась битая посуда. Зато две другие попали в цель — Федор хрюкнул и упал рядом с Белкой на пол.
Тоська уронила револьвер на пол и запричитала:
— Ванюрик, не виноватая я! Не знаю, как они нас нашли!
— Заткни хайло.
Минут пять Белка еще отмачивал свои глаза и вроде проморгался. Хаза превратилась черт знает во что, но страшенней всего было смотреть на Тоську — вся в крови и синяках, левый глаз совсем затек, щеки распаханы бритвой, как и плечи, и руки, и все остальное.
Белка распорол наволочку, обильно смочил ее самогоном и попытался обработать раны. Тоська зашипела, как кошка, и оттолкнула его.
— Я сама.
Она взяла тряпку и велела:
— Лей.
Запахло сивухой. Тоська материлась, плакала, но смывала с себя кровь. Белка думал, что если сейчас чиркнуть спичкой, то они оба полыхнут, как факелы. Но было совсем не до курева, требовалось срочно остановить кровь.
Перевязав порезы всем, что только нашлось на хазе, Белка оделся, зарядил револьвер и натянул сапоги.
— Куда ты? — спросила Тоська.
— Не ты, а мы. Одевайся, надо валить отсюда.
На улицу они буквально выпали. Во время спуска по лестнице из раны в боку Тоськи хлынула кровь. Тоська завыла и запросилась обратно, но Белка взял ее на руки и потащил. Запнувшись за порог, он потерял равновесие, открыл дверь головой Тоськи, и они упали на мостовую. Выматерив друг друга и весь белый свет, они встали, и Белка вновь взял Тоську на руки. Они надеялись поймать какое-нибудь коляску или автомобиль.
Словно на заказ, за углом стоял грузовик. Белка подбежал к кабине и заорал:
— В Мариинку, быстро!
В кабине сидела какая-то здоровенная баба и щуплый шофер. Баба посмотрела на Белку и растерялась.
— Как вы здесь… — начала она. Белка сразу узнал голос Прянишниковой.
Он отпустил Тоську, вынул револьвер и направил ствол бабе в лоб.
— Выметайся.
Эмма Павловна, все еще в ступоре от неожиданного появления Белки, начала вылезать.
— Эй, ты, за баранкой, — предупредил Белка, — дернешься — пить не сможешь, все в дырки выливаться будет.
Эмма Павловна еле-еле вышла из кабины, едва не наступив на Тоську. Белка грубо отпихнул ее в сторону и помог подруге сесть в машину.
В это время Прянишникова побежала. Она бежала неуклюже, ее рыхлое тело тряслось, и казалось, что бежит не женщина, а студень… но бежала она достаточно быстро. И при этом орала:
— Помогите, убивают!
Белка выстрелил, не целясь, и умудрился промазать. Второй раз — тоже мимо. Он плюнул и бросился догонять. Но не успел он сделать и десяти скачков, как взревел двигатель и в машине что-то бахнуло. Белка обернулся и увидел, что тело Тоськи с простреленной башкой выпало из кабины на тротуар. Грузовик поехал. Нога Тоськи зацепилась за дверь, и ее тело потащилось рядом с подножкой, подпрыгивая на брусчатке и оставляя густой багровый след, похожий на варенье. Потом нога все же отцепилась, и грузовик, проехав по Тоське задними колесами, оставил ее лежать у бордюра.
В это время Прянишникова уже нырнула за угол. Белка плюнул и бросился за ней. Когда он добежал до угла, Эмма Павловна проворно заскочила в какой-то подъезд. Белка тоже поднажал и вбежал внутрь.
Попав в темный подъезд с ярко освещенной улицы, Белка на мгновение оказался слеп и глух — в ушах отдавалось только биение сердца. Пытаясь сдержать одышку, он прислушался к темноте. Было тихо. Сбежала, тварь!
Белка бросился к черному ходу и попробовал выйти во двор. Дверь не шелохнулась, видимо, с наружной стороны забили. Куда в таком случае делась жирная тетка? Неужели хватило ума и сил взбежать по лестнице? Времени на это у нее почти не было, но жить захочешь — полетишь. Он начал подъем, осторожно, на цыпочках, чтобы не услышала. Поднявшись на один марш, он попытался прижаться к шахте лифта, чтобы взглянуть наверх, и уловил едва заметное движение в самой кабине, замершей на первом этаже.
Спускался Белка еще тише. Почти не дыша, подкрался он к лифту и резко открыл дверь. Прянишникова сидела на загаженном полу.
— Ну что, догнал? — ухмыльнулась она. — Торжествуй, чего молчишь?
Он ничего не сказал, просто выпустил злобной бабе в лицо весь оставшийся барабан и быстро ушел прочь. На улице уже начал скапливаться народ, и издалека бежал патрульный, отчаянно дуя в свисток.
Если первую свою зиму советская власть пережила еще на запасах, сделанных Временным правительством, то во вторую зиму все трещало по швам. Углем Петроград в должной мере не затарился, продуктов не хватало, теплой одежды тоже, замерзал водопровод.
Леннарту Себастьяновичу, живи он в квартире один, было бы гораздо проще. Мог бы сварить себе каши, запарить чаю, иной раз побаловаться бутербродом или испечь в таганке картошки. Но эти простейшие удовольствия — погреться у огня, когда холодно, и поесть, когда голодно, были труднодоступны. Обоняние у людей обострилось настолько, что могли уловить, на каком этаже варят затируху, да еще и на каком топливе — на подписке журнала «Нива» за 1914 год или на толстых французских романах.
Все осложнялось еще и тем, что накануне этой тяжелой зимы неизвестно откуда вывалился Эвальд. Правда, выглядел он странно. Леннарт Себастьянович его даже не узнал сначала. Длинная, в пол, юбка, ботинки с высокой шнуровкой, тужурка, вязаные беретик и муфточка.
— Вы к кому, барышня? — удивился Эберман.
— Дядя, я к вам. Я Эва, — сказала девушка вкрадчивым голосом.
— Эва? — старик ухватился за дверной косяк. — Что с тобой?
— Впустите, я замерзла.
— Да-да, заходи.
Все соседи мигом высыпали в коридор.
— Кто это? — ревниво спросила Татьяна, мать четверых оглоедов.
— Этя! — показал на гостью пальцем самый маленький и сопливый из отпрысков Татьяны.
— Племянница приехала.
— Вижу, что не племянник, — сказала Татьяна. — Шалава?
— Как вы смеете?! — возмутился Леннарт Себастьянович.
— Я только спросила. У меня муж, между прочим, а тут — эта.
— Чем такой, какой у вас, муж, так лучше и вовсе никакого, — отрезал Леннарт Себастьянович и увлек «племянницу» в свою комнату.
Заперев дверь на щеколду, он показал пальцем — говори тихо, подслушивать будут. Эвальд объяснил на пальцах, что хочет спать. Дядя Леннарт подбросил в камин немного дровишек (ими его Скальберг обеспечивал) и погасил свет, взяв обещание, что утром Эва все ему расскажет.
Утром, чтобы нормально поговорить, Эвальду пришлось сопровождать дядю на улице. Все знакомые интересовались, что за девушка, и дядя Леннарт охотно говорил, что племянница, а сам только и ждал, когда же Эвальд объяснится.
Когда они наконец остались наедине, Эвальд рассказал, что на самом деле никуда из Петрограда не уезжал. Он прикрывал генерала Юденича.
Николай Николаевич Юденич, некогда командующий Кавказским фронтом, после отставки жил в Петрограде. Был он у Временного правительства в опале, однако это не значило, что большевики приняли бы его с распростертыми объятиями. Все свои средства Юденич по совету банковских служащих обналичил еще до переворота и тогда же был готов покинуть страну, но жена слегла с какой-то экзотической хворью, и отъезд задержался. Потом случилась революция, Николай Николаевич остался в Петрограде на нелегальном положении.
Эвальд об этом узнал совершенно случайно — столкнулся на лестнице. Семейство Эберманов жило на предпоследнем этаже доходного дома Первого русского страхового общества на Каменноостровском. Если бы Эвальд не проучился три года в артиллерийском училище и не знал весь российский генералитет в лицо — прошел бы мимо и не обратил внимания. Но в этом невысоком одутловатом мужчине в невзрачном потертом пальтишке и измятой шляпе Эвальд признал человека, разгромившего Энвер-пашу, выигравшего сражение под Эрзерумом и занявшего Трапезунд.
Эвальд сразу вспомнил, что дворник их в прошлом — фельдфебель лейб-гвардии и участвовал в Памирской экспедиции, как и сам Юденич. Наверное, пристроил Семеныч бывшего командира по-тихому в самые верхние апартаменты, где никто уже год не живет. Тогда Эвальд еще не знал, почему отставной генерал от инфантерии не уехал, и был крайне удивлен. Он отыскал дворника и поведал о своих подозрениях. Семеныч чуть его не прибил, но Эвальд поклялся, что никому не проболтается. Да и кому рассказывать — два дня до отъезда оставалось, родители спешно распродавали имущество.
Но вдруг Эвальда посетила дикая мысль — задержаться. Остаться вместе с генералом и помочь ему покинуть страну. Как бы в искупление того случая с ограблением Эрмитажа. Смерть братьев Прянишниковых произвела на него ужасающее впечатление, все эти пять дней он ходил как пыльным мешком огретый — он впервые увидел, как умирают люди. Поэтому, когда семейство Эберманов село в поезд, следующий до Гельсингфорса, Эвальд незаметно ускользнул от родителей, занятых младшими детьми, и выскочил из уходящего состава.
Так началась его нелегальная жизнь в Питере. Чтобы меньше привлекать внимания, Эвальд придумал себе женский образ — вот где пригодились его артистические способности. От матери остались несколько париков, которые она решила не брать, старые ботинки, юбка, в которой она ходила в церковь, кое-что Эвальд перешил сам… и даже испугался, до чего похож на юную девушку. Он решил, что делать женскую грудь не стоит, потому что станет выглядеть слишком привлекательно. Вместо этого он ссутулился, немного взъерошил волосы на парике и стал похож на нескладную гимназистку.
И Семеныч, и генерал, и его адъютант, который тоже помогал бывшему командиру, сначала очень испугались, что Эвальд остался. Не хватало еще с мальчишкой связываться, тем более — переодетым. Но супруга Юденича взяла Эвальда под защиту: если хочет помогать — пусть помогает.
И Эвальд помогал. Доставал продукты и лекарства, собирал информацию, доставлял газеты — советские и зарубежные. Раздобыл для Николая Николаевича профессиональный грим, несколько бород и усов, парики, и теперь генерал сам мог выходить на улицу без риска быть опознанным. Жил Эвальд в дворницкой, с Семенычем, которому тоже помогал по хозяйству.
Самое смешное, что в том же подъезде, где на нелегальном положении проживали Юденичи, поселился и один из членов Комитета революционной обороны Петрограда, ставший после начальником Особого отдела ГубЧК Комаров. Лучшего прикрытия для генерала было не найти — в подъезде никогда не производили обысков и проверок.
Когда жена Николая Николаевича окончательно поправилась, встал вопрос об отъезде. Подложные документы, по которым Юденич с женой и адъютантом должны были покинуть Россию, сделали в посольстве Швеции еще до разрыва дипломатических отношений, и связным служил тоже Эвальд. Его звали с собой, но Эвальд отказался, только попросил отправить письмо родным в Швецию. Николай Николаевич обещал вернуться и освободить Петроград. И он даже попытался это сделать и не дошел до Питера каких-то двадцать километров, но это произошло уже потом, в 1919-м.
А пока Эвальд решил вернуться к дяде, потому что на дворника Семеныча начинали косо поглядывать: живет с какой-то молоденькой девицей, она его Гаврилой Семенычем величает, он ее Евкой… что у них там за жизнь такая непутевая? Поэтому Эвальд поспешно покинул теплую дворницкую и отправился к дяде Леннарту.
Леннарт Себастьянович оказался в безвыходном положении. Куда ему девать племянницу без документов? Соседи тоже станут думать бог весть что. И тут снова на помощь пришел Скальберг. Он не только помог сделать новые документы, согласно которым Эвальд стал Евой Станиславовной Ригель одна тысяча девятисотого года рождения, происхождения мещанского, но и во всеуслышание объявил Еву своей невестой, и она переехала к нему. Тогда же Ева и устроилась работать в Эрмитаж, где нужны были грамотные сотрудники с хорошим почерком.
Вроде, все опять наладилось и пошло своим чередом, но накануне нового 1920 года Ева прибежала с работы сразу к дяде Леннарту.
— Дядя, признавайся — ты взял тритона?
— Что? — испугался Леннарт Себастьянович.
— Я знаю, что ты взял тритона. Больше некому.
— Почему некому? А Скальберг?
— А почему ты спросил про Скальберга? Откуда ты знал, о каком тритоне я спрашиваю?
Леннарт Себастьянович испуганно смотрел на «племянницу».
— Я не мог удержаться. Ты расскажешь Скальбергу?
— Что я могу ему сказать? Что он идиот и не посмотрел, сколько всего предметов в портфеле? Мы их, по-моему, и не пересчитывали, так оставили. Ты ведь знал все про эту коллекцию?
— Не все, только про тритона. Я даже Булатовича видел, как тебя.
— Тогда расскажи.
— Зачем?
— Затем, что какой-то человек эту коллекцию ищет. И если он узнает про тебя, боюсь, нам всем не поздоровится.
— Он из чека?!
— Хуже. У него глаза разного цвета.
И Эвальд рассказал о визите к Бенуа человека с голубым и зеленым глазами. Человек выглядел вполне обычно, но от него исходила опасность, и Бенуа после его визита казался жалким и испуганным. Эвальду удалось подслушать их разговор.
— Что же делать? Что делать? — а потом, будто опомнившись, спросил: — А откуда ты знаешь, что я взял именно тритона?
О, Эвальд знал. Став каталогизатором музея, Ева Станиславовна Ригель много времени уделяла изучению картотеки, в которой проводила большую часть рабочего времени. Раньше времени управившись с бумажной работой, она искала следы коллекции Булатовича. Ее просто распирало любопытство узнать, за чем же все-таки они тогда влезли в Зимний дворец и за что погибли братья Прянишниковы.
Бумажный след Ева обнаружила сразу, нашла опись коллекции и поняла, что речь идет об амулетах вроде того, какой носил «на удачу» Лешка Прянишников.
Нашла Ева и более позднюю опись, по которой возвращали коллекцию чекисты. И сразу увидела, что одной позиции — тритона — не хватает. Сначала, конечно, Ева начала подозревать Скальберга — ведь это он возвращал сокровища. Но потом от этой идеи пришлось отказаться, потому что это совсем не походило на Шурку. Он сильно изменился, дома ночевал редко, большей частью гонялся за жуликами и бандитами, и Ева жила в его комнате одна. Разумеется, она обшарила в комнате каждый уголок, но дома у Скальберга была только кровать. Ни стола, ни стула, ни шкафов, ни полок. Раз в неделю он отдавал постельное белье в стирку, сам шел в баню, там же отдавал в стирку всю свою одежду и исподнее. У него не было ничего, зачем ему еще какая-то безделушка?
Дядя Леннарт повинился и просил никому не рассказывать.
Однако все открылось само по себе. К Скальбергу в феврале 1920-го пришли с обыском чекисты, обалдели от спартанской обстановки и забрали на допрос. С допроса Шурка вернулся угрюмый.
— Ты чего такой? — спросила невеста.
— Ты знаешь, что дядя нас всех надул?
— Что?
Шурка рассказал, что его тягали на допрос по поводу возвращенных сокровищ. Оказалось, что в Эрмитаже кое-что не стыковалось — пропал один предмет из коллекции Булатовича.
— Может, Кирилл на ходу из портфеля вынул? — предположила Ева.
— Ничего он не вынимал, он у меня все время перед глазами маячил.
— Ну, я тогда не знаю…
— Не юли, все ты знаешь. Видела эту штуку?
— Видела.
— Ее уже ищут. И не только чекисты.
Оказывается, у Скальберга было полным-полно своих людей в уголовной среде. Через них он узнал, что какой-то купец через Ваньку-Белку разыскивает тритона и готов платить за него миллион золотом.
— Понимаешь, что это значит? Стоит твоему дяде где-то засветить предмет — и ему голову оторвут вместе с этим тритоном. И тебе заодно, если под руку попадешься. Не посмотрят, что баба, а то еще и попользуются.
— А что делать?
— Возвращать в музей. Подбросишь там тихонько, глядишь, при новой ревизии обнаружите, обрадуетесь находке.
— Дядя не согласится.
— Я его охранять не буду, так и передай, — пожал плечами Скальберг. — У меня и без него проблем хватает.
Разумеется, Эвальд передал этот разговор дяде. Леннарт Себастьянович хоть и перетрусил отчаянно, но все же расставаться с предметом не хотел. Тритон казался ему единственным, ради чего стоит жить.
— А этот твой визитер, Иванов… — задумчиво спросил Богдан, когда они вдвоем с Евой уже подошли к дому дяди Леннарта. — Ты помнишь, как он выглядел?
— Даже нарисовать смогу.
— Если ты такая талантливая, чего в проститутки подалась?
— Из любви к искусству. Классический театр сейчас в загоне, в моде экспериментальные постановки…
— Ага, вот ты и экспи… то самое, короче. Я вот думаю — этот твой Иванов не мог убить Скальберга?
— Дурацкий вопрос.
— Почему?
— Ну кто сейчас «не может убить»? Сейчас все всех убивают, легко и просто. Ты же наверняка кого-то убивал?
— Приходилось.
— Вот все так и думают — приходится, мол. Одного, другого, третьего. Или ты, или тебя. Ну? Ведь так же, скажи?
— А ты тоже убивала?
— А я — нет.
— Значит, можно и не убивать?
— Можно. Но никто не знает как. Есть человек — есть проблема, нет человека — нет проблемы.
— Ладно, идем. Ты уверена, что твой дядя не запаникует?
— Спокойно, что я, дядю не знаю, что ли?
Дяди дома не было. Дома вообще царила подозрительная тишина — и в коридоре, и на кухне, и у соседей.
Рука Богдана потянулась к талисману, но в это время страшный удар обрушился ему на голову.
Белка обманул мадам Прянишникову, сказав, будто ему так и не удалось выследить поручика. Он никогда и не пытался его пасти, по крайней мере — всерьез. Пару раз он пускал за ним хвост, но только ради того, чтобы поручик его заметил и выказал свое недовольство. После этого выпасать поручика перестали, чтобы он расслабился.
Как только их пути с поручиком разошлись, он решил подстраховаться и устроил за бывшим своим подельником слежку, чтобы знать, где его искать, если вдруг поручику придет в голову глупость развязать язык.
Этим утром, когда события вдруг посыпались одно за другим, один из наводчиков Белки, Витька Шустрый, стоял на площади Лассаля и ждал, когда закончится дежурство поручика. Он обратил внимание на беспокойных легавых, заметил трупы, которые выносили и закидывали в грузовик, и все это было настолько интересно, что он едва не пропустил выход мента из здания.
Шел поручик сначала очень медленно и неуверенно, будто только что проснулся. Шустрый знал, что это может быть уловкой, и потому решил дождаться, пока между ними образуется приличный зазор, чтобы не бросаться в глаза. И оказался прав. Свернув на Ракова, поручик проверился и далее очень бодро пошел в сторону Московского вокзала, где он снимал комнату.
Держась буквально на пределе видимости, Витька следовал за поручиком и про себя молился, чтобы мент шел домой. Хотелось спать и жрать, но, не доведя клиента до какого-то адреса, бросать слежку было нельзя.
Как назло, домой поручик не пошел, а ломанулся по Лиговской в сторону Обводного. Шустрый шел по другой стороне улицы, то отставая, то приближаясь, и проклинал продажного мента самыми страшными проклятиями.
С Лиговской они свернули на Расстанную, и тут поручик закричал:
— Леннарт Себастьянович! Леннарт Себастьянович! — и бросился кого-то догонять.
Приглядевшись, Витька увидел, что поручик обнимает за плечо какого-то старика с тележкой, загруженной всяким хламом. Старьевщик слушал поручика, кивал, а потом пошел с ним, оставив тележку на тротуаре. Витька в нерешительности замер и стоял, пока мужчины не скрылись за углом. Тогда он прибавил ходу и побежал.
Поручик выскочил из-за угла, как чертик из табакерки. Шустрый влетел ему лицом в грудь.
— Глаза разуй, придурок, — обругал поручик Витьку и пошел прочь.
Витька застыл, ни жив, ни мертв, и, чтобы не вызывать подозрений, все же свернул. И сразу наткнулся на тело старьевщика. Старик сидел, опершись спиной о стену, глаза его закатились, рот был открыт.
— Эй, дядя, — Шустрый слегка толкнул старьевщика. Бездыханное тело завалилось набок. Витька сначала отпрянул в ужасе, а потом припустил в шалман, только пятки засверкали.
— Убил старьевщика? — удивился Белка. — Зачем?
Он пришел в шалман буквально перед Шустрым и теперь внимательно слушал. Видимо, утро у Белки тоже выдалось то еще — лицо разбито, глаза красные. Но держался он бодро, если не сказать — зло. Ему явно хотелось какого-то действия.
— Не знаю, — ответил Шустрый.
— Эй, кто-нибудь знает, кто такой Леннарт Себастьянович? — крикнул Белка.
Знала Люська Впритык. Она щипала на рынках и в трамваях, а также в пунктах по приему стеклотары, там она часто встречала Эбермана.
— И чего в нем такого?
— Не знаю, дед и дед.
Тут фамилию Эберман вспомнил хозяин шалмана, Мойша-Молдаван.
— Мошенник был экстра-класса, — сказал он. — Закатывал благотворительные балы, забирал кассу и поминай как звали.
— А чего так опустился?
— Так это вам понт нужен, а старые мастера скромно живут, потому их и не ловят.
Что-то близкое к пониманию забрезжило у Белки в голове.
— К нему, быстро!
Дальше работали по многажды отработанной схеме: стук в дверь, предъявление бумажек, вызов понятых — и основательный шмон в комнате. Жил мерзавец Эберман и впрямь скромно — ни цацек, ни мехов, ни тряпок, только какой-то ключик за иконой.
— Есть ключ — значит, где-то замок. Ищите! — сказал Белка.
Тайник нашел Сергун, наугад сунувшийся в камин. Ключ идеально подошел к замку, но — внутри оказалось пусто. Белка выругался.
— Так вон, Евка идет, племянница его, — кивнула в окно соседка, вызвавшаяся в понятые. — С нее и спрашивайте. С хахалем идет. Не успели Скальберга схоронить, а она уже с другим.
До Белки дошло. Тритон этот хранился у Эбермана, Скальберг, сука легавая, водил шашни с его племянницей и прикрывал старьевщика. Поручик как-то об этом узнал, сразу срубил с хвоста Белку и хотел забрать цацку в одно рыло. Забрал или нет? Сейчас выясним.
Всех соседей загнали в комнату соседки и велели сидеть тихо и не дышать. Сергун с Мерином спрятались в тамбуре и ждали, пока племянница с хахалем войдут.
Как только парочка вошла в квартиру, Сергун ударил хахаля по затылку рукояткой нагана. Девушка взвизгнула, ей тут же заткнул рот Мерин. Тут же к ним вышел Белка.
— Так, кто здесь у нас? — спросил бандит. — Ты племянница Эбермана?
— А вы кто?
— А мы — это Иван Тихонович Белов, по прозванью Белка. Не слыхала? Где цацка, говори!
— Какая цацка?
— Тритон! Вспомнила?
— У дяди.
Белка ударил девицу по лицу. Несильно, так, чтобы почувствовала, кто здесь главный.
— Поручик его прикнокал, поняла?! Зажмурился твой дядя! И ничего при нем не оказалось! И вы щас с хахалем зажмуритесь, если я не узнаю, где тритон. Мерин, обшмонай ее.
— Не надо! — испугалась девица. — Он у меня.
— Давай сюда!
Девица порылась в вязаной сумочке через плечо и вытащила оттуда черный фланелевый кошелек. Белка вытряхнул содержимое себе на руку.
Цацка оказалась холоднющей, будто со льда, но при этом приятной на ощупь — будто жучок в кулаке щекотала кожу.
— Вот те нате хрен в томате, — удивился Белка. — Ну и хрень. И почему она такая дорогая?
— Не знаю, — пискнула девица.
— А кто знает?
— Он, — и девица ткнула пальцем в хахаля.
— А он кто?
— Покупатель. Сказал, что миллион может дать.
— Такой сопеля? Сергун, подними его.
Сергун нагнулся, ухватил парня за шкирку и поднял. Белка несколько раз шлепнул покупателя по щекам.
— Эй, просыпайся, приехали.
Парень открыл глаза, с трудом сфокусировал зрение на Белке — и снова закрыл.
— Эй-эй, не спать! — Белка снова похлопал хахаля по лицу. — Меня сегодня неласково разбудили, и я сам никому спать не дам. Говори — сколько стоит тритон?
Парня здорово штормило. Белка с упреком посмотрел на Сергуна — переусердствовал. Лицо у хахаля вдруг сделалось несчастным, он дернулся, и Белка едва успел отскочить — покупателя вырвало.
— Ну ты свинья… — поморщился Белка.
— Водички бы…
— Перебьешься. Говори — сколько стоит тритон?
— А он у тебя? Ой, мама… — парня снова вырвало.
— Ну и хрень! — лицо у Белки тоже стало несчастным, но он сдержался.
— Триста пятьдесят тысяч дам. Золотом, — сказал парень, отплевываясь.
— Мне говорили, что миллиона не жалко.
— Миллион моя голова стоит, а вы ее сломали, — простонал покупатель. — По доброте душевной я тебя прощу и даже денег дам, но миллион — перебьешься. Буэ…
Белка озадачился. Купец оказался под стать поручику — ничего не боится, гнет свою линию. Не этого ли парня имел в виду поручик?
— Ты поручику миллион предлагал!
— Поручик меня по голове не бьет.
— Мы извинимся. Виноваты, думали, что ты мент.
— Много мне с ваших извинений. Буэ… Вот, видишь — блюю. Это значит — сотрясение мозга. Триста пятьдесят тыщ, ни копейкой больше.
— Давай пятьсот!
— Тогда я приголублю того, кто меня приголубил, в качестве компенсации.
Сергун встретился глазами с главарем — мол, ты же так не поступишь?
— Если в качестве компенсации, то тогда миллион, — решил Белка.
— Договорились.
— Ванюрик, ты чего? — насторожился Сергун.
— Надо, Сергун, надо. Миллион на дороге не валяется. Зато потом можно хоть в Ниццу съездить, голову подлечить.
— Ванюрик, ты чего? Ты же сам сказал…
Белка взвел курок:
— Отдай ствол. Нет, погоди, патроны достань сначала. А то как бы греха не вышло.
Сергун послушно вытряхнул патроны из барабана и отдал наган жертве.
— Повернись, бугай, — сказал покупатель, перехватывая наган за ствол. Когда Сергун послушался, он со всего маху врезал бугаю по затылку. Сергун закатил глаза и упал в блевотину. — Хорошо-то как стало, — покупатель вернул ствол Белке.
Бандит в этом уверен не был.
— Жду вас через неделю на Стрельне, — продолжал купец. — Деньги будут упакованы…
— Ну-ка, тормози, — оборвал его Белка. — Никаких через неделю. Сегодня ночью или никогда. И не в Стрельне, а в Лигово.
— Вы в своем уме? Я и триста пятьдесят за день не соберу. Будьте разумны — я прошу вполне реальный срок. К тому же я в Лигово никого не знаю, не могу же я…
— Слушай меня, фраер. Компенсацию ты уже получил, и условия сделки определяю я.
— Почему это вы?
— Потому что у меня краля твоя. И если ты начнешь выкобениваться, она до завтра тебя не дождется.
— С чего вы решили, что она моя краля? — усмехнулся купец. — Делайте с ней, что хотите.
— Мерин, отрежь ей ухо.
Девица завизжала, Мерин осклабился и полез за ножом.
— Ладно, раскололи, — сознался парень. — Оставьте ее. Ева, не бойся, я все сделаю.
— Вот так лучше. Золото ты явно не на поезде повезешь, так что ждать тебя будем на развилке Петергофского и Таллиннского. Ровно в полночь. Все понял?
— Все.
— И учти, если ментов приведешь… — Белка чиркнул себя по горлу большим пальцем.
Кое-как вернув Сергуна в чувство, бандиты ушли, уводя с собой Еву. Богдана снова вырвало, и он направился на кухню умыться. Из комнаты опасливо выглядывали соседи, но выходить не решались.
Несмотря на зверскую боль в голове, в мыслях у Богдана воцарилась редкая ясность. Все сложилось. Какой же он был дурак, что не надел петуха, мог бы и без этого мордобоя обойтись, но зато теперь он все понял. И от понимания этого голова болела все больше. На всякий случай он повесил талисман на шею. И вовремя, потому что хлопнула входная дверь и в квартиру влетел кто-то еще.
— Иванов, я здесь, — крикнул Богдан.
Шаги стали тихими.
— Не крадись, я без оружия.
— Откуда мне знать? — послышался голос из коридора.
— Ниоткуда. Я знаю, что ты за тритоном пришел.
— Он у тебя?
— Нет, у Евы… или как там его… они только что ушли.
— Я тебе не верю.
— Не верь, мне-то что.
Незнакомец потоптался в коридоре.
— Что здесь произошло?
Богдан потрогал огромный шишак на затылке.
— Да так, деловые переговоры.
— Не стреляй, я захожу.
Некоторое время они молча разглядывали друг друга.
— Это ведь не ты Скальберга убил? — спросил Богдан.
— Нет, — ответил Иванов.
— А старика зачем?
— Он сам. Сердце не выдержало.
Богдан кивнул. Теперь все окончательно прояснилось.
— У Белки в Лигово малина? — уточнил он.
— Да.
— И ты там был?
— Был, — кивнул Иванов.
— Мне очень туда нужно. Отведи, а? Только ты и я.
— Зачем тебе?
— А я любопытный. Я теперь все-все знаю, только где бандиты прячутся, не догадался еще. А остальное могу рассказать.
— Только быстро. Я тороплюсь.
— Я тоже. Но должен я хоть с кем-нибудь поделиться? На самом деле все просто…
Решение, сам того не подозревая, предложил Эвальд. Он сказал, что никто не может знать, что тритон — у дяди Леннарта. Коллекцию Булатовича спер не он, возвращал тоже не он, а что хранилась она в дядином тайнике — так об этом только четверо знают, и им болтать о своем преступлении смысла нет никакого. Так что не стоит беспокоиться.
Беспокоиться Леннарт Себастьянович не перестал, но зато придумал, как себя обезопасить. В Скальберге и Эвальде он ни капли не сомневался, а вот жадные Куликов и Сеничев дядю Леннарта тревожили. И однажды, устав от постоянного ожидания предательства, Леннарт Себастьянович зашел в пивную, где играл на баяне душегуб Шурка Андреев.
— Есть дело на сто тыщ, — сказал дядя Леннарт.
Некоторое время Шурка-Баянист имел с самочинщиками общие дела и мог сработать «под Белку», чтобы не вызывать подозрений у уголовки. Леннарт Себастьянович не был мокрушником, но иного способа избавиться от опасных свидетелей, кроме как убить Сеничева и Куликова, не видел. На цене Баянист и Эберман сошлись быстро, и к концу мая оба клиента зажмурились, как полагается: наглухо и с уведомлениями.
Вот только облегчения Эберману это не принесло. Опасения потерять тритона росли и множились. Ему казалось, что Скальберг слишком пристально за ним наблюдает, иногда в окне напротив Леннарту Себастьяновичу мерещилось лицо сыскаря. Шурка и вправду проявил беспокойство: передал через Эвальда, что Ванька-Белка, по всей видимости, пронюхал про артефакт и всем сейчас грозит опасность.
Леннарт Себастьянович занервничал — неужели Скальберг догадался? Эвальд, расценив переживания дяди как страх перед Белкой, сказал:
— Дядя Леннарт, ты что, не понимаешь? Ты сейчас вообще в полной безопасности. Если к тебе до сих пор никто не пришел, значит, Куликов и Сеничев не проболтались. Жаль, сбежать за границу не успели, так бы можно было слух пустить, что они с собой тритона увезли, поди проверь. Ну да ладно, Скальбергу скажем, что вернули предмет на место, и все снова станет по-старому.
Ну конечно! Если Скальберг исчезнет, все подумают, что он и украл предмет! На него ведь падало уже подозрение! Дядя Леннарт радостно потер руки.
Услышав имя Скальберга, Баянист сначала усомнился. Скальберг слыл неприкасаемым — еще никому не удавалось застать его врасплох. Но Леннарт Себастьянович сказал, что сам приведет его.
Шурка клюнул сразу. Еще бы — дядя Леннарт чуть ли не на коленях к нему приполз просить прощения за упрямство и рассказал, что разговаривал с девицей, которая работает на Белку, и эта девица сильно обижена из-за несправедливого дележа и готова сдать пахана.
На встречу Скальберга повел сам дядя Леннарт. Конечно, адрес Шурке не понравился, но он был переодет, с повязкой на щеке и с накладной бородой.
— Последний этаж, квартира прямо, — сказал Эберман, открывая дверь в подъезд. — Как зайдешь — махни через окно. Если не махнешь — сразу за милицией побегу.
Шурка покачал головой — мол, дядя Леннарт, какую чепуху ты несешь — и скрылся в подъезде. Больше Эберман его не видел. Однако кошмар для дяди Леннарта на этом не закончился. Утром Эвальд, который давно уже жил у дяди, — тот боялся оставаться один — выглянул в окно.
— Чекисты шумят, — еле слышно сказал он. — Наверное, записку нашли.
— Чекисты? Какую записку? — не понял спросонья дядя.
— Которую я от тебя Скальбергу передавал, помнишь? С приглашением на встречу. «Шурка, приходи завтра в 8 часов вечера на Таиров переулок, дом 3, где ты получишь важный материал по интересующему тебя большому и таинственному делу». У тебя, дядя, настоящий талант.
— Ты прочитал?
— Конечно. Дядя Леннарт, ну неужели ты думаешь, что тебе самому пришло в голову, что надо избавиться от Скальберга и тех двоих?
Эвальд не был похож на самого себя. До сих пор он выглядел мягким и нежным, но вдруг стал твердым и грубым. Он смотрел дяде в глаза и не моргал.
— Ты? Что ты сделал? — испуганно пролепетал Леннарт Себастьянович.
— Я? Ничего. Я только подсказал тебе, как следует поступить, чтобы стать невидимым. Ты, как умный человек, правильно воспринял мои намеки, и вуаля — мы теперь одни.
— Ты меня заставил!
— Нет. Ты все решил и сделал сам, я лишь подсказал тебе направление.
— Но зачем?
— Дядя, рано или поздно все, что знают хотя бы двое, становится известно всем. Я просто решил сократить риски. Я ждал три года, надеясь, что Советы загнутся. Похоже, что они пришли надолго. Опытные генералы и солдаты не могут сокрушить безграмотное быдло, видимо, эти перемены нужны кому-то, кто выше всех нас. Я хочу провести конец времен в уютной и благоустроенной стране, ни в чем себе не отказывая. Я даже вас готов забрать. Отдайте мне тритона. Я скопирую в музее какое-нибудь золотое кольцо или камень, все, что угодно, и мы будем богаты до конца своих дней.
Была в словах племянника такая сила, что сердце Леннарта Себастьяновича дрогнуло, и он отдал артефакт племяннику. Удивительно, но ему стало легче. Будто таскал на себе тяжкий груз и вдруг освободился. А потом вновь затосковал.
— Баянист, — сказал он.
— Что — Баянист? — спросил Эвальд.
— Если его поймают, он меня сдаст.
— Не сдаст.
— Почему?
— Во-первых, пока его еще поймают. Во-вторых, даже если поймают, что он скажет? Вас кто-нибудь видел вдвоем?
— Н-нет.
— А раньше вы были знакомы?
— Тоже нет.
— Его слово против твоего. Я всегда подтвержу, что ты никогда не встречался с этим баянистом. Ну, а в-третьих, очень скоро мы уедем, и никто нас не найдет.
— Правда?
— Конечно. — Эвальд вновь стал таким, как был, — мягким и нежным. — Я уже приготовил несколько вещичек, довольно компактных, чтобы можно было вынести из музея. Мы уедем в Финляндию, а оттуда нам весь мир будет открыт.
Леннарту Себастьяновичу ничего не оставалось, кроме как верить племяннику. У племянника же были совсем иные планы, и спасение любимого дяди в них не вписывалось. К этому времени он почти подготовился к бегству. Но все же, чтобы уголовка не вышла раньше времени на дядю Леннарта, Эвальд побывал в пивной и передал Баянисту записку: «Если попадешься — держи язык за зубами, плачу вдвойне. В Крестах есть свой человек, он выведет».
В бывшую «Асторию» Эвальд ходил не просто так — потешить самолюбие. Он ждал именно иностранца, чтобы украсть у него документы. Опоить какого-нибудь венгра или американца, стащить документы, вклеить свою фотографию и пересечь границу. А за границей все решает золото. Он станет богатым и переплюнет даже Астора, в честь которого названа гостиница. Да что там — он купит и Астора, и его алмаз «Санси», он будет богаче Креза, Мидаса и Соломона!
Иностранцев долго не было. Приходилось иметь дело со всякими командирами и совдепами, ждать, пока они напьются вусмерть, раздевать догола, а утром щебетать — «ух, какой ты!» и убегать. Воровать он не решался — ему нужен был постоянный доступ в «Асторию», а попавшись на воровстве, можно было забыть о пути на свободу.
В тот день, когда Богдан его выследил, Эвальду повезло — он с ходу подцепил англичанина, изрядно уже нализавшегося. Они мило щебетали друг другу всяческие скабрезности, и англичанин предложил уединиться.
Язык его уже заплетался, и Эвальд решил — вот он, шанс. Он помог горе-кавалеру дотащиться до номера на третьем этаже, и тут кавалер вдруг ожил, начал позволять себе лишнее и случайно обнаружил, что Эвальд не совсем то, чем кажется. Иностранец впал в ступор. Он ждал чего угодно, но такой пассаж сбил его с толку.
— What is this? — спросил иностранец, глядя на бутафорский бюст.
— Surprise! — Эвальд жалко улыбнулся и бросился бежать.
Молодой человек, отмазавший Еву от чересчур бдительного швейцара, оказался навязчивым, но небезынтересным. Он был не тем, за кого себя выдавал. Эвальду даже почудилось, что незнакомец его караулил. Особенно подозрительными показались разные глаза спасителя — зеленый и голубой, которые он старательно прятал за цветными стеклами пенсне. Необходимо было выяснить, кто этот парень и чего хочет.
Такого количества спиртного, которое выдул за один вечер разноглазый, на памяти Эвальда еще никто не мог выпить. Парень мешал всё подряд, глотал самогон, ликеры, вино и водку и никак не падал. Как бы не пришлось и от него драпать, думал Эвальд, уводя разноглазого в комнату. Но любопытство брало свое.
Выяснить удалось только то, что у незнакомца тоже имеется артефакт. Эвальд некоторое время боролся с желанием снять амулет, но побоялся разбудить. Чтобы хоть как-то компенсировать потерянный вечер, он забрал весь выигрыш кавалера и ретировался.
Утром он собирался бежать. Подозрительная активность вокруг раздражала, и следовало менять место обитания. Махнуть в Москву, туда все перебирались. А там, глядишь, и иностранца охмурить можно будет или фальшивый паспорт справить… Эвальд пришел в музей и стал выгребать из закутка в картотеке скопированное за четыре дня золото. Хм, за золото можно и не фальшивый, а очень даже настоящий паспорт сделать!
И вдруг такое разочарование — не успел. И чутье ведь не подвело — ментом оказался вчерашний спаситель. Пришлось вести его к дяде. Может, там получится отбояриться…
Богдан разливался соловьем. Он понимал — найти малину в Лигово невозможно. Иванов — единственный, кто знает, где хаза бандитов. Нужно было во что бы то ни стало расположить к себе поручика, чтобы он привел Богдана к банде.
— …А когда он от Белки узнал, что ты его дядю прихлопнул, но на квартиру не заглянул, наш друг сразу понял — ты побежал за ним, в Эрмитаж. Да что-то задержался. Ты где несколько часов мотался?
— В Эрмитаже снова комиссия была из чека, — ответил Иванов. — Долго ждать пришлось, пока они там все обследуют. У Бенуа снова истерика — чекисты ищут такие же предметы вне коллекции. Дзержинский какой-то особый отдел организует по изучению этих артефактов. Он сначала не поверил, что Ева — вовсе не Ева. А потом рассказал, что ее жених увел. Это ты жених?
— Я.
— И что делать будем, жених?
— Тебе нужен тритон? Забирай, мне его к делу не пришить. А мне нужен этот клоун ряженый и Белка.
— Откуда я знаю, что ты меня ментам не сдашь?
— Ниоткуда. Мы прямо сейчас едем к Белке, вдвоем.
— Я и один справлюсь.
— Нет.
— Странный ты какой-то, — сказал Иванов. — Мне бы тебя придушить, но слишком любопытно, что ты дальше делать будешь. Идем.
Массовой гибелью заключенных и наркотическим опьянением дежурной бригады в этот день не обошлось. Вернувшись со встречи на конспиративной квартире, Кремнев узнал еще о двух происшествиях, случившихся почти одновременно на противоположных концах Лиговской.
На углу Лиговской и Бассейной перестрелка. Сначала нашли труп застреленной, а потом раздавленной автомобилем женщины, на Бассейной. Убийца потом погнался за другой женщиной и настиг ее в подъезде дома на Преображенской, где застрелил прямо в лифте. Лица у второй нет, первую же, раздавленную, сразу опознали по татуировке. Антонина Миловидова, она же Тоська Шило, любовница Ваньки-Белки. Выяснилось, что буквально за несколько минут до гибели она была смертельно ранена в мансарде на Лиговской, 1. Там же нашли трупы трех мужчин, предположительно Федора Штукина, он же Федор, Василия и Юрия Ляпуновых, они же Ляпа и Бурый.
Известие заинтересовало Сергея Николаевича. Что это за роковые страсти с двумя женщинами и тремя уголовниками? И кто вторая баба? Очень интересно. Пока там не закончили работать криминалисты, Кремнев выехал к ним.
Сальников и Кирпичников с учениками уже осмотрели женские трупы и теперь возились в мансарде.
— Ну, что у нас плохого? — спросил Кремнев.
— Тут, судя по всему, было логово у Ваньки-Белки, — сказал Аркадий Аркадьевич. — Снаружи, смотрите — доски наколочены, вроде как забита хаза, а дверь открывается легко. Они еще и лестничный пролет захламили, чтобы никто наверх не поднимался.
— А вы как это богатство нашли?
— А как и вы — по следам крови.
Аркадий Аркадьевич открыл дверь и пригласил Сергея Николаевича внутрь.
— Тут какая-то античная трагедия разыгралась, типа «Медеи» еврипидовой. Кровищи море. Пожалуйте наблюдать альковную сцену.
Они прошли в спальню. Широкая кровать, вся скомканная и залитая кровью, а поверх еще и перьями усыпанная, напоминала скорее бойню на птичнике, чем любовное гнездышко. Два мертвых тела со спущенными штанами валялись по обе стороны постели, тоже усыпанные перьями.
— Тоську перед смертью здорово приласкали, в том числе опасной бритвой, вот этой, — Аркадий Аркадьевич ловко подцепил пинцетом с пола окровавленный инструмент. — Судя по всему, у нее под матрацем хранился револьвер.
Кремнев огляделся. Действительно, гильз нигде не было видно.
— Когда эти господа немного отвлеклись от парикмахерской деятельности, Тоська успела достать оружие и убила обоих.
— Через подушку, чтобы внимания не привлекать, — понял Кремнев. — Отчаянная баба.
— Не то слово. Видите кровавые следы? Тоська проходит на кухню с другой подушкой, стреляет два раза, промахивается, целится лучше и убивает Федора. У Федора в руках нож. Вы что-нибудь понимаете?
— Полагаю, что Федор с подельниками вычислили, где прячется Белка, и решили его навестить, — пожал плечами Кремнев. — В который раз убеждаюсь, что информированность в криминальной среде многократно превышает таковую в органах правопорядка.
— Меня вот еще что смущает, Сергей Николаевич, — подал из коридора голос Сальников. — Следы. Женские туфли. На Тоське были ботинки.
— Вторая женщина? — удивился Кремнев. — Думаете, та, из лифта?
— Надо будет у нее подошвы проверить. Если это она, должны остаться частицы известки. Но готов спорить, что это она.
— Погодите… — Кремнев вспомнил утренний разговор с Перетрусовым. — Алексей Андреевич, труп женщины из лифта уже в морге?
— Думаю, что да, — ответил Сальников.
— Сдается мне, что мы ее тоже очень быстро идентифицируем. Или я что-то путаю, или в лифте не кто иная, как сама мадам Прянишникова.
Асы уставились на коллегу.
— Она же парализованная, — высказал общую мысль Кирпичников.
— Отнюдь. Бодра и полна сил… была, если я правильно все понял.
— Она что, в мокрушницы подалась? В атаманши?
— Полноте, Аркадий Аркадьевич, они все сейчас масть меняют. В любом случае труп нужно дактилоскопировать и сравнить отпечатки. У нас ведь имеются отпечатки Прянишниковой?
— Имеются, — ответил Сальников.
— Тогда я своего протеже навещу. Удачи вам, господа.
— Увидимся, Сергей Николаевич.
Протеже, как называл очередного своего выученика Кремнев, делал обход. Почти все домочадцы родились слепыми и глухими, так что на свидетелей полагаться не приходилось. Все, что было известно о трагедии, агенты знали со слов уличной пацанвы.
— Машина стояла там, на Бассейной. Мужик с бабой на руках выпали на Лиговскую, потом он потащил будущий труп…
— Андрей, вот давай без этого — «будущий труп», «бывший человек». Ты сыскарь, а не репортер бульварной прессы.
— Извините, Сергей Николаич. Словом, мужик бабу потащил на Бассейную, увидел грузовик, потребовал везти в Мариинку. Выгнал из кабины другую бабу, та побежала, мужик за ней. В это время первую бабу, которую мужик на руках нес, из машины водитель вытолкнул и переехал ее. Мозги — на пол-улицы.
— Подробности не смакуем.
— А мужик за бабой другой все равно гонится. Та в подъезд, он за ней. Может, если бы в том подъезде черный ход не заколотили, она б сбежала, а так — четыре выстрела в башку, вся кабина в красном.
— Не смакуем.
— Вот и все. Но писать протокол не получится — свидетелей все равно нету.
— Оформишь как донесение осведомителя. Все у тебя?
— Все.
— Выясни, что за автомобиль, куда поехал. Ему сейчас надо отмыться — наверняка и кабина в крови, и все остальное. А я пока на Лассаля. И давай уже, закругляйся здесь — работы много.
Вторым происшествием была смерть старьевщика с Тамбовской. Тележка стояла на Расстанной, сам старьевщик в полулежащем положении найден на Тамбовской, напротив своего дома. С виду смерть была от естественных причин, куча народу сразу опознала покойника как Леннарта Себастьяновича Эбермана, и тело увезли в городской морг, оставив сообщение соседям.
Смерть второго старого знакомца за одно утро Сергея Николаевича насторожила. Такие пары не могут быть случайными. Кремнев приехал в морг. Там ему сказали, что вскрытие старику еще не делали, но, судя по внешнему виду, преставился от сердечного приступа. Чтобы переварить и сопоставить два этих события, сыщик решил пройтись до конспиративной квартиры и дождаться там Перетрусова, с которым договорился встретиться в два пополудни.
Но Перетрусов не пришел ни в два, ни в три часа. Это еще более обеспокоило Кремнева, и он вернулся на Лассаля.
Там его ждало третье известие: на квартиру Эбермана совершено разбойное нападение.
— …А я такая говорю — вон, Ева идет, она все знает, — причитала соседка. — Заходят они такие…
— Она что, не одна была?
— С кавалером была, ага. Заходят они такие, а нас бандюки эти уже в комнате закрыли-и-и… — Баба тихонько принялась подвывать.
У Кремнева уже голова болеть начала. Баба причитала, бесштанная команда пацанов бегала кругами вокруг сыщика и орала как оглашенная.
— Уймите детей, мешают, — попросил Сергей Николаевич.
— А ну, быстро заткнулись все! — От грозного окрика мамаши даже сам Кремнев слегка присел. — Пока бошки не поотрывала!
Мелочь как ветром сдуло.
— Сколько их было?
— Кого? Бандюков? Три штуки. Я ж не знала, товарищ, они ж бумажками своими потрясли — обыск, говорят, Эберману делать будем. А вы как хотите, а я завсегда знала, что этот Эберман — буржуй недобитый. Одно слово — еврей.
— Он швед, — машинально поправил Кремнев.
— А какая разница?
Спорить Кремнев не стал. Его интересовал спутник Евы.
— А что за кавалер-то был?
— Евкин-то? Ну, такой, ничего себе, молоденький, ладный весь из себя. Со стекляшками на носу, как у слепого. Я ж его вблизи-то и не видала, нас как в комнату загнали, я и дышать боялась. Малых в шкаф заперла, думаю — если убивать придут, глаза повыцарапаю.
— Раньше кавалера того видели?
— И-эх, — тяжело вздохнула баба. — Кабы я такого раньше увидела, думаете, жила бы щас со своим паразитом? Ну вот почему Евке этой такой дроля достался, а мне омморок один, а? Уж я бы такого бы держала, да не отпускала…
— Не отвлекайтесь, любезная. Дальше что было?
— Так я ж и говорю: заперли нас. Только и слышно в колидоре-то — ругаются, спорят, Евка визжит. Я думаю — ну, сейчас снасильничают ее, а потом за меня примутся. Им-то, бандюкам, известно, одно на уме. А потом слышу — вроде спокойно стало, ушли. Понятно, выглянули мы, посмотреть. А колидор заблеван весь, и кавалер на кухню в сапогах своих поганых проперся. Слышу — вода потекла, он зафыркал весь. Думаю, ну сейчас как выйду, как наведу шороху! А тут дверь опять открывается, и забегает еще один. Я уж от греха подальше опять дверь на щеколду замкнула, думаю — щас окно открою, на всю Тамбовскую голосить буду. Думала, снова да ладом щас начнется. А они вместо этого на кухне сели и давай лясы точить!
— О чем?
— Да разве оне докладывались?! Я слышу, что нормально говорят, вроде как и убивать никого не собираются. А в колидор все равно выйти боюсь. Сами ж видите — малые у меня все, на кого мне их оставлять-то? На ирода своего пьяного?
Баба опять начала сползать в истерику.
— А второго вы видели?
— Не, темно же, в колидоре-то. Но издаля слышала, что кавалер его по фамилии назвал, вроде Иванов.
— Иванов?
— Я не знаю, не слышала. Где кухня, а где я. И дверь на щеколде.
Кремнев понял, что окончательно запутался. Что Белка искал у Эбермана? Прибежал-то явно не просто так. Зачем напал на племянницу? И почему оставил в живых кавалера? В том, что в роли кавалера выступал Перетрусов, Сергей Николаевич почти не сомневался. И уж совсем непонятно, откуда вывалился этот Иванов.
Пока Сальников и Кирпичников колдовали в комнате Эбермана, Кремнев прошел на кухню. Если этот неизвестный Иванов тоже прискакал к Эберману, значит, старый мошенник представлял интерес не только для Белки. Перетрусов и неизвестный Иванов сидят на кухне, потом вместе куда-то уходят. Богдан должен знать, что скоро на квартиру приедет уголовка. Он должен оставить сообщение, незаметное для собеседника.
— Алексей Андреевич! Аркадий Аркадьевич! — позвал Кремнев.
Коллеги пришли на кухню.
— Как вы думаете, где можно оставить сообщение, на виду, но незаметно.
Асы огляделись. Запыленное окно, пол немыт, побелка на стенах уже обтерлась и изрядно засалилась. Водопровод и печь вне подозрений. Мебель: захламленный буфет, кухонный стол, накрытый газетами, заляпан; несколько табуретов вокруг.
— Можно карандашом на столе написать, — предложил Кирпичников.
— Только что смотрел, нету надписей, — ответил Кремнев. — Да и как ему писать — руки-то все время должны быть на виду.
— А как еще сообщение передать, ногами, что ли? — удивился Кирпичников.
— Точно, ногами! — обрадовался Сальников и упал на колени. — Сергей Николаевич, смотрите!
Кремнев не стал бухаться на колени, а просто наклонился.
На грязном полу большими кривыми буквами было выведено — «Лигово».
— Что это? — спросил Кирпичников.
— Сдается мне, это адрес, — сказал, поднимаясь с колен и отряхивая холщовые наколенники, Алексей Андреевич. — Но какой-то слишком приблизительный.
— Лигово… что же, весьма похоже, — согласился Аркадий Аркадьевич. — Кажется, Скальберг говорил, что малина у Белки именно в том направлении.
— Как вы собираетесь искать малину в Лигово без точного адреса? — спросил Сальников. — Там больше сотни дворов, еще больше заброшенных дач. Я там был недавно, удручающее зрелище.
— Если потребуется — весь поселок прочешем, — сказал Сергей Николаевич. — Мы Скальберга потеряли, агентами такого уровня разбрасываться нельзя.
— Там что — один из наших? — спросил Кирпичников.
— Лучший из наших.
Когда они вернулись на Лассаля, Кремнева уже ждали.
— Сергей Николаевич, — сказал дежурный. — Звонили из Лигово, с железнодорожной станции, какой-то Пантелеев. Мокрое, красное.
Кремнев бросился к телефону и потребовал связи.
— Алло! Там у вас наш человек. Да. Пантелеев? Ты нашел? Прямо дом? Таллиннское? А незаметно подобраться можно? Что?! Давно? Оружие есть? Тогда жди нас на станции, отправляемся немедленно!
Кошкин, стоявший рядом, спросил:
— Белка?
— Да, — кивнул Кремнев. — Там Перетрусов. Он сообщение отправил.
Ни один мускул не дрогнул на лице Кошкина.
— Остается лишь дежурная группа, — громко объявил он. — Остальные — проверить оружие и по машинам. Командовать буду сам.
Несмотря на то что день начался из рук вон, Белка окончательно убедился в своем фарте. Подумать только — мог валяться сейчас на Лиговке с отрезанной башкой, если бы у Тоськи, царство ей небесное, не лежала под матрасом волына. А ведь сам Белка еще и недоволен был: мол, что за дела, зачем? Век за тебя, Шило, бога молить буду.
А теперь Белка точно король! Конечно, фраер этот, купец, миллион вряд ли притащит. Но триста пятьдесят косых — всяко разно. Одна малина — не жить им. Сегодня у Белкина настроение не то. У него сегодня личная жизнь не сложилась.
Хотя, если подумать, племянница у старьевщика очень даже ничего себе. Да и Белка сам, несмотря на синяки и ссадины, не самая худшая пара. Да что там — худшая! — любая баба жизнь отдаст за право называться подругой Ванюрика.
На берегу было тепло и спокойно. Затихла в заводи расплескавшаяся было щука, из трубы в доме только-только повалил сизый дым. Все это навевало на Белку романтическое настроение.
— А что, милая, может, ну его в пень, твоего женишка? — спросил Белка, войдя в дом и присаживаясь на диван рядом с напуганной Евой.
— В каком смысле?
— Да ты не бойся, я не обижу. Все знаю, что я с бабами обхождение ценю. Ты меня послушай — зачем тебе этот дрищ сдался? Его соплей перешибешь. Ты держись лучше меня, я мужик надежный, не бедствую, в обществе уважаемый.
— Как вы смеете!
— Да ты не гоношись, подумай лучше. Все равно ж так и так моя будешь, зачем удовольствие себе портить? А не будешь ломаться, мы твоему студентику ничего не скажем.
Ева вжалась в угол.
— Погоди, может, тебе выпить лучше? Я знаю — трезвые-то бабы все ломаются, будто королевы. А винца хлопнут — и тут уже сам не знаю, куда от них деваться, прям на части рвут. Мерин, притащи вина, у нас тут романтика!
Мерин ушел в другую комнату, позвенел посудой и принес бутылку красного.
— Ну, чего стоишь? Открой и выйди, не видишь — барышня стесняется!
Ударом ладони в дно бутылки Мерин выдавил пробку из горлышка. Ухватившись крупными, как у лошади, зубами за пробку, он со звонким чпоканьем откупорил вино и поставил его на стол.
— Предупреди там, чтоб нам не мешали, — велел Белка, и Мерин, закрывая дверь, сально улыбнулся.
Белка взял бутылку со стола и вытер горлышко рукавом.
— Учишь его, учишь, а он обязательно брылами своими всю бутыль обслюнявит, — пожаловался он и сделал большой глоток. — На, пей.
— Я не хочу, — сказала Ева.
— Пей, говорю, не то силой залью! Ну?!
Ева, давясь, сделала несколько глотков.
— Так-то лучше, — Белка бухнулся на диван рядом с Евой и положил руку ей на плечо. Ева попыталась освободиться, но Ванюрик держал крепко. — Да не трепыхайся ты, я ж ведь даже не начал еще. Выпей пока что, самой легче станет.
— Отпустите меня. Я никому-никому не расскажу.
— Милая, я бы отпустил, но вот эти быдланы — они против будут. Мы люди лихие, у нас вся добыча поровну. Меха, тряпки, цацки, бабы — все общее. Нет, конечно, если ты любишь компанию — это я только рад. Но мне обидно будет, если ты им ласку подаришь, а меня вот так грубо отошьешь. А меня обижать ой как опасно! На, выпей еще. Да больше, больше!
Девушке вновь пришлось сделать пару глотков.
— Видишь, ничего ведь страшного, — полушепотом сказал Белка и прижал Еву к себе. — Ну, поцелуй меня. Да не бойся ты, не отравишься!
Сграбастав отбивающуюся девицу, Белкин впился губами в ее рот и принялся шарить по телу прекрасной заложницы руками. И вдруг замер, сжимая в руках упругий кусок ткани.
Дикий вопль страха и негодования пронесся над старицей. Дверь домика с грохотом распахнулась, и на дощатый настил выпала пленница бандитов. Бандиты недоуменно смотрели на своего пахана, ожесточенно трущего губы рукавами и брезгливо отплевывающегося.
— Че, Ванюрик, кусается краля? — спросил кто-то. Все заржали.
— Завали хлебало! — окрысился Белка. — Это не баба, это переодетый мужик.
С этими словами Белкин подошел к поверженной пленнице и сорвал у той с головы парик. Под париком остался ежик светлых волос. Все ахнули, кто-то начал креститься:
— Тьфу-тьфу-тьфу, грех какой!
Вряд ли Эвальд думал, избирая способ маскировки, что может когда-нибудь попасть в такую ситуацию. Даже во время бегства из Зимнего он не чувствовал себя в большей опасности.
— Не трогайте меня, я все объясню!
— Что ты нам объяснишь, паскуда? Что честных мужиков позоришь, племя содомское? — гневно ревел Белка. — Да тебя за это на кол посадить мало.
— Да я же и не напрашивался, — оправдывался Эвальд, отползая от надвигающихся на него мужиков. — Не я же целоваться лез.
— Ах ты мразь! — рассвирепел Белка. — Дай мне, Сеня, финку… Эх, даже жаль, что хахаль твой этого не видит. Посмотрел бы я на его харю.
— Он знает, — сквозь слезы ответил Эвальд.
— Чего?! — обомлели бандиты. — Вы что, совсем, что ли?! Режь его, мужики!
— Да вы не поняли! Не хахаль он мне! — заорал Эвальд. — Когти надо рвать отсюда, это мент был!
Белка вскинул руку вверх — стоп!
— А какого ляда ты его раньше не сдал?
— Думал, от вас убежать сумею.
— Он нас за дураков держит, мужики! Режь его!
— Убьете меня — не видать вам денег!
— Какие деньги?! Сам говоришь, что это мент.
— Да он вам все равно ничего бы дать не смог. Вся ценность в цацке!
— Ага, рассказывай!
— Да послушайте меня, идиоты! — срываясь на визг, выкрикнул Эвальд, и эхо от его голоса разнеслось по всей старице. — Вы все можете стать богатыми, как Рокфеллер, только уходить надо отсюда! Я все объясню, но не здесь!
— А чем здесь плохо? Твой мент только через семь часов приехать должен, время есть.
— Думаете, он до полуночи ждать будет? Он уже весь поселок прочесывает, наверное!
Бандиты посмотрели на пахана. Белка задумчиво теребил подбородок. Потом сказал:
— Нам терять нечего. Объясняй сейчас, пять минут погоды не сделают. Но попробуешь обмануть — мы тебя щуке на прикорм оставим, понял?
Эвальд истово закивал.
— Только мне тритон нужен, чтобы объяснить.
— А вот моего тритона, Ева Станиславовна, трогать не надо, — донеслось с обрыва, и в воздухе завоняло нужником.
Все обернулись на лестницу, по которой спускался поручик.
— И биться сердце перестало, — ухмыльнулся Белка. — Поручик, ты что, не помнишь, что я тебе говорил?
— Помню, — улыбнулся незваный гость. — Только для тебя не поручик, быдло ты подзаборное, а «ваше благородие». На колени можешь не падать, поручик Гурбангулы Курбанхаджимамедов раболепия не признает.
— Парни, на пики его, — приказал Белка, но в это время на мостках стало душно. Даже не душно, а вообще нечем дышать от всесокрушающего зловония, от которого слезились глаза, першило в горле и выворачивало кишки.
— Всем стоять на месте. Вы мне абсолютно неинтересны, и я не собираюсь вас убивать, хотя, признаться, проще и спокойнее было бы перетравить вас здесь, как тараканов, — сказал поручик. — Мне нужна только моя вещь, и я ее заберу. Белка, я тебе говорил — тебя погубит жадность. Теперь ты понимаешь, что я прав, а ты — дурак? По глазам вижу, что ничего ты не понимаешь. Тем хуже для тебя. Отдай тритона, и, может быть, я тебя не убью. Ну?
Поручик слишком долго испытывал чувство превосходства над противником, поэтому немного расслабился и утратил контроль над ситуацией. Да бандиты и сами забыли о Сергуне, которого уложили в дальней комнате отдыхать после жестокого удара по затылку. Сергун очнулся и пытался понять, где он находится. Когда до него дошло, что братва его не бросила и привезла на малину, Сергун исполнился к ним искренней благодарности.
Он встал с широкой скамьи, на которую его уложили, и, покачиваясь, пошел посмотреть, что за шум снаружи. По пути он обнаружил початую бутылку вина и с огромным удовольствием всосал ее содержимое. Стало заметно легче.
И только после этого он увидел в приоткрытую дверь, что все его подельники стоят, безвольно опустив руки, а перед ними качает права поручик, дерзкий не по масти. Сергун оценил вес пустой бутылки, покачав ее на руке, и начал осторожно выходить из дома. Никто его не видел, все взгляды были прикованы к Белке, который доставал из кармана тритона.
— Медленнее, — говорил поручик Курбанхаджимамедов. Он наслаждался триумфом. Сейчас он снова ощутит в своей ладони холод и вибрацию, а потом заставит всех корчиться от удушья.
Тритон лег в подставленную ладонь. В воздухе что-то загудело.
— Эй, — окликнули поручика, и он резко обернулся — для того только, чтобы пустая бутылка от вина врезалась ему в лоб и он без сознания упал на доски рядом с Эвальдом.
Никто не обратил внимания на то, что упали на настил две бутылки вместо одной. Все были заняты тем, что пинали, топтали тело поручика ногами, втыкали в него ножи и заточки. Спустя пять минут обезображенный труп лежал рядом с Эвальдом, а бандиты стояли вокруг и тяжело дышали от усталости.
— Ну, Сергун, ты молодца, — похвалил старик Военко. — Я уж думал, совсем нам хана.
Вместо ответа Сергун громко рыгнул. Бандиты заржали.
— С меня причитается, — сказал Белка. — Ух, фартит мне в последнее время, просто страсть, как фартит. Пошли, накатим по соточке, чтоб расслабиться.
Все его горячо поддержали. Но тут вмешался Мерин. Он взял за шкирку дрожащего от страха Эвальда:
— Ванюрик, с этим-то что делать будем?
Белка, признаться, и забыл о заложнике.
— С этим? Эх, жаль, что не баба, там бы ясно было, что с ним делать. Пусть сначала расскажет, чего хотел. Разожмите кто-нибудь руку его благородию.
Двое бросились исполнять. Кулак поручика оказался крепко сжат и холоден, будто Курбанхаджимамедов, или как он там себя назвал, успел окоченеть.
— Ножом поддень!
— Так отрежу пальцы же.
— Че ты ссышь, будто никому раньше не резал.
— Тогда руку держи. Вот так.
Пальцы один за другим падали на настил. Показался хвост ящерицы, обагренный кровью, потом тело.
— Выдергивай! Есть!
— О, смотрите, а у Фомы глаза цвет поменяли.
— И правда!
Фома отбросил от себя тритона, тот как-то странно упал — тяжело, со стуком, будто гирю уронили.
— Чего, кусается? — засмеялся старик Военко.
Фома испуганно посмотрел на всех:
— Т-током ударило. Ей-богу, не вру. Слышь, Ванюрик, может, ну ее в пень, цацку эту.
— Тебя не спросили, — ответил Белка. — Ну что, барышня? Показывай, чего хотела.
Бандиты снова весело засмеялись удачной шутке.
Именно в этот момент с обрыва донеслось:
— Атас, облава!
По дороге в Лигово Кремнев с Кошкиным опять начали спорить.
— У них Перетрусов, нельзя шмалять во все, что движется, — сказал Сергей Николаевич. — Вообще мне не нравятся все эти ваши силовые операции. Преступника надо брать, как это делал Скальберг — дома, из постельки.
— Я не могу дать уйти бандиту только потому, что мой агент окажется под ударом. В конце концов, Перетрусов не маленький, сам знал, на что идет. Я, между прочим, за чужими спинами не отсиживаюсь, если вы это имеете в виду.
— Я, Владимир Александрович, имею в виду, что вы в войнушку не наигрались, очевидно. Вам все пострелять охота. Уголовный сыск — пора бы уже и запомнить — в первую очередь работа головой, безо всякой стрельбы. Стрельба — это хаос, а хаос — это всегда непредвиденные обстоятельства. А должен быть порядок.
— Да, это война! И все это знают, только вы все время отгородиться желаете, чистеньким остаться. Между прочим, Скальберг моим заместителем был, хорошим заместителем. Не ровен час, меня на повышение переведут, я думал — Шурка прекрасным начальником будет, порядок в городе наведет. Нет, вы на него влиять начали. Если бы не это его чистоплюйство, глядишь, живой бы сейчас был! Все должны знать, что советская власть — это сила!
— Вот! Что и требовалось доказать! Власть — это сила. Поздравляю! То есть вы хотите, чтобы власть боялись. А я хочу, чтобы власть уважали. Искреннее уважение никогда не базируется на страхе. Власть — это закон. Единый для всех!
— Сергей Николаевич, вы что хотите? Чтобы я отменил операцию?
— Я хочу, чтобы вы провели ее осторожно. Ну поубиваем мы всех, а что люди скажут?
— Спасибо.
— Да черта с два. Скажут — приехали чекисты, всех поубивали, не разбираясь. Страха это, конечно, нагонит, но вот уважения — ни капли. Потому что мы служители закона и должны предать бандитов суду, чтобы уже суд решал, что с ними делать. А иначе не закон получается, а кистень! Да-с, кистень!
Спор этот был бесконечным, Кошкин с Кремневым зацеплялись по данному поводу языками через день да каждый день.
Автомобиль остановился у станции. Там уже стояли начальник, патрульный и похожий на мокрую курицу парень одних с Перетрусовым лет.
— Это ты Пантелеев? — спросил Кошкин.
— Я.
— Начальник уголовного розыска Кошкин. Ты нашел хазу?
— Я.
— Далеко?
— Нет, товарищ начальник уголовного розыска, по Таллиннскому, не доезжая до Петергофского.
— На машине быстро доберемся.
— Только не на машине, товарищ начальник. Это дача, к ней дорога насыпная ведет. Если у них кто на стреме стоять будет — вас сразу срисуют, место открытое.
— Что предлагаешь?
— Если тихо по бережку пройти, то можно очень близко подобраться.
— Покажешь дорогу?
— Конечно, — сказал Пантелеев. — А где Богдан?
Кошкин с Кремневым переглянулись.
— Он там, на хазе, — сказал Кошкин. — Поэтому надо поторопиться.
Кинолог с палевым Заветом пошли в передовой группе, вместе с мокрым Пантелеевым, Кремневым и еще парой опытных агентов. Они должны были разведать обстановку, потом подать сигнал основной группе, оставшейся ждать под прикрытием леса на шоссе. Завету отводилась самая важная роль — если бандиты смогут вырваться из оцепления, он должен был преследовать именно Белку.
Кремнева, пока их группа продиралась через травы и кусты, не оставляло чувство тревоги. Слишком легко Кошкин согласился на его план.
— Миленькие, давайте побыстрее, хорошо? — торопил он коллег.
В половине седьмого они наткнулись на Перетрусова. Тот сидел в зарослях ракиты и прислушивался к голосам, доносящимся с дачи. Кремнев едва не умер от счастья.
— Богдан, дурак ты этакий, как же у тебя ума-то хватило?! — шепотом хвалил он лучшего своего ученика. — Я ведь думал — ты прямо в пасть полез.
— Тихо, там другой человек в пасти… — сказал Перетрусов и увидел Леньку. Они только кивнули друг другу, будто виделись всего час назад.
В это время на даче началась потасовка. Видно ничего не было, только слышно: вот на доски с характерным стуком упали две пустые бутылки, и раздался гвалт, словно вороны слетелись на помойку.
— Черт! — выругался Перетрусов.
— Что такое?
— Все, надо идти, они там Иванова убивают!
— Стоять, — одернул ученика Кремнев. — Не спасешь уже и сам все дело испортишь. Девчонка у них?
— У них.
— Сейчас отправим Кошкину весточку и накроем всех сразу.
— Да пока он приедет, тут еще один труп нарисуется!
— Ты знаешь, сколько бандитов?
— Человек пятнадцать, наверное. Может, больше.
— А нас всего шестеро. И что ты хочешь, штурмом их взять, чтобы нас, как куропаток, прихлопнули?
Спорили они недолго. Потому что кто-то заорал «атас, облава!» и началась стрельба. Тут уже выбирать не приходилось, и все шестеро ринулись вперед.
Разумеется, Кошкин не стал ждать сигнала. Он потерпел какое-то время, пока группа Кремнева углубится в лес настолько, чтобы поздно было возвращаться, а потом отдал команду выдвигаться самим.
Кошкин рассчитывал, что если наблюдателя бандиты и выставили, то автомобили, свернувшие на насыпь, он увидит не сразу, так как солнце будет светить в глаза. И Кошкин почти угадал, потому что стоявший на шухере Витька Шустрый, не выспавшийся в прошлую ночь, клевал носом и очнулся, только когда два автомобиля, полные вооруженных людей с красными повязками на рукавах, чтобы во время перестрелки не попасть в своего, остановились перед поваленным забором.
— Атас, облава! — заорал он и тут же упал, сраженный выстрелом в голову.
Началась перестрелка.
Агенты быстро рассредоточились по всему берегу. Огневой рубеж оказался превосходный: дощатый настил под обрывом прекрасно простреливался, однако там имелось несколько укрытий, включая дом на сваях. Лестница, ведущая с обрыва, тоже прекрасно простреливалась, но уже из окон дома, так что воспользоваться этим путём не представлялось никакой возможности.
Очень скоро стало понятно, что бой грозит превратиться в затяжную осаду, а когда солнце сядет, в старице будет достаточно темно, чтобы бандиты могли ускользнуть.
— Отставить огонь, — крикнул Кошкин.
Он схватил картонный рупор и крикнул:
— Белка, ты окружен. Сдавайся, а то гранатами закидаем.
— Нет у вас никаких гранат, давно бы закидали, — послышалось снизу.
— Ах, нету? — сказал Кошкин. — Ладно, сами напросились.
Вниз полетело несколько бутылок. Некоторые разбились, некоторые, подскочив, просто покатились по настилу. В воздухе запахло бензином.
— Считаю до десяти, — крикнул Кошкин. — На счет десять, если никто не выходит с поднятыми руками, поджигаю бензин, и горите вы синим пламенем, твари! Раз! Два!
Внизу заблажили, заматерились, раздалось несколько выстрелов.
— Не надо, не жгите, мы выходим! — закричал кто-то.
Дверь дома открылась, и оттуда, задрав руки в гору, появился Ванька Белка. Вслед за ним с вытянутыми руками из дома вышли еще восемнадцать человек.
— Вот они мы, берите!
— Поднимайтесь вверх, по одному. Руки держать так, чтобы их было видно.
Белка медленно пошел по направлению к лестнице. Кошкин слишком поздно понял свою ошибку: Белка щелкнул пальцами, и кто-то из бандитов бросил на доски зажженную спичку. Раздался хлопок, и бензин вспыхнул. В его пламени все бандиты бросились врассыпную, а агенты, на мгновение ослепленные вспышкой, не успели отреагировать. Через секунду началась беспорядочная стрельба, но чаще в молоко. Внизу еще немного мелькали тени, но быстро исчезли. Кошкин завыл от досады — сам же и провалил операцию.
Но тут из темноты кустов, растущих вдоль берега, раздался истошный вопль и рычание собаки, крики «Не двигаться, руки вверх!», несколько выстрелов и предсмертных криков. Это вмешалась группа Кремнева, которую Кошкин считал бесполезной.
Большинство бандитов застряли в илистой жиже. Тех, кто успел выскочить на твердую землю, задерживала группа Кремнева либо подстреливали агенты Кошкина. Труп Белки с повисшим у него на горле раненым Заветом нашли в едва заметном углублении в береге. Видимо, Ванька давно облюбовал себе маленький схрон на случай облавы и хотел спрятаться, но Завет отыскал его по запаху.
Из агентов никто не пострадал. Уйти удалось двум бандитам, четверых, включая Белку, убили, тринадцать сдались. Труп неизвестного с обрезанными пальцами оказался водителем из уголовки, Ивановым.
— А где Перетрусов? — не понял Кошкин.
Кремнев начал оглядываться — и тоже не нашел ученика. Агент транспортной чека развел руками — нету.
— И племянницы Эбермана нет, — заметил Кремнев.
Уголовники наперебой начали кричать, что никакая эта лярва не племянница, а самый настоящий мужик, переодетый в бабу, чем еще больше запутали сыщиков.
Эвальда Богдан встретил на берегу. Тот, мокрый и жалкий, с отвисшей «грудью» и без юбки, вылезал из воды метрах в ста от дачи, в совсем одичавшем уголке старицы.
— Ну как, от всех свидетелей избавился чужими руками? — спросил Перетрусов.
Эвальд испуганно прижал руки к груди.
— Что тебе надо? — сказал он. — Денег? Я тебе дам золота, сколько хочешь.
— Золота? — усмехнулся Богдан. — Ты не поверишь — я золота много видел, и все мое было, пока не кончилось.
— Я дам тебе столько, что никогда не закончится.
— Сколько ни имей — все мало, — сказал Богдан. — Да ты не трясись, выходи. Я ведь тебе ничего, кроме того, что ты под чужим именем работал, предъявить не могу. Иди на все четыре стороны.
— Лучше убей, тритона я все равно не отдам.
— Не нужен мне твой тритон, мне и свой-то не нужен уже.
— А зачем тогда ждал?
— Убедиться.
— В чем?
Богдан и сам не был уверен, в чем он хотел убедиться. Скорей всего — в себе. Что не пристрелит этого маленького негодяя, не заберет у него артефакт, не получит удовольствия от убийства. Так и вышло — он изменился. Поэтому, широко улыбнувшись, он сказал:
— Проверить, что говно не тонет.
С этими словами Богдан Перетрусов, окончательно убедившись в том, что он действительно стал другим человеком, пошел туда, где его уже начали искать товарищи.
Помимо того что старик Фогель был часовщиком, он имел еще маленькое, но очень прибыльное дело — плавил золото. На ювелира он выучиться не сумел — художественного вкуса не хватало, а вот плавить драгоценные металлы научился и помогал — за умеренную плату, конечно, — обращать ювелирное искусство в аккуратные золотые кирпичики.
Юное создание с вязаной сумочкой через плечо представилось Евой.
— Мне сказали, что вы можете мне помочь.
— Смотря чем, барышня.
— Вот.
Ева залезла в сумочку и достала оттуда увесистый бумажный кулек.
— Что это?
— Мне нужно, чтобы не было россыпью.
Фогель заглянул в кулек. Там было, наверное, штук сто абсолютно одинаковых золотых колечек.
— Вы что, милочка, ювелирную лавку ограбили?
Девушка покраснела.
— Да ладно вам, это не мое дело, я пошутил. Но у меня такса. Я возьму с вас, за вашу красоту, всего десять колечек. Договорились?
— Да, конечно!
— Подождите здесь, пожалуйста, через полчаса все будет готово. По весам проверять будем?
— Нет, я вам доверяю.
— Приятно иметь дело с культурными людьми.
Фогель взял пятнадцать колечек. Все равно эта дура не поймет. Остальное бросил в тигль и зажег под ним горелку. Через десять минут кирпичик был готов.
— Войдите, милая барышня, — позвал Фогель, когда слиток остыл.
Ева вошла в комнату и поморщилась. Да, пахло у Фогеля не слишком приятно, но деньги не пахнут, как говаривал император Веспасиан.
— Это ваше, — он подвинул гостье золотой кирпич.
— Какой большой! — удивилась Ева.
Только сейчас Фогель заметил, что у барышни тоже голубой и зеленый глаза, как у его бывшего постояльца, бандита Сергеева.
— Рад, что смог угодить.
Девушка дотронулась до кирпича. В комнате будто началась гроза — запахло озоном, и на столе вдруг оказалось два одинаковых золотых кирпича. Фогель часто заморгал и даже ущипнул себя, но видение не исчезло.
— Что это? — спросил он.
— Разве вы не видите — это золото.
Девушка сняла с шеи амулет в виде ящерицы и положила в свою сумочку. Глаза ее стали одинакового стального цвета. Она взяла по слитку в каждую руку, приблизилась к онемевшему Фогелю и с двух рук врезала слитками старику по вискам.
Она ушла. Труп старика обнаружили только через неделю, когда дышать в квартире стало нечем. Под матрасом у Фогеля лежали драгоценности, некогда спрятанные в часах мастером Ляйднером-Русским.
Часов в шесть утра сквозь храп напарника и назойливую дробь капели Богдан услышал посторонний звук. Было слышно, как лениво переступает по раскисшему снегу лошадь, как шуршат полозья и брякает под дугой одинокий бубенец.
— Стой, стрелять буду! — Богдан передернул затвор.
От резкого сухого звука дядь-Сила всхрапнул и проснулся:
— Ты чего, Тюньша?
— Богдан я. Сани едут.
Дядь-Сила прислушался.
Возница или спал, или был глухим, а может пьяным, потому что лошадь не остановилась. Сани все так же скрипели.
Подслеповато вглядевшись в дымку раннего мартовского утра, старый красноармеец ткнул пальцем во что-то невидимое:
— Вот она! Сейчас в лог спускаться начнет.
— Кто «она»?
— Лизка, лошадь. Она вчера с обозом в Новодевичье ушла. Вот умная тварь! Она же по этой дороге всю жизнь ходит. Мы с тобой где стоим?
— На кладбище, — Богдан поежился.
— Вот именно. А Лизка покойников сюда без малого десять лет таскает.
— А где обоз?
Дядь-Сила задумался. Продотряд из десяти подвод и семерых бойцов под командованием товарища Рогова ушел в Новодевичье вчера днем. Назад их нужно было ждать не раньше, чем через трое суток. Но как могла отбиться от обоза самая старая и слабая лошадь?
Лизка с жалобным ржанием под тяжестью розвальней шла по склону лога.
— Надо бы, Тюньша, глянуть, чего такое в санях, — сказал дядь-Сила. — Вдруг бомба?
— Богдан я! И нельзя самовольно пост оставлять.
— Так ты и не оставляй. Я фонарь возьму да схожу, а ты смотри в оба.
Сила запалил «летучую мышь», установил стеклянный колпак и, хлюпая по мокрому снегу дырявыми сапогами, отправился посмотреть, с чем прибыла Лизка.
Сначала было тихо. Потом послышался истошный крик дядь-Силы. Богдан не стал разбираться, что случилось, и пальнул в воздух.
Патруль подоспел через десять минут. Двое верховых и трое пеших спустились в лог, помогли Силе вытащить лошадь и сани наверх.
В санях лежало восемь трупов.
У каждого был вспорот живот и выпущены кишки, а вместо потрохов виднелась кровавая каша — в животы и в раскрытые рты продармейцев кто-то глумливо насыпал зерна. Ко лбу товарища Рогова была прибита записка: «Типерича вы нажрались».
Богдана вырвало. Он уже насмотрелся мертвых тел, но такое видел впервые. Лица мертвецов искажала адская мука — видимо, потрошили их заживо.
— Отродье кулацкое, — процедил Гринберг, командир патруля. — Ну, ничего, отольется им. Все отольется.
Едва рассвело, в Сенгилее собрали новый отряд в сотню бойцов под командованием краскома Павлова. Начальник ЧК Казимиров с подчиненным отправились с отрядом, чтобы провести следствие и выявить зачинщиков бунта.
На следующее утро в Сенгилей вернулся раненый чекист и рассказал, что все Новодевичье, а также Уинское и Усолье переметнулись к белым, отряд взяли в плен, а товарищей Павлова и Казимирова расстреляли и бросили в прорубь.
Следующий отряд, в двести штыков, возглавил Гринберг. Богдан с Силой вошли в его состав, однако воевать им не пришлось — в Ягодном красных ждала засада. Гринберга убили на въезде в село, остальных бойцов окружила толпа убого одетых крестьян. В мужицких лицах было нечто такое, что красноармейцы предпочли не стрелять, а отдать оружие.
— Тюньша, драпать нам надоть, — сказал дядь-Сила. — Постреляют нас здесь, как куропаток. И ладно, если постреляют, а ну как на вилы поднимут? Драпать!
— Куда же драпать?
— А все равно, лишь бы отседа подальше. Ну, дунули!
Никогда бы Богдан не подумал, что у Силы, которому далеко за полтинник, такие быстрые ноги. С задранными полами старой солдатской шинели он бежал в сторону леса, взбивая плотный мартовский снег, словно пуховую перину. Богдан едва поспевал за ним и не слышал за спиной ни выстрелов, ни криков, ни проклятий. Он пообещал себе: если спасется — ну ее, к богу в рай, эту войну.
Он спасся.
Но слова не сдержал.
Зима подходила к концу, солнце все увереннее и раньше выбиралось на небосвод. Александр Васильевич Колчак, ожидая начальника разведки с таинственным эмиссаром не то из Азии, не то из Африки, пил чай с главой штаба, генералом Лебедевым, и глядел в окно. «Скоро вторая после революции весна, обновление природы, — думал Колчак. — Кто знает, может, с этой весной народ России одумается и стряхнет с себя большевистскую коросту?»
Штаб только что завершил планирование крупномасштабного наступления на большевиков. Александр Васильевич возлагал на это наступление большие надежды. Смести всех красных, как весенний паводок, смыть обратно в Европу, откуда они пришли.
В дверь постучали.
— Войдите.
На пороге показался начальник Разведывательного отдела капитан Симонов.
— Господин адмирал, разрешите?
— Проходите.
Вслед за капитаном вошел странный человек: высокий, сутулый, в пенсне, слегка подтанцовывающий какой-то лишь ему одному слышной музыке. Потом адмирал поймет, что у его гостя была болезнь святого Витта.
— Знакомьтесь — господин Иванов, — представил спутника капитан.
«Господин Иванов» поклонился. Его усики и бородка агрессивно топорщились, запотевшее пенсне съехало на нос, пухлые щеки алели с мороза.
— О чем вы хотели нам сообщить, господин Иванов? — спросил Александр Васильевич.
— О вещах в высшей степени странных, — сказал «Иванов» по-немецки.
Через пять минут Колчак решил, что «Иванов» не совсем правильно изъясняется на языке Гёте. Гость говорил о вещах вопиющих и возмутительных по глупости и пошлости.
Якобы существуют силы, природа которых человеческому разуму неподвластна, но это не та эзотерическая ерунда, которой увлекалась супруга последнего российского императора, а нечто совсем другое, настоящее.
«Иванов» показал выполненные карандашом эскизы предметов, изображающих разных животных. Там были Орел, Слон, Носорог, Лев, Скорпион и прочие, которых Александр Васильевич не запомнил.
Гость рассказывал, что такие предметы дают владельцу необычайные свойства, иногда — полезные, иногда — не очень.
По его словам, один из таких «зверей» есть у некоего Чепаева, красного командира. Его талисман, Лев, вселяет в хозяина беспримерную храбрость и презрение к смерти. Благодаря Льву Чепаев стяжал славу выдающегося полководца.
— Что за чушь! — воскликнул Колчак. — У нас здесь что — спиритический сеанс? Или, может, вы меня хотите водить за нос, как Распутин императора? Так вот, этого не будет. Прекращайте балаган.
— Александр Васильевич, — мягко, но непреклонно сказал начальник разведки, — я понимаю, что сведения противоречивые и даже неправдоподобные…
— Это бред! Полный бред!
— Но один такой предмет имеется у господина Иванова.
«Господин Иванов», до сих пор теребивший серебряную цепочку от часов, вытянул из кармана металлический брелок, с виду напоминавший не то белку, не то бурундука. В воздухе пронеслась нотка какого-то странного зловония, сначала легкая, но за мгновение набравшая силу. Воздух стал тяжелым, как в нужнике в летний день, дышать стало невозможно, смрад навалился со всех сторон. Все присутствующие, кроме «Иванова», бросились к окну, но тотчас вонь сменилась едва заметным ароматом сирени.
— Что… это? — спросил начштаба, когда способность дышать вернулась.
— Это скунс, американская вонючка, — ответил «господин Иванов». — Предмет, который позволяет изменять состав воздуха. На небольшом расстоянии, к сожалению. Запах и состав воздуха могут стать любыми, лишь бы человек мог их представить.
Александр Васильевич казался подавлен: каким нужно быть человеком, чтобы представить зловоние такой силы?!
— Я сожалею, что мне пришлось столь варварским способом демонстрировать возможности талисмана, — продолжил «Иванов», угадав мысли Колчака. — Этот запах преследует меня с тех пор, как я сидел в невольничьей яме в Средней Азии. Использование артефакта — всегда стресс для нервной системы, и пока не возьмешь под контроль воспоминания, наружу рвутся самые сильные из них. Надеюсь, сейчас, когда вы убедились в правдивости моих слов, мы можем продолжить?
«Иванов» предложил внедрить в дивизию Чепаева агента, который сможет добраться до артефакта.
— Если Лев попадет к вам, ситуация на фронтах изменится самым кардинальным образом.
— Вот так — без людей, без кадров, без ресурсов? — усмехнулся Колчак. — По щучьему велению?
— Александр Васильевич, вы видели, что творит скунс, а ведь это, в общем, весьма бесполезный артефакт, ибо на больших площадях неэффективен. Если бы он умел менять состав воздуха на всем поле боя, я бы мог представить, например, иприт и выйти один против нескольких тысяч солдат.
— Иприт? Это же аэрозоль…
— Тем не менее я способен на это. Именно так я покинул ту яму.
Присутствующие поежились.
— Не стоит бояться, господа, — улыбнулся «Иванов», — если бы я хотел вас отравить, сделал бы это сразу. Надеюсь, это подтверждает мои самые искренние намерения помочь. Что касается вашего сомнения, Александр Васильевич, то могу сказать, что некогда Лев принадлежал
«Господин Иванов» откланялся и вышел.
Какое-то время все сидели тихо, пока Колчак не нарушил молчание:
— Кто мне объяснит — что это было?
Партизанские методы и строптивый нрав Чепаева не раз выводили командарма из себя. Слишком долго Чепаев играл в разбойничью вольницу, слишком многое брал на себя. Окруженный ореолом липовой славы, начдив Чепаев уверовал в свою исключительность и вступал с командованием в пререкания по самому ничтожному поводу, подтверждая славу независимого командира. И все ему сходило с рук, потому что он был эффективен.
Вскоре и другие командиры стали коситься — Чепаеву можно, а нам нельзя? Долго так продолжаться не могло. Фрунзе попытался вывести строптивца из игры, отправив сначала на курсы в Генштаб, а потом оставив томиться в тылу: мол, поутихнет боевая слава, тут мы его и снимем.
Отказ Второй Николаевской дивизии участвовать в подавлении Сенгилеевского бунта как нельзя лучше соответствовал ожиданиям Михаила Васильевича Фрунзе, и он отправил в Реввоенсовет рапорт о неподчинении Чепаева.
Однако приказа о снятии Чепаева с должности не прислали. Вместо этого к Фрунзе приехал председатель Реввоенсовета — Лев Давыдович Троцкий.
— Товарищ Фрунзе, я сейчас с тобой буду говорить о вещах секретных, — сказал он командарму и жестом предложил присесть — мол, иначе упадешь. — Ты уверен, что не испугаешься? Круг информированных лиц очень узок — Ильич, я, Дзержинский, Петерс и Вацетис.
— Я не робкого десятка, товарищ Троцкий.
— Знаю, Михаил Васильевич, знаю. Но тут все слишком, понимаешь… — Лев Давыдович покрутил кистью руки в знак неопределенности материй, о которых предстоит вести речь. — В общем, я сам сначала не поверил.
— Что, святой Грааль?
— Почти угадал. Ну, если ты с такой иронией относишься к Граалю, слушай.
Троцкий рассказал невероятную историю о загадочных артефактах, способных полностью изменить жизнь человека. Эти предметы якобы наделяют хозяев небывалыми силами, позволяют управлять людскими массами и законами природы. Они настолько могущественные, что их изображали на гербах разных стран и знатных фамилий.
— Что за поповщина?! — возмутился Фрунзе.
— Поповщина, говоришь? — усмехнулся Троцкий. — Я тоже так думал.
По словам Троцкого, волшебный амулет есть у Ильича, который на спор убедил Троцкого и Дзержинского, что дважды два — пять.
— Уверяю тебя, мы с Феликсом Эдмундовичем несколько минут были уверены, что он прав. И вот еще странность — когда Ильич своим предметом пользовался, у него глаза становились разного цвета. Один был зеленый, второй — голубой. Не веришь? Твое дело, не верь, но информация секретная. Теперь о главном. С момента образования ВЧК работает отдел по поиску этих самых предметов. Чем больше республика получит их, тем сильнее она станет. И, Михаил Васильевич, к чему этот разговор. Чепаев твой обладает предметом. Судя по агентурным данным, Львом — великой силы амулетом.
— Что же эта вещица делает? — усмехнулся Фрунзе.
— Дает совершенное бесстрашие. И солдатам Чепаева тоже помогает. Смотрят они на Чепая, рвущегося в бой, и рвутся за ним, те за этими, следующие за теми и так далее. А на выходе получается отряд, который не боится смерти! Ты понимаешь, какие преимущества у тех, кто не боится смерти?
Фрунзе понимал. Он сам участвовал в боях и прекрасно помнил то упоение силой, когда смерть уже не страшна и можно делать все, что хочешь. Такое с ним случалось нечасто, но все же бывало. И он знал, что чувство всемогущества — пусть ложное, созданное подавленным инстинктом самосохранения — способно творить в бою чудеса.
— Представил армию, которую ведет Лев? — усмехнулся Троцкий. — Это полезно, фантазировать. А между прочим, львом обладал Александр Македонский. Все мы хорошо помним, каких результатов он достиг. Теперь — у Чепаева.
— Такой могучий предмет в руках мужлана? — сморщился Фрунзе. — Забрать к чертовой матери…
— А вот торопиться не надо, — предостерег председатель Реввоенсовета, — не надо! Ну как твой Чепаев знает, откуда у него такая сила и любовь народная? Ты что думаешь: он вот так легко отдаст тебе то, без чего он — отставной козы барабанщик? Тут надо действовать очень осторожно.
— Да откуда вообще известно, что у Чепаева именно эта… этот Лев? Ерунда же на постном масле! Откуда?
— Агентурные данные, Михаил Васильевич, агентурные данные. Откуда к нему попал талисман, нам самим не понятно, да и неважно это. А вот люди, которые видели Льва, нашлись. Некоторые сами сообщили, некоторым приходилось языки развязывать. Но главный свидетель — бывшая жена Чепаева, Пелагея.
— Где вы ее откопали?
— В монастыре одном пряталась. Красивая баба, между прочим.
— От кого пряталась-то?
— Вот тут самое интересное. Сначала она жила у родителей Чепаева, а потом вдруг детей забрала — и уехала. Мы спрашиваем: почему уехала? Она сказала, что мужа испугалась, он-де в последний раз, когда с фронта приезжал, сам не свой был. Глаза, говорит, разные стали, как у колдуна, зеленый да голубой, и вместе с крестиком на груди — талисман железный. Стали спрашивать, что за талисман. Она на бумажке и нарисовала.
Троцкий положил перед Фрунзе какой-то клок бумаги, на котором химическим карандашом была начертана козявка, отдаленно напоминающая сидящего льва.
— И что мне со всем этим делать? — спросил Михаил Васильевич.
— Это уже ты думай, — Троцкий лучезарно улыбнулся. — Я тебя в курс дела ввел, дальше сам соображай. Попадет Лев к тебе — пользуйся, нам сильная армия нужна. Но если ошибешься, и Лев уплывет к белым — поблажек не жди. Все понял? Тогда успехов тебе, Михаил Васильевич. И помни — это государственного значения тайна, не разболтай!
С этими словами Троцкий покинул кабинет Михаила Васильевича, оставив командарма один на один с полученной информацией.
Думал Фрунзе долго, ошибаться не хотелось. Он не верил во всю эту галиматью с волшебными предметами. Может, под артефактами подразумевалась некая стратегическая информация, которую невозможно взять с боем? Хотя тогда зачем Троцкому сочинять про каких-то львов? Сказал бы прямо, без экивоков.
Когда голова уже заболела от мыслей о Чепаеве, и Фрунзе был готов плюнуть на осторожность и снять начдива, решение вдруг пришло само собой. Не получается придумать силовую операцию по изъятию чертова артефакта? Так надо заслать к Чепаеву агента, а лучше — двоих, чтобы хоть у кого-нибудь получилось. Пока дивизия Чепаева стоит в Николаевске, своих людей к нему не приставишь — он к чужим подозрителен. А вот если отправить начдива в Александров Гай формировать новые части для наступательной операции, ему неминуемо придется брать незнакомых людей.
Когда эта мысль осенила Фрунзе, у него будто гора с плеч свалилась. Он радировал Троцкому, что приступает к операции «Лев».
Оставалось найти надежного агента.
Последней каплей в чаше терпения командующего армией стал резкий отказ Чепаева выдвинуть дивизию в Симбирскую губернию для подавления крестьянского бунта. Этот расклад даже политически безграмотный поймет, не говоря о политработнике Ёжикове.
Что стоило начдиву поднять свою дикую дивизию и утопить кулаков в их собственной крови? Но вместо выполнения приказа Чепаев продиктовал шифровальщику такое послание, от которого даже ординарец Василия Ивановича, Петька Исаев (который сам от сохи и загибал на учениях такие рулады, что мухи дохли) густо покраснел. Самое мягкое выражение, которое использовал начдив, было «любитесь конем».
— У меня половина личного состава из тех мест, мать их так, — бушевал Чепаев. — Они что, хотят, чтобы вся дивизия взбунтовалась? Я им покажу! Собрались, понимаешь, золотопогонники в Реввоенсовете, против своих же воевать заставляют! Да я Ленину! Лично Ленину жаловаться буду! К стенке этот Реввоенсовет!
Реакцию штаба ждать пришлось недолго: Фрунзе пригрозил трибуналом и прочими страшными карами, намекнув, что в селе Балаково стоит небольшой отряд чекистов, как раз по соседству с домом Чепаевых.
Василий Иванович радировал: «Только попробуйте!» Штаб армии замолчал. Это вовсе не означало, что Фрунзе сдался. Возможно, он уже отдал приказ взять семью Чепаева под стражу.
Василий Иванович с каменным лицом ждал ответа. Наконец радиостанция ожила — командующий отдал начдиву приказ оставаться в Николаевске до особого решения Реввоенсовета.
— Я вам еще покажу… — зло прошипел Чепаев и вышел прочь, хлопнув дверью.
Реввоенсовет долго принимал решение. Уже подавили бунт в Сенгилее и окрестностях, уже сошел снег, а дивизия по-прежнему стояла на квартирах в Николаевске. Назначенный комиссаром внутренних дел в уезде, Чепаев терпеть не мог этой должности. Стихией Чепаева был бой, открытое столкновение противников, а тут приходилось следить за соблюдением законности. А какая может быть законность, когда у каждого есть если не винтовка, то наган или обрез, а у некоторых — и «максим» на сеновале?
Все решалось по законам военного времени. Чепаева не оставляло чувство, что расследования и дела шились белыми нитками, и нельзя было дознаться — виноватый ли к стенке встал или просто тот, кто под горячую руку попался.
Сегодня, по счастью, обошлось без расстрельных дел. «Форд» мчал Чепаева с митинга в штаб. Рядом сидел Ёжиков, явно недовольный очередным выступлением начдива.
— Ну, чего насупился, комиссар?
— Вы, Василий Иванович, будто не в Генштабе учились, а в церковно-приходской школе, — фыркнул комиссар.
— Что опять не так?
— Да все у вас одно и то же: пустая говорильня. Что красный боец вынес из вашей речи? Я сам ничего не понял, хотя реальное училище заканчивал.
— А чего им нужно понимать, скажи мне, мил человек? Врага они знают? Знают! Шашкой махать умеют? Да лучше меня умеют! Тут главное — боевой дух поддерживать в бойцах. Такие речи — они самое то! Комиссар у нас ты, вот и рассказывай им про политику и прочее, а я им отец родной, бойцы над речами командира думать не должны.
Василия Ивановича понесло, он высказал дивизионному комиссару все, что думает: и про то, что его боевое формирование не на фронте бьется, а сидит в тылу и разлагается в плане дисциплины; и про то, что кто-то пустил нехороший слух, будто дивизию вообще расформируют за неподчинение Реввоенсовету; и про кулацкий бунт в Сенгилее.
— Я как мог умалчивал про это дело, чтобы мои не взбунтовались, а какая-то тварь все равно разболтала. Это какой там кулацкий бунт, в Сенгилее-то?! Десять раз продналог собрали с одних и тех же — это вам не кулацкий, это голодный бунт. Чем крестьянин землю засевать будет? А если бы мои орлы взбунтовались и пошли против власти?
— Контрреволюционные вещи говорите, товарищ Чепаев, — попытался возразить Ёжиков.
— Чего?! Говорю?! Ладно, любись оно конем, говорю — значит, говорю. Зато не делаю! А остальные-то, погляди, так и бросились в Сенгилей! Вот это и есть самая опасная контрреволюция — своих бить.
— Кулаки утаивали продукты. Голод в стране.
— А у них — не голод? Ты на земле-то жил, комиссар? Лебеду жрал?
— В Питере дети умирают!
— А если крестьянин помрет, кто к сохе встанет? Дети из Питера?! А, что с тобой говорить! — Чепай махнул рукой. — Нахлобучили тебя, политически грамотного, на мою голову, а сейчас еще и начальника штаба какого-то нового прислали, не знаю даже, что за тип, любись он конем.
Ругань стихла сама по себе. Чепай был как сухая солома: распалялся моментально, жарко горел, а потом дунул ветер — и даже пепла не осталось.
Ёжиков стоически вынес отповедь. Он знал, что часы начдива сочтены, что по прибытии в штаб его арестуют, отдадут под трибунал и, скорее всего, расстреляют. Все высказывания Чепаева комиссар записывал и дословно передавал наверх. Для этого Фрунзе и прислал Витю Ёжикова комиссаром в дивизию Чепаева. Каким бы эффективным ни казался чепаевский партизанский метод, такого отчаянного вольнодумца на передовой долго держать не могли: того и гляди, переметнется к белым.
Комиссар никак не мог понять, как этот неотесанный чурбан завоевал славу народного героя и заступника, лихого командира, не знающего, что такое поражение. Василий Иванович был демагогом и смутьяном, скандалистом и матершинником, и даже трехмесячные курсы в Генштабе его не изменили. При этом бойцы обожали начдива, командиры были преданы ему, будто собаки. Даже гражданское население, настроенное против красных, уважало чепаевцев и никогда не отказывало в провизии и ночлеге.
Впрочем, уже неважно: секретная шифрограмма, полученная Ёжиковым накануне, сообщала, что на днях прибудет новый начальник штаба дивизии. Этот начальник уполномочен заменить начдива, и Ёжикову предписывалось оказать содействие в смещении Чепаева. Видимо, придется поить штаб, чтобы вязать Чепаева пьяным, иначе может случиться конфуз.
В штабе было тихо: часовой стоял навытяжку и глазел в пустоту, явно спал, зараза, радист задумчиво грыз карандаш, наблюдая, как ползают по антенне мухи, ординарец нагло валялся на старой софе, подмяв под голову папаху. В воздухе витал запах несвежих портянок.
— Подъем! Белые! — злобно гаркнул Чeпай на ухо Петьке.
Петька подскочил, потянулся сначала за шашкой, потом за наганом, но оружие лежало на столе и дотянуть до него он не мог.
— Опять ночью по бабам шлялся! — Чепаев метал громы и молнии. — Под трибунал пойдешь, шельма!
Петька заметался еще отчаянней, запнулся о сапоги, полетел кубарем на пол, вскочил, едва не забодав Ёжикова, и выбежал в двери.
— Вот! — рявкнул Чепай Ёжикову. — Вот что значит — в тылу стоять. Распустились! Вот она — контрреволюция, похуже всяких колчаков и Деникиных! Что молчишь?! Где твой казачок засланный?!
— Здесь казачок, — раздался с улицы спокойный, полный достоинства и собственной значимости голос. В коридоре послышались шаги. Шел гость как на военном параде — шаг четкий, грудь колесом.
— Здравия желаю, — громко сказал он, щелкнув каблуками и звякнув шпорами на манер золотопогонников.
Чeпай пристально смотрел на прибывшего.
— По приказу Реввоенсовета и при согласовании с командующим Четвертой армией Фрунзе прибыл для исполнения обязанностей начальника штаба Второй Николаевской дивизии…
«Идиоты, — подумал Ёжиков. — Какие в штабе армии сидят идиоты, и в Реввоенсовете тоже! Прислать бывшего золотопогонника начальником штаба в дикую чепаевскую дивизию?! Да этого начштаба сейчас же на ментики порвут! Лицо надменное, форма новая, глаженая, с ромбиком комбрига, сапоги блестят, фуражка со звездой, усищи тараканьи…»
— Ночков, — сказал Чепаев.
— Он самый, — ухмыльнулся новый начштаба.
— Любись ты конем, сам Ночков! Тебя не расстреляли, Ночков?
— Расстреляли, но промахнулись, — начштаба свободно, будто на минуту выходил, прошел в комнату, и они крепко обнялись с Василием Ивановичем. — А ты, гляжу, из фельдфебелей высоко приподнялся, — Ночков взял начдива за плечи и отодвинул от себя. — Наслышан, наслышан! Ох, и худой ты, брат, смотреть страшно. Ну что, будем опять вместе воевать?
— Твою мать, Ночков… — у Чeпая не хватало слов, он разевал рот, как рыба, брошенная на дно лодки. — Я ж думал — тебя тогда…
— Многие так думали, — отмахнулся Ночков. — Потом все расскажу. Тебе, Василь Иваныч, пакет.
С этими словами начштаба отстранился, вытащил из планшета желтый конверт с сургучными печатями и вручил начдиву. Чeпаев немедленно вскрыл депешу, прочитал и сказал:
— Ну что, товарищ комиссар, пакуй вещи, едем в Самару.
Затем выглянул в окно и крикнул:
— Исаев! Петька! Живо надевай портянки и всех командиров ко мне. Дело будет!
Как ни пытался Ёжиков улучить минутку и перекинуться парой слов с начштаба, Ночков увиливал от разговора. Ёжиков бегал туда-сюда, путался под ногами, но сказать, что он — тот самый Ёжиков, который должен во всем помочь, никак не получалось.
Между тем Петька, даже не забрав сапоги, оповестил командиров, и те собрались в штабе аккурат перед обедом. Василий Иванович облокотился о стол и сказал:
— Я и комиссар отправляемся сейчас в Самару, получать инструкции и карты у командарма. Вы вместе с новым начальником штаба — встань, Сергей Иванович, пусть тебя все видят, — так вот, вместе с начальником штаба выдвигаетесь сейчас же в Александров Гай. Там, скорее всего, будет переформирование, а после — на фронт. Я вас в Алтае догоню…
Во всей дивизии началась суета: крики, приказы, конское ржание и веселые матерки бойцов. Начдив с комиссаром сели в драндулет и поехали.
Василий Иванович весело поглядывал по сторонам, а Ёжиков мрачно думал, что его хотят подвинуть. Его, стопроцентного пролетария! И кто? Бывший царский военный специалист Ночков! Пролез, понимаешь, без мыла, подправил, видать, документики. Ишь, нарисовался, белогвардейская морда…
— Ты кого мордой назвал? — спросил Чeпаев.
— Да так… неважно, — ответил Ёжиков и отвернулся.
— Да ты не сердись, комиссар, — примиряющее сказал Чeпай, воспрянувший и радостный после встречи с новым начштаба. — Ночков, конечно, царский офицер, и сукин сын порядочный, но за справедливость всегда стоял горой. Я с ним в Галиции под одной шинелью спал, когда в разведгруппе служили. Ни одного солдата под пулю не подставил, если приказывал — только то, что по силам солдату. Настоящий боец. И, между прочим, он был из вольноопределяющихся, не аристократ. Не то студент какой-то, за бузу отчисленный, не то еще что-то, не упомню сейчас. Так что не буржуй он, как бог свят — не буржуй. Сам за него поручусь, сам на смерть пойду!
Ёжиков сделал вид, что проникся искренностью начдива, понимающе кивнул и натянул козырек на нос, вроде бы спать собрался. Чeпаев пожал плечами: не хочешь — не слушай. Ему было жалко Ёжикова.
Ночков, проигнорировавший комиссара, нашел минуту, чтобы поговорить с Василием Ивановичем. Сразу после собрания командиров начштаба вполголоса сказал ему:
— Ты там держи ухо востро. Фрунзе на тебя шибко сердит, да только руки у него коротки, чтобы до тебя дотянуться. Но комиссара все равно поменять хотят, еврейчика какого-то, Фурман фамилия. Себе на уме, говорят, типчик.
Чeпаев вздохнул. Ёжиков тоже себе на уме, но к нему начдив уже привык. Комиссар — как заноза в заднице, а новый комиссар — цельная клизма! Ну, спи, Ёжиков, может, тебе в другом месте повезет.
Ёжиков не мог заснуть, в голове у него роились мысли одна другой злее. Комиссар понимал, что в Самаре Чепаева возьмут под арест, а его заставят писать рапорт о контрреволюционной деятельности Василия Ивановича. С одной стороны, слыть доносчиком не хотелось. С другой — слишком уж самонадеянным и гордым был начдив, и его спесь с самоуверенностью выводили комиссара из себя.
«Ничего, — думал Ежиков, — ну, перекинут меня в другую часть. Да хоть к тому же Сапожкову! Там развернусь, обо мне еще услышат. А Чeпаев… хрен с ним, с Чeпаевым. Таких, как он, на ярмарке по дюжине за пятак дают. Сейчас пусть хорохорится. В ЧК, небось, по-другому запоет».
— Товарищ Фурман?
— Так точно.
— Товарищ Фрунзе ждет вас.
Митя с легким замиранием сердца вошел в кабинет командарма.
Фрунзе оказался бритым налысо усатым приятным человеком. Когда Митя появился в дверях, Михаил Васильевич встал, широко улыбнулся, обнажив крупные прокуренные зубы, и пошел навстречу молоденькому комиссару, который и пороху-то еще не нюхал.
— Здравствуйте, товарищ Фурман. Как добрались?
— Здравствуйте, товарищ Фрунзе. Спасибо, хо…
— Присаживайтесь. Сейчас будем пить чай.
Открылась дверь, появился секретарь с серебряным подносом, на котором стояли два стакана чая, сахарница с кусковым сахаром, щипчики, ложечки. Секретарь оставил поднос на столе и вышел.
— Угощайтесь, это настоящий чай, не морковный, — пригласил Фрунзе.
Митя был голоден. Всю пайку он отдал замурзанным беспризорникам на вокзале еще в Москве, в животе урчало. Он не заставил просить себя дважды, тем более что к чаю были грудой насыпаны ржаные сухари.
— Итак, — Фрунзе уселся напротив гостя и чинно отхлебнул из стакана. — Вы закончили курсы политработников?
— Так точно.
— И рветесь на фронт?
— Так точно!
— Прекрасно. Ваша анкета мне сразу понравилась. Как вы смотрите на то, чтобы стать бригадным комиссаром?
По счастью, Митя уже проглотил размоченный в сладком кипятке сухарь и не подавился.
— Бригадным?!
— Поймите, у нас жестокая нехватка кадров. Если в малых подразделениях политработников еще могут подменять краскомы, то в крупных соединениях эти должности пустуют. А нам очень нужен комиссар в формируемой в Алтае бригаде. Вы понимаете меня?
— Я готов, товарищ Фрунзе.
— Прекрасно. Товарищ Чeпаев, будущий командир бригады, будет здесь с минуты на минуту.
— Чeпаев? — изумился Митя. — Тот самый, который…
— Да-да, тот самый, который… Хотя надо сказать, что слава товарища Чeпаева все же несколько преувеличена. В связи с этим я и вызвал вас к себе.
Фурман, подавив внутреннее волнение, обратился в слух.
— Видите ли, Дмитрий Андреевич, товарищ Чeпаев в последнее время несколько… хм… оторвался от действительности. Он слишком уверен в том, что его рабоче-крестьянское происхождение — залог его победы и успеха в боях. Не любит военспецов, перешедших на сторону советской власти, не любит интеллигенции, вообще подвержен множеству предрассудков. Ваш предшественник, товарищ Ёжиков, не раз указывал Василию Ивановичу на недопустимость такого поведения. Красному командиру недостойно быть таким ограниченным, понимаете?
Митя истово кивал.
— Так вот, у меня к вам просьба — начните работу именно с товарища Чепаева. Вы же на филолога учились? Привейте товарищу Чeпаеву любовь к слову, к искусству, к знаниям. Покажите, что жизнь — это не только конная атака. Возьмите его в духовный плен. Вы меня понимаете?
— Так точно, товарищ Фрунзе.
— Вот и отлично. И еще. Есть у Василия Ивановича странность одна — не расстается он с одной безделушкой, талисманом в виде льва. Он уверен, что именно этот талисман приносит ему победу. Надо как-то его от этой поповщины отучать. Как только представится удобный случай — заберите у него эту вещь. Заберите и припрячьте. Конечно, он сначала нервничать будет, но потом… ну, вы понимаете.
— Так точно.
В дверь постучали, появился секретарь:
— Товарищ Фрунзе, там Чeпаев. Запускать?
Фрунзе лукаво посмотрел на Митю и громко сказал:
— Запускайте.
Яков Петерс, заместитель председателя Всероссийской чрезвычайной комиссии, вошел в кабинет Феликса Эдмундовича без стука.
— Что у тебя? — спросил Дзержинский, не отрываясь от вороха бумаг.
— Пришла первая шифровка от Белого.
— Внедрился уже, значит?
— Так точно.
— Читай.
Петерс достал из папки шифровку и прочел:
— «Сижу на вокзале. Народу много. Бога нет».
— Чего?
Петерс повторил.
— Что это за галиматья?
— Кодовые фразы.
— А на нормальный язык перевести?
— Э… Внедрился, подозрения не вызываю, объект пока не найден.
— Как мне эта конспирация надоела, Петерс. 15 следующий раз давай без усложнений.
— Есть.
— И эти «есть» брось, не на людях. Как думаешь, справится Белый с заданием?
— Он заинтересован, Феликс.
— Кровно заинтересован?
— Материально.
Дзержинский поморщился.
— Плохо это. Заинтересованность должна быть кровной. Материальное — это пыль, прах. Как там у Некрасова? «Умрешь не даром: дело прочно…»
— «…когда под ним струится кровь», — закончил Петерс.
Дзержинский замолчал, погрузился в раздумья.
— Ладно, Яков, ступай. Пусть Белый делает свою работу, сообщай мне только тогда, когда будут подвижки.
Петерс, не прощаясь, вышел из кабинета. Дзержинский снова погрузился в чтение.
Операция началась.
Башка болит, рубаха вся заблевана, руки холодные трясутся, колени дрожат, сердце колотится… Опоила, ведьма, как есть — опоила.
Лёнька оперся о стену. Ох, как сильно качается стена! Колени ходуном ходят, мутит, пол прыгает то вверх, то вниз. И главное — народ кругом, много народу, и каждый норовит пихнуть — кто плечом, кто котомкой, кто ящиком. Пахнет ржавой водой, углем, креозотом… Никак вокзал?
Проходивший мимо старик, чистый и отутюженный так, словно на фотокарточку сниматься надумал, остановился и посмотрел в лицо Лёньки.
— Аристарх, что вы здесь делаете? — спросил он. — Да еще и в таком виде?
Лёнька попытался ответить, что он никакой не Аристарх, но язык распух и мешал говорить.
— Вы пьяны? — рассердился старик. — Позор! Какое счастье, что ваш покойный папенька не видит, как вы опустились. У вас еще молоко на губах не обсохло, а туда же…
Молоко… Точно — молоко! Лёнька еще подумал — странный у него вкус, не скисло ли? А мачеха, видать, туда отравы какой-то ухнула, не пожалела. И что теперь? Долго он тут валялся? И главное: где это, тут?
— Где… я… — не своим голосом спросил Лёнька.
— Известно где — в Астрахани. Полно, да вы ли это, Аристарх?
— Астрахань? А как же я здесь… — глаза Лёньки закатились, и он снова потерял сознание.
Ехали они в Саратов, к брату мачехи. Отец на фронт ушел, с белыми воевал, Лёнька остался в Тихвине с мачехой и сводными братьями. Оно, конечно, и в Тихвине было неплохо. Лёнька работал в типографии наборщиком, хоть что-то домой приносил, да только мачеха все равно была недовольна.
Друзья много раз говорили — оставь ее, живи сам, да только не мог Лёнька уйти, потому как обещание отцу дал. Братьям-то всего по два года, оставить малых не с кем. Мачеха домашние дела делала, Лёнька семью кормил. Очень ему братья полюбились, он бы и сам с ними сидел, если бы мачеха работать пошла. Но Лёньке больше платили, так что приходилось горбатиться.
Вдруг типографию закрыли, сказали — переводят в Новгород. Мачеха узнала, запричитала: по миру пойдем, с голоду помрем. Лёнька сказал, что не пропадут, можно и самим в Новгород податься. Тут мачеха вспомнила, что у нее в Саратове брат живет, авось не прогонит.
Сели на поезд, поехали. До Москвы быстро добрались, за день, а вот после хуже пошло, день едут — два стоят. Эшелоны на фронт идут, пути для них освобождают. Лёнька по сторонам поглядывает, да полу пиджака придерживает — у него там деньги зашиты. Мачеха туда-сюда шныряет — то молока малым купить, то снеди для себя и Лёньки. Но чем ближе к Саратову, тем нервознее становилась мачеха, шикала и на пасынка, и на своих. Видимо, боялась, как ее брат встретит.
Лёнька, по правде говоря, тоже боялся. Он бы лучше добровольцем в армию ушел, да годов пока не хватало. Лёньке семнадцать только в декабре должно было исполниться. Сам он ростом невелик, годков не прибавишь — не поверят. Сбежал бы из дому, да слово перед отцом сдержать хотелось.
Перед самым Саратовом мачеха вдруг успокоилась, повеселела и даже предложила Лёньке допить молоко — осталось много, а выливать жалко. Вот он сдуру и выпил. Что потом было, уже не помнил, будто все белесой пеленой затянуло. Скорее всего, в Саратове мачеха спихнула с себя лишнего едока, посадила на случайный поезд, и уехал Лёнька в Астрахань.
Способность нормально соображать вернулась к Лёньке ночью. Едва слышный плеск волн и качка подсказали, что кругом вода. Лёнька резко сел.
— Очнулся? — спросил сидевший рядом.
— Ты кто?
— Не «ты», а «вы», — поправил невидимый сосед.
Голос показался Лёньке знакомым. Не тот ли это дед, который на вокзале с ним разговаривал?
— Это ты… вы ко мне на вокзале подходили?
— Я. Ты невероятно похож на одного моего знакомца, сына моих друзей. Хотя сейчас заметно, что к фамилии Иванопуло не имеешь никакого отношения. Как звать тебя, отрок?
— Лёнька.
— Леонид. А фамилия?
— Пантелкин.
— Прекрасно. Меня зовут Евгений Тарасович Вяземской.
«Во попал, — подумал Лёнька. — Ладно — Астрахань, там наши, красные. Но угораздило столкнуться с контрой!» В том, что Евгений Тарасович был контрой, сомневаться не приходилось — говорок у него был самый что ни на есть буржуйский.
— Вероятно, тебя интересует, куда мы плывем и почему я взял тебя с собой, а не бросил подыхать на вокзале?
Лёнька кивнул — мол, чего там, действительно, интересно, какого лешего этому Евгению Тарасовичу понадобилось тащить за собой пролетария.
— Ты был очень плох, и я не сразу понял, что ты не тот, за кого я тебя принял. Извини.
Новую власть Евгений Тарасович, бывший директор гимназии, не признавал. Он был убежденным кадетом и переворот воспринял как личное оскорбление. Чем больше большевики говорили о социальной справедливости, тем непонятнее Евгению Тарасовичу становились все те бесчинства, что творились в городах и весях. Насилие — это не тот метод, которым можно построить справедливое демократическое государство.
Насмотревшись на ужасы красного террора, Евгений Тарасович решил покинуть страну и предположил, что проще всего это сделать через Каспий: сначала в Баку, потом через Закавказье в Турцию, а оттуда — в Европу, например в Швейцарию.
Вяземской не был богат, все его состояние заключалось в книгах и в золотом брегете, подаренном по окончании университета отцом. Но Евгений Тарасович был прекрасно образован, знал основные европейские и несколько тюркских языков, изучал китайский с японским и надеялся, что сумеет прожить остаток жизни хотя бы переводами. У Вяземского не было семьи, и теперь ни от кого не зависящий бывший директор гимназии готовился начать новую жизнь.
Каково же было его удивление, когда на вокзале к толчее он вдруг увидел Аристарха. Евгений Тарасович и вправду сначала не понял, что пьяный подросток — это не сын Петра Петровича Иванопуло, преподавателя греческого языка, уважаемого и образованного человека, ближайшего своего друга.
Вяземской полагал, что вся семья Иванопуло сгинула во время беспорядков, по крайней мере, он сам видел, как полыхал дом Петра Петровича, и слышал душераздирающие крики изнутри.
Бывший директор посчитал своим долгом забрать с собой несчастного юношу.
В рыбацком поселке, куда Вяземской притащил полуобморочного Лёньку, выяснилось, что юноша хоть и несчастный, но вовсе не тот, за кого его принял Евгений Тарасович. Обычный мальчишка из рабочей среды. Что было делать, бросать его? Парень жестоко отравился. Правда, неясно было, чем — алкоголем от него не пахло. Никто в поселке не хотел оставлять подростка у себя. Ну как помрет, куда его девать? Так что пришлось Вяземскому тащить мальчишку с собой.
— Так я теперь еще и спасенный?! — возмутился Лёнька. — Может, мне еще и спасибо сказать?!
— Принуждать тебя к этому я не буду. Ты можешь вернуться, я не держу тебя.
— Вернуться?
— Человек, который перевозит нас, зарабатывает на этом деньги. Он вывозит из Астрахани к Каспию тех, кому не по пути с большевиками. В Камызяке будет остановка, там и сойдешь.
— А этот Камызяк — наш?
— Чей?
— Красный?
— Не знаю. Сейчас ни в чем нельзя быть уверенным.
Лёнька отодвинулся от контры Вяземского и опять провалился в сон.
Проснулся он от легкого толчка — ботик причалил к пристани.
— Это Камызяк? — спросил Лёнька у темноты.
— Камызяк, — ответила темнота незнакомым голосом.
Лёнька вскочил и побежал к трапу.
— Ты куда, пацан? — донеслось сзади. — До Каспия еще далеко.
— Сами драпайте, а я остаюсь, — огрызнулся Лёнька и соскочил на деревянные мостки.
Ботик, обиженно выпустив пар, отчалил и скрылся в ночи.
Кроме Лёньки на пристани никого не было. Одинокая керосиновая лампа освещала грязную, в подпалинах, вывеску «Камызяк». Кругом валялись головешки, а пристань, видимо, была наспех сколочена из останков бывшей, сгоревшей пристани. Перил на ней не было, не было скамеек. В кромешной тьме казалось пусто и глухо, как бочке. Странно, что в этой темноте горела хотя бы керосинка.
— Стой! Руки вверх! — громко предупредил кто-то.
Лёнька безропотно задрал руки и зажмурился.
Три пары ног прогрохотали по доскам и остановились у Лёньки за спиной.
— Повернись, малахольный, — последовал приказ.
Лёнька повернулся и открыл глаза.
Перед ним стояли казаки: в галифе, в гимнастерках с георгиевскими крестами, в сапогах, с шашками и винтовками, в фуражках с красными и синими околышами.
«Вот влип, — подумал Лёнька, — все-таки к белым попал. Ну, спасибо тебе, Евгений Тарасович».
— Кто таков? Краснопузый? Документы есть? — спросил самый низкий из казаков, ростом почти с Лёньку.
— Аристарх я, Иванопуло, — заныл Лёнька, сам себе поражаясь. — Документов нет, у родителей остались.
— Родители где?
— Дальше поплыли, на Каспий.
— А ты чего?
— С красными драться хочу!
Уши и щеки у Лёньки пылали, будто костры. Он же хотел сказать правду, а вместо этого юлит, как барчук перед ребятами из слободки.
— Брешешь, краснопузый.
— Никак нет, ваше благородие, Христом-богом…
— Все вы Христом-богом, когда шашку с нагайкой видите.
— Да ладно, Поликарпыч, гляди, совсем мальца застращал. Ну какой из него краснопузый, он воробушек совсем, нестреляный.
— А ты руки видишь? Видишь, мозоли какие?
— И что, у меня вон тоже мозоли.
— А ты что скажешь, Онищенко?
— Что, Онищенко? Чуть что, сразу Онищенко. Скажешь рубать хлопца — буду рубать, скажешь в стан вести — в стан поведу. Я человек маленький.
Лёнька, не опуская рук, пал на колени:
— Дяденьки, не губите, свой я, свой! За веру, царя и отечество.
Слезы из его глаз брызнули самые искренние — помирать от шашек казаков не хотелось. Хотелось жить. Даже мрачная темная пристань казалась сейчас, перед лицом гибели, нарядной и веселой.
Поликарпыч сплюнул:
— Черт с тобой, — он обернулся на того, кто заступился за Лёньку, и сказал: — Ладно, отведем его к подхорунжему, пусть сам решает. Все, опусти руки, малахольный.
Спустя полчаса Лёньку привели в какую-то мазанку. Подхорунжий Филипьев, тоже невысокий и худой, брезгливо осмотрел пленного.
— Из-под Новгорода, говоришь?
— Да, ваше благородие, — Лёнька закивал, как китайский болванчик.
— Тихвин?
— Да.
— А ну как проверим?
— Воля ваша, проверяйте.
— А что ж родители-то твои решили так далеко в обход идти?
— Так война кругом, фронт. Думали, так проще.
— Дурни. А если бы мы не знали, что бот на Каспий идет, и гранатами вас закидали?
Лёнька стоял, шмыгал носом и со всем соглашался. Было одновременно и противно, и страшно, и сладко.
Филипьев решал недолго.
— Мне тут с тобой рассусоливаться некогда, мне плацдарм удержать надо. Для тебя ни формы, ни оружия нет. Отправлю тебя с нарочным в штаб, пусть там решают, шпион ты или впрямь за веру, царя и отечество служить хочешь.
Этой же ночью, пока не рассвело, в штаб Уральской армии, в поселок Каленый выехал нарочный с донесением и пленным подростком. С этого момента жизнь Лёньки Пантелкина понесло с ураганной мощью.
Подходило к концу лето. Лёнька уже два месяца числился помощником пулеметчика, форма на нем сидела ладно, и даже усики начали проклевываться. Приняли его легко, даже как-то слишком легко. Лёньке не верилось, что казаки так доверчивы. Доверчивость, однако, легко объяснялась кадровой нехваткой — Уральская армия была одной из самых маленьких в Белом воинстве.
Лёнька под именем Аристарха Иванопуло проявил недюжинные способности в стрельбе и обслуживании пулемета, и наставник его, Зиновий Быков, не скупился на похвалы. Привычный к труду, Лёнька никогда не сидел без дела, выучился скакать на лошади, хоть и без джигитовки, но вполне уверенно, и лошадей уже не боялся.
Стала ему понятна и миниатюрность казаков. Были они все как на подбор невысокие и худые, ели мало. Зиновий объяснил, что худого и маленького седока лошади нести легче.
— Да и попасть в тебя труднее, чем если бы ты кабаном жирным был.
Лёнька слушал и внимательно смотрел по сторонам. Он тщательно запоминал имена и лица, количество орудий и пулеметов, внимательно слушал штабные сплетни и пытался найти в них хоть полезной для красных информации.
Лёнька прекрасно влился в казачий круг, успел подружиться со многими и зарекомендовал себя с самых лучших сторон, но не оставлял надежды переметнуться к красным. Для этого случая он хотел узнать о белых как можно больше.
Поначалу, конечно, летал Лёнька по лагерю во нее стороны, был мальчиком на посылках. Драил сапоги, стирал, штопал, помогал кашевару, чистил лошадей. И только когда подхорунжий Белоножкин, в чьей роте служил Лёнька, заметил, что казаки уже не покрикивают на новобранца, а весело зовут его в круг как равного, началась настоящая служба и настоящая боевая подготовка.
Научили Лёньку и стрелять, и гранаты метать, и лошадям на копыта специальные мешки надевать — для неслышной ходьбы. Все казаки были мужиками лет за тридцать, у всех были дети, каждый в Лёньке видел если не сына, то младшего родственника, и каждый чему-то учил. А Лёньке не нужно было повторять дважды — он ухватывал с первого раза, и звали его все не по имени и не по фамилии, а прозвищем — Бедовый.
Чего Лёнька понять не мог, так это почему такие умные, ловкие и работящие мужики воевали против своих таких же. Неужто не понимали, что царь и буржуи их обманывали?
Любые известия о зверствах красных Лёньку не только озадачивали, но и раздражали — не может рабоче-крестьянская армия грабить и убивать, ложь это все, пудрят мозги доверчивым казакам Колчак и Деникин. Пару раз Лёнька пытался вслух выразить недоверие, мол, неужто красные и впрямь попов на морозе живьем замораживали и последнее у крестьян отбирали? Правда, высказывал свои мысли только Зиновию и только на ночь глядя. Зиновий в первый раз вообще отказался говорить на эту тему, а во второй раз рассказал о семье одного казака, которую расстреляли за то, что те припрятали последний мешок овса, на прокорм.
Не то чтобы Лёнька не поверил, но решил — двух правд быть не может, кто-то врет. А так как он точно знал, что отец его на Нарвском фронте бьет белых, решил — все казаки врут, чтобы совесть свою успокоить. Значит, враги они, и бить их надо смертным боем. Только бы случай представился.
Отряды казаков мотались по степям, нападали на красных и вновь отступали, отвлекая на себя внимание, пока войска Деникина действовали на главных направлениях. Лёньку, несмотря на то, что рвался в бой, в рейды не пускали. Может, не доверяли, может, жалели мальца, но за все лето новобранец так и не побывал в настоящем бою.
Жизнь в Каленом была скучной и однообразной. Даже не верилось, что совсем рядом идут ожесточенные бон. Генерал Толстов, командующий казаками, ежедневно устраивал муштру и учения, лишь бы мужики не заскучали и не стали безобразничать.
— Солдат должен уставать, чтобы у него на озорство сил не хватало, — защищал командующего Зиновий. — С нашим братом ухо востро держать надо.
У Лёньки, конечно, сил не оставалось не только на озорство, но даже на еду, рука ложку не держала.
Поэтому, когда по стану объявили, что нужны добровольцы для операции настолько опасной, что провизии берут только в одну сторону, Лёнька сказал Зиновию:
— Если не возьмут в поход — тайком пойду!
— Да тебя тот же час изловят и отправят под расстрел как дезертира, — сказал Зиновий.
— Ну и где мне лучше погибнуть — в бою или у стенки?
Зиновий перекрестился:
— Молчи, дурень. Не поминай лихо, пока оно тихо. Ладно, скажу за тебя командиру, может, и возьмет.
Командир взял, да еще и похвалил при всех. Лёнька ликовал, хотя причины его радости никто не понял — чего веселиться, коли на смерть идешь? Но Лёнька собирался не умирать, а бежать к красным.
Готовились к походу основательно. Выстроили по каким-то планам целую деревню. Всю неделю перед походом учились неслышно передвигаться по этой деревне, снимать часовых и без шума брать штурмом избы. Почему-то больше внимания уделяли не избе с флагом, которую Лёнька принял за штаб, а другой избе, обитателей которой требовалось взять обязательно живыми.
По всему выходило, что казаки собираются штурмовать какой-то хорошо укрепленный гарнизон красных, но какой? Куда они пойдут — на Астрахань, которая за лето успела пару раз поменять хозяев, на Царицын или на Уральск?
Самого Лёньку пускали только в группу прикрытия. В рейд казаки брали минимум тяжелого вооружения — девять пулеметов и два орудия. Всего же в отряд, судя по подсчетам самого Лёньки, входило не менее тысячи человек. Командующим назначили полковника Бородина, подхорунжий Белоножкин единодушно был избран походным есаулом.
Зиновий в рейд не пошел — жестоко болела спина, он даже ходил с трудом. Накануне, утром, он приковылял к тачанкам, нашел Лёньку и сказал:
— Знаешь, куда идете?
— Нет, — Лёнька насторожился, до сих пор никто и словом не обмолвился о конечной цели.
— На верную гибель идете, — сказал Зиновий. — Бородин — хороший командир, и подхорунжий наш тоже хват, но поэтому их всегда только на верную гибель и отправляют, потому что привычные они. Под пули не лезь, сиди в тачанке при Милентии, он пулеметчик не хуже меня. Но если, не дай боже, убьют его — держись ближе к подхорунжему. Его бог хранит, потому что последний из рода, но сам на войну вызвался и даже серьги не носит.
— А при чем здесь серьги?
— Обычай есть у казаков: если один сын у матери — носит серьгу в левом ухе. Если серьга в правом — последний мужик в роду. А уж если серьги в обоих ушах — то вообще последний из семьи, единственный продолжатель рода. Такого атаман или есаул беречь должны, в атаку отпускать самыми последними.
— А подхорунжий, что ли, такой?
— Я с Белоножкиным из одной станицы. Всю его семью красные вырезали. Помнишь, я про мешок овса говорил? Так вот — это Белоножкина семья была — отец, мать, брат-калека с женой и детьми, да самого Белоножкина жена беременная.
— Быть не может! — побледнел Лёнька.
— Кабы сам не видел — так и не говорил бы. Я опосля того случая и отправился подхорунжего искать, чтобы весть сообщить.
— А он?
— А он — как камень. Только серьги в уши вставлять не стал и мне запретил рассказывать про то. И с тех пор в самое пекло кидается — и хоть бы оцарапался. Бережет его ангел, как бог свят — бережет. Так что держись его.
С этими словами Зиновий обнял Лёньку и уковылял прочь, держась за поясницу.
Лёньке не понравились слова Зиновия. Он не верил, что красные способны на такие зверства. Почему все пытаются убедить его, что веселые и добрые красноармейцы, которые помогали им грузиться в вагон в Тихвине, которые гоняли всякую вороватую шелупонь, могут убивать беззащитных крестьян за мешок овса?
С другой стороны, почему каленовцы, простые мужики и бабы, не боялись казаков, были приветливы и вовсе не выглядели испуганными, хотя хозяйничали в поселке белые?
От всех этих вопросов голова шла кругом. В конце концов, Лёнька — обычный пролетарий, ему не нужно забивать голову политикой. Выбрал сторону — дерись против другой. Двух правд быть не может.
Отбросив сомнения, Лёнька улегся спать под кошмой. Как только стемнеет, отряд выдвинется в путь. Хочешь — не хочешь, а нужно выспаться перед походом.
Он закрыл глаза и стал мечтать, как улизнет из-под присмотра Милентия, как придет к красным и расскажет им о коварном плане белых, как восхитятся им красноармейцы и сразу примут в свои ряды. С этими сладкими мыслями Лёнька крепко заснул.
— Александр Васильевич, к вам генерал Рябиков.
— Просите.
Павел Федорович Рябиков, генерал-майор, второй генерал-квартирмейстер Ставки и начальник штаба Восточного фронта, вошел в кабинет.
Павел Федорович перешел на сторону белого движения год назад, до этого сотрудничал с большевиками и даже преподавал в академии Генштаба. Он давно был признанным специалистом в теории агентурной разведки и сейчас преподавал в Омске молодым офицерам, хотя кадровый голод это никак не утоляло.
— Операция началась, господин адмирал, — сказал Рябиков коротко.
За этими словами скрывался едва ли не месяц напряженного планирования. Информация от агента Ясного, внедрившегося прямо в штаб Чeпаева, начала поступать только с середины лета, хотя внедрился он еще по весне.
Поначалу планировалось, что Ясный сам убьет Чeпаева и заберет талисман, но тогда доставка предмета в Омск значительно бы усложнилась. Поэтому штаб разработал дерзкую акцию с глубоким рейдом казаков вглубь красного тыла. Одним ударом решался целый ряд задач: добыча стратегического артефакта, лишение руководства целой группы большевистских войск, овладение важным плацдармом.
Вряд ли большевики ожидают нападения, так что главным козырем операции был элемент внезапности. Красные воевали крайне неэффективно, их сильной стороной было единое планирование операций по всем фронтам. И хотя их планы легко просчитывались, у белого движения не хватало кадров для масштабного планирования контрнаступления — все силы тратились на оборону.
Уничтожение штаба Чeпаева открывало большие перспективы. Например, объединение с войсками Деникина, что позволило бы куда эффективнее координировать действия обоих фронтов. Еще — выход к районам с богатыми ресурсами, объединение с союзниками из Антанты. А если артефакт и впрямь окажется таким мощным, как о нем рассказывал «господин Иванов», вскоре можно будет вернуть те территории, которые Россия благодаря большевикам уже потеряла: пролетарии слишком легко признавали независимость национальных окраин и дарили суверенитет направо и налево.
— Время исполнения?
— Пять дней, начиная с первого сентября.
— Вы уверены в успехе, Павел Федорович?
— Всегда остаются какие-то мелочи, которые невозможно принять в расчет: погодные условия, внезапная смертность, глупость.
— Чья глупость?
— Без разницы, господин адмирал. Военная операция — это всегда взаимодействие двух сил, определенный порядок действий. А глупость — это хаос, который способен разрушить порядок. Именно поэтому мы отобрали для операции самых опытных бойцов. Но если среди красных общий уровень глупости будет выше, чем мы планировали, это тоже может испортить операцию. Умный враг — это предсказуемый враг, и нам остается лишь молиться, что наш враг — умный.
— Молиться… — повторил Александр Васильевич.
Да уж, оставалось только молиться.
Александр Васильевич уже не был уверен в победе белого движения, хотя бодрился изо всех сил. Слишком много упущено времени, слишком мало осталось кадровых офицеров, слишком много было союзников, которые на поверку оказались лишь падальщиками, пришедшими добить раненого льва. Конечно, множество ошибок Александр Васильевич допустил сам, но признаваться в этом не желал. Самоуверенность и гордыня заставили его отказаться от предложения генерала Маннергейма выступить стотысячной армией на Петроград в обмен на признание независимости Финляндии. Что такое крошечная Финляндия, когда вся Россия рушится, разваливается на глазах? Зачем нужно сохранять империю, когда он сам первым присягнул в свое время Временному правительству? Но нет, не захотел поступиться идеей единой России.
Начальник штаба Лебедев, с которым они зимой принимали таинственного эмиссара с вонючим скунсом, оказался бездарем, потому кое-как спланированное весеннее наступление захлебнулось в крови. Красные давили, под их натиском пришлось оставить Уфу, Челябинск, Екатеринбург. Большевики казались заговоренными, будто Иванушка-дурачок. Они походя выполняли сложнейшие стратегические и тактические операции, не имея ни человеческих, ни материальных ресурсов. Может, именно глупость вела их к победе?
— Что ж, будем молиться, — сказал Колчак. — Спасибо, Павел Федорович, держите меня в курсе.
Вечером, на закате, Лёньку бережно растолкали:
— Подъем, Бедовый, общее построение.
Лёнька быстро оделся, обулся, плеснул на лицо дождевой воды из бочки и занял свое место в самом конце строя.
Местный священник прочитал молебен, благословил на ратный подвиг. Казаки молча помолились и разбежались по боевым порядкам.
Лёнька ехал в тачанке с пулеметчиком Милентием Зубковым и ездовым Николой Гониконем — для похода экипажи укомплектовали полностью.
— Не боись, малой, все будет путем, — пообещал Никола.
Взвод подхорунжего Белоножкина был готов раньше всех.
— Взвод, слушай мою команду, — объявил подхорунжий. — Строй держим четко, не разбредаемся и не толпимся. В дороге не курить, байки не травить, песни не горланить. Движемся только после заката и до самого рассвета. Скорбные животом и зубами говорят сейчас или затыкаются до конца похода. Есть такие?
Все промолчали.
— Добро. Днем все спят, дежурные соблюдают маскировку Всем все ясно?
Ясно было всем.
— Ну, тогда с богом.
Боевые порядки вышли из поселка, когда совсем стемнело. Насколько Лёнька мог понять, двигались они на запад, но перед рассветом резко повернули к северу. Лёнька не представлял себе карты местности, однако все равно догадался, что целью похода была не Астрахань.
Начало светать. С равнины отряд потянулся в пересохшее русло реки, где густо рос камыш и тростник, пахло болотом и лютовала мошка. С каждой минутой становилось все жарче — солнце поднималось быстро. Скоро воздух буквально гудел от насекомых.
Никто не чертыхался, казаки молча хлестали себя по лицам и шеям.
Внезапно к звону комаров добавился какой-то другой звук. Ведущий задрал руку вверх, отряд остановился, чтобы тут же подвергнуться массированной атаке кровососов.
— Аэроплан! — послышался чей-то крик. — Маскируемся!
На этот случай все свои роли знали. Лошадей быстро распрягли, ездовые увлекли тревожно фыркающих животных в заросли тростника. Пулеметные расчеты закидывали тачанки и орудия травой и сухими ветками. Через десять минут тысячный отряд слился с окружающей местностью.
Аэропланов было два. Они кружили над степью, словно орлы-ягнятники, будто знали, что где-то здесь могут скрываться враги.
— А что, у красных аэропланы есть? — шепнул Милентию Лёнька.
— Видишь ведь, что есть.
— А почему они над Каленым не летают?
— Летал один, так его Зиновий из своего «максима» сбил. Жаль, разбилась машина, а то бы у нас сейчас тоже был аэроплан.
— А кто бы летал на нем?
Милентий почесал затылок:
— Тоже верно, некому.
— А почему мы эти не сбиваем?
— Потому что нельзя себя обнаруживать, — в который раз, как больному, объяснил пулеметчик.
— Так ведь сожрут нас здесь!
— Захлопни пасть, нюня. Сказано — не обнаруживать, значит, сиди тихо.
Через час все лицо Лёньки распухло, руки горели от укусов, под тачанкой сделалось так душно, что кружилась голова. Пот струился ручьями, заливал глаза, в ушах звенело. Лёнька начал жалеть, что не отдал богу душу еще тогда, когда отравился молоком.
— У нас есть полить? — спросил он у Милентия.
Казак достал фляжку, открутил колпачок, налил в него воду.
— Набери в рот и пополощи горло. Да смотри, не глотай, еще больше пить захочется.
Вода была горячая и противная на вкус.
— Она ж соленая! — Лёнька выплюнул воду и даже язык рукавом протер, чтобы вкус отбить.
— А ты как думал? Ты сейчас с потом всю соль потеряешь, а соль очень нужна организьму, это мне один доктор рассказывал. В Туркестане знаешь, как чай пьют?
— Как?
— Сидят старики в стеганых халатах, теплых-претеплых, на жаре сидят, не дома, и пьют горячий чай.
— Так же свариться можно.
— А вот не скажи. Им жарко, и потеют они сильно. А когда человек потеет, ему прохладнее становится.
Лёнька ничего не ответил. Он потел, будто на верхней полке в бане, а прохлады не ощущал. Хотелось стянуть гимнастерку и штаны, но это означало быть заживо съеденным.
— Ты спи лучше, хлопец. Все равно на весь день здесь застряли, чего время зря терять? Вот Никола: он бы, если за лошадьми смотреть не надо было, дрых бы сейчас за милую душу, да еще и храпел. Вон, слышишь — кто-то уже заливается.
Лёнька прислушался. И впрямь, совсем рядом кто-то отчетливо храпел, и этот храп перебивал и гул насекомых, и стрекот аэропланов.
— Как у него получается?
— О, брат, ты бы с наше повоевал. Мы с Николой, к примеру, с самой германской бок о бок ходим. Когда война, в любом положении уснешь. Бывало, марш-бросок объявят, и прямо тысячами народ по дорогам идет, не протолкнешься. Проедешь мимо, оглянешься — а солдатики-то все на ходу спят. Ей-богу не вру! — Милентий перекрестился. — Мы по молодости думали, что так не сможем, да какое там, через месяц уже на ходу спать научились, а Никола — тот еще и с открытыми глазами. Помнится, поставили его в караул, Никола возьми и усни. Казачки про то узнали, надели ему на шею хомут. А на ту беду сотник наш пошел посты проверять. Видит — Никола спит, да еще и с хомутом на шее. Как раскричится: щучий, говорит, ты сын, весь эскадрон под монастырь подводишь, на посту спишь! Никола, конечно, проснулся, видит — совсем дело плохо. А признаваться-то нельзя, военное время, под трибунал отдадут! Он возьми да и бухни: никак нет, говорит, ваше благородие, не сплю. Сотник еще больше кричит: а что ты делаешь, щучий сын? Никола и говорит: да вот, хомут починяю. И так это у него складно получилось, что расхохотался атаман, простил, да еще и рубль дал за находчивость.
Лёнька недоверчиво посмотрел сквозь охапки рогоза и тростника в заросли, туда, где Никола и другие ездовые прятали лошадей. Кто-то невидимый под соседней тачанкой перестал храпеть и громко зевнул:
— Брехня.
— Много ты знаешь, — огрызнулся Милентий.
Аэропланы все кружили и кружили над казаками, будто видели весь отряд. Одна из крылатых машин заложила вираж и промчалась над камышами, выпустив пулеметную очередь. Две пули угодили в тачанку, под которой лежал Лёнька: одна вонзилась в дерево, другая попала в «максим» и с противным визгом унеслась куда-то прочь.
— Лежи, не трепыхайся! — удержал перепугавшегося Лёньку Милентий. — Проверка это. Если побежим — узнают краснопузые, что мы здесь. Может, они всегда по этому месту постреливают. На всякий случай. Я бы тоже постреливал, мало ли, кто здесь укрыться может.
Аэропланы продолжали стрекотать, Лёнька лежал и дрожал от страха. Скоро ему стало холодно. Он раскатал шинель, спрятался под нее и не заметил, как заснул. Когда проснулся, было темно.
— Десять минут на поесть и оправиться, потом марш-бросок, — послышался голос Белоножкина.
Хотя очередь с аэроплана прошла почти по всей линии спрятанных тачанок, никто не пострадал. Казаки молча бегали в камыши, возвращались и помогали вытирать потных лошадей попонами. Ели на ходу, чтобы не терять времени. Лёнька проверил пулемет — тот был в полном порядке, только на кожухе осталась царапина от пули.
Вскоре движение возобновилось. Отряд выехал обратно на равнину, но держался вдоль русла. Ветер по степи гулял резкий, студеный, казаки сняли мокрые от пота гимнастерки и накинули шинели на голые тела. От тачанки к тачанке, от конника к коннику перелетала весть: идем на Лбищенск, воевать Чепая.
— Чeпая? — ошалел от новости Лёнька. — Самого Чепая?
— Да ты, никак, его за героя держишь?! — оглянулся через плечо Никола.
Лёнька смутился.
— Да, лихой он командир, ничего не скажешь, — крякнул Милентий. — Может, воюй он на нашей стороне, тоже его за героя почитали бы. Да только много он нашему брату обид нанес.
Дальше Милентий рассказал о Чепаеве таких небылиц, что Лёнька, устав от вранья, слушал вполуха и только время от времени кивал, чтобы не вызвать подозрений.
Говорил Милентий, что Чeпай любую землю, на которой воюет, сперва узнает всю до последней песчинки, до былинки малой: где овражек, где перелесок, где лужа, где нора кротовая. Никогда без карты не воюет. Знает, как местным язык развязать, как задобрить, чем запугать.
— На лошадях-то он не очень, — говорил Милентий. — Он на войне германской в пехоте служил, хотя и разведчиком, даже награды у него имеются, потому как не робкого десятка. А вот на лошадях до сих пор как следует ездить не научился. У него два автомобиля есть и еще броневик. Так он даже в бой на автомобиле ездит, до того бестия бесстрашная. Ни пуля его не берет, ни шашка, ни глаз дурной, словно заговорили его антихристы.
Очень удивило Лёньку, что красные, оказывается, совсем рядом, всего восемьдесят миль напрямик от Лбищенска до Каленого.
— А ты думал, зачем тут аэропланы летают? Карту ему составляют, ироду. Как составят, так он на нас лавиной и попрет.
По словам Милентия, Чeпаев никогда в плен казаков не берет. Или расстреливает, или рубает, или штыками колет, чтобы патронов не тратить. В атаке и он сам, и солдаты его — страшные, как смертный грех, глаза у всех горят красным. Налетят, оставят после себя только кровь да мясо, разграбят станицы, девок попортят, баб снасильничают. А те станицы, где его дивизия станом становится, ревмя ревут, а сбросить ярмо боятся — слишком лют.
— Тебя послушать, так его и победить нельзя.
— Так сам посуди! Катился он как-то на машине своей, въехал с пьяных глаз в станицу, где чехи стояли. И что думаешь, взяли его? Да хоть бы поцарапали: он через всю станицу на всех парах промчал, из пулемета стреляя, столько бойцов там положил и скрылся в степи. Три разъезда за ним отправили, ни один не догнал.
У Лёньки сладко засосало под ложечкой: надо же, к самому Чепаеву попадет! Милентий его молчание расценил по-своему.
— Да не бойся, нынче мы тоже умные. Подберемся к нему на мягких лапах — чирикнуть не успеет. Главное — врасплох его взять, иначе уйдет, окаянный.
— А те сараи, получается, вокруг которых мы ползали, это и есть Лбищенск? — догадался Лёнька.
— Смотри-ка, а ты и впрямь Бедовый, — усмехнулся Милентий.
— А откуда известно, где там что находится?
— Так ведь разведка не только у красных работает, малой.
Один и тот же сон беспокоил Богдана с тех пор, как сбежал он от крестьянской расправы весной, под Сенгилеем. Будто бегут они с дядь-Силой: с задранными полами несется Силантий в сторону леса, а Богдан едва поспевает за ним и не слышит за спиной ни выстрелов, ни криков, ни проклятий. Бегут они через лес напролом, жрут снег на бегу, хрипят и сипят от нехватки воздуха в легких, и густой пар валит от обоих, как от загнанных лошадей.
Потом проваливаются куда-то, и вот уже оба голые, полупьяные от браги, сидят в бане, и на груди у дядь-Силы, сплошь покрытой синими татуировками, висит на веревочке блестящий кулончик — петух. И глаза у Силантия отчего-то разные — зеленый, да голубой.
Богдан плещет на каменку воду, поднимается облако пара. Богдан хлещет своего спасителя дубовыми вениками, а потом смотрит — спаситель-то мертвехонек лежит, со счастливой улыбкой на губах. Богдану страшно, кричит он от ужаса, только крика нет, свист один из груди рвется. И бежать бы надо, да рука сама к драгоценному петушку тянется. Рвет Богдан с шеи спасителя холодную как лед безделушку, пронзает его сладкой болью, трясет всего…
В этом месте Богдан всегда просыпается, сжимая в руке Петуха.
Вот и сегодня он проснулся одновременно с закатом. Голова с похмелья больная, хотя пил вчера немного, от силы пару стаканов вишневой наливки.
— Встал уже? — заглянул в комнату Алпамыска.
— Встал, — хмуро ответил Богдан.
— Мы уже лошадей запрягли. Солнце почти село.
— Не спеши, дай глаза продрать нормально.
Босиком, путаясь в ногах, вышел Богдан на крыльцо и душераздирающе зевнул. Все тело было разбитым, потому что валялся весь день поперек кровати, ладно хоть сапоги и галифе с него стянули. Кальсоны грязные, в желтых пятнах, вонь стоит как от конюшни, мухи летают. Нет, пока не вымоется, ни о каком деле и думать не стоит.
— Дормидонт!
Тотчас из сарая выскочил испуганный дедок.
— Чего?
— Вели бабе своей воды нагреть, мыться буду. Белье мое стирано?
— Стирано, — подобострастно закивал Дормидонт.
— Приготовь. И жрать собери на стол, мы на дело идем.
— А вернетесь когда?
— Не твоего ума дело. Спать ложитесь без нас, надо будет — разбудим.
Все домашние Дормидонта — жена Марфа, кривая невестка Машка на сносях, два сына — Мишка да Борька, девяти и десяти лет, — забегали, засуетились, исполняя приказ постояльцев.
Одной из тех мелочей, которые не мог учесть штаб Восточного фронта при планировании Лбищенского рейда, была банда Богдана Перетрусова, промышлявшая в степях между Гурьевым и Уральском.
Разыскивали Богдана и белые, и красные, и никому он в руки не давался, грабил и убивал русских и казахов, колчаковцев и чепаевцев, большевиков и анархистов, и ничего святого для него не находилось.
Банда у Богдана была маленькая: Алпамыс четырнадцати лет, Сережка-Гнедок пятнадцати, Левка-Жиденок шестнадцати и сам Богдан, которому весной исполнилось восемнадцать.
Носились малолетки по степи с юга на север, с востока на запад, бесчинствовали, жгли да крушили. Не боялись никого и растворялись в воздухе, когда чувствовали, что противник сильнее и серьезнее.
Незаметный хуторок в степи, стоящий в стороне от всех дорог, был секретной базой Перетрусова, где банда хранила награбленное, отсыпалась и отъедалась.
Крестьянин Дормидонт Устьянцев и вся его семья тихо ненавидели бандитов, но терпели, потому что здесь Богдан бесчинств не допускал — баб не трогал, хозяина не бил, не унижал, в доме не озорничал и даже частью награбленного за постой расплачивался.
Петух вполне позволял ничего не бояться и наперед предвидеть все ходы противника, он же подсказывал, как вести себя, чтобы никто не пришел и не зарезал тебя сонного.
Талисман появился у Богдана, когда умер дядь-Сила. Умер в бане, абсолютно счастливым человеком — пьяным, сытым, чистым. Богдан тогда перепугался сильнее, чем когда в первый раз в человека стрелял. Когда чужого, да на расстоянии — вроде и не страшно. Обычно даже не знаешь — убил или ранил? А когда умирает свой, с кем только что спаслись от лютой смерти, когда, казалось, жизнь налаживается — как не испугаться? Это значит, безносая играет с тобой, как кот с мышью: то поймает, то отпустит, то вновь придушит.
Как ни силен был страх, Богдан стащил с шеи покойника драгоценную побрякушку — петуха. Стоило сжать в кулаке холодный металл, как руку, да и все тело, охватила мелкая дрожь, будто схватился за край работающей мощной машины с кучей вращающихся маховиков, шестерней и валов. И если не удержишься на краю — перекрутит тебя машина на фарш, не подавится.
В тот же миг вопрос, который стучал у Богдана под черепушкой — почему дядь-Сила концы отдал? — перестал быть вопросом. Богдан скорее почувствовал, чем понял: сердце у дядь-Силы не выдержало крепкой браги и крепкого жара. И тотчас фигурка подсказала: драпать надо. Сразу вспомнилось, как странно приютившая их хозяйка смотрела на красные околыши на папахах. Наверняка выдаст кулакам, если те пойдут искать беглецов.
Богдан не любил вспоминать, что произошло потом. Как он пытался открыть подпертую снаружи поленом дверь, как подцепил тупым ножом половицу в предбаннике и, извиваясь ужом, выполз наружу. Как совершенно голый, по снегу в сумерках крался к дому хозяйки. По счастью, та убежала за подмогой, и Богдан, роясь в сундуке, нашел чье-то чистое, хоть и ношеное, исподнее, порты, рубашку, обмотки, а заодно теплый халат-чaпан, треух и добрые охотничьи рукавицы-шубинки для стрельбы.
Как убил дочку хозяйки, которая пыталась ему помешать. Убил, затыкав тем самым тупым ножом, найденным в предбаннике.
С тех пор он не любил оставаться один на один с бабами и девками. Его компании нравилось, когда во время мытья их поливала беременная Машка, а Богдан просил поливать себя либо Дормидонта, либо его малолетних сыновей. Парням же своим строго-настрого запретил трогать Машку и Марфу, а бабам разрешил лупить бандитов, если станут охальничать.
От тяжких мыслей, усиленных похмельем, отвлек хозяин, притащивший ведро с горячей водой.
— Лей помалу, — велел Богдан, раздевшись.
Намылившись, он стоял как столб, пока Дормидонт потихоньку лил сверху воду. Потом вытерся насухо, надел чистое белье и уже после этого, окончательно проснувшийся и злой на свое похоронное настроение, вышел к столу.
— Ну что, куда сегодня? — спросил Левка, обгладывая куриную ногу.
— В дозор.
— Какой дозор, Богдан, всю неделю уже в дозоре?! Просто так коней гонять по степи?
— Ясный сказал — ходить в дозор, значит, будем ходить в дозор, — процедил Богдан. Вид еды ему был противен, он пил квас на хрене и громко, долго отрыгивал.
— Левка дело говорит, неделю уже без дела болтаемся. Скучно! — подал голос Алпамыска.
Богдан вынул из кобуры маузер.
— Главным быть хочешь? Возьми и пристрели меня.
Алпамыска отвел взгляд. Странное дело: когда Петух был зажат в ладони или висел на шее, глаза у Богдана из серых превращались в зеленый да голубой. Никто из банды не мог выдержать взгляда этих разных глаз.
— Ясный говорит, что делать, и ни разу еще нам порожняк не подогнал. Когда мы с вами без куша возвращались?! — Богдан свирепо оглядел своих головорезов.
Те сидели, опустив глаза, и молча чавкали.
— Сказано: сторожим, пока казаки не пройдут. Как только засечем движение — будет новое дело. Пожрали?
Головорезы кивнули.
— Тогда по коням.
Богдан познакомился с Ясным в середине марта, через две недели после смерти дядь-Силы, когда толкался на вокзале в Алгае.
Александров Гай был небольшой железнодорожной станцией в Саратовской губернии, где формировались новые соединения Красной Армии. Богдан приехал сюда, чтобы в толчее упереть винтовку или револьвер, а, может, и деньжатами разжиться. Петух надежно страховал от опасности, так что за три дня толкучки он украл маузер, две винтовки Мосина, револьвер, семь золотых червонцев и ящик патронов. Однако у петуха была нехорошая особенность — от неприятностей он не спасал.
Петух, висящий на шее и холодивший грудь, помогал связать воедино то, что Богдан видел, из этих наблюдений делать неожиданные выводы и принимать правильное решение, но и только. К примеру, Богдан спер в толчее четыре пары новых сапог и нес их в тайник. По смятому лопуху, плохо прилаженной к забору доске и молчанию Тузика, запертого в тайнике, он понял, что там его ждет засада, и ломанулся прочь, но чья-то сильная рука уже держала его за локоть.
— Отпусти, больно! — зашипел Богдан.
— Не рыпайся, малой, а то башку отверну, — ответил мужик в форме краскома.
По поведению и голосу стало понятно, что выдавать Богдана краском не намерен. Были у него какие-то свои интересы. Он специально посадил в тайник засаду, чтобы отвлечь внимание Богдана, а когда тот заметался — поймал.
— Чего надо?
— Не ори, — спокойно сказал краском. — Ты же не хочешь, чтобы нас услышали?
Странное дело: Петух ничего не подсказывал Богдану. Опасен ли незнакомец, полезен — понять было невозможно.
Они отошли к глухой кирпичной стене какого-то амбара.
— Воруешь, значит? — спросил краском.
— Не ворую, а подбираю потерянное.
— Мудро. Не надоело по мелочи работать?
Богдан даже рот раскрыл.
Краском велел называть его Ясным и рассказал, что скоро через Алгай пойдет эшелон с продуктами, обмундированием и денежным довольствием. Если успеть к этому времени собрать надежных людей, то можно неплохо поживиться, да еще и Советам насолить.
Солить Богдану не хотелось, но как только было сказано про эшелон, петух вновь включился: оно, соглашайся! И Богдан не пожалел. Собранная им за неделю компания нормально провернула дельце и разбегаться не стала. С этого момента Богдан следовал за Ясным.
Ясный время от времени говорил, где и что лежит без должной охраны, причем не только у красных, но и у белых тоже. От Богдана и его людей требовалось только не попадаться. Связь держали через голубей, но иногда Ясный сам находил Богдана. Встречи казались совершенно случайными, но Петух говорил об обратном.
Неделю назад голубь доставил письмо, в котором Ясный просил не шуметь какое-то время, а просто прочесывать степь в поисках большого отряда казаков. Как только отряд будет обнаружен, следует известить о нем Ясного, и тогда он сообщит о новом деле. Без Петуха Богдан наплевал бы на приказы Ясного, но Петух говорил — дело верное, не сомневайся. Богдан мучился, что зависит от какой-то железяки, но железяка ни разу не ошибалась. Так что Богдан продолжал патрулировать степь.
Он не знал, каким именно путем пойдут белые, поэтому заминировал несколько возможных. Но именно сегодня — фигурка намекнула на это, едва Богдан вскочил в седло, — сегодня будет веселье.
— Пошли, — сказал он, и четверка всадников умчалась в закат.
Луна в небе висела огромная и желтая, почти как солнце, и пусть степь не просматривалась до горизонта, все было отлично видно шагов на сто.
Всадники и повозки ехали почти с идеальными интервалами. Ковыли качались, словно волны, казалось: прыгни щучкой, войди без плеска в это серебряное море — и накроет тебя с головой, останется лишь подождать, когда отряд проскачет мимо. Потом вынырнешь — и плыви на все четыре стороны.
Сейчас, когда страх, зной и мошка остались позади и можно было как следует поразмыслить над тем, как сбежать, Лёнька понял, что поторопился. То, что в поселке казалось простым и очевидным, в походе оказалось чрезвычайно сложным. Во-первых, Лёнька постоянно находился под боком у Милентия с Николой, и они не на шутку о нем пеклись. Во-вторых, отряд нарочно огибал все хутора и станицы на своем пути, чтобы не обнаружить себя ни единым чихом. В третьих же — и в главных! — Лёнька не знал, куда идти.
Получалось, что предупредить Чепаева о готовящемся нападении никак не получится. Оно, конечно, если подумать — ничего страшного. В конце концов, Лёнька не присягал Советам, и как раз даже наоборот — присягнул на верность Верховному Правителю, хоть и пальцы при этом скрестил. Но хотелось Лёньке, чтобы победили красные, а белые… ну, чтобы они просто ушли, несолоно хлебавши. Живые и здоровые по возможности.
— Чего задумался, Бедовый? — спросил Милентий.
— А? — не понял Лёнька. — Задумался? Так я это… бдю.
— Не бзди, — успокоил его Никола.
— Глухая тетеря, — обозвал друга Милентий. — Бдит хлопец, а не бздит.
— А чего бдить-то, за нас разъезды бдят. А то здесь бандиты пошаливают…
В этот момент раздался первый взрыв, в голове колонны. Кони испуганно шарахнулись в сторону, Николе стоило больших трудов сдержать свою пару, некоторые повозки все же понесло, и вскоре раздалось еще два взрыва.
— Ох, лихо, ох, лихо! Накаркал, щучий сын! — заругался Милентий на Николу и начал расчехлять пулемет. — Никак засада?
Однако стрельбы и новых взрывов не последовало. Казаки притихли и напряженно всматривались в степь, пытаясь разглядеть неведомого врага.
Прошло полчаса, все было тихо. Отряд снова двинулся вперед.
— Может, просто дорогу заминировали? — спросил Никола.
— Кто?
— Да кто ж знает…
— А коли не знаешь — не чеши языком. Засада это, спиной чую.
Теперь накаркал Милентий. В голове колонны опять началась суета, грохнули выстрелы, затрещали пулеметы. Послышались крики: «Вот они, дьяволы!», «Не убивать, живьем брать!», «Бандюки!» — и сразу несколько групп верховых отделились от отряда и умчались в степь, преследуя невидимых бандюков.
— Милентий, ты пулемет-то зачехли, — сказал Никола, — того и гляди — по своим очередь дашь.
— Не скажи. А если это краснопузые?
— Слышал ведь — банда это.
— А я говорю…
Совсем рядом, слева от колонны, заработал «льюис» — не прицельно и как-то глухо, будто из мешка. Пламени выстрелов было не видно, пулеметчик все время передвигался, так что сориентироваться, откуда он стреляет, было трудно.
— Кто это? — спросил Лёнька у Милентия, пока руки сами собой доставали коробку с патронами и заправляли ленту в пулемет.
— Да есть тут один, Богдан Перетрусов. Лет ему, кажется, не больше, чем тебе, а молодчикам его и того меньше. Шастают по степи, грабят, убивают, насильничают.
— И что, большая банда?
— Да кто их считал? При нем видели троих, но говорят, будто в каждой станице у него верные люди, потому что никогда его поймать не могли, даже когда засады устраивали. Он, щучий сын, точно не местный, пришлый, у него здесь ни семьи, ни бабы, но вот банду, видать, крепкую сколотил, никто его не выдает.
— А на нас зачем напал?
— Да бес его знает, он на всех нападает, как собака бешеная. Может, ради форсу своего бандитского, показать, что не боится никого. Он ведь и красных тоже пушит.
Мимо промелькнула чья-то тень.
— Вот он! — завопил Милентий и дал короткую очередь, но тут же охнул, крикнул «ложись» — и красиво сиганул через голову Лёньки прочь из тачанки. Вслед за ним прыгнул Никола.
Слева от тачанки медленно начал расти и набухать огненный шар. Лёнька завороженно следил за ярким пузырем, потом раздалось «бам», и наступила темнота.
Потеха началась часа в два ночи. Жахнуло на Уральском тракте, в старице.
— Серега, Левка!
— Чаво?
— «Льюисы» готовьте, щас казачков считать будем.
Операцию Богдан продумал заранее. По шуму в ночи отыскать белых (или красных, если Ясный ошибся), рассредоточиться вдоль колонны — двое по краям, двое в центре, а потом, по сигналу, скакать что есть духу друг другу навстречу, стреляя наобум, бросить напоследок по гранате — и тягу.
Правда, никто не ожидал, что белых будет так много.
Левка, с которым Богдан был в паре, охнул:
— Да тут полк, не меньше!
Петух подсказывал Богдану, что тут по меньшей мере два казачьих полка, больше тысячи человек. Когда он увидел в лунном сиянии всю эту человеческую и конскую массу, стало даже как-то не по себе.
— Тикаем, — шепнул он Левке.
— Чего?
— Тикаем, говорю!
— Так ведь Алпамыска…
В самой голове колонны уже слышались перестрелка и взрывы.
— Дураки набитые, говорил же им — по моему сигналу начинать! — выругался Богдан. — Тикаем все равно. Не буду я из-за них под пули лезть.
— Ты что, они ж ведь…
— А ты что, орден хочешь?! Так иди к Чепаеву служить! При тебе я им говорил, что без моего сигнала не начинать?!
Выстрелы и крики приближались. Богдан развернул коня и ускакал. Вскоре он услышал за спиной пулеметную очередь «льюиса», затем короткую — из «максима», что-то взорвалось, а потом — одиночные выстрелы и крики погони.
Мудреное дело — уходить от преследования при полной луне, когда ты на вороной своей кобыле, словно навозная муха посреди серебряного блюда, и прихлопнуть тебя — лишь вопрос сноровки. Но у Левки хорошо получалось. «Льюиса» он бросил и теперь мчал по степи, уворачиваясь от пуль. Богдан наблюдал за ним, лежа в ковыле и удерживая своего Серка, чтобы конь не вскочил и не ломанулся куда-нибудь, не разбирая дороги.
Левка уходил грамотно, отводя погоню в сторону старицы, где можно спрятаться. Четверо казаков мчались за ним, и по всему выходило, что они Жиденка догонят.
Богдану было жаль Левку, из всей их компании он был самым умным и образованным, но, черт возьми, Богдан всех предупреждал. Чего они хотели доказать своим геройством? Что они умнее его талисмана? Вот и доигрались.
Левка и его преследователи скрылись. Богдан подождал немного, потом встал и разрешил подняться Серку. Ладно, шансы сбежать у подельников были. Петух подсказывал, что кто-то сегодня к утру на базу выйдет. Вот тогда Богдан покажет ослушникам, где раки зимуют.
Очнулся Лёнька от бешеной тряски. Его мотало по дну тачанки, как пустую бутылку. Небо было темное. Кроме скрипа рессор и топота копыт не слышалось никаких звуков.
— Милентий?
Молчание.
— Никола?
Тоже ничего.
Кое-как собравшись с силами, Лёнька начал подниматься.
Тачанка ехала, сильно накренившись влево. Ни пулеметчика, ни ездового в повозке не оказалось, лошади тащились, едва шевеля копытами, за одной тянулся какой-то комок, и Лёнька, приглядевшись, понял, что это кишки.
Поводья волочились по земле, и Лёнька, не зная, как остановиться, заорал:
— Стой! Эй, как вас там! Стоять! Тпру!
Лошади не обратили на крик никакого внимания. Скорость, однако, была смешная, поэтому Лёнька спрыгнул на ходу, едва не угодив под колесо.
Луна все еще торчала в небе, значит, с момента нападения прошло совсем немного времени. Возможно, казачьи разъезды где-то совсем рядом, а может, наоборот — поблизости бандиты. Но почему на крики никто не прискакал? Выстрелов и взрывов не слышно, бой закончился. Интересно, что с Милентием и Николой? Живы ли или их накрыло той гранатой, что взорвалась рядом с тачанкой? Смешно — Лёнька так хотел убежать, что мечта сбылась. Теперь все в его руках, да только что делать дальше — неизвестно, и от этого в груди и животе становилось уныло и холодно.
Он встал и огляделся. Степь была абсолютно пустой, куда ни глянь — ковыли, ни деревца, ни кустика, ни человечка. Только лошади уныло плетутся и тащат за собой тачанку со сломанной осью.
Еды никакой, питья — тоже. Из оружия — только пулемет, а его с собой не потащишь. Чего еще можно взять с тачанки?
Послышалось жалобное ржание.
У раненой лошади был разорван левый бок, кишки фиолетовыми лентами свисали из дыры в брюхе. На прикосновения скотина никак не реагировала, только пряла ушами, будто слушая пение приближающихся лошадиных ангелов. Лёнька не знал, как ей помочь, он даже имени ее не знал — все его познания сводились к тому, как животину почистить и чем накормить.
Ее товарка с виду была вполне здорова. Решив, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти, Лёнька распряг лошадь и попытался заскочить на нее, как это делали казаки.
Не тут-то было. Животное спокойно стояло, пока Лёнька подпрыгивал и задирал ноги, но отчего-то он все время соскальзывал, будто шкура твари намазана маслом. Отчаявшись, Лёнька подвел лошадь к тачанке и влез на нее.
Сидеть было неудобно, но это еще полбеды. Лошадь просто стояла, а у Лёньки не было ни поводьев, ни шпор.
— Ну, ты, скотина, ехай уже! — сказал он и легонько ударил пятками лошадиные бока.
Ноль внимания, фунт презрения. Лошадь переступала с ноги на ногу, будто пританцовывала на месте, но двигаться вперед отказывалась. Лёнька и лаской, и руганью пытался заставить ее если не скакать, то хотя бы идти, но та лишь фыркала в ответ.
В отчаянии Лёнька плюнул и звонко шлепнул лошадь по крупу. Сделал он это зря, потому что тварь заржала, взвилась на дыбы, и Лёнька свалился на землю. Пока он поднимался, глупая скотина умчалась в ночь, и вскоре не было слышно даже ее топота.
От отчаяния Лёнька даже ругаться не мог. Глаза намокли, стало до того себя жаль, что хоть ложись грудью на пулемет и стреляйся. На минуту он поддался этому порыву, даже залез на тачанку и попытался приладиться к «максиму» так, чтобы удобнее было стрелять. Однако все оказалось не просто: не от близости смерти, не то от холодного кожуха Лёнька замерз еще сильнее.
Он закутался в шинель и долго глядел в небо. Понемногу отступали и вялость, и нерешительность, и дурацкие мысли о самоубийстве. Даже потеря лошади перестала казаться ужасной. Лёнька посмотрел на мир новыми глазами, глазами свободного от условностей человека.
Ведь на самом деле все шло как по писаному! Захотел сбежать? Сделано! Причем получилось так удачно, что, если казаки найдут, даже врать не придется — контузило взрывом, лошади унесли в степь, заблудился. Правда, если бандиты обнаружат, будет сложнее. Однако и тут есть выход — кокарду с фуражки сорвать, помять ее хорошенько, потоптать, погоны с гимнастерки долой и вообще — измазюкаться в грязи как следует. Вполне можно сойти за бродягу. Авось не убьют. Простора для маневров — вся степь. Куда захотел — туда и пошел. Если до сих пор везло, то и дальше везти будет.
С этими мыслями Лёнька бодро зашагал туда, где, по его мнению, находился север.
На самом деле там был восток. Лёнька в этом убедился, когда багрово-красное солнце начало светить ему прямо в лицо.
«Сколько ж я прошагал? — подумал он. — Сколько времени потерял?»
Он скинул шинель, чтобы идти было не так жарко, и вдруг одуряюще вкусный запах ударил ему в ноздри. Лёнька остановился и повел носом. Запах пропал, но воспоминание о нем — жареное сало, лук и чеснок — осталось. Лёнька решил, что это у него от голода, поэтому ожесточенно занюхал морок шинелью. Наваждение пропало.
Какое-то время — не больше пяти минут, потому что солнце еще не успело выползти из-за горизонта — он шел спокойно, потом ароматы появились вновь. Лёнька закрыл глаза и пошел на запах, который то усиливался, то исчезал.
«Станица, — думал Лёнька. — Хоть бы это были красные. Хоть бы это был Чeпаев».
Но это была не станица, не красные и не Чeпаев. Это был маленький хуторок в степи.
Петух пел громко и красиво, не так, как тихвинские петухи горланили — сипло и будто исподтишка. Нет, здесь петух был как на картинке — огромный, цветной, с рубиновыми гребешком и бородкой. Лёнька так загляделся на петуха, что даже не заметил двух мальчишек-погодков, которые стояли у изгороди и глазели на него.
— Ты казак?
— Я? Э… нет, я не казак. Я… я заблудился…
— Тятенька, тятенька, тут казачок заблудился!
Вместо тятеньки из хлева вышла беременная баба.
— Чего разорались? — шикнула она на малых, потом заметила Лёньку и испугалась: — Ты кто такой? Чего надо?
— Тетенька, не гоните! Заблудился я!
Баба покачала головой:
— Нашел, где плутать.
Из дома выскочил седой мужик:
— Чего надо? Пшел отседа.
— Дяденька, чего ругаетесь? Я же ничего плохого не делаю вам.
— Мне и без тебя тут есть, кому плохое делать. Пшел, говорю.
Лёнька смирился, что жареного сала и лука ему не видать и, чтобы не зря торчать, спросил:
— Если уж вы злой такой, покажите, куда до добрых людей идти.
Старик махнул рукой и ушел обратно в дом. Беременная баба осталась во дворе.
— Куда тебе надо? — спросила она.
— Где люди живут?
— Где ты людей-то нынче видал? Все зверье какое-то, а не люди.
— Тетенька, да что ж мне — с голоду помирать? Скажите, где красные, я к ним пойду.
При слове «красные» баба скукожилась, заозиралась и тишком подошла к забору.
— На что тебе красные?
— Отбился я от них.
Баба с недоверием посмотрела на Лёньку, но возражать не стала. Заговорила негромко, но быстро, глотая окончания слов:
— За домом с той стороны ложок неглубокий, ты там схоронись пока. У нас бандиты живут. Скоро вернуться должны. Увидят тебя — убьют, и нам плохо будет. Погоди немного, я тебе потом поесть вынесу и дорогу до красных покажу. Беги скорее.
Ложок оказался большой выгребной ямой, в которую хозяева сбрасывали все, что нажито и прожито: навоз, объедки и прочий мусор. На самом краю лога гордо возвышалось отхожее место.
Не успел Лёнька выбрать место почище, как послышался конский топот, ржание, и сразу все затихло, но ненадолго. Вскоре прискакали еще двое, и шум возобновился, но теперь к нему добавились женские крики, детский плач и грязная ругань. Потасовка длилась недолго, бандиты, если это были они, быстро разобрались меж собой и не то помирились, не то зарезали друг друга.
Солнце нещадно палило, вонь усилилась, и Лёнька, чтобы не сойти с ума, пытался дышать через шинель, но от вони это не спасало. Когда невозможно стало терпеть, Лёнька попытался вылезти, но в доме опять начался дебош, даже кто-то стал палить из пистолета, а потом снова все замолкло.
Прошел почти весь день. К вечеру, когда одуревший от смрада Лёнька уже и не понимал, на каком свете находится, беременная баба вышла к логу и крикнула:
— Эй, ты здесь еще?
Отвечать Лёнька не мог. Он выполз на карачках и продолжал ползти, пытаясь содрать с себя чудовищную вонь, но это не помогало.
Баба послушно шла следом.
На базу нельзя возвращаться сразу. Мало ли, вдруг тебя в бинокль наблюдают? Требовалось покружить по округе, чтобы стряхнуть возможный хвост. Только с рассветом, окончательно убедившись, что его никто не преследует, Богдан поскакал домой.
На душе было противно. Конечно, он не предавал своих товарищей, но и спасти тоже не пытался. Петух не позволил. Формально все правила были соблюдены, но чувство вины перед Алпамыской, Серегой, а особенно — перед Левкой накрыло лихого бандита с головой. Слава богу, на такой случай у него всегда была припасена фляжка с самогоном.
Алкоголь надежно глушил все то, что просыпалось в душе, едва Богдан вспоминал о совершенных накануне подвигах. Сколько бы крови ни лилось, самогон все заливал. Главное — не трезветь. Это было непросто, потому что с Петухом на груди всякое пойло выветривалось из головы с пугающей скоростью.
Когда Серко донес Богдана до хутора, бандит был вдрызг пьян. Серко остановился у коновязи, и Богдан выпал из седла.
— Дрмдонт! — позвал он, лежа лицом на земле.
Дормидонт, на свое счастье, еще издали увидел, как пылит степь, и уже ждал гостя. Он поднял Богдана и потащил в дом. Богдан волочился ногами по земле, отдавая приказы один бессмысленней другого: налей, говорит, щелоку в выгребную яму… нет, кипятку туда, крутого кипятку! Вилами туда потычь, слышишь? И самогону мне налей. Дормидонт уже привык к странностям Богдана и только бога молил, чтобы кто-нибудь пристрелил ирода.
Не успел Дормидонт подумать об этом снова, как прискакали еще двое — Алпамыс и Серега.
— Богдан! — заорал Серега. — Богдан!
Дормидонт остановился и попытался придать главарю бандитов вертикальное положение.
— А… — махнул рукой Богдан. — Не поубивали вас, значит…
— Ты что творишь, Богдан?! — Серега вынул из-за голенища нож и пошел вперед.
Марфа тотчас запричитала. Один из мальцов, стоявший на пути Сереги и колупавший в носу, получил от бандита крепкий удар по уху. Малец отлетел к матери и громко заревел.
— Ты что творишь, а? — Серега подскочил к Богдану, отшвырнул Дормидонта и приставил нож к горлу главаря. — Ты нас что, сдать хотел?
Богдан, сильно шатаясь, посмотрел мутным взглядом на товарища, а потом его вырвало. Серега, пытаясь увернуться от зловонной струи, неловко дернулся, и тотчас Богдан ухватил его за запястье и резко, до хруста в суставе, вывернул руку. Нож вылетел и вонзился в косяк, перед носом у другого мальца, который наблюдал за сценой из дому. Дормидонт тут же утащил сына внутрь.
— Ты на кого руку поднял, дерьмо? — нетрезвым голосом спросил главарь у Сереги.
Руку его Богдан не отпускал и даже еще круче вывернул. Серега упал на колени и громко выматерился.
— Эй, Богдан, отпусти Серегу! — окликнул главаря Алпамыс. — Нас там чуть на бешбармак не порубили. Ты почему нам не помогал? Смерти нам хотел?
— Заткнись, — ответил Богдан. — Сами виноваты.
— Мы виноваты?! — злобно прошептал Серега. — Это мы вас бросили, что ли?! Я давно заметил, что ты чужими руками жар загрести хочешь.
Богдан устал. Эти дураки напрочь забыли, что он им говорил.
— Вы сигнал мой слышали? — спросил он.
— Какой сигнал? — в один голос спросили Алпамыс с Серегой.
— Я сказал, что сигнальную ракету выпущу, если соберемся нападать. Вы видели ракету?
Алпамыс недоуменно вращал глазами, Серега воскликнул: «Вот черт!»
— Вы там в героев играли, а Левка вас спасать решил. И доспасался.
Богдан отпустил Серегу и пошел пить.
Через пять минут к нему присоединились товарищи.
— Богдан, ты нас прости, а? — попросил Алпамыс.
Вместо ответа Богдан налил в два стакана мутного первача. Выпили в память о Левке. Над столом кружились мухи. Богдан сначала молча отмахивался от них, потом выхватил маузер и начал лепить в стены и потолок пулю за пулей, пытаясь попасть в мелких бестий, но не попал ни разу.
— Шли бы вы спать, — сказал Дормидонт, прибежавший на шум. Он-то надеялся, что Богдан порешил своих подельников.
— Пшел вон, — огрызнулся Серега.
— Щас пойдем, — примирительно сказал Богдан. — Щас пойдем…
И уснул прямо за столом.
— Поубивали друг друга? — спросил Лёнька, когда снова смог дышать.
— Как же… — фыркнула баба. — По мухам стреляли.
— Графье прямо, — похвалил Лёнька и тяжело закашлялся.
Вонь никак не хотела выветриваться из легких.
— Слушай, парень, беги отседа побыстрее, — сказала баба. — Я тебе лошадь ихнюю отдам, любую, они все одно их некрепко привязали. Скачи в Лбищенск, там красные стоят, много, если уж они тебе так нужны. Только про нас не говори.
— Почему?
— У свекра хозяйство больно справное, кулаком объявят, все отберут, есть нечего будет.
— Так у вас же бандиты. Их под суд надо.
— Сдурел? У этих бандитов лапа мохнатая в штабе чепаевском, большой начальник. Он сам грозил: если узнает, что его людей сдали, — не жить никому.
— А почему мне помогаешь?
Баба подняла на Лёньку полные слез глаза.
— Придумай что-нибудь! Нет мочи терпеть этих иродов! Найди там упыря, который этих злыдней покрывает, что хочешь сделай, но избавь нас от них. Век за тебя молиться буду.
На коня Лёнька забрался с третьей попытки, когда баба взяла животное за узду.
— А ты и вправду не казак, — сказала она немного разочарованно.
— Извини, что подвел. Куда ехать-то?
— Сейчас вдоль колеи поскачешь, потом, как на большак выйдешь, поворачивай налево. Верст через пятьдесят Лбищенск будет. Ну, с богом.
Лёнька попрощаться не успел — баба хлопнула жеребца по крупу, и пришлось крепче держаться за поводья, чтобы не свалиться. Когда Лёнька обернулся через плечо, ни бабы, ни хутора уже не было, все заволокло дорожной пылью.
Несмотря на все победы и удачи 25-й дивизии, командиром которой стал Василий Иванович после переформирования Александро-Гайской бригады, напряжение в дивизионном штабе чувствовалось нешуточное. Целыми днями Чeпаев мотался на своем «форде» по расположениям, и чем больше получал сведений, тем мрачнее становился.
Последние недели были выматывающими. Белые дрались за каждый хутор, как за последний; казачьи разъезды в тылу стали обычным делом; то и дело нарушались поставки боеприпасов и продовольствия; недавно даже аэроплан пролетал и сбросил несколько бомб. Его попытались догнать, но какое там — пока «Ньюпор» поднялся в воздух, врага и след простыл. Вдобавок ко всему в некоторых соединениях обнаружился тиф, и болезнь распространялась с ужасающей скоростью. А ведь надо готовиться к наступлению на белоказаков, чтобы запереть их у Каспия.
Все это будило в начдиве зверя.
Недавний разговор по прямому проводу со штабом армии еще больше разозлил Василия Ивановича. Во-первых, вместо командарма говорил зам по тылу, во-вторых, на все аргументы и доводы Чeпая тот, как попка, повторял:
— Броневзвод прислать не можем, сложная обстановка.
А где она не сложная? Штаб армии будто нарочно оставил 25-ю дивизию без прикрытия на флангах, приказы о наступлении приходили задним числом и без указания даты и времени отправления, и можно было подумать, что Фрунзе специально отдает Чeпаева белым. Дождался, подлец, отплатил Чeпаю за весенний демарш.
— Любитесь вы конем, говнюки, — рявкнул Чепай и бросил трубку, когда понял, что зам по тылу ничего не скажет. — Ну, подождите, попомните вы Чепая!
Конечно, это была бравада. Броневзвод требовался Чeпаю как воздух. Слишком подозрительно активизировались в последнее время колчаковцы. Не координируют ли они действия с Деникиным?
Чепай просыпался рано, так что Петьке сам бог велел вставать еще раньше — насчет чаю распорядиться, сапоги начистить, проверить список дел, обзвонить командиров, чтобы не опаздывали. Петьке все это было не в тягость, он порхал, как жаворонок.
Утром его можно было видеть в нескольких местах одновременно. Дивизионный комиссар Фурман прежде с кислой ухмылкой обзывал Петьку каким-то Фигаром (видимо, тот тоже был шустрым малым), и Петька весело соглашался, хотя Фурмана терпеть не мог.
Правда, после штурма Лбищенска, когда комиссара вызвали в Уральск, чтобы он возглавил политотдел, Петька даже расцеловался с Фурманом и вообще держался весело и независимо.
Увозили комиссара в чeпаевском «форде» и провожали, будто невесту в чужой дом, — с почестями и мыслями «ну, наконец-то отвязались». Никто не знал, отчего дивизионного комиссара вдруг перевели в политотдел армии, но в душе каждый этому радовался.
Однако Петька с уходом Фурмана веселее не стал. Если раньше они с Чeпаем всюду были рядом, как сиамские близнецы (это опять Фурман рассказал, что бывают такие люди, которые в утробе срослись боками), то теперь Петька не задерживался, чтобы побалагурить или чаев погонять, — получал приказ и тут же исчезал, будто не хотел с Василием Ивановичем в одном помещении находиться.
Поначалу Чeпаев терпел. Думал — притомился вестовой, слишком часто летал туда-сюда под пулями. Может, дела сердечные у него не ладятся, медсестра Машка Попова взаимностью не отвечает. Бывает. Перебесится парень, не маленький.
Но потом высокомерие порученца стало раздражать. Василий Иванович только повода ждал, чтобы Петька чуши напорол, и тогда прижать его, шельмеца.
Случай представился утром.
— Петька! — заорал Чепай, выскочив в исподнем на крыльцо. — Петька, живо ко мне!
Петька, будто ошпаренный, выбежал из хлева с подойником, от которого шел пар.
— Ты какого ляда там делаешь?!
— За молочком вот…
— Ты баба, что ли, коров доить?! Иди сюда, контра недобитая!
Петька опасливо приблизился к начдиву. В руке Чeпай держал портянку.
— Это что за контрреволюция, любись она конем?! — и портянка полетела в лицо ординарцу.
Петька увернулся, посмотрел на упавшую рядом тряпку. От портянки даже на легком сентябрьском ветерке тянуло кошачьим духом, настолько ядреным, что слезы на глаза наворачивались.
— Это не я, Чепай! Это кот.
— Что за кот?
— Хозяйский. Не то Фунтик, не то Шпунтик…
— Ты мне зубы не заговаривай, не видел я тут никакого кота, любись он конем.
— Так он боится, Василий Иванович…
— Кого боится?! Меня боится?! Меня только контра боится!
Ординарец стоял, не зная, куда себя девать.
— Где эта сволочь? — спросил Чeпай.
— Которая?
— Кот твой где?!
— Не знаю. А зачем?
— Расстреливать его буду! Именем революции!
Чeпай, как был, босиком, спустился с крыльца, поднял портянку, нюхнул и вздрогнул.
— Хуже иприту германского! У меня смена стирана?
— Сейчас распоряжусь…
— Отставить распоряжаться! Дай молока.
Петька протянул начдиву подойник. Василий Иванович стал жадно пить, молоко потекло по усам и подбородку, пролилось на исподнее.
— Ух, — сказал он, напившись, — какая все-таки гадость это теплое молоко, любись оно… Давай лучше чаю.
— Сейчас распоряжусь…
— Стоять! Я сказал — отставить распоряжаться. Сами без рук, что ли? Пойдем…
Но Петька не пошел. Стоял на месте, смотрел в землю и глаз на Чeпая поднять не смел.
— Петька, я тебя расстрелять велю, наверное, — пошутил Василий Иванович. — Ты меня никак предать задумал? Да не трону я твоего кота, хотя сученыш он тот еще, всю ночь в ногах у меня спал, а под утро такую диверсию учинил! Отвечай, чего дуешься, как мышь на крупу? Я тебя что, обидел чем-то?
— Никак нет, товарищ Чeпаев!
— Ты что, с ума сошел, Петруха? Какой еще «товарищ Чeпаев»? Я тебе чужой, что ли?
Чeпай вернулся к Петьке и требовательно поднял его лицо за подбородок:
— В глаза смотри, говорю!
Глаза у Петьки были на мокром месте. Ординарец, который с риском для жизни вытаскивал начдива из-под авианалета, который весело зубоскалил, когда они удирали от белочехов и силы были куда как не равны, — плакал! Это ж какой силы должна быть обида, чтобы Петруху до слез довести.
— Ты чего, Петюнюшка? — испуганно спросил Чепай и обнял боевого товарища. — Что с тобой, а?
— Извести тебя хотят, Василий Иваныч! Нету терпежу эту муку адову терпеть, все как есть расскажу, и расстреливай меня при всем честном народе.
«Точно сбрендил парень. В отпуск его отправить, что ли?» — промелькнуло у Чeпая, но сказал он другое:
— Да кто меня изведет? Ты, что ли?
— Я, — кивнул Петька и поднял на обалдевшего начдива глаза.
Чeпай даже рот открыл.
— За что, стесняюсь я спросить?
— Кабы я знал, за что… — тяжело вздохнул Петька.
— Так, хватит вокруг да около ходить. Пошли ставить самовар, там мне все и расскажешь.
История оказалась настолько подлой и дикой, что пить чай начдиву расхотелось.
Все произошло через день после того, как в Лбищенск перевели штаб дивизии. Фурман улучил момент, когда Петька седлал лошадь, и спросил:
— Как семья, Петр Семенович?
— Спасибо, Дмитрий Андреевич, ничего. А у вас как?
— И у меня тоже, в известной степени. Хотите, фото покажу?
Петька не хотел.
Фурман оказался еще хуже, чем Ёжиков, которого в марте отправили в Туркестан. Он все время терся возле Чeпая, воспитывал его. И Чeпай какой-то стал… не то заигрывал с комиссаром, не то заискивал перед ним. Сколько раз уже было замечено — повторяет Чeпай за Фурманом слово в слово. Услышит вечером — утром повторит, услышит утром — вечером перескажет и вроде как за свои мысли выдает.
Однако, чтобы не обострять, Петька согласился посмотреть на фотографию.
У Фурмана их цельная пачка оказалась. Вот это мама. Вот это невеста. Вот это сам Фрунзе. Вот это… а, нет, это не то. Вот это мы все дома, за чаем. Вот это мы…
Петька стоял, и в глазах его было темно. Потому что «а, нет, это не то» была фотографией его семьи — матери, сестер и деда. Такой фотографии у Петьки не было. Все домочадцы на ней сидели рядком и серьезно смотрели на него.
Он схватил комиссара за грудки, подтянул к себе.
— Отдай карточку, — сказал Петька как можно страшнее. — Отдай сейчас же.
Фурман вынул фотографию из пачки и протянул Петьке. Петька посмотрел на своих родичей и перевернул карточку. На ней химическим карандашом было написано: «Самарская ЧК, 17 авг. 1919 г.».
— Вы, товарищ Исаев, — просипел Фурман, — нервный какой-то. Это плохо, если учесть, что миссия, которую на вас собирается возложить командование, требует исключительного самообладания.
— Сам собой обладай, паскуда.
— Давайте без этой похабени, у меня серьезный разговор.
Разговор был и впрямь серьезный. Настолько, что мурашки поползли по спине.
— Да не смотрите на меня, Петр Семенович, как солдат на вошь. Я понимаю, что методы у советской власти чрезвычайные, но ведь и обстоятельства сейчас таковы. Это, в известной степени, законы военного времени. Сейчас ведь везде война…
— Кому война, а кому мать родна.
— Обидеть меня хотите? Напрасно. Я ведь против вас лично ничего не имею, вы мне даже в известной степени симпатичны: смелый, веселый, опять же — авторитет у вас среди бойцов нешуточный. Такие люди позарез нужны советской власти.
— А я что — против нее воюю? Не я ли шпиона белого в одиночку поймал, пока чекисты в засаде отсиживались?!
Фурман поднял руки — сдаюсь, мол.
— Вы правы — вы и так на нашей стороне. Но в штабе армии считают, что вы с Василием Ивановичем слишком оторвались от политических реалий.
«Ах, вот к чему ты, сучий потрох, клонишь», — подумал Петька.
— Вы, и прочие командиры из группы Василия Ивановича, и сам товарищ Чeпаев — как вы себя называете?
— И как же?
— Вы говорите — «мы здесь советская власть».
— А мы не власть?
— Нет, вы — не власть. Вы — слуги власти.
— Чего?! — рука Петьки сама потянулась к кадыку Фурмана.
— Оставьте свои плебейские замашки! — вспылил комиссар.
— Слуги?! — Петька зашипел, будто вода, пролитая на раскаленную печь. — Мы для чего революцию делали?! Чтобы чьими-то слугами быть? Если не мы, то кто тогда власть?
Фурман смотрел на Петьку, как на дите неразумное.
— Вы думаете, что власть — это шашками размахивать и на лошадке перед девками гарцевать? — спросил комиссар. — Так вот, вы сильно ошибаетесь. Власть — это ответственность, власть — это планирование. А вы только стрелять умеете…
— Я тебя спросил: кто тогда власть?! Ты?
— Ну, в известной степени, как представитель…
— А я — не представитель? А Чeпай?
— Вот видите — вы все время про себя говорите. А власть — это когда все вместе, заодно.
— Так, я все понял, — успокоился Петька. — Значит, вы — власть, а мы — ваши слуги. Так?
— Ну, в известной степени…
— Не юли, комиссар! И чем же мы вам не потрафили?
— Не делайте из нас чудовищ, Петр Семенович. Вы прекрасно справляетесь со своей работой, но не видите ничего дальше поставленной штабом задачи. А нужно видеть. В известной степени от этого зависит ваша жизнь. И жизнь ваших близких.
Было видно, что Фурман не решается заговорить о конкретном деле.
— Ну?!
И он рассказал. Что, мол, уполномочен возложить на Петра Семеновича Исаева, верного порученца начдива Чeпаева, спецзадание от самого командарма Михаила Васильевича Фрунзе. Сказал, что носит начдив с собой талисман в виде льва и не расстается с ним никогда. Многие уже этого Льва видели, чаще всего перед боем, когда Чeпай его на шею надевал и по необразованности думал, что становится непобедимым. Так вот этот талисман нужно изъять и передать командарму.
— Изъять? Как это — изъять?
— Обыкновенно, в известной степени. Украсть. Отнять. Снять с пьяного. Или с убитого. Все равно, как вы исполните это задание, главное, чтобы эффективно. Вы знаете значение слова «эффективно»?
— Тварь ты, — тихо сказал Петька.
— Что?
— Тварь, говорю, ты. Змея подколодная. Жаль, тебя в Сломихинской за трусость не расстреляли.
— Не забывайтесь, Петр Семенович. Не в вашем положении дерзить. В случае успеха операции вам будет гарантирована полная безопасность вашей семьи, повышение по службе, возможно — перевод в штаб армии.
— Жопы полковничьи лизать, что ли? Правильно Чeпай вашего брата не любит, буржуев недобитых. Мы революцию делаем, а вы на наших горбах в светлое будущее едете. Ничего, Чeпай тоже не дурак, он все понимает. Вот сломает хребет казакам — и за вас примется.
— Так и передать товарищу Фрунзе?
— Так и передай.
— Я очень уважаю вашу преданность Чeпаеву, товарищ Исаев. Ну что ж, очень жаль. Фотокарточку оставьте себе. Каждую неделю вам будут присылать новую, с семьей в полном составе. В известной степени, конечно — фотографировать же будут только живых.
Фурман не боялся. Фурман был уверен, что Петьке некуда деваться, — и был прав.
— Надеюсь, когда наша беседа окончится, ты поведешь себя по-умному и все сделаешь правильно, — сказал комиссар, внезапно перейдя на «ты». — Дело в том, Петр Семенович, что у тебя сейчас еще есть сила, но… жаль это признать, силы не вечны. И твои дни, они уже почти сочтены. В этом и заключается самая главная несправедливость жизни. Но к этому нужно подходить здраво. Ты, товарищ Исаев, думаешь, что будешь стареть, как вино. Если смотреть с позиций того, что вино в итоге превращается в уксус, то это так, но если ты думаешь, что с годами, как вино, будешь становиться лучше, то ты ошибаешься. Сколько раз, как ты думаешь, сумеешь выжить в атаке? Пару раз? Мирная жизнь ветеранов не терпит. Ты подошел совсем близко к славе, но твое время уже вышло, и если ты хотел славы, надо было стараться раньше. Ну что, договорились?
— Считай, что да.
— Перед делом ты почувствуешь неприятное легкое покалывание. Это твоя гордость. Пошли ее ко всем чертям с матерями, от гордости одна головная боль, а толку никакого. Перебори ее в себе, потому что уже через год, где-нибудь в Крыму, ты скажешь: «Товарищ Фурман был прав».
— Никакой головной боли, товарищ Фурман.
— Через месяц ты позвонишь в штаб.
Петька кивнул.
— Скажи это, — велел Фурман.
— Через месяц я позвоню в штаб.
— Скажешь пароль: «два-двенадцать, жду». За тобой приедут, и ты лично передашь Льва товарищу Фрунзе. Повтори.
Петька повторил.
И повторял каждое утро до самого сегодняшнего дня.
Нельзя сказать, что Чeпая удивила история Петьки. Но разозлился он не на шутку, едва самовар не расплющил от ярости. Какими только словами ни называл он бывшего комиссара, командарма и всю советскую власть. Будь здесь политработник дивизии Батурин, свой, родной — наверняка расстрелял бы за махровый антибольшевизм и Василия Ивановича, и Петьку, а потом сам бы застрелился за то, что слышал.
— Так я и знал! — кипел Чeпай. — Пригрел змеюку! Что ж ты раньше молчал, тюня-бакенщик? — и Петька получил подзатыльник, словно он не порученец, а малолетний оболтус.
— Так я ж ведь думал…
— Думал он! Застращали его! Ты что — не знаешь меня?! Приходи ко мне в полночь и за полночь. Надо — так разбуди. Я навсегда с тобой, я поговорю, скажу, что надо… Обедаю — садись со мной обедать, чай пью — и чай пить садись. Вот какой я командир!
Чeпай несколько раз прошел по избе из конца в конец, уселся на лавку, закинул ногу на ногу и пристально посмотрел на ординарца.
— Точно не наговариваешь?
Петька тут же скуксился:
— Чeпай, ну что ты из меня…
— Молчи, сам вижу, что не врешь.
Чeпай глубоко задумался, замер, и только пальцы ног шевелились. Петька завороженно смотрел на них.
— Это их любимая тактика — заложников брать, — сказал Чeпай. — Мне они тоже грозили. Только вот что я скажу — накося выкусите-ка, любитесь вы конем! Тронешь мое — и кровью умоешься. На самом деле, когда они заложников берут — они сами
Чeпай вскочил на ноги, испугав хозяйского кота, который тоже внимательно следил за босыми пальцами начдива.
— Брысь, контра! — рыкнул на животное Чeпай, а сам навис над ординарцем: — Пойми, дурья твоя башка, Фурман боится не меньше твоего. Всякая власть на страхе держится. А вот ты выйди и скажи — не боюсь! И кулаком по столу ударь. Тогда все подумают: вон Петька не боится, значит, сила за ним. Встанем за Петьку, за нами тоже сила будет. Понял?
— Понял!
— Не будешь бояться?
Петька опустил голову, но потом резко поднял и сказал:
— Есть не бояться!
— Вот так, молодца. А теперь сгоняй за чистыми портянками.
Через час мотор с начдивом и порученцем колесил по Лбищенску. Красноармейцы чинили разрушенные во время штурма укрепления и строили новые. На складах делали опись захваченного имущества, несколько барышень-машинисток бойко тарахтели на печатных машинках, не хуже, чем из пулеметов. Местное население, в основном бабы, старики и дети, опасливо выглядывали наружу, опасаясь — вполне обоснованно — грабежей. Правда, основная масса скота и прочего добра отступила вместе с белыми на юг еще месяц назад, так что грабить было нечего, да и Чeпай в последнее время мародерство пресекал.
Показательных расстрелов тоже не проводилось. Чeпай сказал, что патронов и без того мало, нечего их тратить на всякую контру, а штыками колоть или шашками рубить — это в бою легко, но когда враг безоружный перед тобой стоит… мало кто на такое решится. Не то нравы в 25-й дивизии смягчились, не то начальник слабину начал давать, но на отсутствие казней не жаловались.
Никто из бойцов чeпаевской группы не знал, что Василий Иванович давно и крепко размышляет, на той ли стороне воюет. За голову начдива объявлена была награда в двадцать пять тысяч золотом, и Чeпай в шутку рассуждал, а дадут ли ему эти деньги, если сам придет и сдастся?
Сначала, конечно, это было дурачество, но чем дальше, тем серьезнее становились мысли. И дело вовсе не в деньгах, хотя жалованье дивизии и впрямь платили с большими запозданиями, отчего процветал грабеж гражданского населения.
Чeпая смущали методы и цели власти, за которую он воевал. Ведь воевать-то он пошел за землю крестьянам, фабрики рабочим и хлеб голодным, а не против таких же, как он, нищебродов. Простой плотник из-под Николаевска, он всего-то и хотел — вернуть свое. А потом понеслось — отряд стал разрастаться, должности посыпались, учеба в Генштабе. И ни конца, ни края этой революции.
Чeпай ждал, что крестьянину и прочему люду просто дадут вздохнуть свободно, разрешат заняться своим делом. Большевики так обещали. Но вот уже два года, как большевики у власти, а кровь все льется, и на земле работать некому. Никто не пашет, не плотничает, на гармошке не играет — все ушли на фронт.
«Вот бы армию по хатам вернуть», — думал Василий Иванович, и решимость его крепла раз от раза.
Большевикам он уже не доверял. Эти оказались еще худшими дармоедами, чем буржуи. При тех можно было фигу в кармане держать, огрызаться, а иной раз и к ответу призвать, если ушлый. С большевиками все не так. Инакомыслия они не терпели, поэтому комиссаров своих понатыкали гуще, чем вшей на солдате. Когда война закончится — если закончится, — этим комиссарам будет нечего делать, и они пойдут стращать народ. И застращают, вон как того же Петьку.
Лучше вернуть на место прежнюю власть. Ткнуть их мордой в то, что осталось от страны, как хозяйского кота в испоганенные портянки, сказать: «Вот, видите, до чего страну довели? Управляйте теперича с головой, не то в следующий раз ее оторвем».
Выбор пал на Колчака. Тот хоть и был сукиным сыном, но первый в семнадцатом году присягнул Временному правительству.
Письмо, которое Василий Иванович сочинял несколько дней, никак не должно было попасть в руки большевикам, иначе объявили бы Чeпая предателем и ренегатом, контрой последней и расстреляли бы. А потом бы повесили. Или наоборот. Потому что адресатом был Верховный Правитель России адмирал Александр Васильевич Колчак.
«Омск, адмиралу Колчаку, лично.
Господин Колчак, пишет вам начдив 25-й стрелковой дивизии Чeпаев. Знаю, что имеете зуб на меня, крепко я ваших людей на фронте трепал. Однако же и сам трепан был и зла за это не держу, потому как война. Слышал, будто даете за голову мою деньги большие. Предлагаю сделать экономию. Я и дивизия моя можем запросто очистить занимаемые нами плацдармы, оставить оружие и боеприпасы и разойтись по домам, а сам я пойду в полное ваше распоряжение, хотите — расстреливайте, хотите — вешайте. С одним только условием — не трогайте моих бойцов, не их это вина, что они ваших бойцов убивали. Только знаю, интересен вам будет секрет, как простой и неотесанный Чeпаев побивал ваши полки и кадровых офицеров ваших обводил вокруг пальца. Весь мой секрет доложу вам при личной встрече, коли согласитесь принять. Знаком согласия буду считать три зеленые сигнальные ракеты с бухарской стороны не позднее первого октября. За сим остаюсь покорный ваш слуга Василий Чeпаев».
Письмо Василий Иванович собирался отправить в Омск с верным человеком.
Был у Чeпая и другой вариант, который он разыграл раньше, но, похоже, там все обернулось крахом.
Еще по весне отправили в помощь Махно, воевавшему тогда за красных, краскома Тверитинова, толкового командира, из бывших военспецов. Да вот затянулась командировка, взъерепенился Нестор Иванович на большевиков за обман и предательство, и остался Тверитинов не то в плену, не то заложником, не то вовсе поплатился жизнью.
Но учитель из Гуляйполя, который бил красных, чтобы побелели, и белых, чтобы покраснели, как и прежде, привлекал восхищенный взгляд начдива.
Перебросили бы бригаду Василия Ивановича на Кавказский фронт, он нашел бы способ соединиться с батькой и тогда показал бы большевикам, что такое настоящая советская власть.
Василий Иванович с замиранием сердца следил за подвигами батьки и крепко подозревал, что у Нестора Ивановича есть талисман — такой же, какой лежит у Чeпая в левом кармане френча, у самого сердца.
Историю своего талисмана Чeпаев никому не рассказывал, хотя была она и захватывающей, и необычной.
Для будущего начдива она началась в Волыни, в пятнадцатом году, когда командир роты капитан Бурашников вызвал поручика Ночкова и передал приказ, что нужно идти через линию фронта и добыть языка. Ночков, совсем юный тогда, дерзкий, веселый и изобретательный, командовал взводом и маленькой — в три человека — разведгруппой.
Кроме Ночкова в группу входил Василий Чeпаев, семь лет назад уволенный из армии по состоянию здоровья в резерв, но теперь стреляный воробей, прекрасный боец и фехтовальщик, запросто, будто в гости, ходивший через линию фронта, и вольноопределяющийся Николай Гумилев, который к тому времени тоже стал унтер-офицером, как и Чeпаев.
Гумилев был из буржуев, не военспец, но держался на фронте куда как лучше иного фронтовика, был хладнокровен и дрался отчаянно. Как-то он обмолвился, что бывал в Африке и видал такое, что в Европе ему бояться нечего. Чeпай люто завидовал Гумилеву за те приключения, которые он испытал, и часто представлял себя на месте Николая.
На этот раз все приключения достались Чeпаеву.
Ударная группа австрияков, почти полсотни бойцов, оказалась там, где ее не ждали — перед самым носом русских. Похоже, австро-венгры собирались ударить на рассвете, когда внимание притуплено сильней всего. На цепь врагов первым наткнулся Чeпаев.
Австрияки спали. Знакомая ситуация — командир выводит бойцов на позицию и дает отбой до определенного часа. Как только подходит время, бойцы, уже отдохнувшие, четко выполняют поставленную задачу и либо отступают, либо занимают плацдарм, в зависимости от полученного приказа. Василий нос к носу столкнулся с офицером.
Дрались молча, на ножах. Чeпаев не звал на помощь, потому что до линии фронта было еще полмили, проваливать задание не хотелось, австрияк — потому что до русских позиций было совсем недалеко, и не спящие еще враги легко могли накрыть его людей из пары орудий.
Чeпаев впервые столкнулся с таким противником. Австрияк был дьявольски смел, настолько, что сначала едва не обратил Василия в бегство. Однако сообразив, почему враг не поднимает шум, фельдфебель Чeпаев бросился в контратаку.
Силы были абсолютно равны. Австриец брал не умением, а натиском. Чем больше ран наносил ему Чeпаев, тем отчаяннее дрался офицер.
Наконец противник осознал, что слабее, и негромко крикнул:
— Ангриф!
Эту команду Чeпаев знал, она означала — «к бою». Он услышал, как передергиваются затворы, но тут же австрияк добавил:
— Нихьт шиссен!
Ага, не хочет, чтобы стреляли. Ну, тогда мы еще…
Мамочки, сколько же их поднялось, прямо как тараканов! До врагов было недалеко, шагов пятьдесят, а в уме у Чeпаева стучало только одно — валить офицера, валить офицера!
Тот, будто услышав мысли русского фельдфебеля, навалился на него с утроенными силами. Чeпаев почти запаниковал — где Ночков и Гумилев? Видят ли они его? Что собираются предпринять?
Первым выскочил Гумилев. Похож он был на жабу — нацепил авиационные очки, это значило, что сейчас в ход пойдут перец и соль. Такие пакеты придумал Ночков на крайний случай — пускать в глаза противнику. Очки догадался использовать Гумилев — мол, если ветер будет на тебя, сам хватанешь перцу в глаза, нужна какая-никакая защита. Тащить в разведку очки не хотелось, но пару раз эта тактика спасла разведчикам жизни, так что приняли на вооружение.
Сегодня, по счастью, ветер дул в сторону врага, и уже через несколько мгновений послышались сдавленные крики ослепших австрияков.
Однако это не помогало, потому что, даже ослепшие, они шли в бой, размахивая штыками во все стороны.
— Ночков, я их не сдержу, зови подмогу, — крикнул Гумилев.
Но Ночков сам был окружен и отбивался от десятерых.
Поняв, что дело пахнет керосином, Чeпай на свой страх и риск — очки-то он не надел, выхватил из-за пояса бумажный пакет и одним точным ударом разорвал о лоб офицера.
Голова австрияка окуталась облаком, но Чeпаев этого не видел — в момент удара он зажмурился и упал на спину.
Перекувыркнувшись, Василий принял боевую стойку. Офицер чихал и тер глаза, потом сказал «шайзе» и бросился в атаку вслепую.
Такой страшной, сопливой и слезящейся рожи Чeпай потом даже в кошмарах не видел. Пропустив врага мимо себя и ударив обухом ножа по шее, Василий сразу вскочил австрияку на спину и обезоружил.
Но гаденыш и после этого сопротивлялся. Он вывернулся и умудрился выбить нож из руки Василия, после чего вцепился зубами в руку и начал буквально отгрызать ее. Звуки рукопашного боя нарастали, Ночков вскрикнул — видимо, его зацепили. Гумилев держался прекрасно, но убитых им слепых австрияков заменяли другие, уже зрячие.
Чeпаев разозлился. Его товарищи сейчас бились каждый с десятком, а он с одним справиться не может. И Василий впился в шею врага, прямо в сонную артерию.
Во рту стало солено и остро, но не от крови, а из-за соли и перца, покрывавших лицо и шею врага. Австрияк захрипел, заметался, разжал челюсти и в отчаянной попытке освободиться от смертельной хватки рванулся так, что едва не свернул Василию голову. Попытка увенчалась успехом, но именно это погубило австрийца. В зубах Чeпая остался огромный кусок мяса, откушенный во время рывка. Офицер схватился за рану, пытаясь удержать хлынувшую кровь. Напрасно — она била фонтаном из-под пальцев, и через несколько мгновений австрияк испустил дух.
— Хэнде хох! — выкрикнул Чeпаев.
Один за другим австрияки бросили оружие и подняли руки.
— Вашу маму… — выдохнул раненый Ночков.
Чeпаев торопливо обыскал убитого офицера и нащупал у него на груди не то кулон, не то медальон, оказавшийся чрезвычайно холодным на ощупь. Не глядя, Василий засунул трофей в карман.
Нужно было доставить пленных в расположение роты.
Триумф победителей был немного подпорчен тем, что офицер погиб, а от рядовых толку никакого, только провиант на них изводить. Но все же вернулись живыми, предупредили диверсию, к которой русские не были готовы, пусть без языка, но с результатом.
Под утро, сидя у костра, поочередно хлебая из кружки водку и не хмелея, Гумилев и Чeпаев рассматривали кулон, сорванный с шеи австрийца.
— Дай-ка посмотреть, — попросил Николай, и Василий протянул ему трофей.
Кулон был чуть больше пятака и блестел, как серебряный.
— Это Лев, — сказал Гумилев.
— Который в Африке?
— Да, царь зверей. Смотри еще, — и, к ужасу Василия, Гумилев бросил льва в костер, в самый жар.
Василий вскрикнул, схватился за кочергу, но Гумилев остановил его.
— Подожди! — приказал он, метнув на Василия внимательный взгляд из-под косматых бровей.
Со львом ничего не происходило. Он лежал в углях, темнея четким контуром. Спустя минуту-две Гумилев поднялся. Вокруг было темно и тихо, только приглушенно клацали ножницы в лазарете, где штопали Ночкова. Николай немного постоял, глядя на огонь, потом кочергой вытащил льва из костра и поднял его. Василий перевел дух.
— Холодный, — сказал Гумилев. — Держи.
Чeпаев принял Льва дрожащей рукой, и он показался ему плотнее и тяжелее обычного.
— Смотри внимательно, — сказал Гумилев и вынул из-за пазухи похожую фигурку, только не льва, а какую-то другую тварь, вроде рака, без усов и с длинным хвостом, завершающимся острым крюком.
Но странным было не это, а глаза Николая, которые внезапно поменяли цвет на голубой и зеленый.
— Как это? — ошалел Василий.
— А вот так. У тебя сейчас глаза такие же, как у меня.
Говорили они всю ночь. И о том, что это за фигурки, и для чего, и откуда взялись. Конечно, откуда эти штуки, Гумилев не знал, но о свойствах талисманов — их, оказывается, было великое множество — рассказал удивительные вещи.
— А этот что может?
— Не знаю, — Гумилев пожал плечами. — Видимо, смелости придает.
— Сразу всем?
— Откуда же мне знать?
— А твой что делает?
— Этого я тоже до конца не понял. Не морочь себе голову. Береги талисман — он не зря тебе в руки дался.
Ночков встретил Чeпаева в штабе.
— Василий Иванович, отойдем, пошептаться надо, — сказал начальник штаба вполголоса.
Предчувствуя неладное, Чeпай велел Петьке остаться в «форде», а сам спустился к Ночкову.
Свою клетушку начштаба соорудил в подполе: поставил и несгораемый шкаф с документами, и койку, чтобы спать, и стол, чтобы работать. Обстановка была аскетической, ничего лишнего. Ночков вообще предпочитал жить в штабе и не отвлекаться на быт.
— Сядешь? — спросил Ночков, кивая на табурет.
— Говори, зачем позвал.
— Узнаешь? — Ночков положил на стол кожаный кисет, шитый бисером.
Чeпай побледнел. Он узнал кошель, в котором хранил свой талисман до недавнего времени. Кошель шила жена, Пелагея, еще в четырнадцатом, когда резервиста Чепаева вновь призвали в армию. Из этого кисета фельдфебель Чепаев не раз угощал табачком товарищей — Ночкова и Гумилева.
— Откуда?
— Пришло из Уральска, с донесениями из штаба армии.
— Я заберу это, — сказал Чeпай и положил кисет в карман галифе.
Ночков возражать не стал — на лице командира было написано, что все плохо.
— Еще что-то? — спросил начдив.
— Все.
— Спасибо, Ночков, — сказал Василий Иванович.
— Не за что, — растерянно ответил начштаба. В таком состоянии он видел Чeпая впервые.
Наверху столпилась толпа вестовых.
— Товарищ Чепаев!..
— К Ночкову, — отмахнулся начдив. — Он здесь главный.
Мрачнее тучи вышел он на крыльцо. Здесь уже заждался Петька:
— Чепай, тебе сказали?
— Чего?
— Кое-что. Говорят, видели в степи отряд белых, совсем недалеко от нас.
— Кто говорит?
— Садовский и Сладковский.
Летчики Садовский и Сладковский, вчерашние гимназисты (обоим по девятнадцать лет), всегда работали в паре. Они были гражданскими, ничего, кроме аэропланов, их не волновало, и оттого их больше использовали для устрашения неприятеля.
Было еще два летчика, из бывших военспецов, тех использовали для дела.
— Отправь Ларионова и Кутько, те поопытнее будут. Откуда, говорят, отряд?
— С юга.
— Наверняка вдоль реки идут. Немедленно отправь проверить.
— Есть!
Петьку как ветром сдуло.
Чепай проводил его взглядом и достал из кармана Льва. Ему сейчас нужно было немного смелости, чтобы посмотреть вперед.
На душе было муторно и пусто, хотелось бросить все — и дивизию, и чертову бирюльку, — пойти и утопиться в холодном Урале.
Человек, который взял на себя ответственность доставить депешу Колчаку, был отцом Чепаева, Иваном Степановичем. Больше никому такую тонкую операцию Чeпай доверить не мог. Никто не заподозрит полуслепого одноногого старика в том, что он несет через линию фронта серьезный документ.
Фурмана в Уральск отправили на «форде» Чeпаева не из доброго расположения к комиссару. Володьке Козлову, водителю, поручили довезти Фурмана до квартиры, а потом мчаться на вокзал, куда должен был приехать отец Чепаева.
Старик и вправду ждал уже несколько дней. Козлова он хорошо знал, как и машину, поэтому заметил еще издалека. Приехал старик налегке, с легонькой котомкой. Козлов помог ему взобраться в автомобиль, и они сразу отправились в Лбищенск.
Приехали заполночь, но Чeпай не спал.
— Здравствуйте, тятя, — сказал Василий Иванович.
— И тебе не хворать, — поздоровался отец. — Чего звал?
— Может, перекусите с дороги?
— Куда тебя денешь. Сымай меня отседова.
Чепай помог отцу спуститься из «форда», потом Иван Степанович пошел сам, опираясь на клюку.
Отношения у отца и сына Чeпаевых были странные. Василий рано ушел из дома, поскольку имел характер независимый и часто ругался с отцом по мелочам, хотя в главных вопросах с ним сходился. Но даже при сходных взглядах на жизнь признать правоту друг друга Иван Степанович и Василий Иванович не могли, так что предпочитали вовсе не разговаривать, чтобы дело не доходило до драки.
Однако когда Василий Иванович, не зная, к кому еще обратиться за помощью, от безысходности позвал безногого отца, тот молча собрался и приехал.
В избе начдива было пусто — только длинный стол с двумя скамьями по обеим сторонам и пишущей машинкой, сиротливо стоящей на краю, койка в углу и русская печь.
— Без бабы живешь? — спросил Иван Степанович.
— Без бабы. Не до баб сейчас.
Иван Степанович посмотрел на сына как на юродивого — со смесью жалости и брезгливости.
— Совсем тебе война мозги-то поиссушила. Как — без баб? Вы без баб совсем озверели все. Мужику смягчение нужно, а вы все сухие, немазаные, — Иван Степанович вздохнул и сел на скамью. — Ну, зачем звал?
Василий Иванович сел рядом и рассказал. И чем дольше отец слушал, тем шире улыбался.
— Ты чего? — спросил Василий Иванович.
— Гляжу, Василий, ты в ум входить начал.
В другой бы раз начдив завелся, и опять вместо разговора случилась бы ругань, но, видимо, Василий Иванович и впрямь начал входить в ум и молча проглотил усмешку родителя. Отец, однако, сразу посерьезнел.
— Много времени даешь?
— Нужно мне, тятенька, чтобы ответ они дали не позже октября. Это значит, должны вы до Омска добраться не позднее сентября.
Иван Степанович крякнул:
— Однако без ноги могу в два раза дольше провозиться. Сам знаешь, не ближний свет.
— Вам, тятенька, нужно только к белым попасть, сообщить, что важный пакет имеете для Колчака, и потребовать, чтобы вас непременно лично в Омск доставили. Я потому вас к себе и вызвал — от нас до белых всего ничего.
— Говорить ли, кем ты мне приходишься?
— Вот этого, тятенька, никак нельзя. Можете дальним родственником сказаться, но близким — ни боже мой! Злы на меня казаки, очень злы, много я им крови попортил.
— А сейчас, значит, покаяться хочешь?
Тут Василия Ивановича захлестнула такая обида, что даже слезы из глаз брызнули.
— Вы, тятенька, думаете, мне себя жаль? Ничего-то вы про меня, тятенька, не знаете. Если я своих бойцов сейчас распущу, их казаки по одному переловят и в капусту изрубят. И я сам рубил. Правила у войны простые: не ты — так тебя. Если мне надо жизнь отдать за моих орлов — отдам, можете не сомневаться. Или вы думаете, я в штабе отсиживаюсь, пока идет атака конная?! Я малой кровью обойтись хочу, большую я уже пролил.
— Потому, значит, меня отправить хочешь, а не Петрушку своего? — усмехнулся отец. — Ладно-ладно, не сердись. Вижу — правильный ты мужик стал, Василий Иванович. И слухи про тебя правильные ходят. Когда идти прикажешь?
Ушел отец до света, с котомкой своей, компасом, чтобы в степи не плутать, и кисетом, в который Василий Иванович засунул письмо Колчаку и засыпал махоркой.
И вот теперь оказалось, что отец никуда не дошел. Что с ним? Жив ли? А если погиб, мучился ли перед смертью?
Холод Льва вернул Василию Ивановичу присутствие духа. Если кисет прислали из штаба армии, значит, они схватили отца. Скорее всего, хотят сказать, что либо Чепаев сдастся сам, либо они убьют отца. Опять угрозы. Но к ним Василий Иванович уже привык.
Решено — он будет тянуть время, пока его бойцы приходят в себя. Сейчас они не станут гоняться за бандитами и казачьими разъездами, а просто уйдут в глухую оборону копить силы. А потом можно взять штурмом Уральск, спасти отца и распустить дивизию — идите, куда хотите. А сам Василий Иванович доберется до Украины и примкнет к батьке Махно.
На окраине станицы зашумели моторы, и вскоре оба аэроплана, один за другим, взвились в синее небо. Тотчас на улицы выскочила детвора и радостно засвистела, заулюлюкала, будто не боевые машины взлетали, а воздушные змеи с мочальными хвостами.
— Феликс Эдмундович, шифровка от Белого.
— Читай. Только без этих твоих…
— Я помню, Феликс Эдмундович, — Петерс откашлялся. — «Чeпаев не проявляет активности. Предмет после взятия Лбищенска не использует. После замены командарма и отъезда Фурмана осторожничает, никого, кроме ординарца, к себе не подпускает. Ординарец завербован Фурманом, но пока выжидает. Обстановка спокойная».
Дзержинский задумался.
— Может, мы зря в Реввоенсовете решили Фрунзе с командования Четвертой армией снять так внезапно? Выглядит и впрямь подозрительно. Лазаревич ваш тоже… Он командующий или институтка?! Почему с Чепаевым всегда заместители разговаривают?
— Не могу знать!
— А кто может?! Черт знает что! Почему все такие трусливые, даже кашлянуть без разрешения боятся?
— Отчего же, Феликс Эдмундович? Вот Чeпаев тот же самый…
Дзержинский удивленно поднял глаза.
Петерс спокойно выдержал взгляд начальника. Он знал, что сказал крамолу. Операция направлена против чересчур инициативных и независимых. Свобода и независимость суждений означают свободу и независимость поступков, значит, решения Реввоенсовета и ВЦИК могут подвергаться сомнению и осуждению. Этого быть не должно.
Множество мнений ничего, кроме хаоса, породить не могут, что убедительно доказала судьба Временного правительства. Диктатура пролетариата — это именно диктатура, и «пролетариат» — уже зависимое слово. Пройдет какое-то время, и слова партии станут для всех догмой, но случится это после того, как исчезнут люди, восставшие против догмы.
— Ты больше так не шути, — сказал Феликс Эдмундович. — Передай Белому — операция затянулась, даю на завершение неделю.
— А если…
— Никаких если. Скоро наступление, никто из нас не хочет, чтобы Чепаев взбрыкивал, как Махно. Если он взбрыкнет — мало не покажется. Смотри на карту — он легко может соединиться как с Колчаком, так и с Деникиным.
— Но Чепаев — злейший враг Колчака…
— Англия тоже была злейшим врагом России, и это не помешало ей вступить в Антанту. Чувствуешь, куда я клоню?
— Так точно, чувствую.
— Делайте, что хотите — Чeпаева пора смещать. Попомни мои слова — он нам еще попортит кровь! Все, ступай.
Настроение у Дзержинского испортилось. Чепаев умел отравлять жизнь даже на расстоянии.
Деньги делали свое дело — летчиков удалось подкупить, так что с воздуха спецотряд полковника Бородина не заметят. Это, безусловно, радовало, однако Александра Васильевича не покидала мысль, что какие-то детали от него ускользают.
Операция была спланирована безупречно, маршрут просчитали до мелочей, очень скоро отряд выйдет на точку дислокации. Даже если предмет — миф, смерть Чeпаева и захват Лбищенска станет серьезной победой, можно будет выровнять линию фронта и соединиться наконец с Деникиным.
Но штаб представляет Чeпаева просто удачливым проходимцем, а противника нельзя недооценивать. Судя по донесениям Ясного, гарнизон в Лбищенске безмятежен и расслаблен, хотя сам Чeпаев насторожен и даже сократил свои контакты. Значит, что-то понимает, что-то чувствует?
Другие агенты сообщают, что отношения Чепаева с командованием не складываются, что 25-я дивизия находится в информационной блокаде, снабжение затруднено. Может, стоит этого оборванца перевербовать, а не уничтожать? Конечно, он нанес тяжелый ущерб белому движению. Ну и что с того? Если бы мы в самом деле были такими умными и умелыми, могли бы выигрывать сражения тактически, а не за счет героизма.
Пора оставить весь этот снобизм, потому что к власти в России приходит быдло. Нет, не быдло, но крайне рассерженные и обездоленные люди. Война их только ожесточает. Нужно искать методы бескровного решения конфликта.
Впрочем, бескровно нужно было решать еще тогда, в Февральскую революцию. Сейчас вопрос стоит о выживании.
Шифровки пришли одна за другой. Одна — от Фортуны, другая — от Половца. От красных и от белых соответственно.
Красные торопили с изъятием предмета. Белые напоминали, что надо обеспечить содействие во время штурма. Красным агент Белый ответил, что обеспечит все условия для скорейшего выполнения операции. Белым агент Ясный подтвердил готовность к встрече.
И то, и другое являлось правдой, хотя агент Белый-Ясный не собирался помогать ни тем, ни другим. У него были свои планы.
Это был его счастливый билет — выйти из бойни не с пустыми руками. Он бы так и остался счетоводом при издательстве «Всемирная литература», куда его пристроил друг, если бы в один прекрасный день за этим знакомым не приехали чекисты. Как потом рассказывал друг, его привезли на Гороховую и предложили ни много, ни мало, а целую новую жизнь, если он согласится сотрудничать. Нужно было лишь предать. Разумеется, друг, чистоплюй и аристократ, отказался, а вот будущему агенту Белому задание показалось интересным. Он сам приехал на Гороховую и предложил свои услуги взамен на то, от чего отказался друг.
Не прошло и недели, как на него вышли люди из белого движения и предложили ту же самую работу, что и большевики. Выбор и тех, и других был понятен, но чтобы вот так, почти одновременно… такое случается раз в жизни, и отказаться было невозможно.
Водить за нос обоих работодателей оказалось приятнее, чем думалось сначала. Это напоминало русскую рулетку, когда в любой момент можешь продырявить себе голову. Пока все сходило с рук, осталось только столкнуть белых, красных и малолетних бандитов лбами, а самому выскользнуть, унося в клюве заветную безделушку.
Главное — не прозевать момент, для чего и был выставлен бандитский дозор на подступах к Лбищенску. Бандиты оказались не так хороши, как ожидал Ясный, потому что известие о белых принесли летчики, а не почтовый голубь. Впрочем, удача все еще была на стороне агента. Вчерашним гимназистам никто не поверил — невозможно, чтобы белые шли на хорошо укрепленный плацдарм таким маленьким отрядом. Проверять сведения отправили опытных пилотов, а уж с ними Ясный успел сговориться на двадцати пяти тысячах золотом, чтобы они ничего не увидели.
Четкого плана и цели, что ему делать после заварушки, агент Ясный не имел. Пока ему вполне достаточно было чувствовать себя умнее всех.
Снилось, будто не бегут они через лес по мартовскому снегу, а чaпают по огромному раскисшему полю, покрытому канавами и рытвинами. Грязь блестит и отражает сизое небо, и конца-края полю не видать.
Бредут они по разбитой дороге, с рыжей водой в колеях, с бесформенными комьями глины, торчащими из луж, а вдоль дороги высится покосившийся сплошной забор из потемневших от времени досок. Перед ними по дороге скачет лось, большущий, раза в два крупнее обычного, под рогами можно укрыться от дождя.
Ноги у лося спутаны, будто у барана, которого собрались резать, но зверюга, видимо, сбежал из-под ножа. Лось делает пару прыжков, валится в грязь, долго и мучительно встает на спутанные ноги, снова делает пару прыжков и валится. Дядь-Сила с Богданом не решаются обойти гиганта, да и свернуть с дороги означает завязнуть в грязи.
Однако чувство опасности, которое гонит людей, оказывается сильнее, и вот Богдан, вооруженный палкой, пытается сбить путы с задних ног лося, чтобы он хотя бы не падал. Это очень опасно — если зверь лягнет, то сразу насмерть. Палка не помогает, веревка завязана крепко, и Богдан, рассердившись на неизвестного мучителя, начинает распутывать ее руками.
На удивление, лось позволяет снять путы не только с задних, но и с передних ног, и, освобожденный, моментально уносится прочь, ненароком задев рогами забор.
От удара доски валятся в грязь, и за забором Богдан, теперь почему-то один, видит пожарище.
Дом выгорел почти полностью, остались только пара столбов и печная труба, вокруг которой ходит маленький ребенок, лет четырех-пяти, бесштанный, чумазый, и не разобрать — парень или девка. Ходит и равнодушно, будто со сна, зовет: «Ма! Ма!» Чуть поодаль валяются обгорелые кости, и Богдан понимает, что это — сгоревшая мать. Богдан пытается взять ребенка на руки, но тот убегает, потом возвращается к трубе и снова кружит и зовет мать равнодушным, сумасшедшим голосом.
Рядом ржет конь, Богдан оглядывается и видит своих головорезов. Они ждут его, на конях — мешки с добром. Это они спалили дом.
Почувствовав холод в груди, Богдан смотрит на себя и видит огромную кровоточащую дыру, через которую с завыванием пролетает ветер…
Богдан проснулся весь в поту, с бешено колотящимся сердцем. На улице была ночь, слышался пьяный храп головорезов, но не он разбудил Богдана, а жгучий холод на груди. Петух!
Богдан вскочил, пошел к двери, переступая через штаны, сапоги и портупеи. В печной трубе выл ветер, хлопала отворившаяся ставня, и чувство тревоги не покидало, несмотря на то, что сон растаял.
Богдан прислушался к звукам ночи, но ничего подозрительного не почуял.
Внезапно раздался скрип двери: кто-то вышел из нужника. Через минуту, словно белое облако, во двор вплыла Мария, в шали поверх ночной рубашки, держа в руке керосинку. Богдан подумал: а что ей мешало войти в комнату, поднять с пола маузер и продырявить башку каждому из спящих головорезов? Ведь сам он, окажись на ее месте, поступил бы именно так. А как же иначе? Явились вооруженные люди, выгнали из дому жить в баню, заставляют себя кормить, поить, обстирывать. Как бы щедро они ни платили за постой, терпеть в доме гостей, которые не хотят уходить по своей воле, нормальный человек не будет.
Разница в том, что Богдан, несмотря на трусливую фамилию, не боится. А самое большее, что могут сделать хозяева…
В голове у Богдана стало ясно и чисто. Он понял, что натворила Машка.
— Стой! — приказал он.
Машка послушно замерла на месте.
Богдан подошел к ней, заглянул в глаза.
— Где кони?
— В стойле.
— Пойдем, посмотрим.
Машка повернулась и пошла к хлеву, равнодушная к суровому тону Богдана. Может, спросонья не понимала, что происходит? Хотя холод в груди и ясность в голове подсказывали — она не боится, она… устала?
Как и ожидал Богдан, в стойле не хватало жеребца — Серегиного.
— Где конь?
— Нету, — ответила равнодушно Машка.
— А куда девала?
— Отдала.
— Кому?!
— Не ори. Не знаю, кому. Попросил лошадь, я и дала.
— Алпамыска у тебя тоже кое-что просил, чего ж не дала?
— У него просилка маленькая.
Богдан что было сил ударил Машку в лицо.
— Говори, кому отдала коня?
— А если не скажу? — дерзко оскалилась Машка кровавым ртом.
Богдан затолкал Машку в хлев, взял дрын потолще и запер дверь в бане, чтобы хозяева не вздумали глупостей наделать.
Жаль, что Петух не объяснял человеческие поступки. Богдан мог предугадать шаги противника. Играть с ним в карты или другие игры было бесполезно — даже с закрытыми глазами он чувствовал, что нужно делать. А вот понять, почему люди делают то, что они делают, Петух не мог. Почему дядь-Сила не бросил Богдана там, во взбунтовавшейся деревне, а потащил его за собой? Чего он ждал от молоденького красноармейца? Неужели не предчувствовал, что баба, запершая их в бане, собирается предать их?
Видимо, люди все делают по злобе и в сердцах. Что ж, и Богдан таков.
Серега и Алпамыс никак не хотели просыпаться, брыкались, огрызались, но ушат холодной воды их моментально взбодрил.
— Алпамыс, тебе Машка нравится? Она в хлеву, тебя дожидается.
Повторять дважды не пришлось, только ветер из распахнутой двери пролетел по комнате. Через минуту из хлева раздались Машкины крики. Серега посмотрел на главаря: что случилось?
— Сдали нас, — ответил Богдан. — И жеребчика твоего угнали.
Известие о жеребце Серегу сильно расстроило. Он схватил бутылку самогона и пошел прочь из дому. Вскоре Машкины крики превратились в звериный вой.
Богдан спокойно оделся при свете «летучей мыши», взял наган и пошел к бане.
Хозяева колотили в дверь.
— Неблагодарная ты тварь, Дормидонт, — сказал Богдан, разбив окошко. — Потерпел бы еще немного — мы бы сами ушли. Но шибко ты, видать, гордый. Ну и гори со своей гордостью синим пламенем.
С этими словами он разбил керосинку о стену бани. Огонь вспыхнул, на мгновение как будто погас, но тут же очнулся и вгрызся в сухую древесину.
— Держи, — Богдан бросил наган в окошко. — Я не зверь, не хотите мучиться — не мучайтесь.
Проклятий и просьб о пощаде он слушать не стал. Наслушался, хватит.
В хлеву уже все закончилось. Машка валялась в куче навоза с вилами в брюхе. Головорезы седлали лошадей. Двух — на троих. Два коня на троих бандитов никак не делились.
Богдан не выбирал и сразу пристрелил Алпамыса.
— Ты чего? — испугался Серега и схватился за револьвер.
— Тут всего два коня. Как ты думал ехать, на корове, что ли?
Серега испуганно смотрел на труп Алпамыса, который только что был жив и полон желаний.
— Или я ошибся и нужно было тебя шмалять? — уточнил Богдан.
На лице Сереги отразилась мучительная работа мысли, после чего он согласился, что своя рубашка ближе к телу.
Раздался первый выстрел. Второй. Марфа заголосила пуще прежнего, но третий выстрел оборвал и ее крик. Богдан кивнул — он не сомневался, что Дормидонт не захочет мучить семью.
Четвертый выстрел. Все, дело сделано.
— Берем только деньги, — сказал Богдан Сереге.
Через пять минут они уже мчались по следам угнанного коня.
Судя по следам, наездник был неопытный.
Конечно, Богдан и сам не родился в седле, в отличие от новопреставленного Алпамыски, однако за те полгода, что пришлось разбойничать, кое-чему научился. Неизвестный же вор точно никогда не ездил верхом. Хотя, откуда он взялся, Богдан уже понял: кто-то из казачьего отряда.
Казак, который не умеет ездить верхом, — это какая-то ерунда, но еще большей ерундой было, что он скачет в сторону красных. Пытается нагнать своих? Вот так, по большой дороге? Что-то не сходилось. Скорее всего, казачок был предателем или вообще никогда казачком не был. По следу видно — конь то плетется, то вскачь пускается и вряд ли он успел за ночь преодолеть даже полпути. Вот — видно, что жеребец едва копытами перебирает; тут вообще стоял, видимо, ездок заснул.
Мысль о том, что из-за увальня, который болтается в седле, как мешок с навозом, пришлось убить несколько человек, злила неимоверно. Прежде чем убить этого жалкого воришку, Богдан непременно расскажет ему, чем обернулось похищение коня для Машки и для остальных. Чем светлее становилось, тем больше Богдан верил, что должен отомстить за смерть пяти безвинных душ.
Еще беспокоил Ясный, которому вчера не удалось отправить весточку. Что ж, если вор скачет в Лбищенск, у Богдана будет возможность лично все рассказать своему покровителю.
— Эй, Богдан, смотри! — воскликнул Серега и осадил коня.
След на дороге был хорошим знаком. Не то ездок слишком сильно потянул за поводья, не то шенкелей наподдал, но Серегин жеребец взбрыкнул и сбросил седока. Ездок упал на спину, встал, побежал догонять коня. Догнал, взял под узду и дальше пошагал пешком.
— Я не понял, что за дурак на моем Мальчике едет? — искренне удивился Серега.
— Сам дурак. Радоваться надо — скоро мы его догоним!
Бандиты пустились в галоп, однако очень скоро Богдан велел остановиться. По птичьему лету, по дуновению ветра с запада, по запаху пыли и едва заметной примеси ружейного масла он догадался, что где-то рядом конный разъезд. Встречаться с вооруженным патрулем — а это наверняка был чeпаевский дозор — не хотелось, преимущество явно было не на стороне бандитов.
— Исчезаем, — велел Богдан напарнику. Они снова спешились, надели коням на копыта войлочные мешки и осторожно сошли с дороги, чтобы залечь в какой-то канаве.
Красные промчались стороной: пятеро верховых, Серегин жеребец и тачанка. В следы на дороге они не вглядывались, куда-то спешили. Серега проводил их взглядом, а потом толкнул в плечо Богдана — мол, смотри.
Стало понятно, куда торопятся красноармейцы. Над горизонтом стоял густой черный дым от пожара. Это догорал хутор.
— Как думаешь, они нашего казачка встретили? — спросил Серега, с тоской провожая красных.
— Не знаю. Но чувствую, обождать пока надо.
В это время Лёнька брел пешком вдоль дороги, стараясь идти по траве, чтобы не оставлять следов. Он не знал почему, но, как только увидел впереди клубы пыли, бросил бесполезного жеребца, а сам кинулся прочь.
Издалека сквозь ковыль он видел, как красноармейский патруль остановился посреди дороги, не понимая, куда делся всадник, потом коня привязали к тачанке и укатили в ту сторону, откуда приехал Лёнька. Только теперь, когда небо посветлело, он увидел, что вдали что-то горело.
Он скакал весь день и всю ночь. Хотя нельзя было сказать, что скакал. Зад он отбил в первые десять минут езды, потом началась непрерывная борьба с норовистым конем, который никак не желал признавать в Лёньке главного. Не помогали ни ласковые уговоры, ни грязная ругань. Конь то нес, то замирал на месте и не хотел двигаться. Половину ночи Лёнька вообще проспал в седле, отчего проснулся с чудовищной болью в ногах, и когда попытался пришпорить коня, повторилась вчерашняя история — конь встал на дыбы, и Лёнька грохнулся наземь.
Конь, однако, сам притомился и далеко не ушел. Лёнька доковылял до него, хотел влезть, а потом махнул рукой и просто повел за уздечку. Таким манером жеребец пошел легко, и к утру они далеко продвинулись по дороге.
Лежа в ковыле, Лёнька ругал себя. Вот ведь они, красные, рукой подать! Крикнул бы, замахал руками — и все, здравствуйте, товарищи! Ну, может, заподозрили бы в нем шпиона или дезертира, но ведь люди же, должны разобраться, что к чему. Свои же, пролетарии!
Но непонятный страх и нерешительность охватили его, когда он увидел небритые, бандитские на вид физиономии красноармейцев. Они матерились, сплевывали, подозрительно оглядывались по сторонам и не выпускали из рук оружия. А ну как выстрелят случайно? Нет, нельзя сейчас, в чистом поле, показываться. Если даже такой желторотик, как Лёнька, с опаской относится ко всему, что видит, как должен отнестись к незнакомцу в степи опытный красноармеец? Стрелять на месте и только потом разбираться.
Лёнька был своим среди чужих, а сейчас он стал чужим среди своих.
Дождавшись, пока красные ускачут, он снова пошел вперед. Пора уже разобраться, кто свои, а кто чужие.
С каждым шагом сомнения становились все тяжелее.
Петька ворвался без стука, заорал с порога «Пожар!» и распахнул дверь пошире, чтобы Чeпаю было удобнее выскочить из дома.
Первым с диким воплем вылетел кот, затем — в одних кальсонах — Чепай, но дальнейшее развитие событий радикально отличалось от того, что предполагал Петька.
Ночь была студеная, дул резкий ветер, не мудрено, что огонь с горящей избы мог перекинуться на хату Чепая.
Начдив не стал разбираться, что произошло и кто виноват. Он коротко бросил Петьке «за мной» и сиганул через забор в соседский двор.
Там уже голосили бабы — соседка и хозяйка чепаевской квартиры.
— Чего орете? — прикрикнул на них Чепай.
— Дети! — захлебывалась в реве соседка. — Ой, де-ети!
Чeпай оглянулся на Петьку — не отстает ли, — а потом ринулся прямиком в пылающую избу.
Петька боялся огня пуще пули или штыка, но отставать от командира было стыдно, да и кто поможет Чепаю, если рядом больше нет никого из мужиков? Обжигая руки и сбивая пламя с начинающих тлеть волос, он ворвался в избу. Детский плач доносился из-под печки.
Чепай отодвинул заслонку и крикнул в печь:
— Вылезайте быстрей, окаянные!
Первым вытолкали совсем маленького карапуза, не больше года. Потом выкарабкался малец постарше, его Чeпай часто видел скачущим без порток на венике по двору. Последними вылезли две девки-погодки.
— Ты с девками вперед, я с мальцами следом, — распорядился Василий Иванович.
Дети, завывая от ужаса, прижимались к мужикам, мешая двигаться. Василий Иванович каждому отвесил оплеуху и рявкнул, что бросит всех, если не заткнутся. У Петьки сердце разрывалось от жалости — не то к себе, не то к этим несмышленышам, но тут леща получил он сам.
Девки схватили ординарца за руки и по команде Чепая дружно выскочили сквозь огненный коридор, в который превратились дверь и сени. Чепай поудобнее ухватил мальчишек.
— Дядь, ты меня на лошади прокатишь? — спросил тот, что постарше.
— А то, — весело подмигнул Чепай, — затем и пришел.
На пороге Чепай споткнулся обо что-то горячее и пушистое и вылетел на улицу едва не кувырком. Кот дико мяукнул и выпустил из зубов котенка. Оба животных были без усов и бровей, как, впрочем, и Чeпай.
— Ишь ты, герой выискался, — удивился Чепаев. — Как там тебя? Шпунтик?
— Он Васька, дядя, — сказала девка, подбирая опаленного кота.
Василий Иванович посмотрел на Петьку:
— Ты же сказал, что это Шпунтик… или как там?
— Ну не мог же я кота именем командира называть!
— А что за Шпунтик?
— Не знаю. Читал где-то.
— Дурацкое имя для кота.
Спустя минуту дом рухнул, провалился сам в себя, и столб искр взметнулся в сентябрьскую ночь.
Подоспели бойцы с ведрами, баграми, топорами и песком. Огонь больше никуда не перекинулся, все надворные постройки тоже уцелели. Бабы целовали и обнимали детей, а заодно и Петьку с Чепаевым. Петька млел, а Василий Иванович сдержанно отмахивался.
— Откуда огонь-то взялся, любись он конем? — спросил начдив.
— Да я, дура, пошла корову утром доить, карасинку от свечи запалила, да и оставила, видать, на краю стола, — повинилась соседка. — Может, кот свечу опрокинул…
— Твой кот у меня спал, разиня. Сама, поди, опрокинула. Ладно, не реви, не звери же мы. Поживем в одной избе, не боись, не обижу.
Пока бабы обустраивали избу под себя, Чепай с Петькой стояли во дворе и никак не могли остыть от перенесенного жара.
— Страшно было? — спросил Чепай.
— Ужасть, как страшно, Василий Иванович, — кивнул Петька. — По мне, лучше под пули, чем вот так, в самое пекло… Чего-то ваш Лев не помог…
— В том-то и закавыка. В бою действует безотказно, а если чего другое — никак. Как утюг: гладить удобно, а кашу варить — не получается.
Чeпай раскрыл ладонь, и на ней засветился, отражая тлеющие угли пожарища, Лев.
— Хотя лично мне он смелости придает, — будто извиняясь, признался Василий Иванович. — Или просто мне кажется?
Мужчины долго стояли на улице, уже остыли и даже начали замерзать, но уходить не спешили: надо было поговорить.
Петька долго чесал в затылке, то открывал, то закрывал рот, не решаясь задать вопрос, но в конце концов вздохнул и спросил:
— Так что ж получается: мы без Льва этого и копейки не стоим как вояки? Пока эта зверюга у тебя — мы на коне, а если потеряется? Обидно как-то…
— Пойдем в конюшню, там тепло, — сказал начдив. — Нечего тут…
В конюшне было немногим теплее, Чепай укрылся попоной и уселся на чурбак у входа.
— Я по молодости плотничал, знаешь ведь? Так вот — наладили меня с артелью крест на церкву ставить, на самую верхотуру. Я тогда ничего не боялся, влез за мужиками наверх, а веревкой не обвязался. И, конечно, ухнул вниз. Уцелел, правда, ни царапинки не получил, мне говорили — бог спас. Насчет бога не знаю, но с тех пор я высоты бояться стал, как ты огня. Каждому свой страх даден, чтобы не забывать: мы, люди, не всесильны. Как только страх пропадает, кажется, что все можно. Тут уж держись, такого наворотить можно… Ты курице голову рубил когда-нибудь?
— Ну…
— Баранки гну. И как?
Петька пожал плечами:
— Нормально.
— А людей рубить?
— Так они ж враги!
— Дурак!
— А че сразу дурак-то?!
Чeпай заметил, что все еще держит Льва в руках, положил талисман в плошку, стоящую на полке, и начал сначала:
— Ты вспомни: вот мать, или отец, не знаю, кто, велели тебе курице башку оттяпать. Взял ты топор, взял курицу. Страшно тебе было?
Петька вспомнил, как дрожали руки, как неловко ударил по куриной шее и не сумел перерубить до конца, как курица вырвалась и начала плясать по двору, хлеща кровью в разные стороны, распугивая своих живых товарок и петуха.
— Страшно, — признался он.
— Всем страшно. И я на войне когда в первый раз убил, сильно боялся. Убил-то не человека, лошадь, а всю ночь кошмары снились. Так вот эта штуковина, — Чепай кивнул на плошку, — она весь страх из тебя высасывает. И кажется тебе, что можно все, и никто тебе не помешает. Ты как ангел господень становишься. Или бес. Ты силу за мной чувствуешь и идешь, а я, может быть, самый что ни на есть антихрист! Что, проняло? Вот всех так пронимает, это страх перед зверем. Мы не потому побеждаем, что нас боятся, а потому что сами не боимся. Ну, чего осклабился?
— Я?
— Любись конем, хватит лыбиться!
— Я молчу.
— Вот и молчи. Нашелся тут, улыбается он. Зубы лишние? Пойду лучше посплю, чем тебя тут, обормота, просвещать…
Чепай встал, сбросил попону и гордо пошел в избу. Петька понадеялся, что начдив забудет фигурку, но тот на полпути спохватился, вернулся в конюшню и забрал из плошки Льва, пригрозив порученцу кулаком.
Петька вздохнул и махнул рукой. Как говорил его отец: не жили богато, нечего и привыкать. Надо тоже пойти и доспать хоть немного.
Но не спалось. Перед глазами вспыхивали и разлетались мелкими брызгами видения, одно другого краше.
Вот, например: Чепай возглавляет армию и мчится на своем «форде» во главе тьмы-тьмущей народу, занимая с ходу и Пермь, и Екатеринбург, и Тюмень, и катится эта волна дальше, все более разрастаясь, накрывая собой всю Сибирь. Вот уже идут к нему на поклон со всем уважением и Фрунзе, и Троцкий, и даже, чем черт не шутит, сам Ленин! И вскоре Чепаев несет мировую революцию всем народам, ведь его армия ничего не боится и потому непобедима.
Или еще лучше: дать жару сначала белым, а потом красным. Слишком уж большевики зазнались. Еще не выиграли войну, а ведут себя будто победители — важничают и указывают остальным, что делать. А вот если бы…
— Петька!
Петька открыл глаза. Уже рассвело. На улице орал Чeпай.
Утром Чeпай пошел умыться и увидел в бочке с водой свою страшную обгоревшую физиономию. С опаленными усами и шевелюрой вид был такой срамной, что Чeпай решил постричься и побриться.
Петька, проспавший все на свете, забегал в поисках приборов, велел хозяйке нагреть воды и уже через полчаса защелкал ножницами.
— А что, Василий Иванович, может, с такой силой сам возьмешься порядок наводить? — спросил Петька, ровняя виски. — Смотри, как коммунисты нашего брата гнобят, хуже белых.
— С какой силой?
— Ну, со Львом своим…
Василий Иванович поиграл желваками, но сдержался и начал издалека:
— У вас тараканы дома были?
— Были.
— Выводили их?
— Сколько раз. Ничего их, проклятых, не берет.
— Вот смотри. Приходит к вам в деревню человек и говорит: знаю, мол, верное средство, тараканничаю с малолетства, опосля меня ни клопов, ни тараканов не останется. Если выведу, возьмете меня старостой?
— Если выведет, отчего бы и не взять.
— И вот вывел он всю эту нечисть, но при этом все хаты подпалил, стекла повыбивал, скотину заморил и взял втридорога. Возьмете его в старосты?
— Да я за это ему по шее дам и деньги заберу, — возмутился Петька и едва не отхватил Чепаю пол-уха.
— Ох, любись ты конем, осторожнее! То-то и оно, что плох тот работник, который одно дело делает, а другое портит. Ты посмотри — мы уже полтора года воюем с тобой вместе. Что мы за это время делали? Убивали, взрывали, жгли. Ничего не строили.
— Так ведь война…
— Что с того, что война? Война закончится, надо будет все сначала начинать. А мы ничего не умеем, только убивать, взрывать и жечь. Никому мы не будем нужны.
Слова командира показались Петьке обидными. Как это — никому не нужны?
— Неправда твоя, Василий Иванович. Я вот цирюльником могу заделаться или, к примеру, корову доить, или на машинке швейной вышивать.
— Это, Петька, тебе сейчас так кажется. О чем мы думаем? Жрачку добывать не надо — не закупит командование, значит, сами у гражданских отберем. Жилье? Расквартируемся как-нибудь, потесним хозяев. Бабы? Сейчас самое оно, можно не жениться, только пару слов сказал про «ваши трехдюймовые глазки» — и любая твоя, выбирать же ей не приходится. Чем тебе не коммунизм? А как закончится война, вернешься домой, а у тебя спиногрызов полная изба, хозяйство развалилось, работу искать надо. Тут и подумаешь — я же за вас кровь проливал, кормите да поите меня за это. Ну, проливал ведь?
— Проливал.
— И немало пролил. И своей, и чужой. Только ведь в мирное время послушают тебя, послушают, а потом скажут: хватит подвигами своими хвалиться, сейчас не война, некогда нам подвиги твои вспоминать. И будут правы!
— Почему это — правы?
— Да потому что на войне ты — герой, а в мирное время — обуза, особенно если без ноги, без руки или еще без чего, сам понимаешь.
— Ерунда выходит. Получается, мы революцию делаем, а пользоваться другие будут?
— Во, наконец-то до тебя доперло! Никому ветераны не нужны, это я еще в пятнадцатом году понял, когда с фронта вернулся. Ты видел у меня медали? Я — Георгиевский кавалер. Герой войны! А что я после той войны увидел? Бедность и несправедливость. Сегодня ты воюешь за государство, а завтра об тебя ноги вытирают. Кто-то, конечно, извернулся, наплевал на воинскую славу и снова в лямку впрягся. Но ведь память — ее никуда не деть, только пропить можно. И поймешь однажды, что воевал ради этой мирной жизни, а удовольствия от нее получить не можешь, потому что так просто, как на войне — врага убей, с товарищем поделись махоркой, — не будет. Вот победим мы в войне — нас коммунисты первыми и сгноят, когда все наладится.
— Что же сейчас делать?
— Не знаю, Петька, не знаю. Для начала — побрить меня как следует, а то страшон я, как смертный грех.
Мысль о мирной жизни крепко засела в головах начдива и ординарца, и оба сосредоточенно молчали. Петька побрил Василия Ивановича, отчего лицо Чепаева сделалось совсем худым и изможденным. Стало заметно, что улыбчивое выражение ему придавали подкрученные вверх усы. Сейчас уголки губ стали опущенными, и собственное отражение лица Чепаю очень не понравилось.
— Налысо бы побрили — вылитый Кощей получился бы, любись оно конем.
Из избы вышла хозяйка, робко приблизилась к Чепаеву.
— Господин хороший… — начала она.
— Правильно — «товарищ красный командир», — поправил бабу Петька.
— А я так и сказала.
— Чего у тебя там? — прервал спор Чепаев.
Баба смущенно опустила глаза.
— Просить я хотела… Староста наш, Викентий Петрович, собирались нынче избу-читальню строить, лесу подвезли много… может, распорядитесь часть погорельцам на дом отдать?
— Чего?! — удивился начдив.
— Ой, — испугалась баба, — нагородила я, извините покорнейше, больше не побеспокою.
— Это что же получается, — спросил Василий Иванович, — староста ваш, хоть и кулак недобитый, порешил в станице открыть очаг культуры, умных книг из города выписал, поди, и журналов, а вы, значит, руками советской власти решили жар загрести?
Бедная хозяйка аж присела от командирского гнева.
— Вот что я тебе скажу, как тебя там… Глафира?
— Аграфена…
— Один хрен. Сестра тебя приютила, меня не спрашивала, когда я съеду, чтоб тебя в дом вернуть, да и не гнал я тебя, если помнишь. Кончится война — построим сестре твоей дом лучше прежнего. А пока живите так. Избу-читальню мы вам сами построим.
Петька непонимающе посмотрел на Чепая, но глаза у Василия Ивановича уже горели. Аграфена убежала, а начдив радостно заплясал вокруг ординарца:
— Вот оно, Петруха! Дуй-ка по командирам, пускай соберут по паре-тройке мужиков толковых, которые с инструментом ладят. Построим избу-читальню, чтоб все запомнили — Чeпай не только воевать, но и строить умеет!
Петька обрадовался. Только что на Василия Ивановича смотреть без слез нельзя было, а вот загорелся идеей — и прежний Чепай вернулся, веселый и злой.
— Организуем сей момент!
Приказ начдива никого не удивил, будто бойцы сами истосковались по мирному труду. Помогать вызвались едва ли не все. Чeпаев съездил домой к старосте и чуть не под конвоем привез его вместе с планами на место, где должны были строить избу. Фундамент лбищенские мужики выложили еще перед революцией, лес тоже давно ждал своего часа, и староста был поражен, что красные собираются не реквизировать стройматериал, а наоборот — использовать по назначению.
С полудня закипела работа. Плотники трудились быстро и слаженно, часто сменяя друг друга, дом рос, будто на дрожжах. Староста быстро осмелел и уже начал покрикивать на бойцов, которые, по его мнению, недостаточно точно следовали плану.
Сам Чeпай, тоже плотник, себя сменять никому не давал, махал топором, как шашкой, и выходило у него на загляденье хорошо: пазы-чашки получались ровными и одинаковыми, венцы ложились, будто всегда там лежали.
— Ну что, Викентий Батькович, ладно ли? — спрашивал он у старосты, и староста, недоверчиво прищуриваясь, вынужденно соглашался — очень ладно.
В этот день все были счастливы.
До самого Лбищенска Лёнька двигался, будто заяц: чуть почувствует холодок на спине — сразу прячется в ковыль. Чаще всего он не ошибался — по степи проносились то автомобиль, то группа всадников, то грохотали подводы. Чувствовалось, что жилье рядом.
Едва начало темнеть, чувство опасности возросло многократно. Как Лёнька ни оглядывался, как ни таился, ему казалось, будто кто-то его настигает.
Когда показались первые дома, он не выдержал и побежал. Да, видимо, не зря, потому что ему показалось, будто на самой грани слышимости раздалось: «Вот он, смотри, убегает!» Задержаться и посмотреть назад, чтобы проверить, послышалось или кто-то действительно за ним гонится, Лёньке не хотелось. Зигзагами, спотыкаясь, кувыркаясь через голову и снова вскакивая на ноги, он преодолел пашню и влетел на окраинную улицу.
Красные, видимо, слишком хорошо обжились в станице — Лёньке не встретился ни один патруль, хотя в том же Тихвине их было — не продохнуть. Может, потому что здесь не проходила железная дорога, а может, чeпаевцы слишком надеялись на авось.
Он нырнул в чей-то огород и нос к носу столкнулся с собакой. Пес не ожидал, что к нему во двор ввалится какое-то чучело, от которого жгуче воняет всякой гадостью, и даже отступил на шаг. Лёнька же слишком много сегодня боялся и, поняв, что шавка может испортить ему все приключение, напал на нее с такой злобой и остервенением, что собака с визгом убралась в конуру. Эта маленькая победа воодушевила Лёньку, и дальше он пошел по дворам насквозь, совершенно не обращая внимания на людей.
Остановился он, когда усталость вытеснила чувство опасности.
Лёнька влез в чей-то дровяник и заснул, не обращая внимания на холод и громкое урчание в животе.
Они его почти настигли. У самой станицы едва заметная тень выскочила на пашню и припустила, задрав полы шинели.
— Вот он, смотри, убегает! — успел выкрикнуть Серега, но Богдан закрыл ему пасть ладонью.
И вовремя, потому что разъезд, от которого бандиты ускользнули утром, возвращался назад. Было видно, что тачанка стала гораздо тяжелее, да и всадники ехали нагруженные.
Когда красные их миновали, Богдан разжал ладонь, вытер ее о Серегу. И Серега задал вопрос, который следовало бы задать еще тогда, утром:
— А зачем мы вообще за ним гнались? Жеребчика-то все равно красные забрали.
Богдан и сам не знал, зачем. Но петух подсказывал, что беглец, как и Ясный, должен пригодиться.
— Мы не за ним уже, мы Ясного ехали предупредить о казаках, — ответил Богдан.
— Пускай идет он полем, твой Ясный. Когти рвать надо.
— Это мы всегда успеем. Но у Ясного какой-то план насчет казаков, печенкой чую. Ясный — он такой, зазря кровь пускать не хочет, у него здесь такой козырный интерес, что тысячи жизней положить не жалко. Не хочешь оставаться — не держу, но потом не жалуйся, будто я тебя обманул и добычей не поделился.
У Сереги напрочь отсутствовало чувство реальности. Он жил где-то далеко, в мире своих фантазий, и стоило эту фантазию чуть-чуть подтолкнуть, как Серега становился послушнее овечки.
Бандиты проникли в станицу, прошмыгнув меж двумя патрулями, а дальше, совершенно не таясь, поехали вдоль улиц. Все-таки талисман — великая сила: не зря во время налетов Богдан приказывал головорезам снимать с убитых форму, теперь она пригодилась. Кого удивит, что едут два красноармейца? Может — конный патруль, может, по заданию какому. Конечно, настоящий патруль обязательно их задержит, но если кто случайно увидит — тревогу вряд ли поднимет. А патрули помогал обходить талисман.
Обойдя несколько улиц в поисках ночлега, Богдан выбрал покосившийся домик в одном из переулков. Возле него не было натоптано, собаки не брехали, и вокруг тоже не было ни души.
В доме никто не жил или за хозяйством следить не мог, но только петли на воротах проржавели, и после первой попытки открыть их, издали противный громкий скрип. Хорошо, что Серега таскал при себе воровской набор — отмычки, ломик и пузырь с льняным маслом. Час потратили на то, чтобы смазать петли, зато потом пробрались внутрь абсолютно тихо.
В избе, в которой дверь тоже слегка заржавела, никого не было. Стоял тяжелый запах старости, видимо, хозяева съехали на кладбище, а наследников не оставили. Обстановка была бедная — стены, заклеенные бумажной тканью, затхлые половики, которые после похорон никому не пришло в голову выбросить. Наверное, здесь и поминок не справляли, и полы за покойниками не замывали.
— Богдан, может, уйдем? — спросил шепотом Серега. — Нехороший человек тут жил, если никто порядок не навел после него.
— Хватит ныть, нюня. По мне — хоть черт здесь плясал, все одно мы здесь дольше, чем на три ночи, не задержимся. Хватит креститься, оставляем лошадей и идем искать Ясного, — распорядился Богдан. — Сдается мне, он в штабе.
— А штаб где?
— А штаб там, где флаг на избе торчит.
Столь очевидный ответ восхитил Серегу и убедил, что Богдан не зря самый главный.
Бандиты завели коней в сарай, стреножили, накрыли вонючими половиками из дома и пошли искать покровителя.
Около десяти вечера в Лбищенск вернулся конный разъезд, отправленный на поиски белого отряда. Чeпаев, несмотря на уверения летчиков, что в степи все чисто, отрядил с утра несколько разъездов — разведать обстановку. Большинство вернулись засветло, а последний задержался.
Дозор углубился на юг верст на сорок, в сторону дыма на горизонте. Бойцы вышли к хутору, на картах обозначенному как Щукино. Здесь все было спалено дотла, на пожарище обнаружили шесть человеческих тел — четырех взрослых и двух детей. Подозрение сразу пало на банду Перетрусова, его почерк. Кроме трупов нашли склад награбленного, оружие и боеприпасы, каким-то чудом уцелевшие в пожаре.
Командир разъезда посчитал важным доложить о случившемся, потому что, судя по следам на дороге, как минимум трое человек из банды направились в сторону Лбищенска и сейчас могут находиться прямо в станице.
Агент Ясный, присутствовавший на докладе, весьма досадовал на своего протеже — что Перетрусову не понравилось на хуторе? Судя по количеству тел, погиб один из банды. Поругались из-за добычи? Или из-за этой бабы на сносях? Или кто-то их раскрыл, и они решили следы замести? Хороши! Значит, вот почему не было известий — перепились, устроили поножовщину и спалили весь хутор. Связался с малолетками на свою голову.
Но хуже всего, что они пошли на Лбищенск. Ладно, если погиб Перетрусов, он один знал агента Ясного в лицо и представлял, где найти. Но если Перетрусов жив, это может создать непредвиденные сложности.
По результатам доклада решено было усилить ночные патрули на улицах и чаще сменять караулы у важных объектов. Связались по прямому проводу с Уральском, но помощи, к тайному ликованию Ясного, опять не допросились.
Разошлись все незадолго до полуночи. Ясный решил, что нужен запасной план на случай внезапного визита Перетрусова.
Однако той же ночью все решилось само собой.
Позицию, выбранную полковником Бородиным, удалось занять еще прошлой ночью. Старые полуразвалившиеся лбищенские амбары с грозящими обрушиться кровлями кишели голубями и крысами, но на ближайшие два дня стали гостеприимным домом для белого воинства.
Из стычки с бандитами отряд вышел с честью, хотя и не без потерь. Погибли четверо, ранило десятерых, двоих контузило, один пропал без вести — унесло тачанкой. Тачанку под утро нашли — одна лошадь погибла, вторая паслась неподалеку, а молоденький казачок, видимо, пошел искать своих или попался бандитам. Николай и Милентий, которых взрывом выбросило из тачанки, молились за Бедового, который в списках значился Аристархом Иванопуло.
Полковника волновали не столько потери, сколько причины нападения. Возможно, это была случайность — ожидали обоз, а напали на вооруженное формирование. Но какой обоз мог идти той дорогой и куда? Подозрительными казались и апатичные эволюции красных аэропланов где-то на границе видимости, все там же, над Кушумской низиной, где казаки провели свою первую дневку. Создавалось впечатление, будто красным уже все известно о передвижении белых и они только заманивают казаков, притворяясь беззаботными дураками.
Впрочем, отступать было поздно.
Амбары находились всего в двенадцати километрах от Лбищенска. Едва стемнело, несколько конных отрядов отправились в разъезды по окрестностям. Приказано было брать в плен всех встречных и поперечных, доставлять в стан, где ими займутся уже другие специалисты. Ударная группа подхорунжего Белоножкина изучала вероятные подходы к станице и прорабатывала возможные варианты развития событий.
Странно, но днем красные не послали в сторону амбаров ни одного патруля. Несколько дозоров чепаевцы отправили почему-то туда, где след казаков простыл еще день назад. Конечно, большевики славились бестолковым ведением дел, но не настолько же!
Оставалась, правда, надежда, что это действует разведчик, внедренный в чепаевское окружение, однако полковник Бородин привык готовиться к наихудшему варианту. Бойцы тоже держались начеку, бандитского нападения им хватило. Теперь оставалось только молиться, что подобная катавасия не повторится.
Около полуночи часовые заметили в степи блеск фар.
— Козлов, что ли, катается? — удивился красноармеец Сухов.
— Да ну, Чепай бы ему за такие выкрутасы шею намылил, — ответил красноармеец Теплов.
— Нет, не Козлов, — сказал старший дозора Бронштейн. — Я сам видел, как он командирский драндулет в сарае запирал.
Фары приближались, вскоре стал слышен шум мотора.
— Сухов, проверь шлагбаум, Теплов, к пулемету. Огонь по моей команде, — приказал Бронштейн.
Автомобиль показался на дороге, ведущей прямиком к посту. Водитель, едва заметив преграду и вооруженных людей, сбавил скорость и выключил фары. Последние метры до шлагбаума потрепанный «Руссо-балт» шел накатом. Фары замерли в вершке от столба.
— Руки вверх! Кто такой? — спросил Сухов и передернул затвор трехлинейки.
— Командир кто? — спросил водитель, задрав над автошлемом руки в замшевых крагах.
— Бронштейн, — ответил Бронштейн, выходя из-за бруствера, сложенного из мешков с землей.
— Фима, ты, что ли? — уточнил водитель.
Голос показался Бронштейну знакомым. Водитель снял шлем, под которым обнаружилась копна огненно-рыжих волос и почти белые брови над светло-голубыми глазами.
— Тверитинов! — не поверил своим глазам Бронштейн. — Мы думали, тебя махновцы убили.
— Хрена там лысого, Фима, облезут, — радостно ответил Тверитинов. — За что меня убивать? Мной любоваться надо.
— Вылезай, у нас тут кипяточек есть, чаек, сальца кусочек…
— Фима, не могу, дело срочное, пакет. Где у вас здесь штаб, проводите, что ли?
— Провожать не будем — у нас сейчас ситуация не та. Ты езжай по дороге прямо, не сворачивая, выедешь на площадь, а там упрешься в большую избу с флагом. То и будет штаб.
— Спасибо, Фима. С делами разберусь — обязательно вернусь чайку погонять. А пока держи задаток, — и Тверитинов вынул из-за пазухи какую-то мятую упаковку.
— Шоколад!
— Швейцарский, специально для тебя берег!
— Сухов, подымай шлагбаум! Теплов, отбой, свои.
Двигатель «Руссо-балта» завелся моментально, без чихов и томительных прокручиваний стартера.
— До скорого, — помахал рукой Тверитинов.
— Не задерживайся там, — отмахнулся Бронштейн.
Машина проехала под шлагбаумом, погрузилась в темноту. Сухов опустил коромысло и прицепил на гвоздь. Бронштейн унес шоколад в бруствер и запер в ящике с патронами.
— Это кто был? — спросил Сухов.
— Товарищ мой боевой, Тверитинов. Полгода назад командировали его к Махно, батька тогда еще за нас был, а летом скурвился, кукиш советской власти показал. Мы хвать, а Тверитинов у врага. Думали — своими руками товарища врагу отдали. А он, гляди-ка ты, вернулся, да еще при машине, и шоколад привез.
— А он не шпион?
— Кто? Тверитинов? — Бронштейн рассмеялся. — Вы еще скажите, что Чепай шпион. Тверитинова даже Ёжиков всем в пример ставил.
Краскома Тверитинова отправили инструктором на Украину помогать крестьянской армии Гуляйполя. Чeпаев весьма способствовал этой командировке, ему интересно было знать, как организует своих бойцов батька.
Тверитинов хорошо сошелся с Махно, вместе они многому друг у друга научились и все пытались понять — враги они или же союзники.
Тверитинов по просьбе Чeпаева должен был выяснить приоритеты и цели батьки, принципы, по которым он заключает и расторгает союзы, и подвести Махно к мысли, что лучше Чепаева союзника ему не найти.
Но в июне, когда красные подвели батьку с поставками оружия и боеприпасов — не то из-за своеобычного беспорядка в координации, не то по злому умыслу, батька шумно и дерзко порвал с большевиками.
Нестор Иванович был отражением Чепая — тоже человек эмоции, он ругался и мирился бурно, с брызгами и осколками. Отправил телеграмму Ленину, что по-прежнему верен идеалам революции, но некоторые представители центральной власти слишком к нему придираются. Это походило на те душещипательные фильмы в синематографе, где герой говорит героине «прощай, судьба разлучила нас, но в моем сердце ты будешь жить вечно». Тверитинову это было смешно, хотя, когда его повели на расстрел, стало не до веселья.
От расстрела его спас сам Махно. Он сказал, что товарищ Тверитинов, хоть и красный командир, но сделал много хорошего для революции и может продолжить службу в армии батьки.
Это была проверка. Если бы Тверитинов отказался, значит, тайное предложение Чепаева — очередной трюк большевиков. Тверитинов предложил пустить слух, будто его расстреляли, а самому остаться у Махно.
Батька хитрость оценил — в случае успеха переговоров Тверитинову нужно было бы пробираться к своим по красной территории, а перешедшего на сторону бандитов бывшего царского военспеца большевики расстреляют на месте даже без революционного трибунала.
Когда был разработан план соединения частей Чепаева и Махно, Тверитинов отправился в обратный путь. Пол-России он пересек по мандату краскома Тверитинова, и никто не догадывался, что он везет для начдива Чeпаева пакет с планом антибольшевистского заговора.
Вчера он достиг Сломихинской, но объявляться не стал, хотя мог зайти к Попову или к Маховикову и через них связаться с Чепаем по прямому проводу.
Тверитинов решил, что чем меньше народу знает о его возвращении, тем лучше. Поэтому он угнал «Руссо-балт», на котором сам разъезжал полгода назад, и на нем поехал в Лбищенск.
Навстречу своей гибели.
— Кто такой? — спросил часовой.
— Из штаба армии, донесение начальнику штаба, — гаркнул Серега, как научил его Богдан.
— Мандат есть?
— Чего? — не понял Серега, которому насчет мандата ничего не сказали.
Профессиональный удар прикладом под дых был ему ответом. Часовой моментально скрутил подозрительного типа и впихнул его в штаб.
Богдан довольно ухмылялся. Он представлял, что сейчас делается в штабе. На шум, произведенный охранником и Серегой, выходит Ясный. Серега говорит, что птичка на хвосте принесла известие («слово в слово, запомнил?!»), что в степи двигается колонна казаков. Таким должно было быть послание Богдана, так и не отправленное с почтовым голубем.
Богдан хотел показать Ясному, что он в станице и обладает свободой маневра. Вот Ясный злобно смотрит на избитого парламентера и нехотя говорит возможным свидетелям, что сам допросит этого сосунка. Серега с глазу на глаз говорит Ясному, куда выйти для душевного разговора.
Дверь штабной избы отворилась прежде, чем Богдан до конца представил эту сцену. Сперва вылетел Серега, наверняка получивший пинка. Следом показался Ясный, крайне злой и озабоченный.
Богдан не торопился выйти навстречу своему благодетелю. Ясный сейчас на нервах, легко может пристрелить, только ему покажись. Разговор нужно начинать издалека.
— Ну и где он? — спросил Серегу Ясный, когда они пришли в условленное место.
— Здесь я, — раздался из темноты голос Богдана, а вслед за ним — звук взведенного курка. — Привет, товарищ начальник.
Ясный проглотил эту пилюлю без капризов, дергаться не стал, даже Серегу в заложники не взял — понимал, что Богдан легко уложит и Серегу.
— Ты меня подвел, — сказал Ясный.
— Виноват, товарищ начальник, пьян был. Но я их видел.
— Без тебя знаю. Зачем пришел?
— Интерес у меня появился. Хочу узнать, что такое ты здесь затеваешь.
— Не твоего мелкого ума дело.
— А хочешь, сам догадаюсь? Ты собираешься белых и красных лбами столкнуть и что-то умыкнуть под шумок, не знаю только что. Расскажешь?
— Не расскажу. Я тебе и так слишком много рассказал, а ты все это профукал. Зачем Щукиных убил? Чем они тебе мешали?
— Весточку красным послали с пришлым человеком, будто лихие люди их в заложниках держат, а лихим людям человек из чепаевского штаба помогает.
— Что?!
— Это я тебе самого интересного еще не сказал. Человек этот, скорее всего, отбился от отряда казаков, но сам не казак. Он уже здесь.
Некоторое время Ясный думал. Потом сказал:
— Найдите его. Хоть из-под земли…
— Хлопотно это, товарищ начальник. Не местные мы, нас в два счета раскусят.
— Какого черта тогда приперлись?!
— Предупредить. Не чужой ты нам все-таки.
— Мелкие засранцы! Надо было тебя еще в Алгае прихлопнуть.
— Не прихлопнул ведь? Значит, нужен был. Скажешь зачем — я тебе помогу.
В это время на площадь выехал автомобиль «Руссо-балт».
— Кого там еще черт принес?! — Ясный сделал шаг назад.
— Стой, товарищ начальник. Мы не договорили.
— Если не узнаю, кто это, — точно можем не договорить!
— Ладно, — согласился Богдан. — Пеняй на себя.
Ясный только усмехнулся — и ушел. Но Богдан чувствовал — ничего еще не закончилось.
Ясный думал, что хуже быть уже не может — бандиты, которых он, казалось, держал на поводке, сейчас держат на поводке его. Но он ошибался — цепь роковых случайностей только начала разматываться.
Водителем «Руссо-балта» оказался Тверитинов, тот самый, кого приказом Фрунзе и при содействии Чeпаева отправили весной на Украину. Все думали, что Тверитинов погиб — ведь он был инструктором красных в банде Махно, когда Троцкий объявил батьку вне закона. Но вот, оказалось, живой.
— У меня пакет для Чeпаева, — сказал Тверитинов.
— Передать лично?
— Так точно.
Что в пакете? Не может быть, чтобы Тверитинов зазря провел три месяца у батьки Махно, а потом вернулся. Здесь наверняка какая-то комбинация. Времени на размышления было слишком мало. Махно, Махно… что про него в оперативных сводках писали?
— Чeпаев сейчас наверняка спит. Будем будить?
— Будем, — твердо ответил Тверитинов.
— Ну тогда пойдем.
Они вышли на улицу. Ясный затылком чувствовал, что бандиты все еще где-то здесь, но сейчас ему было совсем не до них. Махно… Кажется, сегодня попадалось: «…объявил о создании «Революционной повстанческой армии Украины (махновцев)»». То или нет?
— На машине? — спросил Тверитинов.
— Дворами быстрее.
Они пошли дворами. В этом дворе живут. В этом — тоже. Где же не услышат шума?
— Долго еще?
— Через два дома.
Ясный уже догадался, что за пакет у Тверитинова. Поэтому, когда они вошли в пустой двор, он резко развернулся и ударил краскома в лицо.
Тверитинов удара не ожидал и упал, крепко стукнувшись головой о ворота. Ясному хватило нескольких мгновений, чтобы обезоружить противника.
— Значит, Чепай с Махно все-таки сговорились, да? — спросил он у поверженного врага.
— Да ты что творишь, на…
Удар кованым сапогом в ребра перебил Тверитинову дыхание.
— А ведь Чепай уже забыл о тебе, со счетов списал, другого гонца отправил. А ты вон какой шустрый оказался. Только везение, видать, все мне досталось. Слышишь, Тверитинов?
Тверитинов, если и слышал, ответить не мог — сломанное ребро проткнуло ему легкое.
— Ты уж извини, Тверитинов, — сказал Ясный, отыскивая во дворе подходящее орудие, потому что стрелять было нельзя. — Хороший ты человек, и не тебя я убиваю, а вредное для моих планов донесение.
Нашелся только кусок жернова от ручной мельницы. Чтобы не испачкать себя кровью, Ясный разделся донага, поудобнее ухватился за камень и несколькими ударами раскроил Тверитинову череп. Убедившись, что враг не дышит, Ясный обыскал его одежду и в подкладке куртки обнаружил пухлый пакет.
Даже не читая, Ясный зажег бумагу и бросил на траву. Отыскал во дворе бочку с дождевой водой, смыл с себя кровь. Потом вылил всю воду и положил в бочку мертвеца, чтобы на него никто случайно не наткнулся.
Ясный оделся, и тут его ошарашила новая мысль — а как же машина, на которой приехал Тверитинов? Как свидетели, которые видели Тверитинова в штабе? Тоже убить?
Решение пришло само по себе.
— Чем ты здесь, товарищ начальник, занимаешься? — спросил Богдан из темноты.
— Что ты здесь делаешь?
— Мне было интересно, куда ты повел этого субчика. Где он, кстати? Под бочкой?
— Некогда болтать. Мне нужна ваша помощь. Машину водить умеете?
Ни Богдан, ни Серега автомобилем управлять не умели. Ясный, впрочем, на это и не надеялся.
— Я сам все улажу. Вы сидите тихо и не рыпайтесь, а лучше — ищите этого вашего гонца. Найдете — беру в долю. Ах, да… вы мне еще понадобитесь сейчас. Отставить поиски, доделаем дело, тогда ими займетесь.
Шпион и бандиты покинули двор. Дрожащий от холода и страха соглядатай, прятавшийся в дровяном сарае, осторожно вылез наружу и пошел за ними следом, прячась в тени.
— Господин полковник, есть пленные, — разбудил Бородина Белоножкин.
— Давно взяли?
— Никак нет, полчаса назад доставили.
— В каком направлении двигались?
— Сломихинская. На «Руссо-балте» ехали.
— Ишь ты, богато. Небось двадцатичетырехсильный?
— Так точно, господин полковник!
— Уже допросили?
— Вас ждем.
— Добро, идем скорее.
Для допроса с пристрастием еще в прошлую ночь выкопали блиндаж в одном из амбаров, чтобы криками не смущать бойцов. Допрос на войне — штука грязная и громкая, заплечных дел мастеров не любит никто, думают — ироды они окаянные, креста на них нет. Но кто-то же должен эту работу делать?
Полковник Бородин предпочитал делать ее сам. Не потому, что любил истязать, это ему как раз не нравилось. Полковнику хотелось сохранить душевное спокойствие своих бойцов, чтобы не приходилось им вскакивать ночью от кошмаров, будто кто-то загоняет тебе иголки под ногти, или прижигает порезы окурками, или выдергивает пальцы из суставов.
Пленные в полуподвешенном состоянии, касаясь пола только пальцами ног, раскачивались на крюках, торчащих из накатного потолка.
— Представьте мне наших гостей, — велел полковник подхорунжему.
— Вот этот, — Белоножкин ткнул пальцем в молодого человека с заплывшим глазом и опухшей верхней губой, на которой запеклась сукровица, — заместитель начальника штаба Колокольников Роман Игнатьевич, одна тысяча восемьсот девяносто пятого года, мещанин из Николаевска. Другой, — подхорунжий показал на хмурого усатого мужика средних лет, — Деревянко Денис Дмитриевич, одна тысяча восемьсот семьдесят восьмой, крестьянин Самарской губернии.
— Превосходно. Полагаю, автомобилем управлял молодой человек?
— Так точно, ваше превосходительство.
— Чем его так?
— Это Усатов из пращи метнул. Надо было без выстрела взять, вот он и переборщил.
— Ох уж этот Усатов. А Деревянко, значит, сопротивления не оказал?
— Так точно, смирный.
— Добро, это настраивает на хороший лад. Итак, — полковник снял китель и начал закатывать рукава рубашки, — мы можем значительно ускорить ту неприятную процедуру, к которой должны приступить. Я собираюсь задать вам несколько неудобных вопросов о составе и расположении сил в станице Лбищенской. Я понимаю, что чувство долга и взаимовыручки не велит вам сотрудничать с врагами, предавать своих сослуживцев. Но я предоставлю вам две уважительные причины, которые должны примирить вас с чувством долга. Во-первых, честно отвечая на вопросы, вы сохраните жизни не только себе, но и своим друзьям, потому что количество боеприпасов у нас ограничено и стрельба будет лишней тратой времени и ресурсов. Мы не собираемся убивать пленных, нам нужен только ваш командир Чепаев, остальных мы согласны с богом отпустить по домам или разрешить присоединиться к белому движению. Во-вторых, добровольное сотрудничество избавит вас от допроса с пристрастием. Уверяю вас, куда лучше и безболезненнее ответить сразу.
— Напугать хочешь, гнида белая? — спросил заместитель начальника штаба.
— Что вы, Роман Игнатьевич, ни в коем разе. Если бы я хотел вас напугать, я бы взял клещи и выдрал зуб вашему товарищу, уверяю, это безотказно действует. Но мне хочется обойтись без этого, поэтому я вас спрашиваю — будете ли вы говорить?
— Иди к черту.
— Вы правы — несомненно, после смерти я отправлюсь в ад. Однако, если верить большевистским догматам, загробной жизни не существует, и я могу избегнуть адских мук, а вот вы просто так не отвертитесь.
— Стойте! — завопил Деревянко, увидев, как полковник берет клещи. — Не трогайте его, я все скажу!
— Заткнись, Деревянко, я тебе приказываю! — обернулся к товарищу Колокольников.
— Данил Наумович, заглушите Романа Игнатьевича.
Белоножкин заткнул молодому пленнику рот кляпом и надел на голову мешок.
— Я вас слушаю, Денис Дмитриевич.
— Христом богом прошу, не мучайте нас! Все расскажу, только не мучайте.
— Данил Наумович, спрячьте инструменты.
Пока подхорунжий убирал пыточные инструменты в сумку, красноармеец Деревянко следил за ним. Потом перевел взгляд на полковника:
— Спрашивайте.
— Вот это дело. Итак, братец, расскажи нам — куда вы ехали в столь поздний час?
— В Сломихинскую ехали.
— Вот так, с бухты-барахты? Что-то ты, братец, утаить пытаешься…
— Мы люди служивые, приказ получили — выполняем. Ваше высоко… велите спустить меня вниз, затек я совсем. Вы не сомневайтесь, я не убегу, Христом богом клянусь.
— Отвечай, зачем ехали в Сломихинскую?
— Говорю же — приказ получили. Велели перегнать автомобиль в Сломихинскую и ждать дальнейших распоряжений.
— Кто велел?
— Начальник штаба, вестимо.
— Прямо так и велел — перегнать автомобиль среди ночи?
— Мне-то он ничего не говорил. Просто пришел ночью человек, сказал — донесение из Уральска принес, а у самого мандата нету. Я его, конечно, к начальству. Начальство его выслушало и убежало куда-то. Потом приехал на автомобиле другой человек и тоже, говорит, донесение. Но у него мандат был, хоть и старый, Тверитинов фамилия. Начальство вернулось, повело Тверитинова к Чепаю, потом возвращается и говорит: «Срочно вернуть автомобиль в Сломихинскую и ждать там до особого распоряжения».
Полковник непонимающе посмотрел на Белоножкина.
— Подхорунжий, вы хоть что-то поняли?
— Ни слова, господин полковник. Достать инструменты?
— Нет! — заорал Деревянко. — Я правду говорю! Так и было!
Бородину не требовались инструменты, чтобы проверить искренность красноармейца, тот явно говорил правду и готов был говорить еще. Но какой смысл в этом ночном рейсе?
— Ни пакета, ни устного поручения не было?
— Нет, ничего.
— Ничего глупее не слышал. Хорошо, допустим, ваш начальник идиот. Можешь ты сказать, сколько сейчас бойцов в гарнизоне?
— С точностью до человека не скажу, но тысячи четыре точно.
— Конников?
— Две тысячи лошадей, фуражу едва хватает.
— Добро. На карте можешь дислокацию показать?
— Могу.
— Хорошо. Подхорунжий, снимите его и запишите все показания.
— А с этим что? — спросил Белоножкин, показывая на Колокольникова.
Полковник спросил у Деревянко:
— Как вы думаете, Денис Дмитриевич, что делать с вашим товарищем? Сами понимаете, он для нас ресурс бесполезный.
В глазах Деревянко стояли слезы. Он все рассказал, чтобы их не мучили и не убивали. Колокольникову что, он молодой дурак. Думает, если ему полноги оттяпают или глаз выколют, сразу героем станет. Того не понимает, что, когда тебя режут, все разболтаешь, даже какого цвета рейтузы мама носит. И что, получается, все это было зря, все равно в итоге лютую смерть принимать?
Бородин прочел эту тоску в глазах солдата и сказал:
— Хорошо, решим этот вопрос утром. Возможно, если вы и дальше будете сотрудничать, мы сохраним жизнь вашему другу.
Белоножкин увел Деревянко изучать карты, а полковник остался.
— Вы еще здесь, Колокольников Роман Игнатьевич, одна тысяча восемьсот девяносто пятого года? — спросил он. — Не бойтесь, я не буду вас истязать, я хотел поговорить. Знаете, иногда полезно свои соображения высказывать противной стороне, особенно если та ответить не может.
Полковник надел китель и стал застегиваться.
— То, что рассказал этот ваш Деревянко, — крайне занимательно и глупо. Я хочу понять: почему мы, кадровые офицеры, прошедшие войну, побеждавшие немцев и австрийцев с их военным умением и мощью, пасуем перед вашим братом? Мне точно известно, что процент дезертиров в вашей армии куда выше, чем у нас. У вас идейных и фанатиков ровно столько же, сколько у нас. Вы тупее и беднее нас. Но почему вы побеждаете? Не отвечайте, это риторический вопрос. Прежде чем убить вас, я хочу сказать, что уверен в победе вашей чумазой орды. Она не за горами, но завтрашнее сражение выиграем мы.
Полковник взял кортик и воткнул клинок в мычащее существо, висящее на крюке, точно в сердце.
Красноармеец Деревянко о смерти товарища не подозревал, сидел на импровизированной скамье, сколоченной казаками, держал на коленях карту и показывал, где именно расположены самые крупные по численности соединения красных.
Белоножкин внимательно слушал и отмечал карандашом места скопления противника. Особо интересовала подхорунжего изба, в которой квартировал Чепаев. Деревянко уверенно указал улицу и дом, не забыв упомянуть, что прошлой ночью там был пожар, так что рядом имеется верная примета.
— Только встает Чепаев рано, — предупредил Деревянко. — Если врасплох не застигнете, он вас и с сотней бойцов в капусту изрубит, уж будьте покойны.
— Пугаешь?
— Ни боже мой, ваше благородие. Но уж как ни пытались ваши Чепая поймать, а все он сухим из воды выходил. Только пьяным да связанным одолеете его, иначе никак.
— Что-то еще?
— Никак нет, ваше благородие, все рассказал, что знал.
Белоножкин вызвал конвой, и Деревянко увели, чтобы на улице, истыкав штыками, сбросить в яму. В отряде каждый человек на счету, охранять пленных некому. Операция сложная, тут не до милосердия.
С полученными сведениями подхорунжий отправился к полковнику.
Бородин уже вернулся.
— Как наши успехи?
— Разведданные подтверждаются, с некоторой поправкой на время — за последнюю неделю обострилась эпидемия тифа, в карантине еще две роты красных. В целом позиции красных не изменились, фортификационные сооружения оставлены там, где были до штурма.
— Полагаете, справимся?
— Бесспорно. Но операцию нужно перенести.
— С пяти часов пополуночи? И на сколько?
— Думаю, нужно начать в три часа.
— Объясните.
— Лбищенск живет по чeпаевскому времени, а Чепаев просыпается чуть раньше пяти утра. Чепаев чрезвычайно мобилен, если мы не захватим его врасплох и он успеет мобилизовать хотя бы сотню бойцов — нам придется худо. Он никогда не дерется в обороне, всегда атакует, местность, в которой находится или воюет, знает досконально. У нас просто не будет шансов.
Бородин задумался. Насчет личного времени Чепаева до сих пор не говорил ни один из участников или разработчиков операции. Агент в штабе красных тоже не упоминал об этой особенности начдива, а должен был. Может, не придавал этому значения, но почему тогда на это обращает внимание простой боец?
— Добро, вы меня убедили, — сказал полковник. — Но вопрос штурма и пленения Чепаева отнюдь не самый главный. Я не сомневаюсь, что ваши башибузуки обеспечат успех операции. Меня больше беспокоит, что мы станем делать потом.
— Отправим Чeпаева в Ставку.
— Через территории, занятые большевиками? На аэроплане? Давайте будем реалистами: наш рейд — отчаянная бравада. В нескольких десятках километров от нас сосредоточены основные силы красных, и то, что этот бок обнажен, ничего не значит — нас выбьют из Лбищенска через день-два, максимум — через неделю.
Подхорунжий удивленно посмотрел на полковника.
— Не нужно так на меня смотреть, вы сами должны понимать суть происходящего. Надеюсь, вы согласитесь со мной, что после завершения операции основная часть отряда должна немедленно отступить обратно в Каленый. На арьергард возложим тотальное уничтожение складов…
— У нас приказ держать оборону до подхода армии.
— Вы понимаете, что это напрасная трата сил и времени? Не удержит наша «армия» красных. Толстов — прекрасный стратег, но ему достались жалкие остатки войска. Нас сомнут, и ладно, если заставят отступить, а не раздавят.
— Вы так говорите, будто не будете принимать участия в штурме.
Бородин вздохнул.
— Я еще достаточно молод и полон сил, но посмотрите на меня: я развалина. Потому что в победу не верю, а мщение, которое движет вами, мне не понятно. Я в каждый бой иду как в последний. Так вот: возможно, в этом бою меня не станет. Я хотел бы, чтобы вы наплевали на белое движение и уводили людей за кордон.
— Это измена.
— Так расстреляйте меня.
Белоножкин опустил глаза.
— Ладно, бог с ним, с этим разговором, — махнул рукой Бородин. — Вы правы — не время для болтовни. Там, в блиндаже… я немного наследил. Прикажите убрать.
Сначала разбудили Петьку.
Взволнованный красноармеец из караула стоял перед заспанным Петькой, пучил глаза и громко шептал:
— Товарищ Исаев! Там такое! Там, в штабу…
— Что в штабу?
— Не знаю.
— Что — не знаешь?
— Что делать, не знаю.
— А старший караула?
— И старший не знает.
— Черт знает что! А от меня чего надо?
— Штаб заперт.
— В смысле — заперт?
— На замок заперт, а ключа у нас нет. В четыре утра смена караула, а Дениса Деревянки на посту нет.
— А кто есть?
— Никого.
— А старший почему сам не пришел с докладом?
— Боится.
— А ты, значит, не боишься.
— Я тоже боюсь, но я отважный.
— Ладно, отважный, пошли.
Штабная изба оказалась заперта, но не опечатана. Более ничего необычного не было. Петька посмотрел на часы — через десять минут пора будить Василия Ивановича, а тут такая ситуация непонятная. Старший караула стоял в стороне и нервно курил.
— Ключ есть у кого-нибудь? — спросил Петька.
— На гвоздике висит.
— Да вы что, нарочно, что ли?! Я вас под трибунал отдам! — гаркнул Петька. — Развели, понимаешь, не знаю что!
Он вбежал на крыльцо, сорвал с гвоздика ключ и открыл дверь.
Из избы потянуло дымком.
— Мать вашу, опять пожар, что ли? — Петька нюхнул воздух. — Будто тряпками горелыми пахнет. Ну-ка, сюда идите оба!
Караульные подбежали.
— Фонарик есть?
Старший достал карманный фонарик. Все трое вошли в избу. Зажгли керосинку, осмотрелись. Все, вроде, стояло на своих местах. В печке ничего не горело, и откуда шел запах, понять было невозможно.
Молодой красноармеец с выпученными глазами вдруг плюхнулся на четвереньки и начал водить носом, будто поросенок, который ищет корыто с помоями.
— Ты чего?
— Из подпола тянет, — сказал красноармеец.
Петька со старшим переглянулись и в один голос выкрикнули:
— Ночков!
Перестановка в штабе все же была: стол с радиостанцией, печатными машинками и прочей требухой стоял аккурат на люке, ведущем в подпол, в каморку начальника штаба. Стол втроем оттащили к окну, и старший караула открыл люк. Ночков сидел в исподнем, скрюченный, бездыханный, на верхней ступеньке, прильнув к щели между люком и полом. Весь подвал тонул в дыму.
Мужчины вытащили начальника штаба на улицу. Петька надавал Ночкову пощечин, старший караула принес воды и окатил начальника из ведра. Грудь Ночкова шевельнулась, и он, хрипя, вдохнул, после чего тяжело и продолжительно закашлялся.
— Живой! — обрадовался Петька. — Живой! Ладно, смотрите тут за ним, а я побежал Чепаю докладывать.
Василий Иванович таким новостям не обрадовался. Он быстро встал, собрался, велел Петьке позвать Батурина и прочих командиров, потому что покушение на начальника — это не какой-нибудь пожар, это диверсией попахивает, а то и хуже — предательством. Удивительно, как до Чепая не добрались, его-то изба вовсе не охраняется. До рассвета было еще часа два, но дело важное и отлагательств не терпит, будить всех немедля!
Ночков уже оправился, почти не кашлял и смог рассказать, что произошло. Проснулся от запаха дыма, кругом темно, горло дерет от кашля. На ощупь, потому что от дыма резало глаза, добрался до лестницы и хотел выйти, но люк не поддавался. Пытался дышать через щель, потом потерял сознание.
— Во сколько? — спросил Чепаев.
— Часы внизу остались. Да и не мог я на них посмотреть, дым глаза ел.
— Спать, любись ты конем, во сколько лег?
— В одиннадцать, как обычно.
— Кто наверху дежурил?
— Колокольников, а на карауле — этот, как его… Деревяшка?
— Деревянко, — поправил Петька.
Чепаев повернулся к нему.
— Петька, ты вот что. Сгоняй по постам, спроси, не видел ли кто Колокольникова с Деревянкой.
— Есть.
Петька убежал. Чепай посмотрел на командиров.
— Ну и что делать будем?
Командиры хмурились, чесали затылки, но ничего не говорили. А чего говорить — случай такой впервые.
— Давно у нас Колокольников в штабе? — спросил Батурин.
— С мая, — ответил Ночков.
— А до этого где был?
— По документам — из Самары…
— Документы! — заорал Батурин. — Документы проверяем! Ничего не пропало?
Все, включая Чепая, стали шарить по шкафам, по ящикам, проверяя документацию. Ночков тоже было начал, но быстро пришел в себя:
— Отбой! Вся секретная документация с донесениями и шифровками у меня в подполе, в сейфе.
— Пошли проверять! — приказал Чепаев.
В подвале уже можно было дышать. На полу валялись прогоревшие до пепла тряпки, очевидно, сброшенные злоумышленниками вниз. Сейф открыли, выгрузили бумаги, пошли проверять. Пока проверяли, рассвело.
Тем временем Петька обскакал все посты. На северном старший караула Даншин сказал, будто в смену Бронштейна была зафиксирована активность. В журнале Бронштейн записал: «Время: 12 ч. 03 мин., со стороны ст. Сломихинской приб. маш. «Руссо-балт», водит. — краском Тверитинов. Куда: штаб див.».
Петька даже обалдел. Тверитинов? Вернулся? Да еще на «Руссо-балте»?
Следующая запись оказалась еще интереснее: «Время: 1 ч. 27 мин., из штаба див. уб. маш. «Руссо-балт», водит. — зам. нач. шт. Колокольников, сопр. — кр-ц Деревянко. Куда: ст. Сломихинская».
— Где Бронштейн? — спросил Петька.
— В казарме, отсыпается, — ответил Данщин.
Петька вскочил на коня и помчался в казарму.
Фима Бронштейн не спал, сидел в караулке и ждал, когда к нему приедет друг — пить чай с настоящим шоколадом. Когда в караулку ворвался порученец Чепаева, Бронштейн слегка перетрусил.
— Ты ночью дежурил на северном въезде?
— Ну, я, — ответил Бронштейн.
— Кого видел?
— Арканю Тверитинова.
— Точно его?
— Я Арканю с гимназии знаю, он это. Вот, шоколад мне привез, — Фима повертел перед носом Петьки измятой плиткой.
— А потом?
— Потом замначштаба с часовым зачем-то в Сломихинскую среди ночи поперлись.
— И ты отпустил?
— Так у них записка была от начштаба.
— Где записка?!
Бронштейн побледнел. Выражение его лица было столь красноречивым, что Петька сказал:
— Это трибунал, боец. Собирайся, едем в штаб.
Через десять минут Фима Бронштейн с поникшей головой стоял перед командирами подразделений.
Расспрашивал его Чепай — мягко, без привычной запальчивости. Бронштейн отвечал коротко и по делу.
— Значит, получается, ты впустил Тверитинова в станицу и указал дорогу до штаба?
— Так точно, товарищ начдив. Вы же сами знаете — от нас только прямо до площади.
— Знаю, Фима, знаю. А ничего необычного не заметил?
— Чего уж необычного — Арканю три месяца погибшим считали, а он вдруг как с неба упал. Ну вот разве что на машине приехал. Это ж «Руссо-балт», на котором Попов ездит, правильно? Но я так понял, что ему лично Попов отдал машину, Арканя ведь сам на ней раньше ездил.
— Со Сломихинской связались? — спросил Чепай у связистов.
— Не получается. Похоже, где-то обрыв на линии.
— Когда восстановите?
— Как только обрыв найдем — так и восстановим.
Чепаев почесал небритое лицо. Как-то все одно к одному: исчезновение Тверитинова, покушение на начштаба, бегство подозреваемых. Но куда они целого краскома подевали?
— Колокольников и Деревянко в машине ничего не везли? — спросил Чепаев.
— Никак нет, — ответил Бронштейн. — Виноват я, товарищ начдив. Они мне записку под нос сунули, Колокольников сказал — срочно. Гляжу — вроде подпись начштаба, печать. Что я, разбираться буду, раз срочно?
— Не виноват он, Василий Иванович, если кого и винить — так меня, — сказал Ночков. — Я этих бланков с пропусками заранее наготовил штук сто, чтоб не отвлекаться, они в ящике стола лежат. Там пустая форма, только печать и подпись. Вписываешь потом, что надо, и никакой волокиты.
— В благородство, любись оно конем, поиграть хочешь?! — взорвался Чепай. — Добренький какой, заступился за рядового! А ты, щучий сын, сам же его и подставил! Развели тут, понимаешь! Я скажу тебе, зачем ты этих бумажек наготовил заранее. Чтобы тебе со всякой мелочью не возиться, перепоручил ее заму, мол, большого ума не надо, так сойдет. А если бы он тебя в постели пришпокнул и вывез бы все документы дивизии? По твоей же рукой подписанным бланкам?! Молчишь?! Да я сейчас выведу Фиму на улицу, соберу дивизию и скажу: начальник штаба у нас кретин, и за это я расстреляю бойца, потому что сам кретин, раз такого начальника штаба держу! И мы все здесь кретины, потому что не знаем, что у нас под носом творится! Что сейчас делать прикажете, а?!
Все молчали и чувствовали себя виноватыми.
Голос подал Петька:
— Надо бы Тверитинова поискать. Вдруг он чего скажет?
Чепаев тяжело вздохнул.
— Вряд ли. Чует мое сердце — пустили Арканю в расход. Но все равно — ищите.
Словно в ответ на это «ищите» в штаб ворвался красноармеец с выпученными глазами, который сообщил о запертом на замок штабе.
— Товарищи командиры! — задыхаясь, сказал он. — Там такое!
Проснулся Лёнька от того, что кто-то зажал ему рот ладонью.
— Цыть, казачок, а то располосую, — услышал он хриплый шепот у самого уха.
Кроме потной руки на лице Лёнька почувствовал что-то холодное и острое на горле.
— Сейчас я тебя отпущу. Не рыпайся, если жить хочешь.
Холодное и острое перестало касаться горла, ладонь убрали от лица. Лёнька смог дышать.
— Повернись, — сказал незнакомец.
Лёнька повернулся.
— Не узнаешь?
…То, что произошло ночью, до сих пор не укладывалось у Лёньки в голове. Он проснулся от каких-то странных звуков. Выглянув через щель в стене, увидел, как какой-то голый человек бьет красноармейца камнем по голове.
Потом убийца обыскал труп, достал большой конверт и поджег. Не обращая внимания на огонь, голый вымылся, слил воду из бочки, запихнул туда мертвого красноармейца. Вскоре во дворе появились еще двое, видимо — знакомые убийцы. Они явно не доверяли злодею, но были с ним заодно. Убийца велел им искать какого-то гонца, а потом все трое ушли.
Лёньке бы убежать, но вместо этого он проследил за троицей.
Они пробрались к площади. Убийца оставил спутников на улице, вошел в большую избу, перед которой стоял автомобиль, а у дверей нес караул боец с винтовкой. Спустя несколько минут дверь распахнулась, из избы выбежал молодой красноармеец. Часовой спустился вслед за ним с крыльца, они сели в машину и уехали.
Замирая от страха, Лёнька прокрался к избе и только тогда разглядел надпись на картонке, приколоченной к двери: «Штаб 25-й стрелковой дивизии Р.С.Ф.С.Р.».
В одно из окон Лёнька рассмотрел убийцу. Усы, фуражка, смуглое худое лицо. Этот портрет Лёнька неоднократно видел в газетах.
Воздуха в легких стало не хватать. Как же так, человек, которого Лёнька буквально боготворил, оказался душегубом, крадущимся в ночи татем! И это к нему он пробивался с такими трудностями, под его командованием готовился идти на смерть за победу революции во всем мире?! Такого чудовищного обмана не могли предположить, наверное, и сами казаки.
Лёнька отошел от штаба на почтенное расстояние. Что делать? Бегать по домам и кричать: «Измена!»? Бросить все и возвращаться к казакам, которые хоть и за буржуев, но зато по-честному?
Он заметил, что к штабу приближаются двое, судя по походке — те самые, с которыми разговаривал злодей. Они скрылись в избе, потом вышли, заперли штаб на замок и повесили ключ на гвоздь. Один из них оглянулся и посмотрел прямо туда, где прятался Лёнька.
Лёнька испугался, бросился бежать. Назад возвращаться смысла не было: во-первых, под боком покойник, во-вторых, если его действительно заметили, то легко могли догадаться, откуда он взялся. Покружив в потемках вокруг штаба, Лёнька влез в какой-то бесхозный сарай. Дав себе слово не спать, он минут десять таращил глаза в ночь, а потом отключился…
И вот теперь тот, кто обернулся на Лёньку возле штаба, парень с ангельским лицом и девичьими глазами разного цвета, стоит здесь, и деваться от него некуда. И где Лёнька наследил?
— А ты шустрый, — похвалил «ангел». — Ты мне нравишься.
— Чего тебе надо?
— Мне-то? Да, в общем, ничего особенного. Я тебя сначала просто убить хотел, а сейчас гляжу — нет, ты еще пригодишься.
— А ты кто?
— Я-то? Богдан Перетрусов. Слышал?
— Бандит?
— Бандит.
— Не подходи, закричу.
— Не закричишь.
— Почему?
— Потому что ты сейчас снимешь свои шмотки белогвардейские и переоденешься вот в это, — Богдан пнул Лёньке под ноги сверток, перетянутый ремнем.
— Что это?
— Не стой, как истукан, уходить надо, сейчас здесь от красных будет не протолкнуться, — поторопил бандит.
В свертке были штаны, гимнастерка, картуз, ботинки и обмотки — форма красноармейца.
— Как ты меня нашел?
— По следам.
— А где тот… другой?
— Я его убил. Переодевайся быстрее, времени мало.
Выбора у Лёньки не было. Перетрусов стоял рядом и поигрывал бритвой. «Зачем я ему? — думал Лёнька. — Денег у меня нет, оружия тоже, воняет от меня хуже, чем от свиньи».
Тем не менее он быстро переоделся. Несмотря на то что форма была немного великовата, Перетрусов оказался вполне доволен. В нагрудном кармане даже нашлась книжка красноармейца на имя какого-то Семена Бумбараша.
— Идем. И не вздумай бежать. Веди себя, как ни в чем не бывало.
Убитый водитель «Руссо-балта» чем-то Ясному мешал, потому и лежал сейчас в бочке. Богдан знал, что спрятать труп не так уж сложно. Труднее объяснить исчезновение человека остальным.
С заместителем и часовым Ясный поступил просто: сказал, что Чeпаев велел немедленно отогнать автомобиль обратно в Сломихинскую, откуда приехал ночной гость. На это ушло несколько минут. Теперь оставалось сделать так, чтобы исчезновение гостя казалось виной уехавших.
— Догоните машину, в живых никого не оставлять. Машину как-то замаскируйте, чтобы ее сразу не нашли. Потом вернетесь. Я залезу в подпол, а вы поставите стол на люк, понятно? — объяснил Ясный.
— Зачем? — не понял Серега.
— Утром все подумают, что эти двое своего начальника заперли в подполе, а сами сбежали, — объяснил Богдан.
Петух подсказывал, что план идиотский, но он хотя бы высвобождал немного времени для маневра. Вот только какие маневры были на уме у Ясного, Богдан не знал.
Он не собирался догонять автомобиль и убивать пассажиров, это были не его проблемы. Богдана больше занимал тот самый «казачок», которого они преследовали весь день, да так и не поймали. По занятному совпадению, «казачок» оказался свидетелем убийства. И вместо того чтобы схорониться или убежать, пошел, дурачок, следом за душегубами. Всю дорогу до штаба Богдан чувствовал, что кто-то ему затылок взглядом сверлит, а потом догадался, кто это. Вместе с Серегой Богдан сделал вид, что отправился в погоню за автомобилем, а сам остался наблюдать за «казачком».
«Казачок» подсматривал тайком в окно штаба, пытаясь разглядеть злодея. Когда разглядел, несказанно испугался, будто привидение увидел. Не то узнал начальника штаба, не то принял за кого-то другого. Богдану это казалось забавным, и он все время одергивал Гнедка, который порывался нагнать «казачка» да задушить его же кишками.
— Не лезь поперек батьки в пекло!
— Так он сейчас утекет.
— Не боись, не утекет. У него тут тоже интерес.
Наконец «казачок» стал уходить. И тут в голове Богдана сложилась интересная комбинация.
— Пошли! — сказал он Сереге.
Гнедок думал, что они отправились в погоню за «казачком», но Богдан привел его обратно в штаб.
— Все сделали? — спросил Ясный.
— Все, — кивнул Богдан. Серега решил, что разумнее будет поддержать вранье.
В подвал накидали тряпок. В четыре часа должна быть смена караула. По плану Ясного, часовой увидит, что штаб заперт на замок, а этого быть не может, потому что все знают: там, в подполе, живет начальник штаба. Начнется переполох. В это время запертый в подполе начальник подожжет тряпки. Все будет выглядеть, будто злоумышленники решили уморить товарища Ночкова, заперев в горящем подполье, а товарищ Ночков пытался спастись от дыма. Угореть он не успеет, потому что тлеть тряпки будут совсем недолго, разве что заполнят подвал дымом.
— А закроем тебя, стало быть, мы, — сказал Богдан.
— Да, — кивнул Ночков.
— Зачем все это? Какой твой интерес?
— Чепаев, — ответил Ночков. — За его голову дают двадцать пять тысяч золотом.
Петух показывал, что Ясный почти не врет. Его интерес действительно был в Чепаеве. Вот только деньги были ни при чем.
Впрочем, тот же Петух подсказывал, что держаться Ночкова уже не стоит. Держаться теперь стоило «казачка».
— Погоришь ты, товарищ начальник, — усмехнулся Богдан.
Однако сделал все так, как велел недавний покровитель.
Удивительно, но все произошло именно так, как планировал Ночков, с точностью до минуты. Вот появился караул. Вот солдаты увидели замок и заволновались. Вот один из них побежал за помощью. Богдан какое-то время наблюдал за этим представлением, а потом решил, что надоело и пора заняться более насущными проблемами.
Было ясно, что скоро красные опомнятся, сложат дважды два и кинутся прочесывать всю станицу в поисках исчезнувшего краскома. Начнется проверка документов, обыщут каждую избу, перекопают все огороды, заглянут под каждое полено и неминуемо найдут тайное убежище бандитов, а заодно и «казачка», который оказался таким ловким, что до сих пор на ногах ходит.
Богдан, освободившись от покровителя, вдруг понял, что всегда тяготился компанией своих головорезов. Кроме, разве что, Левки-жиденка, но тот, теперь это ясно как божий день, погиб, пытаясь спасти никчемных Серегу и Алпамыску.
В Ясном Богдан поначалу чувствовал не столько покровителя, сколько равного себе, такого, как дядь-Сила. Петух непрерывно требовал кого-то еще, с кем можно разделить чутье. Может, и дядь-Сила признал в Богдане ровню благодаря своему талисману.
«Казачок» тоже был ровней. Парень явно не нуждался ни в чьем покровительстве, шел по жизни напролом, как и сам Богдан, и умудрялся спасаться даже тогда, когда все было против него. Именно такой спутник и нужен. С ним можно разделить Петуха.
Но сначала придется избавиться от Сереги.
— Пойдем, достанем нашего казачка, — сказал Богдан.
Гнедок поверил. Его не смущало, что они возвращаются во двор, где Ясный убил красноармейца. Он был из тех, кто делает то, что ему говорят.
За что и поплатился.
Богдан ударил Серегу сзади поленом, когда тот закрывал ворота. Пока Гнедок был в отключке, его удалось раздеть и сложить шмотье в сторонке. Очень кстати пришелся опыт Ясного — Богдан тоже разделся и после этого деловито прикончил Серегу, сначала перерезав горло, потом вспоров живот.
Вытащив труп наружу и прислонив к воротам, Богдан окунул руку в кровь и написал над головой бывшего товарища: «Я, бандит Богдан Перетрусов, помер собачьей смертью».
Потом вернулся во двор, вытащил из бочки мертвого красноармейца, отволок к Сереге и бросил рядом. В руки красноармейцу вложил окровавленный нож, в руку Сереге — окровавленный кусок камня.
Кое-как оттерев руки и лицо росистой травой от крови, Богдан оделся, забрал форму Гнедка и отправился на поиски «казачка». Когда поиски увенчались успехом, в станице начался переполох — один из патрульных, отбежавший по нужде в переулок, наткнулся на мертвые тела, живописно разбросанные Перетрусовым.
Свою ошибку Ночков осознал слишком поздно — после того как Чепаев потребовал связаться со Сломихинской по прямому проводу.
Идиот! Надо было сказать Перетрусову, чтобы пост тоже в расход пустили и спалили там все. Теперь уж поздно — записи в журнале проверили и о приезде Тверитинова узнали все, а заодно и о том, куда «Руссо-балт» отправился и с чьей подачи.
Чепаев крайне редко прибегал к прямому проводу: во-первых, мешали постоянные помехи на линии, во-вторых, он предпочитал со своими командирами общаться лично, видеть выражение их глаз, чувствовать их настроение в жестах. Только со штабом армии не считал зазорным говорить через трубку — не видя собеседника, легче скандалить.
Обрыв на линии — счастливая случайность, но надолго ли это счастье?
Конечно, до Сломихинской больше ста верст, Колокольников с Деревянко, будь они живы, могли еще и не доехать. Но если обрыв на линии обнаружат сегодня? Один звонок — и люди Попова прочешут окрестности. Хотя… от сердца у Ночкова отлегло. Кто теперь сбежавшие Колокольников с Деревянко? Предатели и диверсанты. Зачем им ехать в Сломихинскую? Может, они в сторону Гурьева погнали! Убили Тверитинова — и сбежали.
Ждать оставалось менее суток. Если план остался без изменений, уже завтра утром казаки войдут в станицу, и там только не зевай. Нужно как-то выиграть время! Причем не только выиграть, но и оказаться один на один с Чепаем.
Когда вбежал караульный и сказал, что «там такое», Ночков не знал, о чем и думать.
— Что — «такое»? — раздраженно спросил Чепай.
— Сами посмотрите.
Командиры во главе с Чепаевым вышли на крыльцо.
Перед штабом на голой земле лежали два мертвых тела. Одно, уже остывшее, в галифе, сапогах, расхристанной гимнастерке, с автомобильным шлемом на груди и ножом в скрюченных пальцах, с буро-желтой мешаниной вместо волос, принадлежало краскому Тверитинову. Второе, в исподнем, босое, свежевыпотрошенное и еще теплое, с окровавленным камнем в руке, присутствующие не опознали. Патрульные сказали, что на воротах было написано, будто это бандит Богдан Перетрусов.
Чепай смотрел на тела и что-то бормотал под нос.
— Чего? — переспросил Петька.
— Искать, говорю! Всю станицу перерыть, вверх ушами поставить, любитесь вы конем! Тот, кто это сделал, еще здесь, разве не понятно?!
Началась суета, командиры разбежались по подразделениям, Петька помчался руководить прочесыванием, Чепай с Фимой Бронштейном склонились над телом Тверитинова, и в это время один из связистов выскочил из избы и окликнул Ночкова:
— Товарищ начштаба, радиограмма из Сломихинской.
— Что там? — Ночков вбежал в избу и встал рядом со станцией.
— Говорят, что «Руссо-балт» угнан вчера вечером. В станицу пока не возвращался.
Скроив скептическую мину, Ночков сказал:
— Кто бы сомневался.
Слегка воспрянув духом, он вышел на крыльцо и спустился к Чепаеву.
— Из Сломихинской радиограмма. Машину вчера угнали, пока не возвращалась.
Чепаев молчал. Фима Бронштейн ползал перед Тверитиновым на коленях и все пытался придать ему благородный вид.
— Надень ему шлем на голову, — сказал Ночков Фиме. — Смотреть страшно.
Фима взглянул на Чепаева. Василий Иванович кивнул. Фима встал на ноги, снял с груди друга шлем и пошел куда-то в сторону — видимо, отмыть головной убор от крови. Пола куртки распахнулась, и
— Ты это видишь? — спросил начдив у Ночкова.
— Вижу.
— Знаешь, что это?
— Видимо, какое-то послание вез. Может, найдут, когда станицу прочешут?
— Хрена они там найдут, — сказал Чепаев. — Да и не надо. Я знаю, что там было.
— Знаешь?
— Слово в слово. Эх, Тверитинов-Тверитинов, что ж ты не мог из Сломихинской радиограмму отправить!
Чепаев опустил голову, и Ночков в бледном утреннем свете разглядел в коротко остриженных волосах седину.
Василий Иванович постоял минуту молча, потом нахлобучил папаху на затылок и снова стал самим собой — собранным, резким, целеустремленным:
— Иди в штаб, радируй в Сломихинскую, чтобы прочесывали окрестности. Может, эти идиоты все же ломанулись в ту сторону, хотя вряд ли. Второе: передай приказ о немедленной переброске всей группы сюда, в Лбищенск. Прибыть должны не позднее восьмого числа, ясно? Знаю я Попова, собирается в час по чайной ложке. Приказы из Уральска игнорировать, посыльных задерживать всеми правдами и неправдами. Так, что еще… — Чепаев хотел подкрутить ус, но вспомнил, что вчера его пышные усы сгорели, и махнул рукой. — Ладно, это уже с Петькой решу. Дуй в штаб! Петька! Петька, любись ты конем!..
Ночков в растерянности стоял над трупами и глядел вслед Чепаеву. Перетрусов, тварь такая! Подставил! Обманул, как ребенка! Значит, Колокольников и Деревянко могут еще приехать в Сломихинскую, и тогда вообще — конец всему!
Пришел Фима, кое-как нахлобучил мокрый шлем на голову мертвому другу. Вынул из руки Тверитинова нож и вложил вместо него мятую шоколадную плитку.
Ночков на ватных ногах вернулся в штаб. Отступать было некуда — он продиктовал радиограмму Попову в Сломихинскую. Тотчас пришел ответ: принято, выдвигаемся пятого. Значит, время еще есть. Главное — контролировать поступление радиограмм.
На улице горн заиграл общее построение. Ночков выглянул в окно. Конник с горном кружил в центре площади и трубил почти без перерыва.
— Эй, чего шумишь? — Ночков вышел на крыльцо.
— Приказано шуметь — вот и шумлю, — ответил горнист и снова затрубил.
Ночков дождался перерыва и снова спросил:
— Кем приказано?
— Начальником дивизии.
— Общий сбор? На площади?
— Так точно!
Ночков снова задумался и пробормотал себе под нос:
— Что ты опять задумал, мерзавец?
— Зовут-то тебя как? — спросил Богдан.
— В книжке записано — Семен Бумбараш.
— А по-настоящему?
— Не скажу.
— Че? — не понял Богдан.
— Через плечо, — ответил «казачок» слишком дерзко для безоружного человека. — Думаешь, если ты такой душегуб, то я тебя испугаюсь?
Они остановились в узком проходе меж двумя хлевами. Пахло навозом, вдоль стен густо разросся бурьян, лопухи и крапива.
— С чего вдруг так осмелел? — беззлобно спросил Богдан.
— А с того. Сейчас пойду к Чепаеву и все, как есть, ему расскажу.
— А как есть?
— А так. Что ты бандит и головорез, а я к нему от самой Астрахани пробираюсь.
— С казаками?
— Хоть бы и с казаками. Тебе-то зачем знать?
— Мне все равно, а вот Чепаю интересно будет, что ты за фраер такой и откуда выпал посреди степи.
— Чепаев — не ты, он не упырь, своего сразу узнает.
— Так и я в тебе своего узнал, выходит, ты тоже упырь, — улыбнулся Богдан.
— Я людей не убивал.
— А Чепаев убивал, да еще и тысячами.
— Он врагов убивал!
— Я тоже врагов.
У «казачка» даже дыхание перехватило от такой риторики.
— Ты!.. Да как ты смеешь!
— Ну, ладно, ладно. Придешь ты к Чепаю, скажешь — я свой, возьми меня, Чепай, к себе, буржуев бить. А Чепай тебя примет, за стол посадит, скажет: как же тебя зовут? И что ты ему ответишь?
Где-то невдалеке горнист сыграл общее построение.
— Что надо, то и отвечу.
— Значит, правду скажешь? — спросил Богдан.
— Правду.
— А он тебя спросит: откуда же у тебя документы Семена Бумбараша? Знаешь ли ты, что Семен Бумбараш пропал, когда защищал обоз от бандитов? Мы-то думали, Семена схватили, живьем в землю закопали. А ты, видимо, видел, как Семена в землю закопали, вот и решил с него, мертвого, форму снять.
«Казачок» смотрел на Богдана с отвращением, будто на дохлую кошку.
— Живьем?! Ты человека живьем закопал?
— Я же бандит, душегуб. Мне положено, — Богдан сделал вид, что брезгливость «казачка» его не задевает.
— К стенке тебе положено встать, ирод, — сплюнул «казачок».
— А сам? Сам чистенький, да? — зашипел Перетрусов. — Думаешь, сбежал с хутора, увел коня — и все?
«Казачок» смотрел, ничего не понимая. Горн продолжал надрываться. Земля начала гудеть от топота ног и копыт.
— Что, не понимаешь? — у Богдана от ярости задергалась щека. — Ты-то сбежал, а они вместе с нами остались. Ты думал, что им все с рук сойдет, да? Думал, за такое прощают?
— За что?
— За предательство! Их предупреждали — сидите тихо, и все нормально будет. А они решили, что слишком умные. Вот и получили! И ты в этом виноват! Ты!
— Что ты сделал? — спросил «казачок». Он уже понял, о каком хуторе идет речь.
— Я?! Я сделал?! Нет, я ничего не сделал. Я только проучил. А сделал — ты.
— Ты их убил, — понял «казачок».
— Не я!
— Чтоб ты сдох, ирод, — «казачок» повернулся спиной и пошел прочь.
— Стой! — закричал Богдан. — Стой, это ты виноват!
Горн надрывался, уже не переставая. «Казачок» шел на этот хриплый требовательный звук и совсем не обращал внимания на Богдана.
— Стой, говорю! — голос Богдана сорвался на визг, и он неожиданно для себя разревелся. — Стой! Это не я! Я не мог! Я не ирод! Я не хотел! Это не я!
Он упал на колени и зарыдал так сильно, как не ревел даже в детстве.
— А кто? — услышал он голос «казачка» прямо над собой.
Богдан протер глаза. «Казачок» стоял над Богданом и смотрел сверху вниз.
— Встань. И бритву свою спрячь.
Богдан встал. Сложил бритву и бросил в нагрудный карман, туда, где лежал билет красноармейца Якова Курнакова — Алпамыс ему горло перерезал, когда они обносили склад с продовольствием.
— Не по пути мне с тобой. Ты счастья только для себя загрести хочешь, а я — для всех и даром, и чтобы никого не обидеть. Потому и шел к Чепаеву. Зачем я тебе дался? Были у тебя друзья, ты их всех погубил. Теперь меня загубить хочешь? Нет уж, я лучше в бою погибну, чем ты мне кишки выпустишь в подворотне или в сортире утопишь.
— Вы чего здесь делаете оба, а? — послышался суровый голос.
Молодые люди обернулись. Над ними возвышался здоровенный красноармеец, явно командир отделения или даже взвода.
— Мы… — промямлил «казачок».
— Вижу, что вы! Думаете, раз курсанты, так с вас и спросу никакого? Марш на построение! Скажите спасибо, что не спрашиваю, с какого взвода! Ишь, удумали — прятаться! Я вам покажу! Марш, марш!
Он взял Богдана и «казачка» за шкирки и пребольно пнул. Переглянувшись, парни нехотя потрусили вперед и вскоре увидели, как ручейки красноармейцев сливаются в реки, а реки выплескиваются на площадь перед штабом и там выстраиваются в шеренги. Народу было уже очень много, Богдана и «казачка» стиснули, толкнули и поставили во второй ряд рядом друг с другом. Богдан полез в карман штанов, нащупал талисман и стиснул в ладони.
Странным оказался этот Богдан Перетрусов. На лицо — ребенок ребенком, ему бы в ризе на клиросе петь, ангела изображать. При этом не душегуб даже, а зверь какой-то, ни жалости, ни чести. Лёнька думал: зарежет сейчас, ни за понюшку табаку! Не успел Лёнька с жизнью попрощаться, как опять удивление — разрыдался бандит, словно барышня кисейная. Читал Лёнька все эти сопливые истории, как заскорузлый преступник в святую ночь забрался в сиротский дом, усовестился и посвятил себя богоугодным делам. Не верилось ему в эти умильные сказочки. А тут прямо у ног злодей каяться начал. И, что самое удивительное, Лёнька ему почти поверил.
Однако в безопасности себя не чувствовал. Даже когда красный командир отправил на общее построение. Даже оказавшись в строю настоящей Рабоче-крестьянской Красной Армии, не чувствовал Лёнька спокойствия, потому что рядом находился бандит.
Горн стих. У штаба стоял караул со знаменем дивизии, рядом еще какие-то люди и среди них — вот тут Лёнька испытал настоящий ужас! — он, Чепаев. Тот, кто ночью убил красноармейца и о чем-то договаривался с бандитами, был Чепаевым, по крайней мере он был единственным похожим на портрет, который Лёнька видел в газетах: тараканьи усы, подкрученные вверх, узкое лицо, прямой взгляд.
Лёнька опасливо посмотрел на Перетрусова. Тот, почувствовав внимание Лёньки, повернулся лицом, и стало понятно, что в нем так настораживало.
Глаза.
В сарае, когда Перетрусов приволок форму, его глаза были разного цвета — голубой и зеленый. В проходе между сараями глаза были серыми с коричневыми звездочками, а сейчас — снова разные. Колдун он, что ли? Или оборотень?
Гул голосов над площадью стих, от группы людей, стоящих подле знамени, отделился какой-то чернявый парень.
— Товарищи бойцы! Чепаевцы! Сейчас перед вами выступит начальник дивизии Василий Иванович Чепаев.
Вопреки ожиданиям Лёньки, усатый продолжал стоять на месте. На середину площади порывистым шагом прошел, придерживая шашку, гладко выбритый худощавый человек в папахе с красным околышем, во френче и галифе, заправленных в слегка запылившиеся сапоги.
— Товарищи! — сказал Чепаев, и по спине у Лёньки пробежали мурашки — настоящий Чепаев! С ним сейчас говорит настоящий герой!
— Товарищи! — говорил начдив. — Вы меня давно знаете, я вас никогда не подводил. Ведь не подводил?
— Никак нет, Василий Иваныч! — в один голос рявкнула дивизия.
Лёнька испытал непередаваемое чувство единения с этим могучим муравейником. Он умудрился рявкнуть «никак нет» одновременно со всеми.
— Много мы с вами успели пройти, и никто… повторяю — никто не может сказать, будто Чепай прятался за спины или отдал несправедливый приказ. Все всегда было по чести: голодали поровну и пировали поровну. Так?
— Так точно, Василий Иваныч!
— Так вот, бойцы. Никогда и никого я не неволил и себя неволить не позволял. Но чем дальше мы с вами воюем, тем больше у меня сомнений, — Чепаев взял паузу и осмотрел своих солдат.
Все молчали. Ни шепота, ни чиха, ни покашливаний. Все ждали, что командир скажет дальше.
— За что же мы с вами воюем, братцы?! — громко спросил Чепай.
Бойцы молчали.
— Все помнят, что в марте нас собирались отправить воевать с кулацкой будто бы сволочью. Было такое?
— Так точно!
— Пошли мы воевать?!
— Никак нет!
— А почему?!
Молчание.
— Я вам скажу, почему, товарищи бойцы. Потому что восстала там не кулацкая сволочь, а такая же, как мы с вами, крестьянская беднота. Что им обещали большевики? Что всем нам обещали?! Земля — крестьянам! Фабрики — рабочим! Хлеб — голодным! А что получилось?!
В воцарившейся тишине чей-то голос звонко выкрикнул:
— Нае…ловка!
Толпа засмеялась.
— Именно! — сказал Чепаев, и все снова смолкли. — Нас подло нае…ли, не при барышнях будет сказано! Нас заставляют обирать и грабить самих себя! Большевики учат нас, что мы освобождаем мир от гнета буржуев, а сами тем временем хотят закабалить нас точно так же, как это делали баре и капиталисты. Они, как и капиталисты, пришли ограбить нас, бедноту, нашими же руками. А если мы откажемся, они нас нашими же руками и убивают. Вы думаете, нас здесь ненавидят и боятся, потому что мы пришли дать свободу? Дудки! Нас боятся, потому что большевики не платят нам жалованье, а мы, чтоб не подохнуть с голоду, обираем баб, стариков и детишек малых! Прав я?!
— Прав, Василий Иванович!
— Хватит ползать на брюхе! Мы не большевистские псы, мы армия! Рабоче-крестьянская Красная Армия, и мы будем защищать интересы рабочих и крестьян, а не кучки болтунов, которые говорят о диктатуре пролетариата!
— Ура! — заорала дивизия.
— Отставить! — Чепай поднял руку вверх. — Я собрал вас не для того, чтобы горланить. У меня есть конкретное предложение, а если вы меня поддержите — то и конкретный приказ. Говорить?
— Так точно, Василий Иваныч!
— Так слушайте все!
Снова все стихли.
— Никого силой я нарушать присягу не заставляю. Кто считает, что я призываю к контрреволюции и собираюсь переметнуться на сторону белых, может прямо сейчас выйти из строя. Я не заберу у вас ни оружие, ни форму, ни лошадей, если кто лошадный. Можете собираться и уходить в Уральск, в штаб армии, либо оставаться здесь и держать плацдарм, мы все равно отбудем в течение нескольких дней. Даю честное свое чепаевское слово — никто вас и пальцем не тронет. Остальным, кто решит пойти за мной, предлагаю пройти маршем до Гуляйполя и объединиться с войском Нестора Ивановича Махно.
— Ура! — закричала дивизия, и вверх полетели шапки.
— Отставить! Есть те, кто против? Я знаю, что у нас сейчас курсантов много. Курсантам разрешаю вернуться, мне в походе нужны опытные бойцы, а не сопляки.
Строй курсантов, в котором стояли Лёнька и Богдан, заволновался, зашептался, но командиры быстро пресекли волнения, и из строя вышел тот самый рослый красноармеец, который загнал Лёньку и Перетрусова на всеобщее построение.
— Они сегодня подумают. Кто захочет, тот уйдет.
— Вот и ладно, — согласился Чепай. — Все, кто решил остаться под моим командованием и продолжать сражаться за свободу рабочих и крестьян против белогвардейцев и большевиков, слушай мой приказ! Устав и распорядок дня остаются прежними. Мародеров и грабителей расстреливаем, как и раньше, по решению революционного трибунала. Все свободны, разойдись!
С этими словами Чепаев развернулся и порывистым шагом ушел обратно к штабу. Красноармейцы повзводно начали освобождать площадь.
В Лёнькином строю раздавались противоречивые реплики:
— Во дает Чепай!
— Да какой это Чепай? У Чепая — усы!
— Тебе он что — таракан? Сбрить не может?!
— Так что теперь — по домам, что ли?
— Как знаете, а это контрреволюция! Вот не ожидал от Чепая!
— Да какой это Чепай, у Чепая усы!
— А я с Чепаем…
— Разговорчики в строю! Нале…во! Шаго…м-марш! Держать строй! Левое плечо вперед! Прямо!
Не обращая внимания, куда его влечет строй, Лёнька маршировал, и в голове его, как горошина в горшке, перекатывалась и гремела одна мысль: как же так? Герой, пламенный ленинец — и пошел на поводу у анархиста Махно? Получается, Чепаев не за революцию, а наоборот?
Второе острое разочарование за одно утро.
— Ну что? — спросил марширующий рядом Перетрусов. — Вот он, твой Чепаев. Ты-то думал, он за красных, а оказалось, что он вовсе даже не за, а против.
— Заткнись.
— Да ты что, не понимаешь? Это судьба! Она тебя ни к белым, ни к красным, ни к Чепаю не пускает. Каждый сейчас сам за себя. Нельзя счастье всем дать, тем более — даром, иначе это не счастье.
— А что — счастье?
— Счастье — это когда у тебя есть, а у других — нет.
— Отстань, это только буржуи так думают.
— Что ж ты несговорчивый такой?
— Вот и найди себе сговорчивого.
— Не могу. Мой талисман на тебя указывает.
— Засунь себе этот талисман куда-нибудь поглубже!
В общем галдеже было не разобрать их разговора. И если на улице стоял гул, то в казарме и вовсе гвалт, как на вороньей свадьбе. Насколько понял Лёнька, курсанты недавно прибыли из Уральска в качестве подкрепления и толком не успели познакомиться, так что затеряться среди них было несложно.
— Я от тебя не отстану, — сказал Богдан.
— Сгинь, без тебя тошно.
— Обед!
Богдан тотчас исчез. Видимо, он тоже весь вчерашний день был голодным.
После выступления из Чепаева будто все силы улетучились. До знамени он прошел бодро и подразделения проводил, отдав честь, но едва они разошлись, Василий Иванович в изнеможении сел на крыльцо и уставился перед собой.
— Чепай, ну ты!.. — восхитился Петька, но начдив перебил его:
— Устал я что-то, Петр Семенович, — тихо сказал он. — Сердцу холодно.
— Ты чего? Ты ж этот, как его… Лев! Вон какую речугу задвинул, ажно небесам жарко стало. То-то всех завел!
— Это, Петька, не Лев, это я сам. На такое дело людей надо честно звать, а не прикрываться волшебной цацкой.
— Неужто сам?
— А ты думал, зря я Фурману в рот заглядывал? Учиться, брат, никогда не поздно.
— Как же ты решился, Чепай? Не хотел ведь.
— Уйди, Петька, не мешай. Я думаю.
Подумать было о чем.
Если бы не Тверитинов, ни за что бы Василий Иванович не решился на этот шаг. Возвращение Аркани говорило об одном — он уговорил Махно и вез от него пакет. Хотя зачем был нужен пакет? Хватило бы самого Тверитинова.
Отказаться от запланированного еще весной означало предать Арканю, да и самого себя.
Это же означало и другое. Бойцы верят Чепаеву, и не потому, что он в руке Льва сжимает, а потому, что заслужил доверие. Но одно дело — выступать против большевиков самому, а другое — людей за собой вести. Против белых воевать — это одно, это хлам из дома на помойку выбрасывать. С большевиками труднее будет. Чепай новой власти присягу давал. Теперь, обманувшись ее посулами, он восстал.
А бойцы — бойцы же не против власти идут, они за Чепаем идут. Значит, он один за них отвечает. Если ошибется и проиграет — всех бойцов под удар поставит, сам будет виноват в их гибели. Как такие вопросы решаются, Василий Иванович не знал. До сих пор он только в атаку ходил, политикой не занимался. Грязное дело оказалось — политика. Одному за всех решать.
Рядом присел Ночков:
— Ты понимаешь, на что дивизию подписал?
— Уйди, самому тошно.
— Это называется — государственная измена. Ты почему не сказал эти слова?
— Мне снова митинг собрать?! Сами не дураки, понимают, небось. А кто не понял, я им повторю, когда все в поход готовы будут. Ты со мной?
Ночков молчал.
— Помнишь, ты говорил, будто Колька Гумилев сейчас не воюет, а книжки издает? — спросил Чепаев. — Знал бы ты, как я ему завидую.
Ночков продолжал молчать.
— Да я понимаю — ты офицер, белая кость, ты к присяге серьезно относишься, а я чуваш безродный: хочу — даю слово, хочу — обратно беру. Я не против присяги иду, я против людей, которые от собственного народа этой присягой отгородились. Не пойдешь со мной — любись ты конем, не обижусь. Только не смей потом за моей спиной про меня гадости говорить, понял?
Чепаев встал со ступеньки, отряхнулся:
— Холодно становится. Пора уже теплые вещи примерять.
«Казачок» сиротливо слонялся вокруг деловито жующих курсантов, видимо, так и не сумев отыскать себе ни котелка, ни ложки.
— Эй, пролетарий, иди сюда! — позвал Богдан. Он-то успел урвать кем-то опрометчиво оставленную без присмотра посуду и даже получить двойную порцию у кашевара.
Голод не тетка, и «казачок», хоть и не особо радостно, подсел к Богдану.
— На, пошамай немного, — бандит вытер ложку об штанину и протянул «казачку». — Не давись, не отниму, — сказал Богдан, когда «казачок» без благодарности начал жадно уплетать перловку.
Стук ложки о край котелка наконец стал пореже.
— Ну что, решил уже, с кем останешься?
— Отстань. Не с тобой, — с набитым ртом ответил «казачок».
— Вот никакой в тебе благодарности нет. Я тебя одел, накормил, в люди вывел, а ты со мной как с врагом. Даже как зовут тебя — и то не говоришь.
«Казачок» продолжал молотить челюстями, не обращая внимания на Богдана.
— Все на самом деле просто. Если я правильно понимаю, тот отряд казаков, от которого ты отбился, собирается напасть на Чепаева. Чепаев же собирается отсюда уйти. Ты можешь пойти с ним против советской власти, можешь остаться здесь и ждать, пока казачки тебя порубят в капусту вместе с этими желторотиками, а можешь уйти со мной. Между прочим, того усатого хмыря видел рядом со знаменем?
Впервые за последний час Богдан привлек внимание «казачка».
— Ага, вижу, что заметил. Так вот — он и нашим, и вашим.
— В смысле?
— Он же давно меня прикрывает. Так вот, он и красным гадит, и белым. Ты, небось, думал, что он только Чепаева предает? Так я тебе скажу — отряд, с которым ты скакал, по его наводке сюда направляется. Бьюсь об заклад — когда белые начнут ночью красных резать, он тревогу поднимет. Все всех перережут, а Ночков сам-герой возьмет, что ему надо, и поминай как звали.
— А что ему надо?
— Давай баш на баш?
— А чего тебе?
— Имя свое скажи?
— Тьфу, пропасть, — рассердился «казачок», — я тебе девка красная, что ли? Имя он спрашивает!
— Я ж тебе назвался. Справедливо будет.
«Казачок» помялся немного:
— Ну, Лёнька Пантелкин.
— Вроде не врешь.
— Не вру. Ну, чего надо тому типу?
— Да бог его знает. Он не говорил. Вернее, говорил, но как-то так, неконкретно. Вроде нужен ему сам Чепай, за голову которого белые обещали двадцать пять тыщ золотом.
— Ни хрена у него не выйдет, — сказал Лёнька и снова принялся за еду.
— Почему?
— Потому что этот… как его?
— Ночков. Начальник штаба, между прочим.
— Вот тварь двуличная… — Лёнька на мгновение задумался. — А, вспомнил. Голова этого Ночкова сейчас больше на голову Чепая походит, чем у самого Чепая. Ты видел, какой он?
Богдан ухмыльнулся.
— Так что, ты со мной?
— Душегубствовать? Нет уж, это без меня.
— А если не душегубствовать?
— Тогда что? Замуж меня позовешь?
— Дурак!
— Еще бы не дурак, если сижу тут и с тобой разговариваю.
— Я говорю — тут скоро такая мясорубка будет, что я просто агнцем божьим покажусь…
— Не покажешься. Тут все умирать готовы, сами знали, на что идут. А ты безвинных людей жизни лишал.
— Не бывает безвинных, все в чем-нибудь виноваты.
— Ты, значит, судья?
— Ну, ладно, ну, виноват я. Что мне сделать, чтоб отмыться?
— Почем я знаю?
— А что делать собираешься?
Лёнька вздохнул:
— И этого тоже не знаю.
Богдан смотрел на Лёньку разными глазами, а потом вдруг спросил:
— А давай подвиг совершим?!
— Подвиг?
— Ну, если мы Чепаю про предателя расскажем, это же будет подвиг?
— Кто нам поверит? Наше слово против этого Ночкова. Чепай, поди, Ночкова давно знает, а нас впервые увидит. Документы чужие, форма чужая. Не поверит.
Молодые люди вновь погрузились в невеселые мысли. Бывает же так: решишь изменить жизнь, а так все запутал, что дальше — только еще запутанней получается.
— Черт усатый! — в сердцах сказал Богдан.
Лёнька удивленно поднял на него глаза:
— Точно!
— Что точно?
— Черт усатый. То самое, что нужно.
До Богдана дошло, что имеет в виду Лёнька.
— Да ты рехнулся! — заржал бандит. — Даже мне такое в голову не пришло.
— Ты со мной?
— Шутишь? Ты без меня и пикнуть не успеешь, как тебя повяжут.
Они ударили по рукам. Богдан решил, что нашел подход к этому чистоплюю, а Лёнька думал, что иногда добро приходится делать из зла, потому что больше ничего под руками нет.
В станице творилось что-то невероятное — все со всеми братались, пели песни, будто Чепаев объявил не об открытой конфронтации с большевиками, а об окончательной победе мировой революции. Казалось, что в дивизии каждый первый ненавидит большевиков.
Бойцы чистили оружие, чинили одежду, в походных кузницах шумно дышали горны, звенели наковальни и тревожно всхрапывали лошади. Все бывалые чепаевцы готовились в поход.
Петьке было не до того.
Он не собирался оставлять Чепая, уже давно решил — идти с командиром до конца, даже на смерть. Но как-то легко после митинга все позабыли, что по гарнизону бродит диверсант или даже диверсанты. Поэтому Петька отобрал десяток проверенных ребят и методично, двор за двором, прочесывал станицу от площади к окраинам, постепенно расширяя радиус поиска.
Удалось выяснить, что Тверитинова убили не в переулке, а во дворе и сначала тело прятали в бочке. Выяснилось также, что убивал один, а как минимум трое — наблюдали. Один наблюдатель прятался в пустом сарае, двое других, судя по следам, были знакомы с убийцей, что косвенно подтверждали два коня, стреноженные в сарае одного из брошенных домов.
К сожалению, бóльшую часть следов красноармейцы затоптали. Но и того, что нашли, хватило для нехитрого вывода: злоумышленников было не меньше четырех. Труп, найденный рядом с Тверитиновым, скорее всего, принадлежал кому-то из них.
— Думаешь? — усомнился Чепаев, когда Петька изложил ему свои соображения. — Может, кого из курсантов пришибли?
— Утром была проверка. Если бы кто пропал — доложили бы в штаб, — ответил Петька.
— Пожалуй. Чем еще обрадуешь?
— Вот чем. Смотри: тот, кто Тверитинова убил, хотел его спрятать, так? Иначе зачем он его в бочку засунул?
— Дальше.
— Другой его из бочки вытащил и всем напоказ положил.
— Думаешь, назло?
— Может, назло, а может, и нет. У меня, Василий Иванович, какая-то нехорошая картинка нарисовалась.
— Говори.
По мнению Петьки, убийца точно знал, кто такой Тверитинов и с чем приехал. Колокольников и Деревянко могли быть заодно с убийцей, но Тверитинова знать не могли. Из того, что эти двое уехали, но не увезли труп, можно заключить только одно — они и понятия не имели об убийстве, иначе бы вывезли из станицы мертвое тело.
Получается, убийца хотел скрыть приезд Тверитинова.
— Погоди, Петька, не срастается что-то. Бронштейн же зафиксировал приезд «Руссо-балта».
— Вот именно. Убийца это тоже понял. И поторопился.
Убийце предстояло избавиться одновременно от свидетелей и от машины.
Проще всего было отправить свидетелей на машине, потому что Колокольников умеет водить. Те двое (или трое) знакомых убийцы должны были покончить с Колокольниковым и Деревянко за пределами станицы. Но злодей не учел, что уничтожать надо было не только машину, но и весь пост, через который проезжал Тверитинов.
— А почему свидетелей должны были убить те двое, а не сам злодей?
— Ты дай мне все рассказать, сам поймешь, что к чему!
Двое — или трое — сделали свое дело, потом вернулись, видимо, за вознаграждением. Вознаграждения могло оказаться недостаточно, поэтому один из сообщников убил другого, чтобы присвоить всю награду, а главному злодею в отместку за жадность решил насолить и вытащил труп из бочки.
— Складно рассказываешь, — похвалил Чепай. — Где это ты так навострился?
— Книжки читал про Шерлока Холмса.
— Кто такой?
— Ну, мужик такой, англичанин, жуликов и душегубов ловит в Англии.
— Смотри-ка, молодец какой. И что же ты, Шерлок Холмс, придумал? Кто наш злодей, любись он конем?
Петька посерьезнел, посмотрел Чепаю прямо в глаза.
— Только ты, Чепай, не того, не смейся.
— Ну, давай, давай, чего тянешь?
Петька глубоко вздохнул, наклонился и прошептал Чепаю на ухо.
Чепай выслушал и, когда Петька выпрямился, спросил:
— Ты с ума съехал? Начальник штаба?!
Петька кивнул:
— Он, Василий Иванович. Больше некому. Слышал же, как он начал ручки умывать: мол, я бланков много выписал, выезжай из станицы по-любому.
— А как ты вину его доказать собираешься?
— Не знаю. Но он это, как бог свят — он.
Чепай молчал. Не то доводы порученца казались ему неубедительными, не то слишком зловеще звучали обвинения к начальнику штаба, который не только посмел предать командира, но и убил его друга.
— Вот что, Петруха, — сказал Василий Иванович. — Помнишь, я тебе рассказывал, как этого Льва добыл на войне?
— Помню, Чепай.
— Остался у меня с тех пор боевой товарищ, а ты мне такое про него рассказываешь.
Петька покраснел и опустил голову.
— И самое хреновое, Петька, что не ты один, — закончил Чепай.
Письмо из Петрограда настигло Василия Ивановича в Александровом Гае, причем доставил его не кто иной, как комиссар Ёжиков. Он отбывал на Туркестанский фронт, путь его лежал как раз через Алгай. Узнав, что письмо из Петрограда опоздало на день и не застало Чепаева в Самаре, комиссар вызвался доставить его до адресата.
Конверт был настоящий, почтовый, из старых буржуйских запасов, правда, изрядно помятый от частого держания за пазухой.
— Плясать заставлять не буду, — сказал Ёжиков и отдал письмо Чепаеву.
— Читал? — спросил Василий Иванович без обиняков.
— Обижаете, товарищ начдив. Очень хотелось, но барышня, его передавшая, просила быть аккуратнее.
— Барышня?
— Не знаю, кто такая, из столичных, одета по-мещански. Сказалась из Петрограда, просила в Николаевск с оказией письмецо передать. Я ей сказал, что вас уже в Александров Гай отправили, она чуть не в слезы. Ну, я решил последнюю услугу оказать, чтобы лихом вы меня не поминали.
Чепаев уже увидел, от кого письмо, и обрадовался, как ребенок.
— Ну, спасибо тебе, Ёжиков, не забуду.
— Будьте здоровы, товарищ Чепаев, — сказал Ёжиков, уязвленный, что письму обрадовались больше, чем ему. Но что поделаешь, если Василий Иванович не успел как следует соскучиться за эти несколько дней.
Письмо было от Кольки Гумилева, с которым они не виделись почти четыре года. Ночков уже успел рассказать, что Гумилев, будто знаменитый стихоплет, работает в издательстве «Всемирная литература». Сам Ночков устроился туда счетоводом по рекомендации Гумилева, но быстро бросил рутину и махнул на фронт.
Сначала Чепаев хотел дождаться вечера и прочесть письмо от фронтового товарища вместе с Ночковым, но не выдержал, засел в кабинете начальника станции, вскрыл конверт и начал разбирать убористый почерк товарища.
«Здравствуй, дорогой Чепай. Если ты получил это письмо, значит, Бог на свете есть, и Он тебя бережет.
Очень хотел бы написать тебе о своей жизни, но времени мало, поезд на Самару через час, и кузина моя — единственный верный человек, который может тебе эту весточку передать».
Стало быть, девушку Кузиной звать, понял Василий Иванович. Чудные имена у буржуев.
«Недавно были у меня гости из ВЧК. Очень интересовались тобой, даже просили помочь в одном щекотливом деле. Говорили, что ты мало доверяешь незнакомым людям, только с бывшими сослуживцами ласков и находишь общий язык. Меня, как бывшего твоего сослуживца, просили отправиться на фронт и воевать под твоим руководством. Юлили они долго, ничего толком не говоря, но я и без того понял, что ты чем-то им крепко насолил. Я, как ты можешь догадаться, отказался от столь лестного предложения.
Однако я имел глупость рассказать об этой истории Ночкову. Помнишь его? Мы встретились с ним случайно, кто-то на блошином рынке пытался залезть ко мне в карман. Я поймал вора за руку, им и оказался Ночков. Он после войны жутко опустился, стал вором, узнав меня, расплакался, умолял не заявлять в «уголовку». Я человек не злопамятный, извинился, что намял бока, и пригласил в издательство. Ночков пришел, я предложил ему должность счетовода. Не бог весть какие деньги, но концы с концами свести можно, плюс паек от наркомата просвещения.
Ночков старался, часто бывал у меня, иногда работал курьером. Не доверять ему, если не вспоминать случай на рынке, повода не было. И вот я, как последняя баба, разболтал о визите на Гороховую.
Ночков меня выслушал, возмутился наглостью большевиков, и я сразу забыл об этом разговоре. И вдруг Ночков увольняется, говорит, что отправляется на фронт, где ему, как кадровому военному, самое место. Мне это показалось странным. Работой своей он был доволен, и вдруг — такой отчаянный поступок. Вот и возникло у меня тяжелое предчувствие.
Очень не хочется мне думать плохо о своем командире, даст Бог — он действительно почувствовал тягу к оружию и сейчас где-то храбро сражается, неважно, на чьей стороне. Но если вдруг попутает черт и окажется Ночков у тебя в дивизии — гони его в три шеи, потому что не может это быть совпадением.
Надеюсь, служба твоя тебе не в тягость. Если будешь жив-здоров — пиши на этот адрес.
Твой Николай».
Такой черной злобы и кипучего желания убить Чепаев не испытывал даже в том бою с австрийцами, когда с ним бок о бок бились только Ночков и Гумилев. Василий Иванович смял письмо, засунул в карман и пошел искать предателя.
Но в толпе Ночкова найти было трудно. Чепай, пока шатался по вокзалу, поостыл, и к нему вернулась способность трезво соображать.
«Вот избавлюсь сейчас от Ночкова, любись он конем, — думал начдив. — Мне вместо него дадут кого-нибудь другого, кого — я даже знать не буду. Пусть лучше под боком ползает, змея подколодная».
Трудно было терпеть предателя, но Чепай справился. Поначалу виделся с начальником штаба реже, только по делу, а как совсем сердце остыло, так и до дружеских бесед дошло, до воспоминаний общих. В боевом планировании и в самом бою Ночков был хорош, как и прежде, а что «стучит» он в штаб армии или в ЧК — пусть стучит, лишний повод проверить, чего же он вынюхивает.
— Василий Иванович, может, пойдем уже и спросим, чего ему надо? — спросил Петька.
Чепай хлопнул себя по ногам:
— Давай!
Время было вечернее. Василий Иванович с Петькой дворами вышли к штабу, поднялись на крыльцо.
На штабе опять висел замок, и Ночкова внутри не было.
Одно дело — обнести продовольственный склад или стащить котелок у ротозея-курсанта, хотя и там имеются некоторые тонкости; но умыкнуть из штаба дивизии начальника этого самого штаба — настоящее искусство.
Особенно когда действуешь почти в одиночку и на подхвате у тебя фраер ушастый.
Но Богдан справился. Не без помощи Петуха — именно он подсказал, где Ночкова проще всего застать врасплох. Две задние доски сортира, в котором начштаба на пару минут оставался в одиночестве, они с Лёнькой аккуратно расшатали и, как только Ночков раскорячился в неудобной позе, выдернули его в глухой тупик, куда заезжали только повозки золотарей.
— На брюхо ему шибко не дави, — шепотом ругался Богдан на напарника. — Обгадится еще.
Лёнька послушно убрал колено с живота Ночкова, но при этом надавил на ребра, отчего начштаба сдавленно хрюкнул и громко замычал.
— Так у нас дело не пойдет, — рассердился Богдан и как следует огрел Ночкова по затылку сложенными в замок руками. Пленник тотчас обмяк и замолк. — Так-то лучше.
Ночкова уложили на носилки, укрыли одеялом до самого носа, Богдан встал спереди, а Лёнька сзади.
— Только не болтай, пока я говорить буду, — предупредил Богдан. — Лучше мычи, будто зуб у тебя болит. Поехали.
Они бегом, пока никто не видел, покинули тупик и по улице, удаляющейся от площади, понесли «больного» в сторону лазарета.
Таких носилок они сегодня видели предостаточно — тиф косил бойцов десятками. Оставалось только улучить момент, чтобы спереть носилки с одеялом, пару грязных халатов и отправиться на дело.
Перед лазаретом располагалась широкая карантинная полоса, которую посыпали негашеной известью. Здесь, как правило, не было ни души, только изредка патруль пробегал — быстро, чтобы заразой не дышать.
Богдан сдернул с Ночкова одеяло и целиком накрыл грязной простыней.
— Вы чего это здесь? — послышался строгий девичий голос.
Богдан встал как вкопанный.
— Сестричка, мы сегодня первый день. У нас там окочурился один, куда его теперь?
— Не туда, яма в другой стороне, — сказала маленькая девушка в сестринской форме и показала, куда уносили всех, кто не справился с болезнью.
— Говорил я тебе, балда стоеросовая! — ругнулся Богдан на Лёньку, и они побежали в противоположную сторону.
У края ямы они остановились.
Лёнька против желания заглянул в огромную братскую могилу, в которую сваливали погибших солдат, тех, кого смерть встретила не в бою, а в станице, кому просто не повезло выпить некипяченой воды. Тел было много, но различить под слоем негашеной извести лица или просто очертания было невозможно.
Богдан опустил носилки рядом с бочкой, из которой лопатой загребали известь, чтобы присыпать очередного покойника.
— Ладно, сторожи тело, я за лошадью, — сказал Богдан. — Маши лопатой на всякий случай, пусть видят, что ты не зря здесь околачиваешься.
— Ты что, совсем не боишься? — спросил Лёнька, хватаясь за деревянную лопату.
— Не-а, — ухмыльнулся Перетрусов. — Я же бандит.
Пока новый товарищ добывал транспорт, Лёнька кидал известь в яму, стараясь больше туда не заглядывать и вообще ни о чем, кроме лопаты, не думать.
Богдан появился минут через пять на белой неподкованной кобыле без седла.
— Во! Конь блед! — похвастался он.
— Как мы на ней поедем? — испугался Лёнька.
— А ты и не поедешь, ты меня здесь, в станице, ждать будешь. Нас троих эта кляча точно не довезет, к тому же ты даже в седле держаться не можешь, не то что без седла. Заныкайся где-нибудь поближе к штабу, хоть бы и там, за сортирами. Я ночью вернусь.
— Да меня поймают в два счета!
— До сих пор же не поймали. На вот, держи.
Перетрусов снял с шеи кожаный шнурок, на котором висел сверкающий в заходящем солнце петушок.
— Накось, зажми в ладони. Не бойся, он всегда холодный. Чувствуешь — зудит? Это хорошо, он тебя признал. Если почувствуешь, что нужно что-то делать, — делай первое, что придет на ум. Это моя чуйка.
— Это петух.
— Пусть петух. Смотри, потом вернешь, в нем вся моя удача.
— Как же ты без удачи-то?
Богдан пожал плечами:
— Раньше же обходился. Ну, помоги мне его на лошадь забросить.
Вдвоем они перекинули мычащего — очнулся! — Ночкова через хребет лошади, и Богдан лихо заскочил на нее сзади, через круп.
— Не геройствуй без меня! Если не вернусь — тикай отсюда куда подальше. Помяни мое слово — скоро здесь таких ям будет штук сто, и то не хватит.
С этими словами Богдан чмокнул губами, легонько ткнул клячу пятками в бока и резво поскакал в степь.
Верст на двенадцать ее должно было хватить.
План у Лёньки был простой, поэтому Богдан им так и восхитился: сам он до этого не догадался, но, как только Лёнька намекнул, Петух в один момент обрисовал всю картину.
Сейчас во всей дивизии на Чепаева походил только Ночков — тоже худой, загорелый, с усами, недаром Лёнька его сначала за начдива принял. Сам же Чепай зачем-то постригся-побрился и стал похож на политработника, а не на бравого полководца.
Если не все новобранцы узнавали в Чепаеве командира, виденного только в газетах, то уж казаки всяко усача примут за Чепая (если, конечно, целью их дерзкого похода был именно он). Пока разберутся, что это не он, глядишь, и время упустят для нападения, а там Чепаев просто ускачет на запад — и поминай, как звали.
Богдану заранее было смешно, как Ночков будет объяснять белым, что он — не Чепай. Из всех документов — только усы!
Лошадку Перетрусов решил приберечь: кто знает, вдруг придется стрекача давать. Без талисмана он чувствовал себя голым и беззащитным. Ведь любой, даже самый плюгавый и неопытный сосунок с трехлинейкой или наганом мог отправить Богдана на тот свет, но отчего-то страшно все равно не было. Возможно, потому, что у Перетрусова появились кое-какие планы на жизнь.
— Стой, стрелять буду! — окликнул Богдана мужской голос.
— Тпру! — Перетрусов остановил лошадь и завертел головой: откуда окликнули?
Мужик, одетый так бедно, что Богдану захотелось плакать, стоял посреди степи и целился в Перетрусова из какой-то палки.
— Ты чего, дядя? — удивился Богдан.
— Стой, стрелять буду!
— Так у тебя же палка в руках, дурила!
— Раз в год и палка стреляет, а ты стой, где стоишь. Чего надо?!
— Мне чего надо?! Да я тебя сейчас!
— Стой, где стоишь, стрелять буду!
Мужик явно рехнулся. Богдан неспешно подъехал к нему.
— Бдыщь! Бдыщь! — несколько раз крикнул мужик, бросил палку и припустил прочь.
— Стой, дурила! Стой!
Богдан легко догнал бродягу и ухватил его за шею, тощую, как у куренка.
— Стой, говорю, не обижу!
Мужик послушно остановился.
— Куда идешь? — спросил Богдан и протянул бродяге спертый в лазарете ржаной сухарь.
Бродяга вгрызся в сухарь, будто ничего слаще в жизни не видел, и принялся мусолить.
— Идешь куда, спрашиваю? — прикрикнул Богдан.
— К Ленину иду, жаловаться.
— Чего? — округлил глаза бандит.
— К Ленину иду, жаловаться, — повторил сумасшедший. — Пускай мне новое хозяйство выдаст. И жену. И сына. Жаловаться иду, говорю.
— Ну, иди, иди, — согласился Богдан и слегка пришпорил кобылу.
Через минуту сзади опять раздалось:
— Стой, стрелять буду!
— Вот настырный, — усмехнулся Богдан.
— Стой! Бдыщь! Стрелять буду! Бдыщь!
Богдан оглянулся через плечо. Мужик бежал, ковыляя, умудряясь стрелять на ходу одной рукой, другой держа во рту сухарь.
— Бдыщь! Падай, ты убит! Падай! Дальше я поеду!
Богдан остановил лошадь. Как ни странно, а этот мужик вполне мог пригодиться.
— Падай! Падай! Бдыщь!
Богдан спрыгнул с лошади.
Мужичонка, пока догнал его, весь выдохся, дышал с присвистом, и слов, которые он говорил, было почти не разобрать.
— Вот что, мужик, — сказал ему Богдан. — Я как раз в Москву сейчас. Садись, подвезу до Ленина.
С этими словами он взгромоздил мужика вместо себя на лошадь, словно ребенка маленького. Сумасшедший сразу без сил повалился на куль с «Чепаевым», и тот снова замычал.
— Спокойно, Василий Иванович, — сказал Богдан. — Кремль уже близко.
На горизонте показались крыши старых амбаров.
Голова Богдана буквально раскалывалась. Оттого ли, что не было больше Петуха, или от извести, но ломота в висках настолько измучила, что впору было сдаться белым и рассказать им, что он в последние несколько месяцев творил с их братом.
Впрочем, и рассказывать не придется. Богдан имени своего не скрывал и всем охотно его сообщал.
Ничего. Ждать осталось немного — только ночь продержаться.
За день казаки захватили несколько подвод, два патруля и трех дезертиров. Все говорили одно и то же: Чепай послал большевиков подальше и собирается идти на Украину. Полковника Бородина эта новость ничуть не удивила.
— Чепаевцы всегда были дикой бандой, — сказал он. — Большевики хоть и хамы, но преследуют определенную цель, насаждают извращенный, но порядок и требуют дисциплины. Чепаеву дисциплина чужда. Вот он и нашел себе компанию. Жаль, что ночью его вольнице придет конец. Крайне любопытно было бы узнать, как он собирался пересечь пол-России, оказавшись вне закона, да еще и со своей ордой.
Большинство задержанных были жалкими ничтожными людишками, обмочившими штаны, едва заметив казачий разъезд. Все задирали руки вверх, умоляли не убивать, обещали рассказать все-все и безропотно умирали. Из-за жесткой экономии боеприпасов их кололи штыками.
Однако под конец дня жизнь вдруг закипела.
С наступлением темноты подхорунжему Белоножкину доложили, что два странных человека привезли Чепаева и хотят награду.
Белоножкин был чрезвычайно хладнокровным казаком. Несмотря на невысокое звание, должность его в походе была второй после полковника; должность выборная, что многое говорило о подхорунжем.
— Нас обнаружили? — уточнил он у рапортующего.
Казак почесал голову.
— Наверное, нет, — сказал он.
— Как же нас нашли?
— Они, ваше благородие, точно знали, где мы есть.
— Ну, пойдем, посмотрим, что там за Чепаева привезли.
Задержанные оказались колоритной компанией. Убогий мужичок, явно скорбный умом; молоденький красноармеец с большими ясными глазами и милым детским лицом и связанный по рукам и ногам мужчина, ухоженный, с бравыми фельдфебельскими усами, лежащий без чувств у красноармейца в ногах.
Скорбный умом мужичок держал на вытянутых руках обломок оглобли. К оглобле на манер белого флага был привязан грязный медицинский халат.
— Ведите меня к Ленину, — сказал он неожиданно.
— Чего? — растерялись казаки.
— К Ленину меня ведите, говорю!
— Зачем тебе Ленин, милый? — невозмутимо поинтересовался подхорунжий.
— Умом он тронулся, ваше благородие, — заступился за умалишенного красноармеец. — Отпустили бы вы его, не со мной он.
— А ты кто таков?
— Курнаков Яшка.
— Документы есть?
— Только книжка красноармейца.
— Покажи.
Красноармеец вынул из нагрудного кармана книжку, протянул Белоножкину. Подхорунжий без интереса пролистал документ и спросил, кивая на бесчувственное тело:
— А этого зачем приволок?
— Это, ваше благородие, Чепаев, вы не видите, что ли?
— Не вижу. У него документы имеются?
— Не знаю.
— Обыскать, — велел Белоножкин, и казаки в несколько секунд выпотрошили содержимое карманов «Чепаева».
Документов при усатом не оказалось. В карманах лежали коробка с леденцами, расческа, лупа и карандаш.
— Как же я узнаю, что это Чепаев? — удивился Белоножкин. — Ты его не убил случайно? Что-то он попахивать начал.
— Нет, ваше благородие, я его из сортира умыкнул, он, кажись, в штаны нагадил.
Белоножкин посмотрел на красноармейца.
— А ты, значит, лихой, да? Как же ты узнал, где нас искать?
— Не знал я, ваше благородие! Ехал себе на юг, думал, до Гурьева дотяну, там отдам Чепая, а мне заплатят за него.
— Складно рассказываешь.
Обернувшись к казакам, подхорунжий спросил:
— С ними кто-нибудь еще был?
— Никак нет, ваше благородие, никого. Все кругом обшарили.
— Продолжать наблюдение.
— Есть. А с этими что?
— Дурачка в расход. Этого болтуна — на допрос. Усатого привести в себя и отмыть. Потом разберемся, что это за «Чепаев» такой.
Белоножкин не верил в случайности. Не обращая внимания на возражения молоденького красноармейца и мольбы убогого, подхорунжий отправился будить полковника Бородина. Через час — начало операции, нужно успеть допросить подозрительных гостей.
Правильнее было бы пустить в расход всех, но тогда полковник будет недоволен.
Бородин с Белоножкиным спустились в блиндаж через пятнадцать минут.
— Что за запах? — поморщился Бородин.
— Вот этот, — Белоножкин ткнул пальцем в молодого красноармейца, безмятежно раскачивающегося на крюке и будто не подозревающего о том, что его ожидает, — говорит, что умыкнул этого, — подхорунжий показал на безумно озирающегося мужчину во френче и в подштанниках, со спущенными штанами. — Это еще терпимо, ваше превосходительство, ребята его отмыли, кальсоны дали.
— Глупо, молодой человек, — попенял Бородин красноармейцу. — Самому-то приятно было?
Красноармеец виновато улыбнулся.
— Ты что, совсем меня не боишься? — удивился полковник.
— Чего вас бояться? Чай, не упырь.
— Посмотрим, посмотрим, — взгляд полковника переместился на «Чепаева». — Стало быть, вы и есть тот самый Чепаев? Странно видеть вас таким… мягко говоря, запачкавшимся.
— Я не Чепаев, — сказал пленник.
— А кто же вы?
— Я… — пленник замолчал, не зная, что ответить.
Полковник немного подождал, хмыкнул и вновь обратился к молодому:
— Как тебя зовут, бесстрашный юноша?
— Яшка. Курнаков.
— Скажи мне, Яшка Курнаков: зачем ты выкрал Чепаева?
— Награду хочу.
— Награду? Значит, деньги любишь?
— Кто же их не любит?
— Зачем же тебе деньги? И какие ты предпочитаешь? Сейчас денег много разных ходит, выбирай, какие хочешь.
— Я бы золотом хотел. Ваше высокоблагородие, отпустите меня, пожалуйста, руки затекли.
Полковник рассмеялся:
— Юноша, ты мне определенно нравишься. Только я не «высокоблагородие», а «превосходительство», запомнил? Я тебя отпущу, но позже. Видишь ли — получить награду можно, и даже золотом, но как ты докажешь, что это — Чепаев, враг уральского казачьего войска? Сам ведь слышал: товарищ говорит, что он не Чепаев.
— Так это само собой, ваше высоко… превосходительство. Будь я Чепаевым, тоже ни за что не признался бы.
— Чем же ты докажешь, что этот грязный человек — в самом деле Чепаев?
— А вы что же, и портрета его в газете не видели? Как он боком сидит, с папахой на голове? Вы гляньте, одно лицо — с усами, худой, френч на нем. Чепаев это, не сомневайтесь!
— Видишь ли, милый Яшка Курнаков, сильно ты ему внешний вид подпортил. Да они все на одно лицо — и Чепаев, и Буденный, и Фрунзе. Ты видел сотника Мамаева там, наверху? Он тоже похож на Чепаева, мы же его за это не арестовываем.
— Я его из штаба умыкнул, ваше высоко… превосходительство! Я там всех знаю, я сегодня на митинге был — нету там больше похожих, этот один! Не мог я ошибиться!
— Охотно верю и надеюсь, что ты не ошибаешься. Но проверить тебя мы сможем только в Лбищенске. Нам нужен человек, который сможет подтвердить твои слова, понимаешь?
— Как не понять, понимаю. Деньги зажилить хотите. Сами, небось, пристрелите меня здесь, а этого увезете и денежки прикарманите.
Белоножкин ударил дерзкого юнца по губам, вроде несильно, но тут же брызнула кровь.
— Грубо, Яшка Курнаков, — покачал головой Бородин. — Я офицер, кадровый военный…
— А кадровым военным будто деньги не нужны, — перебил полковника Яшка. — Ну, стреляй, стреляй, благородие, что я, не понимаю: у вас кость белая, кровь голубая, вам нужнее. Что вы, что красные — все твари жадные! Ох…
На этот раз подхорунжий приложил разболтавшегося красноармейца посильнее.
— Значит, ты упорствуешь в том, что этот обгадившийся комиссарик — настоящий Чепаев? — спросил Бородин. — Ладно. Ваше слово, товарищ… как вас там?
— Я… я связист. Я не комиссар!
— А откуда такой богатый френч?
— Не знаю! Мне подбросили! Я офицер!
— Вот как! — обрадовался полковник. — Очень хорошо! Значит, вы офицер Красной Армии? Постойте, разве у красных есть офицеры?
— Я поручик! Я Георгиевский кавалер!
— Чепаев тоже Георгиевский кавалер, как я слышал, — усмехнулся Бородин. — Унтер-офицером вернулся с фронта. Выходит, Яшка Курнаков правду говорит?
— Кто говорит правду? Он?! — поручик и Георгиевский кавалер плюнул в Яшку Курнакова. — Это бандит Перетрусов!
— Я?! Дяденьки, вы что, вы на меня посмотрите, какой из меня бандит?! Я винтовку-то правильно держать не умею, — начал оправдываться Яшка.
— Он бандит! Я точно знаю!
— Откуда? — поинтересовался Бородин.
— Э… Я его видел.
— Где? В штабе? — удивился полковник. — Подхорунжий, эти двое слишком юлят. Сдается мне, они действительно знают больше, чем говорят. Который час?
— Половина двенадцатого, ваше превосходительство.
— Черт, обидно, опаздываем. Послушайте, товарищи, у нас крайне щекотливая ситуация — мы опаздываем на штурм вашей, с позволения сказать, цитадели. Если вам больше нечего сказать, мы попрощаемся, потому что брать вас с собой нет ни желания, ни возможности. Подхорунжий!
Белоножкин вынул нож.
— Нет! — заорал Георгиевский кавалер. — Я Ночков, начальник штаба.
— Начальник штаба? — удивился полковник. — А ты, Яшка Курнаков, не промах. Но все равно ошибся.
— Он не ошибся, — сказал начальник штаба. — Это никакой не Курнаков, это Перетрусов.
Подхорунжий показал на часы, но полковник поднял руку:
— Подождите, тут становится интересно. Продолжайте, Ночков. Вы хотите сказать, что этот молодой человек — кровавый душегуб Перетрусов, который не жалеет ни женщин, ни детей, ни стариков?
— Да, черт вас побери, именно это я и хочу сказать!
— Но откуда вы его знаете?
— А я на него работал, — улыбнулся Перетрусов. — Или ваше превосходительство думает, мои люди в степи на вас случайно наткнулись? Нет, это товарищ Ночков сказал, где вас ждать.
— Заткнись, идиот, — скорчился Ночков.
— Нет, почему, пусть говорит, — полковник с интересом разглядывал обоих, будто получал удовольствие от этой некрасивой сцены. — Возможно, если вы скажете что-нибудь интересное, я дам вам шанс.
— Пожалел волк кобылу, — хмыкнул Перетрусов и снова получил удар.
Полковник кивнул подхорунжему и спросил у Ночкова:
— Ночков, откуда вы знали о передвижении нашего отряда?
— Авиаразведка доложила, — сказал Ночков. Перетрусов на это ответил булькающим смехом, переходящим в кашель.
— Что-то мне подсказывает, что ваш друг с этим не согласен, товарищ Ночков. Перетрусов, как дело было?
— Он еще неделю назад сказал: мол, ждите, пойдет отряд казаков. Велел немного их пощипать и отправить ему сообщение, где и когда они прошли.
— Ваше превосходительство, время! — сказал Белоножкин.
— Отставить, подхорунжий! Вы что, не понимаете — в штабе Чепаева известно о походе!
— Тогда почему здесь все еще нет красных? — задал резонный вопрос Белоножкин.
— Потому что через три часа мы сами к ним придем, — терпеливо объяснил полковник. — Зачем тратить ресурсы и ввязываться в бой в незнакомой местности, когда можно отлично подготовиться и победить на своей территории?
— Но у нас приказ, — напомнил подхорунжий.
— Идите вы с этим приказом знаете куда?! — вспылил полковник. — У нас больше тысячи человек, и вы хотите, чтобы они положили головы только из-за амбиций нашего Верховного Правителя? Видите ли, взбрело ему в голову отомстить Чепаеву и отобрать кулончик, которым Александр Македонский игрался. Отставить, этим походом я командую, и я решаю, начинать операцию или нет! Теперь вы, — Бородин повернулся к Ночкову. — Быстро и четко — кто и как передает информацию красным!
Ночков испуганно смотрел на полковника, и у него на лице было написано — одних кальсон маловато.
В наступившей тишине негромко похрюкивал Перетрусов.
— Что такое? — спросил Бородин. — Я что-то смешное сказал?
Перетрусов заржал уже в голос, и от его радостного и веселого смеха стало не по себе даже непробиваемому Белоножкину. Из глаз у бандита потекли слезы.
— Ну, Ночков, ну, жук! — смеялся Перетрусов. — Смотри, какой жути на офицеров нагнал! Признавайся, кто красный шпион, не то я со смеху лопну.
— Заткните его, — попросил Ночков. — Заткните или я за себя не отвечаю.
— Заткните меня, ха-ха-ха! Белоножкин, врежь мне как следует, а то умру со смеху!
Белоножкин ударил, чем вызвал новый приступ смеха. Далее последовала серия ударов, от которых из груди бандита вырывались смешные хлюпающие звуки, и Перетрусов смеялся еще громче, а потом начал икать.
— Пи… ик!.. ить дайте… ик! ха-ха!
— В чем дело?! — заорал полковник. — Заткнись или я…
— Ха-ха-ха!
Полковник подошел к столу с инструментами, взял клещи поудобнее, примерился к Перетрусову и одним точным движением откусил полмизинца на правой руке. Бандит взвыл, издевательский смех оборвался сам собой. Рукав гимнастерки тотчас намок от крови.
— Ох, ваше превосходительство, спасибо, что не указательный, — прокряхтел Богдан. — Как же я тебя потом пристрелю…
— Оптимист? Это хорошо. С оптимистами проще работать, — похвалил Бородин. — Ну-с, товарищ Ночков, чем вы меня порадуете?
— Я… Я знаю, зачем вы идете. Я сам это видел.
— Что вы видели?
— Я видел Льва. На самом деле он мой, Чепаев его ошибочно получил. Если бы Лев оказался у меня, мы бы выиграли войну. Мы бы всю Европу завоевали…
— Он бредит? — спросил Бородин у Перетрусова. — Его пугает вид твоей крови?
— Нет, он вчера красного командира забил жерновом, даже не всплакнул, — заступился за Ночкова Перетрусов.
— Забил жерновом? Это у вас вместо расстрела?
— Нет, краском Чепаеву какой-то пакет привез, а Ночков осерчал — и убил.
— Постойте, господа, я совсем запутался. Зачем начальнику штаба убивать красного командира за доставленный пакет?
— Потому что пакет — от Махно, — резко ответил Ночков. — У вас всегда таких идиотов в командиры назначают? Тогда ясно, почему красные побеждают.
Бородин стерпел оскорбление. Он действительно не понимал, что говорят пленники, но очень хотел понять.
— Что ж вы, ваше превосходительство, такой непонятливый, — посочувствовал Перетрусов. — Видно же — товарищ Ночков и нашим, и вашим.
— То есть вы…
— Я двойной агент! — гавкнул Ночков. — И ваша операция целиком и полностью держится на той информации, которой я снабжаю Ставку. Мой псевдоним — Ясный. Теперь ясно?
Полковник кивнул.
— Тупой бандит разобрался во всем быстрее вас, кадровый вы болван! — плевался Ночков. — Развяжите меня, у нас мало времени.
Белоножкин потянулся перерезать веревку, но Бородин его остановил.
— То есть это благодаря вам спланирован глубокий рейд?
— Да, благодаря мне. И если вы пошевелитесь, скоро благодаря мне Уральское войско переломит ход войны.
— Каким образом?
— Благодаря Льву, осел! Сколько вам лет, полковник? Тридцать пять, сорок? Почему вы ведете себя, как старая окопная крыса? Я вам уже сказал — я сам видел, как работает эта штука, и благодаря мне…
— Какая штука?
Ночков закатил глаза:
— Ваша цель — захватить Чепаева и изъять у него талисман в виде льва, я ничего не путаю, подхорунжий?
— Никак нет.
— Так вот — именно этот Лев дает Чепаеву ту силу, которая до сих пор позволяла ему бить белых. Это магический артефакт, эзотерический предмет, вроде тех загадочных штук, о которых пишет госпожа Блаватская.
— Мы рискуем жизнью из-за безделушки?
— Не безделушка, а мощный стратегический ресурс, не хуже золота! С помощью этого ресурса любая армия может стать непобедимой, какой была армия Александра Великого! Вас никто не ждет в Лбищенске, остается только войти, схватить Чепаева, и станица падет без единого выстрела. Половина бойцов — курсанты, большевики ненавидят Чепаева и поэтому специально обнажили его фланг, оставили без прикрытия. По моей, кстати, просьбе.
— По вашей?
— Я специально внедрился в ЧК как человек, который воевал с Чепаевым бок о бок в Волыни и Галиции.
— Как можно одновременно работать на ЧК и Ставку Верховного Правителя? Как адмирал Колчак вообще такое допустил, он же редкостный чистоплюй! — возмутился полковник.
— Потому что он такой же болван, как и вы, полковник. Развяжите меня наконец!
— Зря вы его слушаете, — вмешался в разговор Перетрусов. — Не связывайтесь с Чепаем, отпустите его. Он не завтра, так послезавтра уведет своих людей на Украину, и вот тогда берите Лбищенск, сколько влезет, там вообще никого не останется.
— А тебе какой в этом интерес? — удивился полковник.
— Не твое собачье дело, ваше превосходительство. Просто опостылели вы мне все, и белые, и красные, оставить вас хочу. Уехать, куда подальше, и там в свое удовольствие жить.
— Ночков, ваше слово.
— Мое слово? Вы что, всерьез полагаете, что слово мелкого жулика, которого на большую дорогу вывел я сам, который без меня шарил бы по карманам на вокзале в Александровом Гае, что его слово что-то значит? Да вы знаете, чего можете лишиться, если послушаете это ничтожество? Ну так я вам сейчас расскажу.
Ночков действительно рассказал. Времени как раз хватило, чтобы принять правильное решение.
Трофей должен был получить командир разведгруппы поручик Ночков. Не важно, что первым на врага наткнулся фельдфебель Чепаев. Ночков был гораздо сильнее, опытнее, чем Чепаев, и он бы разобрался с командиром австрияков гораздо быстрее, и из этой потасовки они вышли бы с наименьшими потерями.
Чепай сунулся не туда, куда надо. Из-за него поручику пришлось выдерживать атаку превосходящих сил противника, пока Чепаев пытался справиться всего лишь с одним! Удивительно, как вообще справился.
Они выжили, взяли в плен элитное австрийское подразделение, вернулись настоящими героями. А потом, когда Ночков загремел в лазарет, поручик услышал весь разговор сослуживцев — от и до. Точнее, говорил только Гумилев. Этот был из аристократов, ходил, будто штык проглотил, и представлял себя, очевидно, в одном из тех поэтических салонов, где проводил время до начала войны. Ходили слухи, будто он знаменитый поэт, но стихов своих Колька никогда не читал, изредка лишь рассказывал всякие диковинки, которые видел в Африке.
Разговор у костра шел о каком-то украшении, талисмане, награждающим владельца необычайными качествами. У талисмана имелись и прочие удивительные свойства — он не только не плавился в огне, но даже не нагревался.
Сначала Ночков принял разговор за пустой солдатский треп, вроде рассказов казаков об оживших покойниках — мол, вдоль дороги с косами стоят, и тишина! Вся эта брехня забавляла — и только.
Однако потом понял, почему вдруг так преобразился во время драки Чепай, превратившись из посредственного бойца в античного героя, способного задушить голыми руками немейского льва или изрубить в капусту лернейскую гидру.
Лев — так назывался талисман Чепаева.
И этот Лев, по справедливости и по старшинству, должен был принадлежать Ночкову. Зачем фельдфебелю Лев? Поручик мог руководить взводом и с этим взводом творить чудеса. А после мог дослужиться до командования ротой, батальоном, бригадой! Что можно сделать с бригадой бесстрашных античных героев? Да отвоевать всю Галицию и Волынь, еще до Брусиловского прорыва!
Когда Ночков понял, что Чепаев владеет его талисманом, дружба в разведгруппе расстроилась. Формально она все еще называлась дружбой, но командир группы воспринимал своих подчиненных как подлых воров.
Сначала Ночков хотел просто стащить талисман во время купания или в банный день, но, как ни обшаривал форму Чепая, нащупать металлическую фигурку не мог.
Ночков нарочно ставил Чепаева на самые опасные участки, надеясь, что шальная пуля зацепит фельдфебеля и талисман попадет в руки законному владельцу. Однако смелый Чепаев неизменно выходил победителем. Командование ставило его в пример новобранцам, и это все больше бесило поручика.
История кончилась некрасиво: во время очередной атаки немцев Ночков будто случайно выстрелил Чепаеву в спину, ранил в плечо, кто-то это увидел, началось разбирательство. Ночкова подвели под трибунал, разжаловали до подпоручика и перевели в другую часть.
Чепаев верил в Ночкова, заступался за него. Гумилев тоже заступался, но шумиха поднялась слишком большая, об инциденте разнюхали газетчики, и командование, дабы замять скандал, отправило героя Волыни и Галиции в отставку с минимальной пенсией.
После этого Ночков жалел только об одном — что промахнулся. Добудь он Льва с трупа Чепаева, мог бы сокрушить всех — и следствие, и газетчиков, и командование. Талисман бы в этом помог. Победителей не судят, как говаривал капитан Бурашников.
Какое-то время Ночков еще мог следить за Чепаевым и не терял надежды встретиться с ним в темном переулке. Он грезил Львом, военной славой. Ночами ему снилось, что снимает талисман с мертвого Васьки-Чепая.
Скоро случилась Февральская революция, которая постепенно переросла в Октябрьский переворот, и след Льва потерялся.
Обе революции Ночков категорически не принял. Он не был сторонником монархии, или социалистом, или кадетом. Но обе революции одним из лозунгов избрали скорейшее окончание войны. Это же надо — прекратить войну, когда немец почти сдался! Только идиоты и предатели могут так поступить! Ночков ненавидел за это всех революционеров, а вкупе с ними охранку, которая была неспособна эффективно вычистить из общества эту прогерманскую шваль во главе с Лениным.
Ненавидел Ночков и царя — за бесхребетность, за потакание низменным интересам толпы. На то он и царь, на то и самодержец, чтобы поступать, как сам считает нужным, а не как велит толпа попрошаек с кумачовыми хоругвями! Определенно — если бы у Ночкова был Лев, он навел бы в стране порядок твердою рукой, и кто знает — может, основал бы новую династию русских царей: гордых, воинственных, неустрашимых!
Ему грезились военные операции на Волыни, в Австрии, Германии, Франции и отчего-то Индии. Бывший поручик мечтал, как в составе многомиллионной армии он моет сапоги в Индийском океане, а потом перешагивает океан и ступает в Африку, и под его сапогами мечется мелкий-премелкий Гумилев, делает знаки, чтобы Ночков опустил глаза и заметил его, пигмея.
Все глубже и глубже погружался поручик в несбыточные грезы, опустился, прожил все свои невеликие сбережения, заложил и потерял столовое серебро, золотые серьги и кольца матери, массивный золотой крест отца. Вскоре он оказался совсем без средств. А время наступило голодное, хлопотное, работу найти невозможно. Идти воевать за ту или иную сторону Ночков не хотел, хотя где-где, а в армии наверняка можно было не думать об одежде, жилье и пропитании.
Когда есть стало нечего, бывший поручик пошел на блошиный рынок, надеясь незаметно стащить какую-нибудь вещь, а потом обменять ее на еду. Пару раз ему это сошло с рук, пару раз едва не застукали и добычу пришлось бросить.
Однажды, после очередной неудачной эскапады, его окружила компания темных личностей.
— Ты чего, фраер, на чужой земле промышляешь? — спросил сутулый одноглазый парень с золотой фиксой во рту.
Это были гопники, контингент из Городского общежития пролетариата на Лиговке. Такие легко могли поставить на ножи. Но Ночков тоже был не лыком шит и с ножом обходиться умел, тем более что под шинелью у него на поясе всегда висел кортик.
— Молодые люди, вы дурно воспитаны, — сказал Ночков самым занудным манером. — Когда обращаетесь к человеку, который старше вас или занимает в обществе более высокое положение, следует говорить ему «вы» и желать здоровья при встрече. Вы что, на Лиговке живете?
Гопникам такое обхождение не понравилось, и пара из них по молчаливому приказу одноглазого кинулась с заточками на «фраера».
Не австрияки, усмехнулся про себя Ночков, втыкая одному заточку в глаз, а другому в горло. Даже не понадобилось выхватывать кортик.
Гопники затихли — подобного финта они не ожидали.
— Так чья это земля? — спросил Ночков.
Гопники признали право Ночкова промышлять на их территории, а заодно посвятили в некоторые тонкости ремесла карманника. Ночков учился быстро и вскоре наловчился незаметно доставать из чужих карманов то, что плохо лежало, или то, что, по мнению Ночкова, владельцу было не очень нужно.
Гумилева он увидел случайно: тот нес каминные часы, явно восемнадцатого века, барокко. Выглядел Гумилев хоть и утомленно, но вполне прилично, одежду носил штатскую, хорошего покроя. И главное — руки заняты.
Ночков был уверен, что Гумилев не расстается со своим талисманом, и решил рискнуть. Он не знал, в чем особенность гумилевского предмета, не знал даже, как тот выглядит, но был уверен, что все талисманы связаны между собой и каждый из них дает обладателю небывалую силу. Он пристроился за бывшим сослуживцем и, когда толкучка была особенно плотной, запустил руку в карман пальто.
Тотчас что-то пребольно укололо его в палец, тело будто молния пронзила, а в следующую секунду железная хватка сдавила запястье, рука помимо желания пошла куда-то вверх и вбок, Ночков пребольно стукнулся о грязный заплеванный лед, и нога в идеально чистом ботинке встала у самого его лица.
— Эй, кто-нибудь, позовите околоточного, или как они сейчас называются! Я вора поймал! — крикнул Гумилев.
— Отпусти, больно! — прокряхтел Ночков.
Гумилев узнал голос, хотя по меньшей мере два года не слышал своего командира.
— Ночков? — спросил он и отпустил заломленную руку.
В вопросе чувствовалась смесь противоречивых эмоций: удивления, радости и брезгливости.
— Гумилев? — «удивился» Ночков.
— Ночков, ты что, карманником заделался? Ты же Георгиевский кавалер.
У Ночкова от ненависти к Гумилеву и жалости к себе слезы из глаз брызнули. Вот же тварь аристократическая, даже после революции ходит барином и поучает.
— Что, в уголовку заявишь? — сквозь слезы зло процедил Ночков. — Ну, давай, чего ждешь!
— Ты хочешь, чтобы тебя арестовали? — не понял Гумилев.
— А ты не хочешь?! Вы все только того и ждете, чтобы я в дерьме утонул! — Ночкову казалось, что из глаз текут не слезы, а едкий иприт.
— Знаешь, Ночков… — Николай поставил часы под ноги, залез во внутренний карман пальто и извлек оттуда записную книжку с карандашом. — Вот, я тебе сейчас адрес запишу. Когда захочешь — тогда и приходи. Но приходи обязательно, слышишь? Постараюсь чем-нибудь тебе помочь. Извини, что так получилось.
Он вырвал из записной книжки листок и протянул Ночкову. Тот, все еще лежа на снегу, послушно взял бумажку. Гумилев, забрав часы, торопливо ушел прочь.
Так Ночков попал в издательство «Всемирная литература», в компанию бездельников, которые вытягивали у большевиков деньги на издание каких-то книг, призванных повышать культурный уровень пролетариата. Ночков считал, что пролетариат можно окультурить только одним способом: заставить чистить сараи и сортиры, а по выходным показывать цирк и синематограф, а вся эта Античность, эпоха Возрождения и прочее у гопника вызовет лишь глумливую ухмылку.
Тем не менее он старался быть милым и обходительным, пытаясь сократить дистанцию с Гумилевым, который все время был чем-то занят, бегал по инстанциям и не допускал, чтобы кто-то с ним сблизился. Говорили, будто Николай какое-то время работал шифровальщиком в Русском правительственном комитете. Возможно, он не хотел, чтобы эта информация чем-то навредила окружающим: в ЧК забирали и за менее сомнительные знакомства.
Терпение Ночкова было вознаграждено. Гумилев стал разговаривать с ним о разных мелочах, порой они вспоминали прошлое.
Как-то за Гумилевым приехали из ЧК и забрали на Гороховую. Он вернулся через два часа, взвинченный и злой. Рассказал, что интересовались Чепаевым, который сейчас, оказывается, командовал частями красных где-то недалеко от Самары. Чекисты предложили Гумилеву, как бывшему сослуживцу Чепаева, втереться к нему в доверие. Ночков слушал, понимающе кивал, а сам думал: почему он не догадался до этого раньше?! Почему не пошел работать в ЧК, чтобы найти Чепаева?!
Он едва дотерпел до конца рабочего дня. Бегом добравшись до Гороховой, он стучал во все двери и спрашивал, куда именно вызывали Гумилева. Когда наконец попал к нужному человеку, сразу сказал, что был командиром Чепаева и готов выполнить любое задание. Возможно, чекисты думали, что им повезло, но куда больше повезло Ночкову.
Когда человеку улыбается удача, улыбаться она начинает буквально во всем. Не успел Ночков уволиться из издательства и собрать вещи, чтобы отправиться на фронт, как на него вышли колчаковцы. Странно, но они, как и чекисты, откуда-то знали о существовании Льва.
Ночкову было смешно от объяснений, которые давали и большевики, и белые. И те, и другие скрывали, зачем нужен артефакт. Опасное мракобесие, говорили одни, ценная реликвия царского дома, уверяли другие, а Ночков им подпевал, уверяя, что сделает все, лишь бы добыть этот редкий кусок металла.
Оставшись один, Ночков хохотал во все горло, уставившись на себя в зеркале. Он представлял, как его глаза меняют цвет и как это пугает окружающих..
— У меня все получилось! Я справился с заданием, я готов был принять вас завтра в Лбищенске. Возможно, я даже сумел бы обезвредить Чепаева, если бы не этот… — Ночков плюнул в Перетрусова. — Отвяжите меня, в конце концов! У нас задание!
Бородин не отвечал, он смотрел на Белоножкина. Подхорунжий тоже смотрел на своего командира, будто между ними шел какой-то разговор.
— Ночков, — спросил Бородин, когда молчаливое совещание закончилось, — ответьте на один простой вопрос: зачем вы натравили на нас бандитов?
— Я? Нет, это не совсем так, — ответил Ночков. — Мне нужно было узнать, насколько вы близко, нападения я не санкционировал!
— И операцию вы просили назначить…
— На пять часов утра, пока все крепко спят.
Белоножкин недобро ухмыльнулся.
— Да, точно, на пять утра, — улыбнулся подхорунжему Бородин. — Хотя постойте. Вы помните, что нам вчера говорил этот красноармеец, как его там?..
— Деревяшко, — подсказал подхорунжий.
— Деревянко, — растерянно поправил Ночков.
— Точно, Денис Деревянко, — обрадовался полковник. — Так что?
— О распорядке начдива Чепаева, ваше превосходительство.
— Помнится, очень ценные были сведения. Якобы Чепаев привык просыпаться крайне рано, до пяти утра, — полковник подошел вплотную к Ночкову и спросил: — Ночков, когда вы служили, кто просыпался раньше — вы или ваш командир?
Ночков не успел осознать, что прокололся на такой мелочи, как общий подъем: сзади свистнула шашка, и на крюке остались висеть только руки предателя. Голова, словно мяч, укатилась в угол блиндажа, тело без рук и головы мешком осело на земляной пол.
— Легко отделался, — позавидовал Перетрусов. — Я думал, вы ему сначала язык отрежете, потом еще что-нибудь…
— Белоножкин, я никак не могу поверить, что этот балагур — тот самый Перетрусов, — рассмеялся полковник.
— Я — тот самый, не сомневайтесь. Бы же знаете, что я отрезал вашим казачкам и куда именно вставлял?
И полковник, и подхорунжий потемнели лицами.
— Эй-эй-эй, ваше превосходительство, вы своему рубаке скажите, чтобы не торопился, — предупредил бандит. — Без пальца-то я еще куда ни шло, а без головы совсем бесполезным буду.
— Чем ты можешь быть полезен, Перетрусов? — спросил полковник. — Я без тебя знаю, что штурм нужно начать в три часа ночи, знаю, где дом Чепаева, знаю, где штаб. Есть ли в Лбищенске такое, что я без твоей помощи не смогу сделать?
— Чепаева вы узнать не сможете, господин полковник. Он сейчас со всеми своими бойцами на одно лицо, я его видел, вот почти как вас теперь.
— Ты же слышал — не нужен мне Чепаев, мне нужен его талисман.
— Но талисман-то у Чепаева. И домик его сгорел надысь, переехал Василий Иванович. Ухлопаете вы, скажем, половину его бойцов, хотя навряд ли — патронов не хватит. Еще сколько-то в плен возьмете, начнете стращать, чтобы выдали вам командира. Ладно, если погибнет Чепай вместе с первой половиной, тогда придется просто безделушку искать, а если выживет, да в ход пустит этого льва? Слышали, небось, что эта штука с людьми делает. Вас чепаевцы зубами загрызут.
— А ты, получается, сумеешь его найти?
— Уже нашел. Меня в Лбищенске верный человечек дожидается, он и выпасает вашего Чепая. И всего-то я от вас немного прошу — двадцать пять тыщ золотом.
— Каков мерзавец, а?! — восхитился полковник. — Я даже жалею, что поторопился с Ночковым.
— Да вы не жалейте. Кто он, ваш Ночков? Тля, сопля и ни рубля. Они, идейные, хуже всех. Я, конечно, тот еще сукин сын, боженька меня на тот свет вряд ли пустит, но со мной можно договориться, если цена хорошая.
— Цена? — полковник задумался. — Хорошо, давай поговорим о цене. Я хочу предложить тебе больше, чем двадцать пять тыщ. Как ты смотришь на то, чтобы я отпустил тебя живым, когда все закончится?
— Не «когда», а «если», — поправил полковника Перетрусов. — Уж поверьте мне — этим вашим «когда» еще и не пахнет совсем. Все еще тыщу раз поменяться может. Двадцать пять тыщ золотом!
— Наглый ты, душегуб. Молодой, красивый — и наглый. Подумай сам — разве в твоем положении можно условия ставить? Гляди — Белоножкин шашку даже не вытирает, потому что условия твои мы принимать не будем.
— Воля ваша, конечно. Но потом на себя пеняйте. Человечек мой не только за Чепаем в оба смотрит, но и за всей станицей. Увидит незнакомых людей, перепугается, шум поднимет…
Бородин долго сверлил недоверчивым взглядом красивые глаза Перетрусова, да так и не понял — блефует он или говорит правду.
— Добро, — сказал он, решив, что делать дальше. — Подхорунжий, снимите этого негодяя с крюка и залейте ему палец йодом. Под ваш личный контроль возьмете с собой в ударную группу, пусть указывает путь. Как только попытается обмануть или поставить новые условия — убить на месте.
Белоножкин аккуратно потянул за узел, и веревка будто сама собой распустилась, освободив пленника.
— Ох, спасибо, господа хорошие. Коли не обманете — не пожалеете, что со мной связались, а не с этим упырем, — Перетрусов беззлобно пнул тело. — Ну что, по коням?
Бородин покачал головой. Послал ведь Господь союзничка… или не Господь послал, а черт подсунул?
Думать на эту тему не хотелось. Допрос и очная ставка и так слишком затянулись, уже пятнадцать минут назад надо было начинать главную фазу операции.
Казаки были готовы. Накрапывал дождь, свистел ветер. Если мерить стратегическими и тактическими мерками, погода как нельзя лучше подходила для штурма. Караулить в такую промозглую ночь никому не хочется, все стараются спрятаться под крышу, желательно — с печкой. А диверсанту дождь не даст ни заснуть, ни расслабиться — в шуршании дождя легко можно пропустить посторонний звук. Так что сам Бог на стороне отряда.
Выехав перед строем, Бородин сказал:
— Знаю, что каждый из вас молится сейчас об успехе нашей миссии, о сохранении жизни соратникам, о лютой смерти врагу. Хочу просить вас о том, о чем не просил никогда и никогда больше не попрошу. Лбищенск — станица богатая, добра у красных предостаточно. Не трогайте ничего. Отвлечетесь — вас тут же застрелят, заколют, перережут горло. У нас одна цель — освободить станицу, трофеев быть не может, за мародерство расстреляю лично. Всем все ясно?
Молчание было ответом.
— Тогда — с Богом!
Отряд разделился на две лавы и начал движение.
Через час Лбищенск возьмут в клещи. Ударная группа подхорунжего Белоножкина снимет все посты и найдет дом Чепаева.
Как только Чепаев будет взят в плен или убит, а его талисман окажется в руках у Белоножкина, в небо пустят красную сигнальную ракету. Казаки войдут в станицу сразу с двух сторон, а четыре станковых пулемета и два орудия наглухо перекроют красным пути к отступлению.
Потом останется лишь отправить сообщение в Каленый и ждать подхода основных сил. Если, конечно, они у белого движения найдутся. У полковника Бородина на этот счет были самые мрачные предчувствия.
А вот у Богдана Перетрусова настроение стало — лучше некуда. Когда живодер-полковник откусил ему полпальца, головная боль разом куда-то делась, и теперь бандит ждал, когда сможет похвастаться перед новым приятелем своим подвигом.
Погода после полуночи внезапно испортилась. Мало того что холодный северный ветер пробирал насквозь, так он еще нагнал туч, которые скрыли луну, и в станице стало темно, хоть глаз выколи. Затем и дождь начал накрапывать.
Тупик за сортирами и впрямь оказался самым лучшим местом, где можно было спокойно ждать и не опасаться, что кто-нибудь нагрянет. Пахло здесь, конечно, не сиренью, но по сравнению с вонью, в которой Лёнька недавно пролежал полдня, было приятно и свежо.
Лёнька, забившись в лопухи и крапиву, даже умудрился заснуть. Правда, не сразу. Петух, которого сдал на хранение Перетрусов, неприятно зудел в кулаке. Так бывает, когда поймаешь по весне хруща, спрячешь в потной ладошке, а он там скребет своими жесткими крючковатыми лапками. Становится и щекотно, и слегка противно, а все равно жука не отпускаешь.
Только Петух был еще и холодный. Рука начала мерзнуть едва ли не сразу, как Перетрусов ускакал в степь.
Как ни странно, насчет свойств талисмана он не обманул. Путь от тифозной ямы до сортирного тупика Лёнька преодолел быстро и без приключений, вовремя скрываясь в кустах или изображая мочащегося у забора красноармейца. Он не вызвал подозрений ни у одного патруля, ни у одного станичника.
В голове будто кто-то проснулся, кто-то знакомый и привычный, вроде внутреннего голоса, который и раньше подсказывал, что делать, но только Лёнька не особенно к нему прислушивался, потому что голос был робкий и неуверенный.
С Петухом голос не только осмелел, но даже обнаглел и прямо-таки приказывал, что надо делать. Ослушаться его не хотелось. Кто его знает, ослушаешься — и сам от себя в ухо получишь. Вон как крепко кулак сжался, того и гляди — врежет.
Чувство это Лёньке не понравилось, поэтому, когда он спрятался в лопухах и внутренний голос сказал, что все отлично, Лёнька торопливо переложил петуха в карман гимнастерки.
В ожидании Перетрусова Лёнька пригрелся и заснул. Разбудил его внезапно начавшийся дождь.
Он открыл глаза, кругом было темно, холодно и сыро, капли дождя барабанили по крышам сараев и нужников, стекали за воротник и шуршали по листьям. В темноте постоянно чудились чьи-то шаги.
Лёнька даже не мог понять, который час, потому что луны на небе не было. В панике он потянулся к перетрусовскому талисману, отвернул клапан кармана и вытянул петуха за шнурок.
Холод в ладони окончательно разбудили Лёньку. Робкий внутренний голос, испугавшийся дождя, темноты и потери во времени, под действием талисмана вновь осмелел и нашел ответы на все вопросы. Судя по тому, как намокла земля, как шумит ветер в трубах и дрожат листья, сейчас не больше часа ночи. Скоро появится Перетрусов.
Лёнька нахохлился и принялся ждать. Но чем больше ждал, тем тревожнее становился внутренний голос. Перетрусов — бандит, он мог что-нибудь не то натворить без своего Петуха и тогда… тогда дело плохо.
На всякий случай Лёнька выждал еще полчаса, но условного свиста в ночи не прозвучало. Стало понятно: Перетрусов либо сбежал, либо погиб. Это значило, что теперь все зависело только от Лёньки.
Петух подсказывал лишь одно — спускаться к реке, хватать первую попавшуюся лодку и плыть отсюда, покуда весла не сотрутся.
— Железяка хренова, — плюнул Лёнька и положил Петуха обратно в карман.
Надо поднимать тревогу. Нужно идти в казарму к курсантам — они в первую очередь пострадают от нападения.
Еще днем Лёнька приметил висящую на цепи рельсу, бой в которую, скорее всего, означал пожар.
Сейчас он дойдет до рельсы и начнет в нее дубасить. Поднимется такая тревога, что любо-дорого. Все проснутся.
Аккуратно, чтобы не поскользнуться, Лёнька начал выбираться из своего убежища.
На улице не было слышно ни чавканья шагов по грязи, ни конского храпа или фырканья, собаки не лаяли. Ночь была совсем глуха и слепа, и Лёнька, стоящий на краю площади, никому не был нужен. Даже свет в штабе не горел. Похоже, несмотря на приказ Чепаева, все расслабились, почувствовав вольницу.
Хлюпая по лужам, Лёнька пошел туда, где, по его мнению, находилась казарма, но шагов через сто уперся в забор. Лёнька принял влево и тоже уткнулся в мокрые доски. Лёнька запаниковал и побрел в обратную сторону, но опять поперек пути встал забор.
Черт, только заблудиться не хватало в такое время.
— Эй, люди, есть кто-нибудь? — позвал Лёнька тихо.
Молчание.
— Эй, живая душа, отзовись! — сказал он чуть громче.
Вновь никакого ответа.
Скоро он орал так, будто его резали.
— Люди! Я здесь! Эге-гей! Помогите! Товарищи!
Хоть бы кто отозвался. Только дождь, как назло, усилился.
— Ay! Мать вашу, да помогите же мне, куда вы все пропали?!
— Чего орешь, египетский хлопок?
Этот спокойный оклик в ватной тишине напугал Лёньку сильнее, чем мог бы напугать взрыв или выстрел.
В лицо ударил сноп света от электрического фонарика, и тот же спокойный голос спросил:
— Кто такой? Почему не в казарме, египетский хлопок? Чего вынюхиваешь?
— Товарищи, слава богу, вы пришли, — Лёнька пошел было навстречу свету, но щелкнул затвор трехлинейки.
— Стой, где стоишь. Кто такой, спрашиваю? — повторил Египетский Хлопок, как окрестил его Лёнька.
А вдруг это уже белые, похолодел Лёнька. Как назло, понять этого он не мог — Петух лежал в кармане гимнастерки, сосланный за панические настроения.
— Я-то… Лёнька.
— Какой еще Лёнька? Пантелеев, из третьей роты? — переспросил другой голос. — Ну-ка, документы засвети свои!
Слава богу, красные, обрадовался Лёнька и полез за пазуху, но тут же снова задрал руки вверх.
— Ты чего, египетский хлопок?
— А вдруг у меня револьвер за пазухой и я вас тут всех положу? — спросил Лёнька.
С той стороны света пошептались.
— Резонно, — похвалил Египетский Хлопок. — Давай очень медленно, двумя пальцами, чтобы я хорошо видел.
Лёнька медленно расстегнул шинель, распахнул полы и аккуратно полез левой рукой в правый карман гимнастерки, где лежала книжка красноармейца.
— Прими-ка у него документ, брат Елдырин.
Брат Елдырин, лица которого Лёнька не видел, подошел и взял книжку.
— Сэ-е, се, мэ-е, ме, нэ… Семен, — прочитал вслух брат Елдырин.
Лёнька похолодел. Он и забыл, что документы у него на имя Семена Бумбараша.
— Не похоже на Лёньку, египетский хлопок. Ну-ка, чего там дальше.
— Бэ-у, бу, мэ, бум, бэ-а, ба, рэ-а, ра…
— Бумбараш? — обалдел Египетский Хлопок. — Ты где нашел документы Бумбараша, египетский хлопок?! Елдырин, ну-ка, дай ему промеж рог!
Началась потасовка. Брат Елдырин, по всей видимости, здоровенный детина, заслонил Лёньку от Египетского Хлопка. Лёнька оказался в тени и получил небольшую фору в маневре и защите. Он скинул с себя шинель, набросил на голову брату Елдырину. Елдырин запаниковал, начал махать руками куда ни попадя.
Египетский Хлопок орал, чтобы Елдырин ушел в сторону. Лёнька, слегка пригнувшись, приблизился к противнику и пару раз болезненно ударил детину под ребра. Тут бы Лёньке отступить и подождать, пока противник окончательно запутается в шинели, но он захотел добить этот ходячий шкаф и оказался неправ, потому что шкаф решил, что если не может попасть кулаком, то проще будет упасть на обидчика, и накрыл Лёньку своей огромной тушей.
Лёньку, побитого и вымокшего, доставили в караулку, расположившуюся в хлеву. Несмотря на большой размер помещения и гуляющий по нему ветер, здесь было гораздо теплее, чем на улице. Из освещения в караулке имелся только масленый светильник, сделанный из гильзы снаряда с расплющенной горловиной.
— Кого привел, Очумелов? — спросил красноармеец, гревший руки о коптящее пламя.
— Да вот, египетский хлопок, шастал тут. Никогда такого не встречал. И знаешь, Митяй, чьи у него документы? Семки Бумбараша, египетский хлопок! Помнишь, который пропал месяц назад? Я думал, может, сбежал, он шибко по дому тосковал. А вот, оказывается, не сбежал вовсе, а эта тварь, египетский хлопок, наверное, убила Семку и форму себе забрала! Даже документы не выбросила!
— Кто такой? — спросил Митяй, видимо, главный в карауле.
— Лёнька, — сказал Лёнька. — Времени сколько сейчас?
— Что, торопишься куда-то? — Митяй взял светильник и поднес его к самому лицу задержанного. — Да, на Бумбараша не похож.
— Я не Бумбараш, я Лёнька, Пантелкин.
— Не Пантелкин, а Пантелеев, — вмешался брат Елдырин.
— Почему Пантелеев? — удивился Митяй. — Ты его знаешь, что ли?
— Знаю. Он в третьей роте служит, — ответил Елдырин.
Очумелов раздраженно перебил его:
— Да не слушай ты его, Митяй, голова меньше болеть будет. У Елдырина земляк в третьей роте, Лёнька Пантелеев, а этот — другой, не Пантелеев.
— Да как не Пантелеев? — опять возмутился Елдырин, и Митяй со вздохом приказал ему заткнуться.
Лёньку от тепла разморило. Глаза стали открываться и закрываться с большим интервалом, коптящий светильник навевал какие-то совершенно невоенные мысли.
— Так, Очумелов, у вас еще два часа патрулирования, — сказал Митяй. — Живо пошли и поймали мне еще кого-нибудь. Я пока с этим разберусь.
Пререкаясь из-за Лёньки — то ли Пантелеева, то ли Пантелкина, — Очумелов с Елдыриным ушли в ночь.
— Так откуда ты здесь взялся, Пантелкин? — спросил Митяй. — Да не клюй носом, а то отрежу!
Грубый окрик вернул засыпающего Лёньку к реальности.
— Из Тихвина.
— Это где такое?
— Под Новгородом.
— Здесь как оказался?
Цепь событий, в результате которых Лёнька оказался в Лбищенске, виделась ему сейчас такой запутанной и надуманной, что он решил не мутить воду и ответил коротко:
— Я шпион белоказаков.
— О как! — Митяй крякнул от неожиданности. — Прямо самый настоящий шпион?
— Ага. Сколько сейчас времени?
— Да что тебе сдалось это время? — рассердился Митяй. — Надо будет — еще до рассвета расстреляем. У нас со шпионами строго. И чего шпионишь?
— Про это я только Чепаеву расскажу.
Митяй рассмеялся:
— А ты забавный, шпион Пантелкин. Не слыхал я еще, чтобы белоказаки себя белоказаками называли.
— Товарищ Митяй, не томи, скажи, который час, не то поздно будет!
— Что поздно будет?
— Чепая погубить хотят, тревогу поднимать надо.
— Что ты несешь, шпион? — обалдел Митяй.
— Чепая предали, и скоро сюда придут казаки и всех вас вырежут к чертовой матери! — заорал Лёнька. — Не веришь — не верь, но сведи меня к Чепаю, пускай он сам решит, вру я или нет!
Митяй испугался, занервничал. Арестованный имел при себе документы пропавшего без вести красноармейца, и доверия к нему не было никакого. Но страсть и убежденность, с которой он говорил о заговоре, не могли оставить равнодушным. Митяй решил рискнуть.
— Но смотри у меня, шпион Пантелкин, быстрее меня никто из револьвера не стреляет. Попробуешь убежать или финт выкинуть — мозги провентилирую, даже «мама» сказать не успеешь.
Митяй накрыл коптилку консервной банкой:
— На выход.
— А где выход? Не видно ж ни рожна.
— Два шага вперед, поворот налево — дальше прямо.
Послышался звук взводимого курка. Лёнька зажмурился и сделал так, как велел Митяй.
Чепаевец безошибочно ориентировался в темноте. Он вел Лёньку сквозь ночь и дождь, постоянно предупреждая, где прыгнуть, где обойти, где пригнуться, и они довольно быстро дошли до большой избы, окна в которой светились бледным оранжевым светом.
— Вот, — сказал Митяй, — здесь Чепай живет.
— Не спит, что ли?
— У него всегда свет теплится. Это вроде как знак у него такой — заходи, когда захочешь, всегда жду.
— Так что, стучим?
— Какое — стучим! Сразу пойдем.
Они вытерли ноги о положенную на ступеньки мешковину и вошли в избу.
— Василий Иванович, извини, что поздно, — громко сказал Митяй. — Я тут к тебе шпиона белоказаков привел.
В углу избы с койки вскочил взъерошенный человек с наганом в руке. Тут же прочь метнулся здоровенный котяра с голубым и зеленым глазами. Человек обматерил животное и непонимающим взглядом уставился на гостей:
— Чего? Где? Петька?
— Василий Иваныч, это я!
— Митяй? Ты охренел, любись оно конем, посмотри — половина третьего ночи!
— Так я ж шпиона привел!
— Шпиона?!
Глаза Чепаева, только что спросонья узкие, распахнулись.
— Где ты его взял, такого молоденького?
— Очумелов с Елдыриным привели.
Чепаев потянулся, положил наган на подушку и начал натягивать галифе.
— Ну, рассказывай, шпион, зачем пожаловал. И лучше тебе по делу говорить, потому что я, если раньше просыпаюсь, шибко злой.
Лёнька стоял перед начдивом и не знал, с чего начать. То есть сказать-то было что, но вот так оказаться лицом к лицу с легендой…
— Товарищ Чепаев.
— Если ты шпион, никаких «товарищей», только «гражданин», — оборвал Лёньку Чепай.
— Я не шпион.
— Как не шпион? Митяй говорит — шпион, а он врать не будет.
— Да дайте вы мне уже сказать! — заорал Лёнька. — Сейчас здесь будут белые, и они вас убьют!
— Белые? Сколько?
— Чуть больше тысячи, отрядом руководит полковник Бородин, ударной группой — подхорунжий Белоножкин. В отряде девять… нет, уже восемь пулеметов и два противопехотных орудия, штурм начнется в пять часов.
Обилие подробной информации впечатлило начдива. Он намотал портянки, натянул сапоги, накинул френч и начал застегиваться.
— Откуда ж ты все это знаешь, шпион? — спросил Чепаев. — Что еще расскажешь?
— У вас предатель в отряде был, товарищ Чепаев, Ночков. Он и красноармейца того убил…
— Чего?! — не поверил Митяй. — Ночков? Да не может того быть!
Но Чепаев как будто не удивился.
— Так, Митяй, сейчас берешь ноги в руки и вместе со своими оболтусами по казармам, всех в ружье, но тихо, без суеты. Хотя… это им Петька сообщит. Погоди…
Чепаев застегнулся на все пуговицы, нацепил портупею, пристегнул шашку, прошел к койке, снял с подушки револьвер и засунул в кобуру. Попытался подкрутить усы, но усов не было. С досады начдив сплюнул и нахлобучил папаху.
— Ну что, окропим красненьким? — подмигнул он Митяю.
— Окро…
Дверь распахнулась и снова захлопнулась. В избу ворвался мокрый босой парень в исподнем. Вид у него был испуганный, в правой руке он сжимал узду — с такой силой, что костяшки на пальцах превратились в белые пятна:
— Чепай, беда!
— Что такое?
Петька бросил уздечку и метнулся к керосиновой лампе. Сразу стало темно.
— Нас предали!
Своим последним дежурством караул Фимы Бронштейна был недоволен. Красноармейцы Теплов и Сухов ругались, не переставая, и изрядно допекли старшего.
— Ты нас спросил? — говорил Сухов Бронштейну. — Если нужны были добровольцы, то это всяко не я. Крайнего нашли, что ли?
— Выходит, что нашли, — раздраженно ответил Фима. — Сам же видел — никто в караул не хочет, все будто к походу готовятся.
— А нам не надо, что ли, готовиться? — возмутился Теплов. — Я, между прочим, нынче даже не поспал.
— Я тоже! — голос Фимы стал холодным. — Я сегодня друга хоронил второй раз!
— Так какого, спрашивается, ты нас подписал на второе дежурство подряд?
— А кого еще? У меня остались только…
Два раза что-то просвистело, и Сухов с Тепловым, пытаясь достать из своих шей метательные ножи, завалились набок.
— …только вы, — охнул Фима.
В отличие от товарищей, Фиме достался не нож, а камень из пращи казака Усатова. Фима не мучился.
В это время Очумелов с Елдыриным шли под дождем и ожесточенно спорили.
— Дурак стоеросовый, — ругался Очумелов. — Никто не говорит, что твой Пантелеев — шпион.
— Сам только что…
— Ты что меня, египетский хлопок, с ума свести хочешь? Ты что, думаешь, кроме твоего Пантелеева в мире больше Лёнек не осталось?!
По жестокой иронии судьбы, люди, неслышно подкравшиеся к Очумелову и Елдырину со спины и перерезавшие им глотки, оба носили фамилию Пантелеевы — братья Пров и Николай. Тела убитых караульных братья сбросили в нужник, из которого накануне похитили начальника штаба Ночкова.
Сводную караульную команду из десяти курсантов никто не резал и не колол штыками. Курсанты заснули возле костра, который развели неподалеку от казармы, и не слышали, как к ним подошел человек в форме красного командира. Он подкрался к одному из спящих и быстрым отработанным движением свернул ему шею. Потом второму, третьему. Это было несложно, курсантов никто не контролировал (их командира только что зарезали в караулке), и поэтому с заданием вполне мог справиться один профессионал. Сильные руки резко вытягивали голову вверх, потом быстро поворачивали против часовой стрелки на сто градусов. Голова с легким хрустом отделялась от позвоночника и повисала на тонкой мальчишечьей шее. Работа спорилась.
Спорилась она и в лазарете, где орудовали десятеро. Сначала они убрали охрану, затем, по молчаливому согласию, отправились проверить больных. Медсестер резали с сожалением, но быстро, чтобы не мучились, фельдшер умер во сне. Больных и раненых били торопливо, в горло, чтобы не поднимали шума. За пятнадцать минут лазарет превратился в кладбище.
Не повезло и пилотам чепаевской дивизии, юным Садовскому и Сладковскому. Они услышали звуки потасовки на улице и через окно увидели, как казаки закололи бойцов патруля. Молодые люди растолкали своих старших товарищей и предложили проникнуть на аэродром, чтобы угнать аэропланы в Уральск и вызвать подмогу. Ларионов и Кутько, не сговариваясь, напали на молодых людей и задушили голыми руками.
Ларионов и Кутько справедливо полагали, что пилоты колчаковцам пригодятся, и оказались правы — когда все закончилось, их записали в Особую эскадрилью Уральского войска.
На всякий случай диверсанты ударной группы Белоножкина были одеты в форму красноармейцев. Чтобы случайно не напасть друг на друга, на левые рукава они повязали белые ленты.
В станицу казаки вошли одновременно с севера и запада, откуда красные в принципе не ждали нападения.
Полтора десятка маленьких — по три человека — команд были заняты атакой на караульные помещения и стационарные посты. Казаки внезапно появлялись из мокрой тьмы перед ничего не подозревающими чепаевцами, которые мыслями были уже в походе на Украину, и кололи штыками, чтобы не производить лишнего шума. Большая часть караульных помещений станицы Лбищенская оказалась под контролем белых за десять минут операции.
Отдельная группа из десяти казаков окружила курсантские казармы. Казаки бесшумно забаррикадировали все выходы и заняли огневые позиции с таким расчетом, чтобы легко можно было снимать вылезающих через окна людей. Над окнами подвесили емкости с керосином — на случай, если красные начнут вылезать слишком ретиво.
Дольше всего пришлось возиться с красноармейцами, которые не грелись в теплых караулках, а следовали по обычным маршрутам, однако и их казаки сняли без каких-либо осложнений. Ровно в половине четвертого с северного поста в степь с помощью электрического фонарика был подан сигнал «Улицы свободны», и в Лбищенск втянулась основная группа захвата, возглавляемая подхорунжим Белоножкиным. Рядом с ним на белой кляче без седла ехал Богдан Перетрусов.
— Дурак ты, Белоножкин, — негромко бухтел бандит. — С твоими бы орлами поезда грабить, а не всякой ерундой заниматься.
— Заткнись, — флегматично предложил подхорунжий.
Богдан решил, что пока не стоит раздражать Белоножкина, и послушно закрыл рот.
В основной группе было не менее двухсот бойцов. Конная кавалькада спокойно двигалась по главной улице, и от нее по дворам неслышно разбредались казаки. Все заранее знали, у кого какой сектор обстрела. Белоножкин не отвлекался на приказы, — все они были отданы заранее, теперь пришло время их выполнять.
Значительно поредевшая группа вышла на площадь. Дождь закончился полчаса назад, луна вновь залила все бледным светом, но и это было хорошо. Самая грязная работа сделана, осталось взять Чепаева.
Теперь все зависело от Перетрусова.
— Показывай, куда дальше, — велел Белоножкин.
— Вперед.
Богдан знал, что Чепаев никуда не переезжал, но искренне надеялся, что Лёнька воспользовался Петухом и придумал, как выдернуть Богдана из лап подхорунжего. Судьба Ночкова ему никак не улыбалась.
Вот и дом Чепая. У Перетрусова зачесалась шея и предплечья: он вспомнил последний миг жизни Ночкова. Черт, куда бы, куда ткнуть пальцем, чтобы отвлечь этого мясника Белоножкина?! Впрочем, и пальцем ткнуть не удастся — руки-то сзади связаны.
Они выехали на перекресток, подхорунжий поднял ладонь. Конники остановились.
Понятно, почему — вот оно, пожарище. Богдан тотчас вспомнил сон с ребенком, кружащим вокруг печной трубы.
— Это не дом Чепаева, — негромко сказал Белоножкин, глядя на остов избы.
Перетрусов решил, что его разоблачили, и приготовился принять смерть, страшную и лютую, какую сам недавно напророчил Ночкову. Но острая жажда жизни взяла свое.
— Вестимо, не дом. Сгорело же все, — сказал Богдан.
— Это по карте не тот дом, который красные и Ночков отмечали!
— Так они врали!
— Они?! — Белоножкин выхватил шашку, и Перетрусов зажмурился.
Однако, не услышав характерного звука, с которым шашка рассекает воздух, Богдан приоткрыл сначала один, потом другой глаз и только тогда обратил внимание на то, что смутило подхорунжего и заставило принять навязанные ему правила игры. У Богдана отлегло от сердца — Лёнька научился использовать Петуха по назначению.
На крыльце дома, занимавшего противоположную чепаевской (настоящей чепаевской!) избе сторону улицы, стоял конь. Животное топталось, пряло ушами и сыпало «яблоками» на две нижние ступеньки. Передние ноги стояли на самой высокой ступеньке, голова была притянута к двери, узда зажата между дверью и косяком.
Белоножкин не обращал на Богдана ни малейшего внимания, не ждал от бандита никаких объяснений и лишь с досадой подумал, что Чепаев почувствовал-таки опасность и приготовился бежать.
Не знай Богдан, что дом с конем на крыльце пустует, тоже легко бы поддался на уловку и поверил, что именно там обитает Чепай. Ну кому еще взбредет в голову ставить коня на крыльцо, когда за тобой ведет охоту Уральское казачье войско?
Казаки неслышно окружили дом. Лошадей, чтобы случайно не попали на линию огня, укрыли за сараями, сами залегли в поленнице, у забора, на овине и в хлеву, приготовившись поддерживать штурм огнем.
Пора было делать ноги, но вот куда, Богдан пока понять не мог.
— Эй, Белоножкин, ты видишь, что я не обманул, — прошептал он на ухо командиру. — Дай хоть знак другу подать, чтобы он в сторонку отошел, под обстрел не попал.
Подхорунжий все еще не верил Перетрусову. Ему не хотелось давать бандиту хоть малейший шанс обмануть, однако все выглядело так, будто Перетрусов выполнил свою часть обязательств: свежее пожарище, рядом — дом, на крыльце — чепаевский конь, готовый унести хозяина. Эх, зарубить бы Перетрусова прямо сейчас, но вдруг Чепаев в доме не один, и как его тогда опознать?
— Только один раз, — сказал Белоножкин Перетрусову. — И без фокусов.
— Если я филином ухать начну, это будет фокус или как? — спросил Перетрусов.
Подхорунжий махнул рукой — делай, как нужно. Богдан два раза ухнул филином. Тотчас отозвался другой филин, совсем рядом, не то сзади, не то справа. Черт, да где же он?! Куда бежать, когда начнется заваруха?
Белоножкин откашлялся и приступил к исполнению задания, к которому уже давно готовился. В руке подхорунжего появился жестяной рупор.
— Чепаев, дом окружен, — громко и отчетливо произнес Белоножкин. — Выходи с поднятыми руками, если не хочешь, чтобы мы тебя поджарили!
Из избы ответили практически сразу:
— Кто это там гавкает?
Да, Чепаев уже не спал и был готов действовать. В том числе — хамить превосходящим силам противника. Белоножкин поиграл желваками и твердо поставил Чепаева на место:
— С тобой, свинья, не гавкает, а разговаривает подхорунжий Белоножкин. Слыхал о таком?!
Если Чепаев и слышал о Белоножкине, то не хотел это обсуждать. В самом деле, у него были куда более насущные проблемы. Например, придумать, как вырваться из окружения.
— Ну так я пойду? — спросил Богдан.
— Сиди, где сидишь, — сказал Белоножкин. — С тобой еще полковник расплатиться должен.
— Я передумал, мне эти деньги не нужны. Мне обещали жизнь, меня это вполне устраивает.
— Договор заключен с полковником, — повторил подхорунжий и снова поднес ко рту рупор. — Считаю до трех. Раз!
Богдан напрягся. Сейчас могло начаться его последнее приключение.
— Два!
И все-таки — откуда Лёнька подал сигнал? Дело уже пахло керосином. Надо понять, где пройдет линия огня. Эх, Петух был бы сейчас очень кстати…
— Три!
Перетрусов понял, что Лёнька стоит за дверью и держит лошадь.
Петька не боялся тифа, говорил «Зараза к заразе не липнет» и время от времени заглядывал по вечерам в лазарет, к медсестре Маняше, где неминуемо задерживался до ночи.
Маняша отвечать Петьке взаимностью не торопилась. Знаки внимания принимала благосклонно, но чтобы там за ручку подержаться или поцеловаться «хошамо в шшочку» — ни-ни. Петька изнывал от любви и готов был часами сидеть и смотреть на миленькое личико Маняши в сестринском чепце.
Сегодня Петька не думал навещать зазнобу — ведь у Маняши ночное дежурство, а в это время к ней вообще бесполезно соваться, выгнала бы и несколько дней к себе не подпускала.
Но Петьке не спалось. Он думал: вот не завтра, так послезавтра уйдем в поход. Лазарет Чепай с собой тащить не будет, сказал — отправимся налегке, больных и раненых оставляем, демобилизация им пришла. Получается, больше никогда Петька Маняшу не увидит. И оттого на сердце сделалось так больно и тоскливо, что Петька решил — сейчас или никогда.
Он даже одеваться не стал, как был — в кальсонах и фуфайке, — так и выскочил на улицу, под дождь. Решил пойти пешком и сказать Маняше, что любит ее. Не каменная же она…
Петьке не удалось дойти до лазарета и увидеть мертвое тело любимой девушки, потому что, добежав до ворот, он услышал чью-то раздраженную тираду:
— Ты что меня, египетский хлопок, с ума свести хочешь? Ты что, думаешь, кроме твоего Пантелеева в мире больше Лёнек не осталось?!
Это был голос Юрки Очумелова. Опять, наверное, спорит со своим тупым напарником Елдыриным. Петька решил, что надо бы пропустить их мимо, не хотелось выглядеть перед сослуживцами полным дураком. Сейчас они пройдут и…
— Аргх! — раздалось во тьме, и Петька услышал, как что-то упало на землю.
Два раза. Разговор между Очумеловым и Елдыриным оборвался на полуслове.
Осторожно приоткрыв калитку, Петька выглянул на улицу. Он разглядел в нескольких десятках шагов от себя две незнакомые фигуры с белыми повязками на рукавах.
Дождь стих так же внезапно, как и начался. В просвете, образовавшемся в тучах, показалась луна.
Незнакомцы выпрямились и поволокли по грязи два каких-то мешка. До Петьки не сразу дошло, что они тащат. Мешками были мертвые Очумелов с Елдыриным.
Петька понял, отчего они с Чепаем вчера не смогли найти Ночкова. Предатель сбежал, а сейчас, видимо, вернулся со своими дружками из чрезвычайки. А что, если не вернулся, а так и остался здесь? Что, если новоприбывшие курсанты на самом деле не курсанты вовсе, а каратели и теперь режут старых чепаевцев по всей станице?!
Главное — не поднимать шума. Петька тихо прошел через двор, вывел из конюшни своего Чалого, поставил коня на крыльцо чепаевской избы. Чтобы лишний раз не привязывать, Петька вошел в дом с поводьями и зажал их дверью.
— Чепай, беда! — громко прошептал он и вдруг увидел, что Чепай не один. Кроме него в избе были Митяй из караула и какой-то незнакомый парень, совсем молодой, как бы тоже не из курсантов.
— Что случилось? — спросил Чепай. Он был встревожен и уже одет, несмотря на столь ранний час.
Петька метнулся к керосинке, затушил ее.
— Нас предали! Ночков своих чекистов привел!
Митяй и незнакомец переглянулись.
— Чекистов? Ночков белых привел, — сказал парень.
— Погоди, — перебил его Чепай. — Говори, Петька, что видел.
Петька торопливо рассказал. Митяй, услышав о смерти Очумелова и Елдырина, коротко выматерился. Незнакомец растерянно посмотрел на Петьку:
— Но они должны были начать позже! В пять утра! Перетрусов специально к ним Ночкова повез.
— Ты что, заодно с Перетрусовым? — посуровел Чепаев. — Я думал, ты шпион, а ты…
— Да нет же! — сказал незнакомец. — Я свой, наш, пролетарий! Все случайно получилось! Я помочь хотел!
— Помог, любись ты конем.
— Да погодите же! — незнакомец чуть не плакал. — Перетрусов сказал, что, если не сумеет выдать Ночкова за Чепаева, нужно из дома срочно уходить, потому что белые специально за Чепаем идут!
— Всем Чепай нужен, — усмехнулся Василий Иванович. — Просто нарасхват.
Тут незнакомец подпрыгнул на месте:
— Придумал! Конь!
Петька, Чепаев и Митяй посмотрели на «шпиона».
— Нужно коня привязать к другому дому, понятно? Чтобы его с улицы видно было.
Мысль была дельная. Отвлекающий маневр поручили незнакомцу и Митяю. Петька с Чепаем должны были открыть огонь по белым, когда они начнут штурм пустого дома.
— Не страшно, шпион? — спросил Чепаев, когда Митяй с незнакомцем осторожно выводили Чалого со двора.
— Страшно, — кивнул «шпион».
Лицо у него было абсолютно счастливое.
Василий Иванович никогда не думал, что станковый пулемет, поднятый на голубятню, когда-нибудь пригодится. Просто на всякий случай он каждый раз устанавливал «максима» на ключевую позицию. Как правило, пулемет стоял без дела, накрытый брезентом, пока дивизия не снималась с места и не занимала новый плацдарм.
Но вот — пригодился.
Голубятня возвышалась прямо на крыше штаба, днем с нее открывался отличный вид и простреливался весь центр станицы. Чепай с Петькой прекрасно понимали, что в темноте стрельба будет неэффективной, но выбирать было не из чего.
Главное — добраться туда раньше, чем белые закончат зачищать станицу.
Чепаев оглянулся. Все тихо, хвоста, вроде, нет.
Шли черным ходом — мимо колодца и овощной ямы к лестнице, ведущей на чердак. Из удушливого чердачного мрака можно было попасть на гремящую под ногами, обитую прохудившимся железом крышу, и вот она, голубятня.
— Чепай, а голуби?
— Тише! Пусть спокойно сидят, не враги.
Вот он, тайник. Чепай с Петькой осторожно выкатили «максим» из укрытия, сняли брезент, протерли оружие ветошью, проверили затвор, заправили ленту.
— Слышь, Чепай, а ведь совсем развиднелось. Я коня хорошо вижу.
— Подвинься, мне пристреляться нужно.
Чепай посмотрел в прорезь прицела. А ведь и впрямь — развиднелось.
Внизу послышались шаги. Петька аккуратно выглянул наружу и тут же спрятался в тени голубятни:
— Отряд. Белые.
Эх, если бы тут была пара «льюисов», а не один «максим», который никак не развернуть под таким углом… Черт, да хватило бы пары гранат, чтобы накрыть вон того казачка в бурке; он, судя по всему, командир.
Отряд прошел по улице и оказался прямо на линии огня.
— Стреляй, Василий Иванович! Уйдут, проклятые.
— Сиди тихо! — прошипел Чепаев. — Они и так у меня на мушке.
Белые не могли решить, какой дом принадлежит Чепаеву, потом заметили лошадь на крыльце — и началось.
— Кто там за тебя отвечает? — спросил Петька, услышав неразборчивый крик из дома.
— Митяй, наверное. У мальчишки голос еще не переломался.
— Раз! — послышалось с улицы.
— Ну, с богом, — сказал Чепай и повесил на грудь Льва. Поменяли глаза цвет или нет, Петька не разглядел — в голубятне было слишком темно.
— Два!
— Петька, смотри в оба. Как нас заметят, попытаются влезть.
— Не учи ученого!
— Три!
Дом был выстывший, пустой, хотя ушли из него, судя по всему, совсем недавно. Может, месяц назад, может, раньше.
Митяй открыл подпол, чтобы сигануть туда, когда в избу начнут стрелять. Лёнька стоял в темноте, у двери. Дверь до конца не закрывалась, поэтому, чтобы конь не ушел, Лёньке пришлось держать узду в руке.
— Главное, — говорил Митяй, — как стрельба начнется, опусти поводья и тоже в подпол ныряй. Иначе — в решето.
Лёнька прикинул расстояние. Нырнуть не получится — шею свернешь. А вот проползти…
— Чепаев, дом окружен, — донеслось с улицы. — Выходи с поднятыми руками, если не хочешь, чтобы мы тебя поджарили!
У Лёньки душа ушла в пятки. Он не ожидал, что все начнется так скоро.
Митяй хмыкнул и проорал так, что стекла зазвенели:
— Кто это там гавкает?
Пока белые разбирали его слова, Митяй шепотом окликнул Лёньку:
— Эй, шпион! Ты стрелять умеешь?
— Ага, — обрадовался Лёнька.
— Держи.
Лёнька придавил поводья ногой и поймал небольшой дамский пистолетик с перламутровой рукояткой.
— С предохранителя снять не забудь.
— С тобой, свинья, не гавкает, а разговаривает подхорунжий Белоножкин. Слыхал о таком?! — донеслось снаружи.
«Эх, Белоножкин, — подумал Лёнька. — Хороший ты мужик. И почему мы не на одной стороне?»
— Считаю до трех. Раз!
«Все-таки давать такой пистолет — насмешка. Этой пукалкой только ворон пугать!»
— Два!
— Готовься, шпион, сейчас кэ-эк…
— Три!
Снаружи что-то негромко чихнуло, и всю комнату залило красивым красным светом. Потом разорвалась граната, стекла в окнах вылетели, и Лёнька едва не погиб.
Поводья, пока он разбирался с пистолетиком, захлестнули ступню, а Чалый, испугавшись взрыва, рванул и потащил за собой Лёньку.
Двери и крыльцо Лёнька преодолел на удивление легко и безболезненно — потому что порожка не было, и, распахнув дверь ногами, слетел с крыльца, как на лыжах слетают со снежной горки.
Над собой в небе он увидел красную сигнальную ракету, странно вывернутый мир, переливающийся оттенками рубина, траву, крыши, стены… и тут он пребольно стукнулся.
Чалый метался по двору, Лёнька волочился за ним, словно кукла. Копыта ударяли в опасной близости от глаз, рук, паха. Началась беспорядочная стрельба, неподалеку деловито застучал пулемет, а Лёнька, совершенно ничего не боясь, пытался выскользнуть из захвата.
Кто-то истошно заорал:
— Чепая конь понес!
«Почему мне совсем не страшно? — думал Лёнька. — Меня конь тащит, может расплющить башку подковой, а я еду, будто с горы на собственном заду».
Тут он остановился, а Чалый умчался куда-то в ночь. Лёнька, будто его не мотало только что из стороны в сторону, вскочил на ноги. Стало понятно, почему приключение закончилось — Чалый стянул с его ноги ботинок.
Из-за угла выскочил казак, и Лёнька выстрелил ему меж глаз прежде, чем осознал, что казак — это Милентий.
Несмотря на размер, пистолетик делал свое дело: Милентий свел глаза к переносице, будто хотел посмотреть на дырку от пули, и упал, накрыв собой Лёньку. И вовремя, потому что рядом разорвалась граната. Несколько осколков пробили тело мертвого казака. Теплая кровь полилась на Лёньку.
Выкарабкавшись из-под мертвеца, Лёнька кинулся бежать. «Он же был мой друг, — думал Лёнька, в лабиринте заборов выбирая лучший путь к своим, — как это у меня так получилось? А если бы тут Зиновий был?»
Вместо Зиновия он столкнулся с Николаем.
— Бедовый? — обомлел казак. — Ты что здесь…
Враг, подумал Лёнька и вскинул руку. Но он ведь и друг, пронеслась шальная мысль, мы же из одной миски ели! Меня совесть мучить будет!
Пустое. Сердце бьется ровно, пистолет в руке не дрогнул.
«Второй, — подумал Лёнька. — Я убил двух людей, и оба были моими друзьями… Ну и хрен с ними».
С разных сторон раздавались крики, непрерывно гремели выстрелы, напоминая треск дерева во время пожара.
Лёнька выскочил на площадь. Пулемет лупил с голубятни, там были свои, своим надо помочь.
Не обращая внимания на стрельбу, на мелькающие тени врагов, на потерявшийся ботинок, Лёнька, почти не хромая, приблизился к штабу, и вовремя: двое казаков уже карабкались наверх.
— Я здесь, — крикнул Лёнька врагам.
Казаки оглянулись, и Лёнька выстрелил каждому в сердце.
Плечо обожгло. Лёнька упал и пару раз выпалил наугад.
Пистолет оказался пятизарядным, шестой выстрел получился пустым щелканьем курка по бойку. Всматриваться, попал он или нет, было некогда, нужно быстрее добраться до упавших с лестницы тел и снять с них оружие.
У него ничего бы не получилось — его преследовал конный казак, но сверху раздался одиночный выстрел — и мертвое тело упало в грязь, а лошадь, промчавшись мимо Лёньки, остановилась возле колодца и начала мирно щипать траву, не обращая внимания на стрельбу.
— Эй, там, внизу, живой? — послышался голос Петьки.
— Живой, — ответил Лёнька, разоружая убитых. Теперь в его распоряжении появились пятизарядный карабин, два револьвера и три бутылочные бомбы.
— Прикрывай, шпион, у нас патроны закончились, — крикнул Чепай.
— Есть прикрывать.
Пока Чепай с Петькой спускались с крыши, Лёнька успел сделать три прицельных выстрела и два навскидку, все удачные.
— А ты, я гляжу, бедовый, — похвалил Лёньку Петька.
— Мне уже говорили.
— Хватит языками чесать, надо людей собирать, — оборвал разговор Чепаев.
Послышался звук работающего мотора, улица осветилась желтым теплым светом, и, громко скрипнув тормозами, рядом остановился автомобиль.
— Козлов, ты? — крикнул Чепаев.
— А то кто ж?
— Быстро все в драндулет.
Один за другим они запрыгнули в автомобиль. Заднее сиденье «форда» водитель выдрал с мясом, чтобы влез большой ящик с оружием.
— Как обстановка? Наших много? — спросил Чепаев Козлова, когда тот, лихо выкрутив баранку, повернул на главную улицу.
Ответил Козлов не сразу. Вдавил в забор казака, сдал назад, выехал из колеи и помчался вперед, выключив фары.
— Плохо, Василий Иванович. Наших мало. На северной половине голяк, казармы горят, мясом воняет, вой стоит. Нечего там ловить, Василий Иванович.
— Ладно, гони на юг.
Там, судя по всему, кипел нешуточный бой.
Батурину повезло — на бедняцкой улице, где он квартировал, жило больше сотни старых чепаевцев, которые предпочитали селиться не в казармах, а небольшими группами по три-четыре человека. Они, чтобы не быть в тягость хозяевам, помогали по дому или же пайком.
Здесь еще с вечера свернули все караулы и патрули, собираясь отоспаться перед походом. Батурин закрыл на это глаза — одна ночь ничего не решит, только попросил держать оружие рядом с собой, а не в пирамидах, как было положено в казарме.
Бедняки слишком утеплили маленькую избенку, и к трем часам ночи внутри стало нечем дышать. Батурин проснулся, глянул на часы со светящимся циферблатом и пошел на улицу проветриться и покурить.
Только старая привычка — сначала выглянуть в окно, а потом выходить — спасла ему жизнь.
Трех незнакомцев с белыми лентами на рукавах он увидел прежде, чем они бесшумно проникли во двор. Они явно шли по его душу и, скорее всего, готовились перебить в доме всех, чтобы не было шума.
Шашкой в тесном домишке с низким потолком орудовать было не с руки, зато на полке лежала остро заточенная сечка для шинкования капусты.
Дверь отворилась неслышно. Первого диверсанта Батурин пропустил мимо, а второму нанес короткий и точный удар сечкой в переносицу. Тот хекнул от неожиданности и замертво упал на пороге, перегородив дорогу третьему.
Сечка застряла у него в голове.
Первый отреагировал мгновенно — развернулся и кинулся на Батурина, но домашняя утварь вновь пришла на помощь комиссару. Маленький чугунный утюжок удобно лег в руку, и Батурин, блокируя нож левой рукой, правой ударил врага в висок.
Третий не учел низкой притолоки. Пока он вваливался внутрь, Батурин успел перегруппироваться после схватки с первым и утюжком приголубил третьего по затылку. Несколько раз.
В избе проснулись, бабы хотели поднять визг, но Батурин страшно шикнул на них, и хозяева просто забились в угол.
Батурин вытащил трупы в сени и отправился проведать остальных бойцов.
К ним тоже наведывались гости, но чепаевцы оказались не промах.
Довольно быстро они собрались вокруг комиссара. Шума никто не поднимал — боялись, что белых вокруг много, а они остались одни.
— Надо идти выручать Чепая, — сказал Батурин, когда у его ворот сбилась без малого рота.
В этот момент в воздух взвилась красная сигнальная ракета, раздался взрыв где-то в центре станицы, и следом затарахтел пулемет. Тут же послышался гул, свист и гиканье, который человек, встречавший конные атаки, ни с чем не спутает — звук казачьей конной лавы.
— Борисов, Леонов — пулеметы к бою, держать центральную улицу, не пускать конных. Буткеев и Бескудников — держать тыл, диверсанты могли уйти к центру. Со мной Васильев и Петров, остальные — держим фланги!
Батурин с артиллеристами Васильевым и Петровым отправился выкатывать пушку. Конечно, в темноте стрелять из гаубицы глупо, но если постараться не лупить по дворам, где могут засесть свои, а накрыть снарядами дороги — должно помочь.
Слаженный заградительный огонь нескольких пулеметов остановил лаву, конный отряд рассосался по узким улицам и переулкам Лбищенска.
Гаубица выкатилась на центральную улицу одновременно с чепаевским драндулетом. Чепаев с Петькой и каким-то сопливым красноармейцем — видимо, из курсантов — выгрузили ящик с оружием, Козлов отогнал «форд» на пару сотен шагов к северу и перегородил дорогу.
— Сколько нас? — спросил Чепаев у Батурина.
— Около сотни, перекличку делать некогда.
— Ладно, давайте зададим им перцу, любись они конем. Васильев, Петров — кройте все северное направление, там уже никого из наших нет. Кто спасся, если не дураки, сами нас найдут. Станковый пулемет тоже развернуть на север и держать тыл во что бы то ни стало! Патронов не жалеть, белых не больше тысячи, мы их разобьем, не будь я Чепай! Остальные — за мной, в атаку, марш!
Сплошная стена огня накрыла северную часть станицы. Мирное население давно сидело по подвалам и молило Бога, чтобы все скорее закончилось.
Бог был на стороне мирного населения, финал уже близился.
Белые испугались.
Отряд Чепаева быстро перешел в контрнаступление и почти вытеснил южную группировку казаков из Лбищенска.
Лёньке было весело. Он проявлял чудеса меткости и реакции, с каждой минутой бил все точнее и быстрее. Он грыз ореховый приклад карабина, оставляя клыком царапину всякий раз, когда снимал очередного казака. Тридцать шестой. Тридцать седьмой. Тридцать восьмой.
— Бедовый, звать-то тебя как? — спросил Петька. — А то все «шпион», «шпион»!..
— Лёнька я, Пантелкин, из Тихвина.
— Даже не слыхал никогда. Большой хоть город?
— Побольше, чем эта дыра.
— Почему дыра? Здесь ведь тоже люди живут.
— Здесь они умирают.
— Твоя правда. Вон того, у бруствера, сними.
Есть. Тридцать девятый.
Белые все реже высовывались из укрытий и предпочитали дальний бой ближнему. Солнце уже показалось из-за горизонта, окрасив станицу в нежно-розовый, а они все никак не могли занять южных окраин.
У чепаевцев заканчивались патроны. Все реже строчили пулеметы, прикрывающие тыл, замолчала гаубица, контратака начала захлебываться, потому что стену огня нечем было обеспечить.
К восьми утра огонь с позиций белых вдруг прекратился.
— Так, братцы, — Чепаев собрал вокруг себя отряд. — Сейчас у нас есть хорошая возможность раздавить всю южную группировку, главное, не давать им передохнуть. Идем в штыковую. По моей команде…
— Чепаев, ты меня слышишь? — послышался голос Белоножкина.
— Слышу, слышу, — отозвался Чепаев и спросил у Лёньки: — Это тот, что меня в избушке прихлопнуть пытался?
— Он самый.
— Настырный, любись он конем.
— Чепаев! — крикнул Белоножкин. — Отдай Льва, и я тебя отпущу.
— А где твой
Белые помолчали.
— Полковник Бородин убит. Я теперь за него.
— Так я и тебя прихлопну, малой! Дырку от бублика ты получишь, а не Льва.
— Чепаев, вас не больше сотни, нас — почти тысяча. Я тебя прощу, иди на все четыре стороны, никто вас не тронет, хоть к Махно, хоть к большевикам, только Льва оставь. Не нужен он тебе.
Чепаев хотел что-то крикнуть, но вдруг передумал и снял с шеи талисман.
— Чепай, — нерешительно спросил Петька. — Может, ну его, этого Льва? Отдай, авось не обманут.
— Обманут, Петька. Я бы точно обманул, любись оно конем.
— Зачем мы им? Им только эта бирюлька нужна, — удивился Лёнька.
Чепаев горько усмехнулся.
— Нам эта бирюлька жизнь спасла. Да только все равно не в ней дело, а в том, кто ее получит. Загребут белые — победят красных, и снова все по-старому начнется. Большевикам достанется — они со своей мировой революцией не только нашего крестьянина в гроб вгонят, но и всех прочих крестьян тоже.
— А ты? Ты же справедливый! — попытался возразить Петька.
— Посмотри, Петруха, сколько я той справедливостью народа загубил. Своих же под удар подставил. И твоих тоже. Фурман-то, наверное, обозлится на нас за самоуправство такое.
— Но мы же можем победить!
— Можем, да страшно мне. Давит меня этот Лев, хочет, чтобы я все время его носил. А если все время носить, война не кончится. Кто из вас хочет всю жизнь воевать? Нате, заберите!
Петька взять талисман не решился и даже отодвинулся от Чепая. Остальные тоже.
— Вот так-то, любись оно конем. И я не хочу. Потому у нас с вами один выход — победить и бежать отсюда, куда глаза глядят.
— У нас патроны кончились, Чепай.
— Надо идти в штыковую.
Пока бойцы и командир препирались, Лёнька нащупал в кармане талисман Перетрусова. Он хорошо помнил, как требовал Петух послушания, как хотел полностью подчинить себе внутренний Лёнькин голос. Каково же Чепаю? Каково это — отвечать за всех, особенно, когда отвечать не хочется?
Беги к реке, садись в любую лодку и греби отсюда, пока весла не сотрутся, вспомнил Лёнька приказ Петуха. Спасение — в реке. В степи их точно перебьют. На юг идти нельзя, там белые, на север тоже — там красные. А за Уралом можно затеряться.
— Может, нам лучше к реке? — спросил Лёнька.
Все посмотрели на него.
Петька сказал:
— А бедовый-то наш дело говорит. За рекой оторваться можем.
Чепай испытующе посмотрел на Лёньку:
— Молодец, шпион. Коли живы останемся — придумаю, чем тебе отплатить.
Откуда в красных столько силы и дерзости, Белоножкин понимал. Не понимал он другого — как долго его отряд сможет выдерживать этот натиск.
Северная группа никак не могла пробиться через заградительный огонь чепаевцев. С небольшим отрядом подхорунжий обогнул станицу с запада, добрался до южан и ужаснулся: убитыми и ранеными южная группировка потеряла уже бóльшую свою часть — триста человек. Если учесть, что на севере потери перевалили за сотню, то чепаевцы почти уравняли шансы.
В голове Белоножкина крутился давешний разговор с покойным Бородиным — нельзя оставаться в Лбищенске после штурма. Как в воду смотрел, мерзавец дохлый. Шесть сотен бойцов не удержат плацдарм, если красные захотят его отбить. Не удержат они его и сейчас, если у красных осталось хоть немного патронов.
Подхорунжий надеялся только на хитрость и чудо.
В восемь утра казаки по приказу Белоножкина прекратили огонь. Сам подхорунжий вступил в переговоры с Чепаевым, ожидая, пока его люди на северном рубеже установят «льюисы» на высоких точках, по примеру того «максима», что так эффективно работал с голубятни ночью. Все-таки Чепаев, несмотря на свою подлость и отчаянное невежество, оказался достойным противником. У него было чему поучиться.
Кроме того, наиболее удачливые из ночных диверсантов должны были прорвать тыл красных и попробовать развернуть гаубицу на Чепаева — боеприпасы на складах, захваченных в северной части станицы, имелись в предостаточном количестве.
Пулеметы собирались поднять и на южной стороне, на старую пожарную каланчу. Для этого пришлось отправить команду еще дальше на юг, чтобы их не заметили со стороны красных. На юге команда спустится к Уралу, пройдет под прикрытием высокого берега, поднимется на каланчу, и вот тогда можно будет заново разыграть партию.
— Чепаев, на что ты надеешься? — тянул время Белоножкин. — Думаешь, к тебе из Сломихинской помощь придет? Забудь, Чепаев, не придет! Сегодня утром у вас в штабе прямая линия сработала, и какой-то Попов сказал, что часть взята под контроль чрезвычайной комиссией, еще вчера. Ты меня слышишь? Чепаев? Отдай Льва, я тебе слово офицера даю, что отпущу.
Со стороны красных послышался обидный смех.
— Чего ты ржешь?
— Подхорунжий слово офицера дает?! Ха-ха-ха! Курица не птица, прапорщик — не офицер. Утрись своим словом, сопляк.
— Я сам вырву тебе кишки, Чепаев. Жди меня!
Снова обидный смех.
Черт, да сколько можно возиться с этими пулеметами? Все нужно самому делать! На часах уже девять, хотя по плану Лбищенск вместе с Чепаевым должны были лежать у ног победителей с четырех часов.
Как бы в ответ на проклятия командира, с каланчи сделал несколько пристрелочных выстрелов «льюис». Ответом ему был ураганный огонь по позициям красных с северного рубежа. Бухнула пушка, и снаряд упал слева от залегшего отряда Чепаева. Послышались крики, стоны и проклятия.
— Ага, сукины дети! — захохотал Белоножкин. — Получили? Получили? Бей их, ребята, никуда они от нас…
В следующий момент голос подхорунжего сорвался.
Отряд Чепаева встал во весь рост. Строевым шагом по пересеченной, изрытой взрывами местности войско мужиков, которые до революции в руках ничего, кроме вил да грабель, не держали, шло так, как по плацу не каждое элитное подразделение пройдет. Они шагали строго на восток, к каланче, с которой палил «льюис».
Чепаевцы не кричали «ура», не пригибались, не уворачивались от свинцового града, которым поливали их сразу с трех сторон превосходящие по численности казаки. Бойцы Чепаева держали винтовки наперевес, штыками вперед, будто собирались раскатать каланчу по бревнышку и спустить в реку.
Который из них Чепаев? Который из них?! Убить Чепаева — и эта кодла, пьянь кабацкая разбежится, поджав хвост! Но все они были на одно лицо — небритые, чумазые, ободранные, многие — в одном исподнем, окровавленные, нецелые… и у всех на лицах была улыбка и презрение к смерти.
Сто метров прошли! Двести! Триста! Ни один не упал, несмотря на плотный огонь! Неужели все мажут?
Когда до каланчи осталось метров двадцать, самые нецелые бросились к ее основанию, и подхорунжий сразу понял, что сейчас произойдет.
Каланча окуталась дымом, потом до обомлевших казаков донесся гром нескольких взрывов. Когда дым рассеялся, каланчи не было.
— Они уходят к реке! — заорал, срывая голос, подхорунжий. — По коням! Догнать! Добить! Всех до одного!
Он первым вскочил в седло и пустил коня в галоп.
Свою ошибку Белоножкин понял, едва достиг берега. Обрыв был крутой, на лошадях по нему не спуститься. Чепаевцы меж тем преодолели большую часть пути. Арьергард красных, заметив фигуру на вершине обрыва, открыл огонь.
Когда подоспели остальные конники, чепаевцы уже отчаливали. Удивительно, что казаки умудрились не забыть станковый пулемет.
— Занять позицию, — скомандовал Белоножкин. — Пошевеливайтесь!
Лента долго не заправлялась в пулемет, и подхорунжий с досады застрелил заряжающего. Следующий вставил ленту с первого раза.
— Если переклинит патрон… — предупредил подхорунжий.
Патрон не переклинило, «максим» дал очередь и сразу потопил ялик с двумя красноармейцами. Тела унесло течением.
Река была быстрой. Половину лодок сразу утянуло на стремнину и повлекло вниз. Пока красные вставляли весла в уключины, их вновь накрыло прицельным огнем. Но они не паниковали и плыли на другой берег.
Вести прицельную стрельбу мешало не только течение, но и ветер. Задувало так, что, передумай красные грести на другой берег и начни сушить весла, их унесло бы, как на парусах.
Чем дальше отходили лодки, тем чаще мазали казаки.
Но Белоножкин не терял надежды найти Чепаева. Он внимательно изучал всех уплывающих и наконец увидел человека во френче и галифе, худого, с изможденным лицом, с опаленными волосами. Человек был ранен в живот, его товарищи по очереди зажимали рану руками. Их лодка рывками приближалась к противоположному берегу.
Белоножкин велел пулеметчикам сосредоточить огонь на этой лодке. С первой попытки удалось свалить одного из гребцов, но потом порывы ветра усилились, и как бойцы ни корректировали огонь, ни одна очередь больше не достигла цели. Подхорунжий был готов выть с досады.
Лодка затонула у самого берега. Четверо выживших вытащили из воды раненого в живот товарища и положили на песок, свернув под голову снятый с него френч. Потом начали разгребать песок рядом с телом.
Белоножкин не поверил собственным глазам. Сдох! Сдох, проклятый! Дотянулся Господь, покарал грешника!
— Чепай подох! — заорал он что было сил, но на том берегу его не было слышно, по крайней мере, ни один из копающих в мокром песке яму не оглянулся на беснующегося подхорунжего.
Когда яма была готова — неглубокая, с локоть, — четверо аккуратно уложили туда покойника и нагребли поверх курган. Наблюдавший за этим Белоножкин обратил внимание, что с мертвеца ничего не сняли, в том числе блестящий на солнце предмет.
— Лодку! — велел Белоножкин. — Немедля достать лодку.
Лодки не было. Чепаевцы отвязали их все и пустили в свободное плавание. Боже, как перебраться на тот берег? Лев там, только переплыви и выкопай тело!
Чепаевцы постояли с опущенными головами над курганом, потом побрели берегом на север.
— Лодку или плот! — продолжал требовать подхорунжий.
— Это делать надо, — сказал кто-то из казаков.
— Так делайте же, делайте, что вы стоите, как истуканы?! Делайте!
Казаки взялись за работу со всем возможным рвением и через несколько часов соорудили из разрушенной взрывом каланчи вполне годный плот. Он получился тяжелым, сталкивали его в воду вдесятером, и столько же потребовалось гребцов, чтобы им управлять. Одиннадцатым был подхорунжий.
Плот развалился, едва вышел на стремнину. Все соскочили в холодную воду и кое-как доплыли обратно.
У берега вытащили из воды потопленный ялик. В станице нашли лодочника, чтобы починил посудину. Старик работал весь день и всю ночь и починил-таки ялик, но ночью разразилась буря, вода в Урале поднялась на несколько вершков, и курган смыло вместе с телом.
В Ставку Верховного Правителя отправили сообщение, что Чепаев утонул, форсируя Урал.
Когда Богдан понял, что его новый приятель сам себя запер в окруженном казаками доме, то не на шутку перетрухнул.
Не за себя, за Лёньку. Предупреждал же. Петух был дан на хранение не геройствовать, а выгоду чувствовать, смысл происходящего улавливать.
Подхорунжий выкрикнул в рупор «Три!», и в небо унеслась красная сигнальная ракета. Один из казаков бросил в дом гранату. Не то бросил слабовато, не то стекло оказалось крепкое, но только окно граната разбила, а внутрь не попала, упала у стены и взорвалась.
Лошадь на крыльце испугалась, бросилась бежать.
А в узде испуганной животины застрял не кто иной, как Лёнька. Видимо, на роду ему написано не связываться с лошадьми. Как там в стихотворении, которое читали в деревенской школе? «И примешь ты смерть от коня своего»?
О смерти думать было некогда. Богдан визгливо выкрикнул:
— Чепая конь понес!
Казаки заметались. По плану нужно было штурмовать избу. Но кто-то крикнул, что Чепая несет конь. Что делать: продолжать штурм или наплевать на все и гнаться за конем?
К тому же с голубятни, на которую Богдан до сих пор не обращал внимания (хотя последние несколько депеш Ночкову он отправлял именно туда), начал стрельбу «максим». Белые сами оказались виноваты. Зачем было выпускать ракету, если сигналом к наступлению мог служить тот же самый взрыв гранаты или любой другой шум, поднятый в станице. Но нет, им захотелось ракету.
Она отлично осветила всю честную компанию, чем не преминул воспользоваться пулеметчик. Началась паника, беспорядочная стрельба кем попало по кому попало. Богдан прижался к своей лошади и негромко попросил:
— Выноси меня, кривая.
Лошадь не обиделась и пошла куда-то в сторону от перестрелки. Умная тварь, тоже жить хочет.
Вынести Богдана она не успела. Едва Перетрусов обрадовался, что спасся, его окликнули:
— Далеко собрался?
Перетрусов от досады даже плюнул.
— Я, между прочим, все правильно сделал, — сказал Богдан, не оборачиваясь. — Развязывай меня и отпускай, вы сами Чепаева профукали.
— Это был не Чепаев, — сказал Белоножкин.
— Да что ты? А кто тогда? Иван Федорович Крузенштерн? Развяжи меня, и я пошел. Деритесь сами.
— Нет, — сказал Белоножкин. — Формально ты обещание выполнил, но по сути — надул. Полковник потом сам с тобой разберется, а мне некогда. Усов, уведи этого мерзавца куда-нибудь, да запри хорошенько.
Богдана заперли, вернее, наглухо заколотили, в каком-то огромном свежем срубе без окон. Наружную стену украшала надпись, сделанная известью: «СДЕСЬ БУДИТ ИЗБА-ЧЕТАЛЬНЯ!» Даже часового не поставили для охраны, что для такого лихого бандита, как Богдан Перетрусов, было наихудшим оскорблением. Он решил, что покинет застенок во что бы то ни стало.
Но доски, которыми казаки заколотили вход, оказались слишком крепкими, стены — высокими, а плечи Богдана — слабыми. Скоб для крепежа казаки не пожалели.
Потянулись томительные часы ожидания. Бой в станице то затихал, то возобновлялся, и этот ритм даже начал навевать на Богдана сон. После сотой неудачной попытки вылезти по бревенчатым стенам наружу (добрался до пятнадцатого звена, нужно еще пять!) Перетрусов без сил упал на землю и посмотрел вверх.
Небо уже стало ярко-голубым. Солнца из-за стен видно не было, и слава богу, иначе здесь, внутри, случился бы настоящий ад.
Богдан только сейчас обратил внимание, как тихо стало вокруг. Выстрелы и взрывы умолкли, а после них казалось, будто ваты в уши напихали — никакие звуки не воспринимаешь.
Просто желая проверить, не оглох ли он, Перетрусов заорал во все горло.
— Че орешь, сейчас выпущу, — негромко сказал знакомый голос.
— Лёнька!
— Не ори, не дома. И дома тоже не ори, — прокряхтел Лёнька.
Послышался душераздирающий скрип дерева. Третья доска снизу начала дрожать, а потом отошла от стены.
— Уф! — выдохнул Лёнька. — Сороковкой зашили.
Лёнька оттянул доску на себя, Богдан уперся руками изнутри. Заскрипела, нехотя вылезая из бревна, вторая скоба.
— Все, бросай, я пролезу!
Лёнька взял Перетрусова за руку и вытащил наружу.
— Что, победили?! — спросил Богдан, отряхиваясь.
— Победили, — мрачно ответил спаситель. — Но не мы. Надо ноги делать, скоро сюда казаки придут.
— Стой! Ты куда? В ту сторону только степь, нас быстро догонят, к реке бежим!
Лёнька ответил уже на бегу, не оборачиваясь:
— Я после Ильина дня не купаюсь. Догоняй.
— Ты рехнулся! — сказал, округлив глаза, Богдан, когда увидел аэропланы. — Давай лучше лошадь угоним!
— Никаких лошадей! — резко ответил Лёнька. — Я уже накатался.
— Не полезу я в эту страсть! Что я, одичал, что ли?
— Не срамись!
— Ты управлять-то этой штукой умеешь?
Лёнька не умел, хотя некоторое представление о полетах у него было. Еще в Тихвине, работая в типографии, он читал все, что приносили в набор, в том числе брошюру об аэронавтике и устройстве летательных аппаратов. Лёнька мало что помнил, но Петух, которого он сжимал в кулаке, говорил, что это — реальный шанс спастись.
Они спокойно прошли на летное поле, пересекли три узкие полоски голой утрамбованной земли, накатанные аэропланами.
— Левый или правый? — спросил Богдан. Он решил, что пусть уж Лёнька, раз начал, закончит, а Петуха можно забрать потом.
— Левый, — уверенно сказал Лёнька. — Иди к винту.
— Почему я?!
— Потому что я знаю, что делать, а ты — нет. Крутанешь лопасть — и сразу в сторону, чтобы руки не отрубило. Понял?
Пилоты Ларионов и Кутько в это время под присмотром двух конных казаков хоронили убитых товарищей. Оба взопрели, и Кутько спросил у казаков:
— Может, подсобите?
— Работай давай. Не ты — так тебя.
— Мы пилоты, а не землекопы! Мы и так взяли на себя все, что могли!
— Не положено. Скажи спасибо, что только двоих хороните, там, у обрыва, сейчас вообще большую яму копают. Шутка ли — две с половиной тысячи ухлопали за ночь!
Две с половиной тысячи впечатляли. Кутько уже жалел, что после Сладковского не задушил Ларионова. После сел бы в «Ньюпор» — и улетел на все четыре стороны… хотя нет, Ларионова убивать было нельзя, в одиночку аэроплан завести сложнее. Вот потом…
У Ларионова в голове шевелились те же самые мысли — и еще пошловатый стих Северянина про ананасы в шампанском.
— Изумительно вкусно, искристо и остро… — вдруг сказал Кутько.
— Что? — спросил казак.
— Что?! — спросил Ларионов.
Звук, который натолкнул их на мысль о Северянине, напугал обоих.
— «Ньюпор»! — заорали пилоты, бросили лопаты и побежали к взлетной полосе, где вовсю стрекотал двигатель аэроплана. Казаки пустили лошадей в галоп.
— Вы куда? — крикнули казаки бегущим пилотам.
— Быстрее скачите вперед, кто-то завел аэроплан! — крикнул Ларионов. — Быстрее!
Казаки поняли и дали шпор лошадям.
Но у них было всего по одной лошадиной силе, а у двигателя французского истребителя «Ньюпор» — целых триста. Подпрыгивая на кочках и колдобинах, аэроплан пошел вперед, сначала медленно, потом быстрее, еще быстрее, еще…
Ручку на себя! Отрыв!
На какое-то мгновение у Лёньки сердце опустилось едва ли не до кишок. Но он взял себя в руки, выровнял начавший крениться аппарат и на бреющем пролетел над головами двух конников, размахивающих шашками.
— Да! — заорал он, и в рот набилось столько воздуха, что не проглотишь.
Пока он набирал высоту, сердце, выкарабкавшись из кишок, пело.
Богдан, сидевший сзади, на полет не обращал внимания. У него в ногах лежал огромный кожаный бювар, набитый чем-то твердым и тяжелым.
Бомбы, догадался Перетрусов. Это было странно — неужели бомбы возят в бюваре? Впрочем, интересно сейчас было совсем другое.
Он выглянул наружу. Под крылом летающей этажерки распласталась станица. Богдан ни за что не подумал бы, что она такая большая, целый город. Может, пока Лёнька набирает высоту, бомбануть напоследок? Прощальный подарок от атамана Перетрусова подхорунжему Белоножкину?
Предвкушая потеху, Богдан щелкнул бронзовыми замочками. Из-за рева двигателя и свиста ветра щелканья слышно не было, но Перетрусов знал, что они звонко щелкнули, отстегиваясь.
Внутри оказались кожаные мешочки, объемные и увесистые. Богдан не знал, радоваться ему или печалиться. Это были не бомбы, а монеты.
Вытащив один мешочек, бандит развязал горловину и выудил оттуда желтый кругляк. Двуглавый орел. Царский золотой червонец.
В бюваре лежали те самые двадцать пять тысяч золотом. Жаль, что не бомбы, но тоже хорошо. Богдан завязал мешочек, взвесил на руке и бросил вниз, на станицу.
— На кого бог пошлет, — сказал он и улыбнулся.
Пароход «Бретань» вышел из Гавра по расписанию и в Нью-Йорк добрался в положенный срок. Разношерстная публика высыпала на палубу и глазела на гигантскую статую женщины с шипастым венцом на голове и факелом в руке. Многие аплодировали.
«Бретань» была не шикарным океанским лайнером, а шустрым челноком, перевозящим людей за небольшие деньги в Новый Свет.
За большие деньги люди путешествуют, за последние — ищут новой жизни.
Два черных человека, благодаря труду которых пароход добрался до места назначения, ехали бесплатно. Один открывал топку, другой забрасывал лопатой уголь.
Их смена заканчивалась, они смертельно устали, но до полной остановки было еще далеко. Сейчас уголь кидает один, топку открывает другой. Потом они поменяются. И так — двенадцать часов кряду.
Они не имели права вылезать из трюма и любоваться океаном. Ели объедки с камбуза. Но не жаловались, хотя им все ужасно надоело.
Только когда очередная порция угля не долетела до топки и высыпалась под ноги открывающему, один черный человек сказал другому:
— Василий Иванович, может, хватит уже?
Василий Иванович опустил лопату и оперся на черенок.
— Ты прав, Петька. Хватит.
Полковник Бородин был убит шальной пулей, пытаясь спасти жизнь казаку во время штурма Лбищенска.
Подхорунжий Белоножкин по итогам операции получил внеочередное звание есаула и остался удерживать занятый плацдарм. Однако, как и предсказывал Бородин, долго удерживать Лбищенскую не получилось. Спустя два с половиной месяца, 20 ноября 1919 года, казаки были выбиты большевиками в ходе Уральско-Гурьевской наступательной операции. Уральскому казачьему войску пришлось весьма непросто в последующий год. В ходе отступления, постоянно преследуемые Красной Армией, казаки и их семьи гибли от голода, холода и болезней.
Александр Васильевич Колчак, осознав всю бесперспективность дальнейшего сопротивления, отказался от должности Верховного Правителя России в пользу генерала Деникина. Однако уйти ему не удалось — адмирал был предан союзниками и расстрелян без суда.
Комиссар Дмитрий Андреевич Фурман написал книгу о легендарном начдиве, изменив в фамилии героя одну букву, из-за чего потомству Василия Ивановича тоже пришлось поменять в метриках букву «е» на «а».
Командарм Фрунзе стал легендой и умер на операционном столе в мирное время, в 1925 году. Некоторые считают, что в его смерти виновен И. В. Сталин. Спустя полгода ушел из жизни и председатель ВЧК Дзержинский.
Лёнька Пантелкин с Богданом Перетрусовым посадили аэроплан недалеко от Уральска.
Тела Петьки и Василия Ивановича так и не были найдены.
Берлин, июнь 1942 года
К полуночи пошел дождь.
Улицы, и без того темные — в Берлине экономили электричество — залил чернильный мрак. Обитатели Пренцлауерберг — художники, поэты, музыканты — ложились спать позже прочих добропорядочных горожан, поэтому кое-где за реечными ставнями еще мерцали слабые желтые огоньки. Но мокрые мостовые были пусты, и никто не смотрел из окон. А если кто-то и выглянул бы на минутку, то все равно ничего не увидел за темно-серой завесой дождя.
На углу трехэтажного фахверкового дома грохотала старинная водосточная труба. Поток, вырывавшийся из ее жестяного горла, разбивался о тяжелые ботинки человека, чья массивная фигура в длинном черном плаще словно вырастала из стены дома. Брюки человека были мокры до колен, но он не обращал на это внимания. Он стоял совершенно неподвижно, ни на мгновение не отрывая взгляд от щедро поливаемой дождем безлюдной улицы.
Звука шагов он не услышал — слишком громко гремела жесть водостока. Впереди, за толстыми, как жгуты, струнами ливня темнота вдруг сгустилась еще больше, и бесформенная черная тень бесшумно поплыла к нему над мокрой мостовой.
Человек ощутил беспокойство. Не страх — организация, в которой он служил, сама была олицетворением ужаса — но словно бы покалывание в кончиках пальцев, предупреждавшее о скрытой опасности. Тень, приближавшаяся к нему, скользила над лужами, как привидение в фильмах Фридриха Мурнау. Человек любил фильмы о вампирах и привидениях, хотя никому в этом не признавался. В редко выдававшиеся свободные вечера он ходил в кино на старые немые картины, и там, в темном, полупустом зале, иногда чувствовал такой же щекочущий нервы холодок. Вот только этот призрак был не киношным, сделанным из папье-маше и тряпок, а настоящим.
Он усилием воли подавил нарастающую тревогу и, отлепившись от фахверковой стены, шагнул навстречу черной тени.
— Господин Юкио Сато?
Плывшая к нему тень остановилась, тут же потеряв всю свою таинственность. Под дождем стоял невысокий, сутуловатый старик в странном черном одеянии и войлочных туфлях. У старика было сморщенное круглое лицо, напоминавшее печеное яблоко, редкие седые волосы, налипшие на мокрый лоб, узкие азиатские глаза и длинные негустые усы. В руках он держал длинную деревянную палку, изукрашенную затейливым орнаментом.
Все это человек, заступивший старику дорогу, рассмотрел и запомнил за считанные секунды — он был профессионалом. Прежде, чем азиат открыл рот, чтобы ответить, человек определил его рост (сто шестьдесят сантиметров), вес (пятьдесят килограммов) и расовую принадлежность (японец). Все сходилось с описанием, полученным им накануне. Все, кроме…
При старике не было никакого багажа. Ни чемодана, ни сумки, ни даже мешка за спиной (допускался и такой вариант). Между тем, в ориентировке четко указывалось — Юкио Сато, садовник японского посольства — курьер, имеющий при себе некий ценный груз.
Старик смотрел на человека хитро прищуренными азиатскими глазами. По лицу его стекали крупные капли дождя.
— Звините, позаруста, — произнес он, нещадно коверкая слова. — Моя не понимать по-немецки. Совсем ничего не понимать.
— Господин Юкио Сато, — повторил человек в плаще. — Я криминалькомиссар гестапо Шефер. Мне хорошо известно, что вы прекрасно говорите по-немецки. Позвольте ваши документы.
Печеное яблоко сморщилось еще больше. Узкие плечи старика поникли под бесформенной черной курткой.
— Моя не понимать, — жалобно повторил старик. Потом забормотал что-то на языке, которого Франц Шефер не знал. К тому, что курьер начнет валять дурака, офицер тайной полиции был готов. Он положил руку на расстегнутую кобуру и произнес лязгающим голосом:
— Документы!
Старик вздрогнул и сунул руку за отворот своего странного одеяния. Покалывание в пальцах усилилось. Шеферу потребовалось мгновение, чтобы сомкнуть их на рукоятке «Вальтера» и еще одно — чтобы начать вытаскивать пистолет из кобуры.
— Позаруста, — едва не плача, проговорил старик. Он действительно извлек из-за пазухи какие-то мятые бумаги и теперь протягивал их офицеру. Шефер с облегчением разжал пальцы, и «Вальтер» скользнул обратно в кобуру.
Документы, насколько мог судить криминалькомиссар, были в порядке — аусвайс с фотографией, разрешение на выезд из Берлина, письмо на бланке японского посольства, заверявшее, что податель сего, герр Юкио Сато, является подданным японского императора, и требовавшее в случае любых недоразумений рассматривать их в присутствии консула… Но Шефер и не ждал, что документы окажутся подложными.
— Вам придется поехать со мной, — произнес он, аккуратно складывая бумаги и пряча их в карман плаща. Глаза криминалькомиссара ни на мгновение не отрывались от старика.
Сато вежливо поклонился и сделал шаг назад.
— Гоменасай, Шефер-сан…
На этот раз даже не владеющий японским криминалькомиссар все понял. В следующую секунду ствол «Вальтера» уже смотрел в грудь старика.
— Без глупостей, — рявкнул гестаповец. — Руки за спину!
Его зычный голос перекрыл шум бьющего из водосточной трубы потока. За углом тут же взревел мощный мотор и на перекресток выехала большая черная машина, осветив своими фарами замерших друг напротив друга людей. Свет бил из-за спины Шефера, превращая его в вырезанную из черного гранита фигуру, и слепил старика. Гестаповцу показалось, что один глаз Сато отсвечивал голубым, а другой — зеленым.
Дверцы «Хорьха» хлопнули одновременно. Шеферу не было нужды оборачиваться — он и так прекрасно знал, что происходит за спиной. Эрих и Герхард приближались к нему, держа в руках пистолеты. На старика было направлено три ствола. Только безумец мог попытаться спастись бегством в такой ситуации. Безумец или самоубийца.
Юкио Сато оказался безумцем.
Он разжал пальцы и уронил посох на мостовую. Посох почему-то падал очень медленно. Шефер отчетливо видел, как разбиваются о его полированную поверхность маслянистые капли дождя. За долю секунды до того, как посох коснулся асфальта, носок войлочной туфли старика поднырнул под его широкий набалдашник и подбросил палку вперед и вверх. Криминалькомиссару показалось, что локоть ему раздробила пуля. «Вальтер» выпал из повисшей плетью руки и плюхнулся в лужу.
— Огонь! — крикнул Шефер срывающимся голосом.
И он, и его подчиненные получили самые строгие инструкции — во что бы то ни стало взять Сато живым. Поэтому Эрих и Герхард открыли стрельбу, целясь старику в ноги. Но там, где еще мгновение назад стоял садовник японского посольства, уже никого не было.
Черная тень взвилась на полтора метра вверх. Странное платье старика развернулось, как крылья гигантской летучей мыши. Послышался то ли треск, то ли хлопок, в лицо криминалькомиссару ударил сильный порыв ветра. Он успел услышать, как смачно выругался выросший в доках Гамбурга Герхард, а в следующий миг что-то врезалось ему в лицо и отшвырнуло на несколько шагов назад.
Криминалькомиссар Франц Шефер весил двести десять фунтов и занимался греко-римской борьбой. В спортзале гестапо он шутя удерживал на расстоянии вытянутой руки двух дюжих оперативников. Свалить его с ног было очень непросто, но тщедушному старику-японцу это удалось.
Удар, по-видимому, был нанесен ребром стопы, обутой в войлочную туфлю, и пришелся криминалькомиссару в переносицу. Минуту Шефер тупо сидел в луже, пытаясь найти в себе силы подняться и продолжить схватку. Где-то рядом гремели выстрелы, визжали рикошетящие о стены домов пули, отчаянно матерился Герхард. Потом все неожиданно стихло, и Шефер подумал, что его подчиненные все-таки подстрелили Сато.
Кто-то подбежал к криминалькомиссару сзади и, просунув руки под мышки, помог ему встать. Ноги у Шефера были как ватные.
— Господин оберштурмфюрер, вы в порядке? — в голосе шофера Вилли звучала неподдельная забота. Вилли служил в СД, и обращался к Шеферу так, как было принято в Службе безопасности. Криминалькомиссар открыл рот, чтобы сказать: «Да», и его вырвало прямо на мостовую. В голове вспыхнул разноцветный фейерверк.
— Где… японец? — прохрипел он, вытирая рот мокрым рукавом плаща.
Вилли вытянулся по стойке смирно.
— Не могу знать, господин оберштурмфюрер. Я, согласно вашему приказу, контролировал перекресток.
— Пойдем, посмотрим, — выдавил из себя Шефер. В свете фар «Хорьха» был виден его «Вальтер», валявшийся у водосточной трубы. Преодолевая тошноту, криминалькомиссар наклонился и поднял пистолет левой рукой — правая по-прежнему его не слушалась.
Первым они обнаружили Герхарда. Тот лежал навзничь, глядя в черное небо, и дождь стекал по его широкому красному лицу, как будто инспектор плакал. Криминалькомиссар присел и пощупал пульс — пульса не было.
— Вилли, — каркнул Шефер, — пистолет с предохранителя!
— Слушаюсь, господин оберштурмфюрер, — голос шофера дрогнул. — Как же это он его?…
«Хотел бы я знать», — мрачно подумал Шефер. Поверить в то, что безоружный садовник японского посольства убил одного из лучших инспекторов четвертого отдела гестапо, было почти невозможно. В тридцать седьмом Герхард в одиночку взял банду налетчиков, грабивших провинциальные банки — отморозков, убивших кассира и двух полицейских. Одному бандиту он сломал руку, второго отправил в нокаут, третьему раздробил коленную чашечку. И вот теперь погиб от руки какого-то вшивого япошки?..
— Господин оберштурмфюрер! — воскликнул Вилли. — Здесь Эрих!
Эрих, судя по всему, продержался несколько дольше. Хороший стрелок, он не любил рукопашных схваток, предпочитая огневой контакт на расстоянии. По-видимому, он преследовал Сато, двигаясь короткими перебежками по левой стороне улицы. У крыльца увитого виноградом дома, который, судя по вывеске, был студией художника, погоня Эриха закончилась. Он полулежал на каменных ступенях, безвольно откинув руку с пистолетом. Судя по неестественно запрокинутой голове и посиневшему, как у утопленника, лицу, ему переломали шейные позвонки.
«Невероятно, — сказал себе Шефер. — Эрих не мог подпустить японца так близко. Если только… если только он не спрыгнул на него сверху…»
Криминалькомиссар поднял глаза. Над крыльцом студии возвышалась поддерживаемая двумя выраставшими из стены кариатидами крыша — треугольный, стилизованный под античность козырек. Наметанный глаз Шефера сразу же определил ее высоту — три с половиной метра. Как, черт возьми, проклятый японец на нее забрался?
«А главное, где он сейчас?»
Будто в ответ на его немой вопрос, в дальнем конце улицы вспыхнули фары автомобиля.
Шефер зачем-то поправил воротник плаща и, по-прежнему держа пистолет в левой руке, пошел на свет.
Улица имела в длину двести пятьдесят шагов — это Шефер установил еще накануне, готовя план операции. От тела Эриха до второй машины — роскошного «Майбаха-SW42» — криминалькомиссар насчитал сто двадцать шагов. Он шел очень осторожно, каждую секунду ожидая нападения из темноты, но так ничего и не дождался. Улица была пуста, как и полчаса назад, когда Шефер ожидал появления Сато на углу. Чертов садовник словно бы растворился между струями неослабевающего дождя.
«Майбах» выполз из бокового переулка, превратив улицу в мышеловку. Чтобы проскользнуть мимо машины, Сато нужно было превратиться в невидимку. Но невидимки бывают только в фантастических романах. Теоретически, японец мог уйти через люк водостока — таких на улице насчитывалось пять, но криминалькомиссар еще вчера позаботился о том, чтобы их решетки были плотно заварены. Либо же, хмуро сказал себе Шефер, у него где-то здесь есть сообщник…
Стекло «Майбаха» медленно поползло вниз, открыв небольшую — чтобы не заливал дождь — щель.
— Садитесь, комиссар, — приказал чей-то хрипловатый голос. — Быстрее!
Шефер распахнул дверцу машины и по-медвежьи забрался в салон. Там пахло кожей и терпкими парижскими духами. На водительском сиденье, сидел бритый наголо громила в форме СС с петлицами шарфюрера. Когда Шефер открыл дверцу, бритый повернулся и смерил его недобрым взглядом маленьких глазок.
— Спокойно, Фрицци, — сказал хрипловатый голос. — Это свой.
«Как собаке», — подумал Шефер. Бритый Фрицци, однако, воспринял команду, как должное — видимо, был хорошо выдрессирован. Он отвернулся и уставился в лобовое стекло, по которому с неприятным звуком скребли автомобильные «дворники».
— Докладывайте, комиссар!
Шефер поморгал, привыкая к царившей в машине полутьме. На широком диване «Майбаха», в полуметре от него, сидела женщина в черной форме, почти сливавшейся с черной кожей салона. Духами пахло именно от нее.
— Мы упустили Сато, — сгорая от стыда, проговорил криминалькомиссар. — Двое моих лучших людей мертвы. Убиты. Это не человек, это дьявол, штандартенфюрер!
Женщина молчала.
— Почему вы не предупредили, что он так опасен?
Разговаривать в таком тоне с штандартенфюрером СС не стоило, но Шефер был уверен, что после позорного провала операции ему в любом случае придется уйти в отставку, и не боялся показаться невежливым. К его удивлению, женщина не осадила его. Извлекла из кармана мундира серебряный портсигар с затейливой монограммой, щелкнула крышкой. Длинные пальцы пианистки вытащили из портсигара тонкую сигариллу. Вспыхнул огонек зажигалки, выхватив из темноты узкое породистое лицо с большими влажными глазами. Шефер, несмотря на весь драматизм ситуации, почувствовал яростное желание схватить сидевшую напротив женщину, стиснуть ее в объятиях так, чтобы хрустнули кости, впиться поцелуем в накрашенный темно-пурпурной помадой рот. Желание совершенно безумное, учитывая тот факт, что от прекрасного штандартенфюрера СС зависела сейчас если не жизнь, то карьера криминалькомиссара.
— Как были убиты ваши люди? — отрывисто спросила женщина.
Вопрос ошеломил Шефера, и он немного помедлил, прежде чем ответить. Совсем чуть-чуть, но этого оказалось достаточно, чтобы вывести его собеседницу из себя.
— Ну же! — прикрикнула она. — Вас что, контузило, комиссар?
— Эриху сломали шею, Герхарда… не знаю. Патологоанатом разберется.
Его ответ как будто удовлетворил женщину. Она глубоко затянулась и выдохнула ароматный дым прямо в лицо криминалькомиссару.
— Вы видели, куда делся японец?
— Нет, штандартенфюрер. Я прикажу прочесать улицу. Возможно, он скрылся в одном из домов. Мне потребуется время, чтобы вызвать команду с Потсдамер-платц. Если только он не умеет летать, ему не уйти…
Женщина коротко хохотнула. Снова сверкнули влажные оленьи глаза.
— А если умеет?
Шефер смешался.
— Простите?..
— Ничего, комиссар. Вы разговаривали с Сато?
— Я приказал ему предъявить документы и следовать за мной. Он лопотал что-то на японском, прикидывался, что не понимает по-немецки…
— Что он держал в руках?
Шефер с запозданием понял, что подвергается самому настоящему допросу. Такому, как в подвалах на Потсдамерплатц, где располагалась штаб-квартира берлинского гестапо. Только вместо электрической лампы, бьющей в глаза резким светом, здесь был таинственно мерцающий огонек кубинской сигариллы.
— Посох, штандартенфюрер. Такую длинную резную палку с набалдашником на конце.
Женщина недовольно поморщилась.
— Посох… нет, это не то. Что еще у него было с собой?
— Ничего. Я специально обратил на это внимание, помня, что вы говорили мне о курьере. Но старик не имел при себе ни сумки, ни даже котомки.
— Понятно, — оборвала его женщина. Она о чем-то напряженно думала, покусывая спелые губы. — Курьера вы упустили, предмет не обнаружили…
— Какой предмет, штандартенфюрер? — не сдержался Шефер, и тут же пожалел о том, что задал этот вопрос.
Женщина посмотрела на него, и на этот раз взгляд ее не предвещал ничего хорошего.
— Никакой, — медленно ответила она. — Вы же не обнаружили никакого предмета, комиссар?
— Так точно, — Шефер вновь ощутил покалывание в кончиках пальцев. Только на этот раз опасность исходила не от таинственного старика-садовника, оказавшегося безжалостным убийцей, а от красивой женщины, сидевшей напротив.
Молчание повисло в салоне, как грозовая туча. Шефер физически чувствовал, что в эти секунды решается его судьба. Наконец, колючие огоньки в глазах женщины погасли, и она спросила прежним деловым тоном:
— Вы видели, откуда появился Сато?
— Нет, штандартенфюрер. Дождь, плохая видимость. Он вышел прямо на меня…
— С этой стороны улица была перекрыта моей группой, — мягко сказала женщина. — Мы полностью контролировали этот участок, и уверяю вас, комиссар, японец здесь не проходил.
Шефер подумал. Голова после удара проклятого садовника соображала плохо, но сложить дважды два было несложно.
— Значит, он вышел из одного из домов. И, вероятно, туда же и вернулся.
Женщина опустила стекло и выбросила недокуренную сигариллу в дождь.
— Проверьте эту версию, комиссар, — теперь в ее голосе слышалась усталость. — Пусть гестапо потрясет здешних обывателей. О результатах доложите мне лично.
— Есть, штандартенфюрер, — обескуражено проговорил Шефер. Кары небесные, которых он ожидал, явно откладывались на неопределенное будущее, и это окончательно сбило его с толку.
— Можете идти, — нетерпеливо сказала женщина. — Завтра представите рапорт.
Шефер полез наружу, впустив в пропахший духами салон «Майбаха» немного дождливой свежести. Когда дверца автомобиля захлопнулась за ним, женщина произнесла вполголоса, ни к кому особенно не обращаясь:
— Мюллеру мало оторвать голову.
Если бы Шефер присутствовал при этой сцене, он бы очень удивился. Потому что на реплику женщины отреагировал бритый шарфюрер СС Фрицци, которому полагалось играть роль бессловесного сторожевого пса.
— Почему, Мария?
Шефер удивился бы еще больше, увидев, что женщина охотно отвечает своему псу, имеющему наглость называть ее по имени.
— Потому что он убедил рейхсфюрера выделить для этой операции своих костоломов. Два гипнотизера из команды доктора Хирта и один боец твоего уровня взяли бы Сато живым и невредимым. И с предметом в придачу.
— Этот предмет действительно позволяет ему перепрыгивать из одного места в другое? — в голосе Фрицци звучало неподдельное любопытство.
Мария фон Белов ответила не сразу.
— До сегодняшнего дня я не была в этом уверена. Но он появился ниоткуда и ушел в никуда. Этому должно быть какое-то разумное объяснение. Я вижу только одно — предмет действительно у него, и он действительно обладает огромной мощью.
Она с силой хлопнула ладонями по коленям.
— Из-за тупицы Мюллера мы провалили операцию. И к тому же спугнули Сато. Теперь выследить его будет в тысячу раз сложнее.
— Что будем делать, Мария? — спросил Фрицци. Если бы опытный криминалькомиссар слышал, с какой интонацией задан этот вопрос, он окончательно убедился бы, что женщину и ее охранника связывают не только служебные отношения.
— Мне придется доложить фюреру о провале. Гнев фюрера падет на меня, это неизбежно. Но я постараюсь убедить его в том, что работа с предметами должна быть поручена специальным командам «Аненербе». Это единственный выход.
Мария фон Белов, личный адъютант Адольфа Гитлера и первый заместитель руководителя общества «Наследие предков» Вольфрама Зиверса, откинулась на подушки и прикрыла глаза. Перед ее мысленным взором предстал маленький тщедушный японец, державший в руках отлитую из серебристого металла змею.
— Поехали, Фрицци, — скомандовала она. — У нас мало времени. К обеду мы должны быть в Вевельсбурге.
Где-то под Винницей. Июнь 1942 года
Тарас с самого начала знал, что с этого задания не вернется. Ночью ему приснился Бог. Бог плыл высоко в небе, огромный, золотой, похожий на невесомую статую. С ног Бога свешивались почти до земли живые цепочки из людей — мужики, бабы, солдаты в вылинявшей на солнце форме, босоногие детишки. Тарас во сне подпрыгнул и обхватил худые лодыжки какого-то деда, пролетавшего совсем невысоко над ним. Некоторое время они плавно летели над полем, и Тарас удивлялся, как это Богу не тяжело тащить такую ораву людей. Но тут Бог начал подниматься выше и выше, Тарас испугался и разжал руки. Он упал в мягкий стог сена и некоторое время лежал неподвижно, глядя, как удаляется, исчезает среди облаков сверкающая золотая фигура и уцепившиеся за нее люди-муравьи. Потом он проснулся и ясно понял, к чему был сегодняшний странный сон. Тарас брился, поглядывая в треугольный осколок зеркала, когда за спиной у него возник майор Кошкин. Особист, по своему обыкновению, передвигался бесшумно, но Тарас его засек: в осколке блеснули разбегавшиеся от надраенных пуговиц майора маленькие солнечные зайчики. Щегольства этого Тарас не одобрял: в лесу такие блестящие пуговицы ни к чему, только снайперов приманивать.
— Как настроение, Тарас Иваныч? — спросил Кошкин. Возможно, он рассчитывал, что у Тараса дрогнет рука и он порежется. Но Тарас ему такого подарка делать не собирался.
— Как у картошки, товарищ майор, — не торопясь ответил он.
Под козырьком майорской фуражки образовалась глубокая задумчивая морщина.
— Это как?..
— Если сразу не посадят, то потом обязательно съедят.
Морщина разгладилась.
— Ага, — сказал Кошкин. — Шутка такая, да?
Тарас не ответил — старательно добривал правую щеку.
— Это хорошо, что ты шутишь, Тарас Иваныч, — вздохнул майор. — Потому что, когда человек шутит, это значит, он оптимист. А оптимизму нам сейчас ох как не хватает…
«Кому это — нам?» — хотел спросить Тарас. Майор Кошкин появился в отряде неделю назад, но вел себя так, словно был с партизанами с самого начала — с горячих дней августа 41-го, когда немцы рвались к Киеву, не жалея ни людей, ни бензина. Тогда Тарас и пятеро парней из его роты как-то очень быстро оказались за линией фронта — немцы, уничтожив отступавший с боями полк, перекатились через немногих выживших, как волна перехлестывает через прибрежный валун, и ушли дальше на восток. Тараса и его бойцов приютили жители Озерищ — на пару дней, пока деревню не заняла подошедшая с запада немецкая часть. Староста в Озерищах оказался настоящим мужиком, а не сукой, как в иных местах. Немцам, само собой, кланялся — а попробуй тут не поклонись — но своих не выдавал. Может, потому, что те, кого он прятал, не были ни жидами, ни комиссарами — простые солдаты, такие же вчерашние крестьяне, как и он сам. Тарас, правда, уже десять лет не нюхал землю — как призвали в Красную армию в тридцать первом, так там и остался, застряв на нижней ступеньке служебной лестницы. «Вечный старшина», смеялись над ним в полку. Только где теперь этот полк?..
Вместе с Тарасом и его бойцами в лес ушли еще трое крепких озерищенских мужиков. А потом отряд стал расти, как на дрожжах — уже к зиме под началом Тараса было двести партизан. Спокойно жить фрицам не давали — нападали на деревни, где квартировали оккупационные части, убивали мотоциклистов, повесили двоих старост, очень уж преданно служивших немцам, пустили под откос несколько эшелонов с соляркой. Но и не наглели — Тарас своих людей берег. Немцы, конечно, охотились за ним, но без особого успеха. Выследили однажды бывшего агронома, тайком навещавшего в Пружанах жену. Агроном под пыткой рассказал, на каком из болотистых островков находится партизанский лагерь. Айнзатцкомада окружила островок в предрассветных сумерках. Тишина взорвалась лаем овчарок, лязганьем передергиваемых затворов и хриплыми командами на ломаном русском. А потом грянул еще один взрыв — на этот раз настоящий.
На островке действительно были вырыты землянки, под завязку набитые толом и артиллерийскими снарядами. Траншеи, ведущие к землянкам, были заминированы — Тарас использовал островок и как склад для взрывчатки, и как ловушку для врага. Пока айнзатцкоманда приходила в себя, подсчитывая убитых и раненых, партизаны подобрались к ним с тыла и открыли шквальный огонь из пулеметов. Агроном продал свою жизнь дорого. Тарас тогда пообещал себе, что, если доживет до победы, то обязательно добьется, чтобы агроному поставили в Пружанах памятник. Но теперь по всему выходило, что хлопотать о памятнике будет некому.
Майор Кошкин свалился им как снег на голову. Свалился буквально — его сбросили с парашютом с самолета, чудом прорвавшегося так глубоко за линию фронта. Красивый, статный, с круглым, всегда улыбающимся лицом, он вполне соответствовал своей фамилии. Был он, в сущности, неплохим парнем, что для особиста уже не так мало. Вот только Тарасу в отряде особист был нужен, как собаке пятая нога. Особенно с такими полномочиями, которые предъявил Кошкин.
— В Москве о вас знают, Тарас Иванович, — улыбаясь во все тридцать два зуба, сообщил майор. — И очень высоко ценят. Сам нарком внутренних дел товарищ Берия Лаврентий Павлович отметил успехи вверенного вам отряда в борьбе с фашистскими оккупантами. Можете гордиться!
«Было б чем», — мрачно подумал про себя Тарас, но вслух, разумеется, буркнул «Служу Советскому Союзу!». Все эти выверты были ему поперек горла — надо же, «вверенному вам отряду!». Кто его Тарасу вверял, когда он сам собирал его по крупицам? То, что в отряде не было комиссара, Кошкину не понравилось, но дураком майор не был, и настаивать на немедленном учреждении политотдела не стал. Однако намекнул, что с его, Кошкина, появлением в отряде появилась власть более высокая, чем сам Тарас.
— Меня же сюда не просто так прислали, Тарас Иваныч, — разливая привезенный из Москвы наркомовский спирт, втолковывал он партизанскому командиру. — Для вашего отряда имеется особое задание, государственной важности. Вы понимаете, конечно, что письменного приказа у меня с собой нет — если бы самолет сбили или я приземлился в расположении противника, такой приказ мог бы попасть в руки немцев. Так что придется вам поверить мне на слово.
— Посмотрим, — хмуро ответил Тарас. Проще всего было бы отвести майора к «окну» в трясине и без лишнего шума отправить кормить болотных гадов. Места глухие — до правды все равно никто не доищется. Но душегубство Тарасу претило. В конце концов, если в Москве действительно взяли на заметку его отряд, то рано или поздно сюда пришлют другого особиста. Не Кошкина, так Мышкина — хрен редьки не слаще. Поэтому он опрокинул стопку спирта и стал ждать, какую каверзу приготовил ему улыбчивый майор.
Каверза оказалась что надо.
— Вот здесь, — палец майора пополз по зелено-белой карте, — немцы всю зиму и весну вели строительство секретного военного объекта. Мы предполагаем, что речь идет о полевой ставке кого-то из высшего немецкого командования, не исключено, что самого Гитлера!
Тарас пригляделся. Аккуратно подстриженный ноготь Кошкина упирался в пустое зеленое пространство километрах в двадцати севернее Винницы.
— Вот здесь проходит шоссе Винница-Житомир, — объяснял между тем особист. — Здесь — железная дорога. Вот это — село Коло-Михайливка. Объект, который нас интересует, находится между ними.
— Знаю эти места, — неохотно сказал Тарас. — Туда немцы еще под Новый год столько сил подтянули, что комар не пролетит. На подлете собьют.
— Ну, а как ты думал, Тарас Иваныч? — майор дружелюбно подмигнул. — Если там сам Адольф засел?
— И что ты мне хочешь предложить, товарищ Кошкин? — без особого интереса спросил Тарас. Без особого — потому что и так догадывался, что услышит.
— Побеспокоить их надо. Прорваться к самой ставке, понимаю, тебе вряд ли удастся, но потрепать охранение — вполне. А лучше всего — взорвать электростанцию, она, судя по линии электропередач, должна находиться где-то тут. Быстро ударить — и отступить. Раствориться в лесах. Ясна задача?
Тарас угрюмо молчал. Задача была ясна — и так же ясно было то, что она совершенно невыполнима.
— На смерть посылаешь, майор, — проговорил он наконец.
Кошкин удивился — или сделал вид.
— О тебе, Тарас Иваныч, в здешних краях легенды рассказывают, — сказал он укоризненно. — Герой, мол, бесстрашный человек. А ты, оказывается, хочешь жить вечно?
Кому другому Тарас за такое сразу бы сунул в зубы — и хорошо, если один раз. Но майор Кошкин, подлюка, был как раз из тех, кому в зубы совать себе дороже. Разве что действительно отвести к трясине…
— Я-то что, — сплюнул он на пол землянки. — Людей жалко. Ни за что ведь пропадут.
Взгляд майора неожиданно стал жестким.
— А ты постарайся, чтоб не пропали! На то ты и лучший в области партизанский командир! А если, старшина, поставленная задача вам не по плечу, всегда найдется, кем вас заменить!
Старшиной Тараса не называли уже почти год. «Батька», «командир», «Иваныч», иногда «дед» — но о том, что он был старшиной, не вспоминали даже те, кто когда-то прятался с ним в озерищенских подвалах. А особист Кошкин, оказывается, откуда-то это знал. И осведомленность его, вкупе с издевательским переходом на «вы», Тарасу очень не понравилась.
— Ладно, — миролюбиво проговорил он, вытаскивая карту из-под железной руки майора. — Не гоношись, Кошкин. Я еще помозгую, как туда сподручней пробиться, может, чего путное и придумается.
Широкое лицо майора немедленно расплылось в белозубой улыбке.
— Вот это другое дело! Помозгуй, конечно, ты ж в этих краях царь и бог. Я, если чем смогу, тоже помогу, у меня тут — он похлопал себя по лбу — все данные авиаразведки. Рад, что не ошибся в тебе, Тарас Иваныч! Да что я, вот и товарищ нарком… товарищ Берия сразу сказал — Тарас Петренко не тот человек, который может струсить и не выполнить задания партии!
— Я беспартийный, — хмыкнул Тарас.
Кошкин пожал широкими плечами.
— Ну и что? Хочешь, хоть завтра примем тебя в партию. Соберем коммунистов, проведем партсобрание…
— Майор, — перебил его Тарас. — Я твое задание и так выполню. Ты мне только вот что объясни — на хрена это все нужно?
Кошкин перестал улыбаться и лицо его мгновенно закаменело.
— А чтобы боялись, гады! Чтобы не думали, что они на нашей земле хозяева! Чтобы сидели и дрожали, покуда их не раздавили, как вшей! Потому как они есть вши и гниды, и места им на советской земле нет. Я доступно объясняю, Петренко?
— Куда уж доступней, — сказал Тарас.
К операции они готовились неделю. Из семерых посланных в Коло-Михайливку пацанов-лазутчиков вернулось трое, да и тем не удалось подобраться к объекту ближе, чем на пять километров. Четверо, видимо, попали в руки немцев, и об их судьбе можно было лишь догадываться. Вернувшиеся рассказали, что Коло-Михайливка объявлена немцами особой зоной, для прохода туда требуется специальный пропуск, который после длительной проверки выдают в комендатуре. Так же, по слухам, обстоят дела и в ближайших селах.
Тарас целыми днями сидел над картами, чертил схемы, допытываясь у Кошкина, что ему известно о секретном объекте. Майор действительно хорошо представлял себе местность к северу от Винницы — видно, не врал про данные авиаразведки, хотя Тараса порой охватывали сомнения — ну, какая может быть разведка, когда фашисты плотно контролируют небо вплоть до Харькова? Как бы то ни было, Кошкин ему здорово помогал: подсказывал, где немцы проложили еще одну асфальтированную дорогу, где расположены зенитки, прикрывающие аэродром. Собственно, зенитки Тарасу были без надобности, хотя для общей картины и это иметь в виду не мешало. А вот то, что Кошкин откуда-то знал про установленные рядом с зенитными батареями мощные прожектора, оказалось очень кстати. Прожектор — злейший враг партизана. Он шарит своей желтой жадной рукой по притихшим ночным полям, безошибочно выхватывает тебя из спасительной темноты и превращает в мишень для пулеметчиков. Зная, где расположен прожектор, можно рискнуть подобраться даже к самому охраняемому объекту. В других обстоятельствах Тарас бы сердечно поблагодарил майора за такие ценные сведения — но не сейчас. Потому что, не будь Кошкина, он и думать бы не стал о том, чтобы соваться в самое логово врага.
В конце концов, план он придумал. Не то, чтобы блестящий, но вроде бы не самый глупый. Пройти под насыпью железной дороги до Пятничан, оттуда по глубокой заросшей балке уйти на Сосенки, и уже из Сосенок попробовать добраться до первого кольца ограждений загадочного объекта. Пробиваться за него Тарас отказался наотрез — если электростанция действительно находится там, где ее рисовал Кошкин, то ее несложно закидать гранатами и через ограду. А если нет, то пройдя вдоль забора, можно будет выйти к маленькому аэродрому у Коло-Михайливки, и устроить там хорошенький переполох. Самым сложным был, как всегда, отход. Отходить в любом случае придется с боем, но если избежать столкновения с крупными отрядами немцев, то шансы сберечь людей оставались. Кошкин, войдя в раж, вообще предложил захватить на аэродроме пару самолетов и улететь на них, но Тарас его тут же срезал: летчиков у него в отряде не имелось. О том, что немецкие зенитчики, скорее всего, тут же собьют захваченные самолеты, он майору не сказал — первого аргумента оказалось достаточно. А накануне операции особист его удивил — попросил выдать ему старую солдатскую форму без знаков различия.
— Тебе зачем? — не понял Тарас.
Кошкин сверкнул крепкими зубами.
— С тобой пойду, Тарас Иваныч. Не отпускать же тебя одного. Без пригляда, ха-ха.
Тарас покачал головой. Он ни разу не спрашивал майора, собирается ли тот принимать участие в операции — зачем? И так ясно, что особист, присланный самим наркомом, вряд ли будет лично лезть под пули. Выходит, ошибся…
Но вчера майор был бодр и весел, а сегодня, в день операции, выглядел задумчивым и хмурым. Да и в солдатскую форму не спешил переодеваться, по-прежнему щеголял в кителе с начищенными до блеска пуговицами и в полированных — бриться можно — хромовых сапогах. И оптимизма ему, видишь ли, не хватает…
— Ты, товарищ Кошкин, и не рад как будто, — сказал ему Тарас. — Или спал плохо?
Добрил подбородок, зачерпнул в ладони студеной воды из тазика и с наслаждением плеснул себе в лицо. Щеки защипало.
— Нормально. Я ведь, Тарас Иваныч, вот чего хотел… Шифровка мне пришла сегодня ночью. Из Москвы.
То, что у энкаведешника была с собой рация, Тарас, конечно, знал. Еще в первый день они с майором договорились — связь исключительно односторонняя. То есть принимать — принимай сколько душе угодно, а передавать не моги. Перехватят немцы, оцепят лес, подгонят черных СС — и нет отряда. Кошкину, может, все равно, а старшина Петренко за своих людей отвечает.
— И что тебе Москва говорит? — спросил Тарас. И снова, каким-то тайным чутьем, понял, что сейчас ему ответит майор. Так оно и вышло.
— Приказывает оставаться на месте, — фыркнул особист. — А в случае провала операции продолжать оперативную работу. А я им даже ответить ничего не могу!
«Как будто, если бы мог, стал бы с ними спорить», — хмыкнул про себя Тарас. Кошкин, будто прочитав его мысли, вскинул голову.
— А мне ведь позарез нужно с вами идти! Может, это шанс мой, такой один раз за всю жизнь дается!
— Какой шанс? Ты о чем, майор?
— Да неважно! — махнул рукой Кошкин. — В общем, так, товарищ Петренко. Я принял решение. Иду с вами. Но если вернемся живыми — ты об этом, пожалуйста, молчи. Как человека тебя прошу, ладно?
«А может, он и ничего парень, — подумал Тарас, вытирая бритву о полотенце и пряча ее в кожаный чехольчик. — Кто сказал, что раз особист — значит непременно сволочь?»
Вслух он сказал:
— Ладно, майор. Но если за пятнадцать минут не соберешься — выходим без тебя, ясно?
Конечно, ничего у них не получилось.
Не могло получиться. Вокруг Коло-Михайливки было сосредоточено столько сил, что прорваться к ней не смогла бы и танковая бригада. А Тарас взял с собой всего двадцать пять человек — правда, самых лучших. Вести больше посчитал неправильным — передвижение крупных групп легче засечь, да и стоявшая перед ним задача не требовала участия всех бойцов отряда. Потрепать врагу нервы можно и так.
Удивительным было скорее то, что им удалось добраться до Пятничан. По железной дороге время от времени проезжали патрули на дрезинах, но от них люди Тараса научились прятаться уже давно. Лежали в грязи, накрывшись зелеными плащ-палатками, пока лязг дрезины не затихал в отдалении. А потом оказалось, что в яблоневом саду на окраине Пятничан стоит зенитная батарея, о которой ничего не знал даже Кошкин, и по дорогам туда-сюда снуют мотоциклы с автоматчиками в черной форме. Тарас в бинокль разглядел, что погоны их сверху были закрыты клапанами.
— Это что за клоуны? — спросил он Кошкина. — На армейцев вроде непохожи. Гестапо?
Майор сплюнул.
— «Великая Германия», — ответил он. — Эсэсманы. Дерутся, как черти. Раньше их тут не было.
Тарас вновь подивился про себя осведомленности особиста, но говорить ничего не стал. Прикинул, что незамеченными мимо черных эсэсманов они к балке не проберутся, и решил двигаться на юг, к Бондарям. Повсюду на дорогах стояли усиленные посты охраны, но один боец из местных знал тропку через топи, которые немцы считали непроходимыми. До Бондарей добрались уже на рассвете, мокрые, вымазавшиеся в болотной тине, уставшие до свинцовой дрожи в ногах. Стоявшее на берегу реки село казалось вымершим — не мычали коровы, не пели петухи, не слышно было скрипа дверей и хлопанья раскрывающихся навстречу утру ставней. Партизаны осторожно заглянули в один дом — пусто, в другой — то же самое. Посреди села на столбе висела фанерная доска с криво намалеванными русскими буквами: «Всем жителям деревни явиться к 10.00 на берег для последующего переселения. Администрация». Над этой доской висела аккуратная жестяная табличка с ровной немецкой надписью: «Sonderzone. Schutzgebiet».
— Чего написано? — спросил Тарас у майора.
— «Особая зона, охраняется». Жителей выселили… — Майор повел головой, оглядываясь. — Интересно, где ж у них тут наблюдательный пост?
— Найдем, — буркнул Тарас. С обещанием он поторопился — где бы ни прятались фашистские наблюдатели, партизан они засекли первыми.
С двух сторон по бойцам хлестнули пулеметные очереди. Ревя мотором, выскочил из-под увитого виноградом навеса мотоцикл с коляской, помчался прямо на Тараса с Кошкиным.
Сидевший в коляске черный эсэсовец поливал их огнем из автомата.[106] В руке майора мгновенно оказался пистолет с коротким дулом, плюнул пламенем. Эсэсовец схватился за плечо и начал медленно выпадать из коляски. Секундой позже Тарас срезал водителя — мотоцикл проскочил мимо них и врезался в нарядный зеленый штакетник. Партизаны рассыпались по улицам села, ведя огонь по вторым этажам домов, где засели пулеметчики.
— Все, майор, — крикнул Тарас, на бегу стреляя в выскочившего из переулка рослого патрульного. — Надо отходить!
— С хрена ли! — рявкнул где-то за спиной Кошкин. — Сейчас этих сук в землю вобьем и дальше двинемся!
И вбили ведь! В Бондарях фашистов, к счастью, было немного — вряд ли больше дюжины. Тарас потерял пятерых своих людей, но из черных эсэсманов не ушел никто. Кошкин, легко раненый в руку, снова скалился во все тридцать два зуба.
— Теперь прямой дорогой на Коло-Михайливку! Отсюда до нее рукой подать. Дадим сволочам прикурить!
До Коло-Михайливки от Бондарей было действительно недалеко. Дорога поднималась на холм, ныряла в ложбину и вновь взбиралась в гору — вот и все дела. Беда в том, что по дороге двигаться нельзя было ни в коем случае, а по полям — можно, но только в темноте. Пошли через лес, надеясь выбраться из него уже где-то в окрестностях загадочного объекта. Не вышло — к полудню лес кончился, начались вырубки. Тарас осторожно взобрался на гребень, на котором когда-то росли высоченные красивые сосны, достал бинокль… и опустил его.
Все было ясно и без бинокля. По полю, лежавшему между вырубками и Коло-Михайливкой, двигались на него танки — штук десять. Легкие, вооруженные пулеметами, а не пушками, но — танки. А по бокам от танков шли черные эсэсманы, и было их за сотню. Лаяли, рвались с поводков овчарки. Рычали моторы. Плыли над полем густые облака пыли.
Выматерился неслышно подошедший сзади Кошкин.
— Уходить надо, — снова сказал ему Тарас. — Сомнут нас, майор.
Молчал особист, скрипел зубами от злости. Так ничего и не ответил Тарасу.
— Уходим, — приказал Тарас, вернувшись к отряду. — Идем к реке, будем перебираться на тот берег.
Там их и зажали — у самой воды. С одной стороны — прочесывающие лес солдаты с овчарками, с другой — обошедшие лесной массив легкие танки. А потом по реке подошли моторные катера и обрушили на партизан такой шквал огня, какого, наверное, не видели и в аду. Тарас ушел в камыши и оттуда подстрелил пулеметчика на одном из катеров, но на этом его счастье закончилось. Катер басовито ухнул в ответ, зеленая илистая вода перед самым лицом Тараса встала стеной и ударила его мокрой тяжелой ладонью. Небо качнулось над ним, а потом надвинулась непроглядная чернота.
Но он не умер.
Он понял это, когда пришел в себя на дощатом полу сарая. Ребра отзывались острой колющей болью каждый раз, когда Тарас пытался вздохнуть, глаза заплыли и почти ничего не видели.
Кто-то склонился над ним, взял за подбородок рукой в черной кожаной перчатке (кожа почему-то была очень холодной) и что-то пролаял по-немецки.
— Не понимаю, — хотел сказать Тарас, но только хрипло закашлялся. Ему показалось, что ребра по одному засовывают в мясорубку. Рука в перчатке брезгливо отдернулась.
— Он не понимает по-немецки, герр Доннер, — объяснил другой голос, жирный и вкрадчивый. — А по-русски ты понимаешь, большевистская сука?
Комната начала кружиться вокруг Тараса.
— Царицкий, — велел первый голос, — узнайте, что партизаны делали в Бондарях и зачем они пытались проникнуть в Коло-Михайливку.
— Слушаюсь, герр Доннер. Ты, гнида, очнулся? Отвечай, что вы забыли в Коло-Михайливке!
Тарас собрал все свои силы и постарался ответить четко:
— Маму твою мы там забыли, подкормыш немецкий… очень уж ей в последний раз со мной понравилось…
Очень тяжелый и очень твердый сапог врезался Тарасу в ребра, и спасительная тьма вновь накрыла его.
Второе возвращение к жизни было еще хуже. Теперь над ним стояли трое — потный толстяк в штатском, коренастый лысый амбал в военной форме гестапо и высокий костлявый офицер с серебряными молниями СС в петлицах. В руках у офицера был шприц.
— Сейчас вам станет лучше, — пообещал он и улыбнулся. — Намного лучше. Переведите ему, Царицкий. А когда вам станет лучше, мы поговорим, как добрые товарищи.
Толстяк перевел, елейно улыбаясь. Улыбка не мешала ему с ненавистью смотреть на Тараса.
— Тамбовский волк тебе товарищ, — прохрипел Тарас. Этого Царицкий переводить не стал.
— Закатайте ему рукав, — велел офицер. Потные пальцы коснулись предплечья Тараса, и того передернуло от отвращения. Тарас дернулся, но Царицкий с неожиданной силой припечатал его к полу. В голове сразу же зашумело.
— Не бойтесь, — дружелюбно сказал офицер. — Это даже не больно.
Игла скользнула под кожу, безошибочно нашла вену. Руке стало жарко, будто в нее вливали расплавленный свинец. Потом Тарас почувствовал, как боль его отпускает — сначала нехотя, цепляясь за каждый сантиметр тела, как защитники города бьются с превосходящими силами противника за каждый дом. Потом боль схлынула, унесенная теплой волной, и Тараса охватило давно забытое чувство блаженства.
Офицер приподнял ему веко, поглядел на расширившийся зрачок, и остался удовлетворен увиденным.
— Also, — произнес он приятным баритоном, — мне кажется, наш друг готов к разговору. Для начала давайте познакомимся. Меня зовут доктор Эрвин Гегель. А как зовут вас?
— Тарас, — проговорил Тарас, удивляясь тому, как легко и свободно выговариваются слова. — Тарас… Иванович… Петренко. Старшина Петренко.
— Отлично, Тарас… э-э… Иванович! Вы член партии большевиков?
«А твое какое собачье дело?» — хотел ответить Тарас, но вместо этого неожиданно для себя ответил:
— Я беспартийный.
— Wunderbar! — воскликнул доктор Гегель. — Давно вы в партизанах?
И снова Тарас не собирался отвечать фашистской твари, и снова почему-то ответил:
— Год уже… с прошлого августа.
— Большой у вас отряд?
— Двести пятьдесят человек.
«Остановись! — кричал где-то в мозгу Тараса перепуганный до смерти старшина Петренко. — Они вкололи тебе какую-то дрянь, и ты теперь будешь отвечать на все их вопросы! Ты же расскажешь им, где искать партизан на болотах, и про все пароли, и про связников в деревнях! Немедленно остановись!»
— Видите, штурмбаннфюрер, — улыбнулся доктор Гегель, поворачиваясь к лысому амбалу. — Пентотал натрия творит чудеса. И не нужно этих ваших средневековых штучек.
— Прекрасно, друг мой, — вновь обратился он к Тарасу. — О вашем партизанском отряде мы еще поговорим. А сейчас меня интересует, откуда вы узнали о «Вервольфе».
— О чем? — в голосе Тараса прозвучала растерянность, и Гегель сразу понял свою ошибку.
— Что вы искали в Коло-Михайливке?
— Объект… — слова продолжали изливаться помимо воли Тараса. — Секретный немецкий объект. Мы не знали, что это.
— Если вы не знали, то зачем он вам понадобился?
— Это было задание… задание…
— Кто дал вам задание, Тарас? — вкрадчиво спросил Гегель.
«Кошкин, — хотел ответить Тарас. — Майор Кошкин, будь он проклят… А ему дал задание лично товарищ Берия. Лаврентий Павлович Берия, нарком внутренних дел, правая рука товарища Сталина… И сейчас я расскажу об этом немецкой гниде… А ведь я даже не знаю, остался ли жив Кошкин, мать его за ногу…»
— Мать вашу за ногу, — отчетливо выговорил Тарас Петренко.
Он широко, до хруста в скулах, раскрыл рот, высунул язык, словно дразня доктора Гегеля, и со всей силой, на которую только был способен, сжал челюсти.
Ставка Адольфа Гитлера Wehrwolf под Винницей. Июнь 1942 года
Фюрер не любил пиво.
Кроме того, он не любил вино и шнапс. Все знали, что фюрер — трезвенник, не доверяющий тем, кто может пропустить среди дня рюмку-другую. Шнапс — ладно, в конце концов, только русские способны пить водку в такую жару. Да и без вина Эрвин Гегель сумел бы обойтись, хотя бокал ледяного рейнвейна иногда вставал перед его мысленным взором. А вот о пиве он по-настоящему мечтал.
Гегель замечтался и был немедленно за это наказан.
— Вы не слушаете меня, Гегель!
Голос Гитлера хлестнул его, словно кнут. Эрвин Гегель вскинул голову и бестрепетно встретил взгляд горящих черных глаз фюрера.
— Никак нет, мой фюрер! Вы говорили о необходимости усилить наше наступление на Кавказ, к нефтяным месторождениям Баку.
— Почему же вы сидели с закрытыми глазами?
Присутствовавшие за столом генералы смотрели на Гегеля с плохо скрываемым злорадством. Оберштурмбаннфюрер СС, да к тому же офицер Главного управления имперской безопасности[107] не мог рассчитывать на симпатии высшего генералитета. «Они все считают меня мясником, — подумал Гегель. — Конечно, сами они, эти надменные пруссаки, кровь не проливают. Для этого у них есть солдаты. Воевать, передвигая фигурки на штабных картах, легко — жизни тысяч людей превращаются в абстракцию. Но, господа в белых перчатках, что бы вы делали без тех, кому приходится выполнять грязную работу?»
— Я запоминал вашу речь, мой фюрер, — четко ответил он. — Если вы мне не верите, я могу повторить ее слово в слово.
Гегель и в самом деле мог это сделать, несмотря на то, что не вслушивался в слова Гитлера, а думал о холодном пиве. Память оберштурмбаннфюрера была тренирована не хуже, чем его тело — поджарое, мускулистое тело спортсмена. С юных лет Гегель привык подниматься в пять утра и полтора часа посвящать силовой гимнастике. Он увлекался плаванием и боксом, но был равнодушен к фехтованию и конной езде — единственным видам спорта, которые прусские генералы считали достойными аристократов. Ну и плевать! Он, Гегель, не аристократ, кичащийся голубой кровью — его отец был простым почтальоном, а дед и вовсе крестьянином. Зато он не обязан своей карьерой никому, кроме своего собственного таланта и стремления делать свою работу как можно лучше.
— Я верю вам, Гегель, — Гитлер заметно смягчился. — Но на будущее, господа, имейте в виду, что гораздо проще делать пометки в блокноте. Не зря же мои секретарши положили перед каждым из вас чистый блокнот и отточенный карандаш!
Это, разумеется, была шутка, и генералы рассмеялись. Гегель ограничился вежливой улыбкой.
— Итак, господа! — голос фюрера зазвенел, как натянутая струна. — Кавказ — не только ключ к южной России, не только удобный плацдарм для проникновения в Иран и Турцию. Кавказ — это прежде всего нефть, горючее для наших танков и самолетов. Кавказ должен стать нашим еще до осени.
Гегель незаметно оглядел сидевших за столом. Начальник Генерального штаба ОКВ[108] фельдмаршал Вильгельм Кейтель возвышался в своем кресле, прямой, как отвес. Можно было подумать, что позвоночник фельдмаршалу заменяло древко от флага. Его длинные пальцы с пожелтевшими от никотина ногтями едва заметно постукивали по столешнице. Кейтель был завзятым курильщиком, но фюрер не позволял курить во время совещаний, и фельдмаршал страдал.
«Какая Турция, какой Иран? — казалось, говорил его взгляд. — Мы который месяц не можем взять Крым!»
Правая рука Кейтеля, генерал Альфред Йодль разглядывал стоявшую перед ним бутылочку с минералкой с едва скрываемым отвращением. Эмоции отражались на его лице ярко, словно кадры кинохроники на белом полотнище экрана. «Баварец, — подумал Гегель снисходительно. — Баварцы никудышные игроки в покер — чересчур несдержанные. Рано или поздно эта несдержанность не доведет Йодля до добра».
Вчера на стол Гегелю легла расшифровка беседы Йодля и Кейтеля. РСХА позаботилось о том, чтобы при возведении ставки в комнатах генералов были установлены записывающие устройства. Генералы, очевидно, предполагали такую возможность, потому что разговаривали весьма осмотрительно. Но Йодль все же проговорился. «Черт бы побрал эти бесконечные совещания! — заявил он Кейтелю. — Мы тратим на них столько времени, что можно было бы уже дойти до Москвы!» Гегель подчеркнул эти слова красным. Особой крамолы в них не было, но никогда не мешает знать, как настроены твои подопечные. В ставке Wehrwolf оберштурмбаннфюрер отвечал за безопасность, а следовательно, обязан был вникать во все мелочи.
Герой Харьковского сражения, генерал-полковник Эвальд фон Клейст, быстро набрасывал что-то в своем блокноте. Со стороны могло показаться, что он конспектирует речь фюрера, но Гегель готов был держать пари, что Клейст рисует в блокноте шаржи. Серое, будто присыпанное порохом, лицо Клейста было сосредоточенным и даже хмурым: впрочем, про него говорили, что он умеет шутить, сохраняя самый серьезный вид. В досье, которое Гегель собирал на Клейста, приводилось изречение, которое генерал-полковник любил повторять в узком кругу: «Веселые люди делают больше глупостей, чем печальные, но печальные делают БОЛЬШИЕ глупости». При общеизвестной склонности фюрера к депрессиям эта фраза звучала довольно двусмысленно.
— Поскольку бакинская нефть нужна нам уже сегодня, — воодушевленно продолжал, между тем, фюрер, — я принял решение разделить группу армий «Юг» на две части. Первая — назовем ее группой «А» — усилит наступление на Кавказ. Вторая — группа «Б» — пойдет на Сталинград. Не позже сентября мы должны взять под контроль нефтяные промыслы Каспия и перекрыть русским дорогу на Кавказ. А единственная доступная для них дорога на Кавказ сейчас, когда мы господствуем в южнорусских степях — это Волга.
Гитлер потянулся к своей минералке, и Кейтель немедленно воспользовался мгновением тишины.
— Мой фюрер, — произнес он неприятным скрипучим голосом, — группа армий «Юг» недостаточно сильна, чтобы вести наступление на двух направлениях.
— Что? — Гитлер, казалось, не расслышал начальника Генерального штаба. — Что вы сказали, Вильгельм?
— У нас мало сил, — ответил Кейтель. — Мы с огромным трудом удержали русских под Харьковом. Если бы не Клейст, маршал Тимошенко уничтожил бы Шестую армию Паулюса, перемолов ее, как в мясорубке.
— Что за пораженческие настроения, Вильгельм? — черные глаза фюрера недобро сверкнули. — Мы нанесли азиатам страшный удар, от которого они если и оправятся, то не скоро. Тимошенко потерял под Харьковом почти триста тысяч человек! Если наш друг Иосиф не расстреляет его за это, я буду весьма удивлен.
— И все же фельдмаршал прав, мой фюрер, — перебил Гитлера Альфред Йодль.
Гегель усмехнулся краешком рта. Похоже, его прогноз в отношении Йодля сбывался даже быстрее, чем он ожидал.
— Мы слишком распыляем силы! — крепкая ладонь Йодля звонко хлопнула по столу, и сидевшие за столом генералы вздрогнули от неожиданности. — Позвольте напомнить вам, господа, что фон Бок до сих пор не взял Ленинград! На Волховском направлении наши части завязли, как муха в дерьме!
— Генерал Йодль, — ледяным тоном проговорил фюрер, — я призываю вас не выражаться подобным образом. Вы не в казарме. Здесь присутствуют дамы.
Он повернулся к своим секретаршам и галантно наклонил голову. По отношению к дамам фюрер неизменно вел себя по рыцарски.
— Приношу свои извинения, — пробурчал баварец.
Грета Вольф, яркая брюнетка с сочными пунцовыми губами и прозрачными голубыми глазами, снисходительно кивнула. Младшая секретарша, фройляйн Трудль Юнге, взятая на работу всего три месяца назад, покраснела и уткнулась в бумаги. Одна лишь Эльза Герман, прозванная «ледяной красавицей» за абсолютное равнодушие к мужчинам, никак не отреагировала на извинения Йодля. Ее прекрасное лицо мраморной статуи оставалось непроницаемо.
«Благодарение Богу, что у фюрера есть секретарши, — подумал Гегель. — Без них эти совещания превратились бы в сущий кошмар…»
Ни для кого не было секретом, что личные стенографистки и помощницы Гитлера тщательно отбирались специальной службой РСХА. Однако лишь очень немногие знали, что три секретарши — Вольф, Герман и Тарановски — были кадровыми сотрудниками организации «Аненербе» («Наследие предков»). Этот порядок завела адъютант фюрера Мария фон Белов, считавшаяся правой рукой руководителя «Аненербе» доктора Зиверса. Объяснялось это тем, что женщины, постоянно находившиеся при фюрере, должны были быть не просто хорошенькими машинистками, но идеальными нордическими женщинами. А «Наследие предков» было той самой организацией, которая контролировала все проводящиеся в Рейхе исследования в области евгеники.
Во всяком случае, так выглядела официальная версия, которую Мария фон Белов скормила Генриху Гиммлеру. Птицелов[109] поверил, потому что сам был повернут на евгенических проектах. Но Эрвин Гегель полагал, что у адъютанта фюрера могли быть и более серьезные соображения, которыми она не посчитала нужным делиться с могущественным шефом СС.
Грета Тарановски полгода назад вышла замуж за боевого генерала Кристиана и получила разрешение покинуть группу личных стенографисток фюрера. На ее место взяли молоденькую Трудль Юнге, которую осторожно подвел к Гитлеру его заместитель по партии Мартин Борман. Гиммлер, по слухам, был этим очень недоволен: он считал, что Борман и без того имеет чересчур сильное влияние на фюрера. Но Юнге выглядела такой наивной простушкой, что Гегель не сомневался: Мария фон Белов вскоре приберет ее к рукам. Борман, отлично ориентировавшийся в мутной воде партийных интриг, был бессилен против ведомства Зиверса. «Во всяком случае,
Между тем фюрер использовал секундное замешательство Йодля для того, чтобы перейти в наступление.
— Вы утверждаете, что наша армия не сможет разбить остатки азиатских орд на подступах к Волге? — в голосе Гитлера лязгнул металл. — Вы паникер, Альфред! Вы слишком засиделись за картами в штабе! Спросите генералов, которые били русских под Харьковом или под Орлом! Любой из них скажет вам, что мы уже сломали Сталину хребет, и что русским нечего противопоставить железным легионам вермахта! Сибирские резервы исчерпаны! Заводы на Урале еще дымят, но и они встанут, когда мы захватим кавказские нефтяные скважины. Туземцы Кавказа ждут нас, как освободителей, и немедленно поднимут восстание против Советов, стоит лишь ноге немецкого солдата коснуться их земли! Спросите хотя бы Клейста!
Эвальд фон Клейст оторвал взгляд от блокнота.
— Мой фюрер, вы, безусловно, правы, говоря о желании порабощенных русскими народов Кавказа сбросить иго Москвы. Адмирал Канарис говорил мне, что агенты Абвера давно и плодотворно работают в тех краях. Я полагаю, что именно на Кавказе мы можем рассчитывать на искреннюю поддержку населения.
— Вот видите, Альфред! — Гитлер торжествующе поднял палец. — Это говорит не какая-то штабная крыса, а человек, который каждый день видит войну в лицо!
«Опасный выпад, — озабоченно подумал Гегель. — Йодль и так сдерживается из последних сил. Как бы не сорвался прямо сейчас…»
Судя по налившемуся кровью лицу Йодля, он был близок к тому, чтобы наговорить фюреру дерзостей, но тут очень кстати вновь заговорил фон Клейст.
— Однако, — невозмутимо продолжал он, — я не могу поддержать идею о разделении группы армий «Юг» для броска к Сталинграду. Фельдмаршал Кейтель прав — у нас недостаточно сил. Под Харьковом мы отправили русских в нокдаун, но хребет их армии все еще цел. Каждый день с Востока приходят все новые и новые подкрепления. Русские сейчас — это Лернейская гидра из мифа о Геракле. Стоит отрубить этой гидре одну голову — на ее месте тотчас же вырастает новая. Для того, чтобы победить гидру, мы должны бить ей в сердце.
— Куда же вы предлагаете бить, Клейст? — вкрадчиво спросил Гитлер.
— Сердце России — Москва, мой фюрер. Я полагаю, нам следует повторить прошлогоднее наступление, благо теперь мы в два раза ближе к Москве, чем в июне сорок первого.
Судя по тому, как зашептались между собой сидевшие вокруг стола генералы, фон Клейст выразил их общее мнение. Провал плана «Барбаросса» не давал покоя стратегам Генерального штаба. После того, как полгода назад «бог танков» Гудериан был вынужден отступить от самых ворот Москвы, взятие русской столицы стало их идеей-фикс. Сам же фюрер заметно охладел к этой идее, хотя причины такой перемены оставались для всех загадкой.
— Москва? — переспросил Гитлер насмешливо. — Это ловушка, которую русские приготовили для всех, кто хотел завоевать их страну. Поляки взяли Москву в семнадцатом веке. И что? Азиаты осадили их в Кремле, а потом гнали до самой Варшавы. Наполеон взял Москву в 1812. Русские отдали ему город без боя. Он просидел в Москве до первых холодов и едва унес ноги. Мы сами едва не потеряли под Москвой лучшие части вермахта. Это ловушка, говорю я вам! Но я не собираюсь повторять ошибок прошлого. Мы не пойдем на Москву. Вместо этого мы сравняем с землей Ленинград и закрепимся на Волге. Тогда нам незачем будет тратить силы на бессмысленный штурм Москвы — она падет сама, отрезанная от хлебных житниц Украины и кавказской нефти. Но для того, чтобы этот план сработал, нам жизненно необходимо выбить русских с Кавказа.
— Я не возьму на себя ответственность за выполнение столь авантюрного плана, — глухо сказал Кейтель. При этом он смотрел не на фюрера, а на своего заместителя Йодля. Баварец одобрительно кивнул своему шефу.
— Даже если вы не хотите штурмовать Москву, мой фюрер, я бы настаивал на концентрации всех сил на одном направлении, — Клейст, как всегда, был корректен и сух. — Например, на кавказском. Группа армий «Юг» может прорваться к нефтяным месторождениям Азербайджана и взять их под контроль к концу лета — началу осени. Но только при условии, что она не будет раздроблена.
— Нам нет смысла тратить силы в боях на Северном Кавказе, — поднялся со своего места начальник генерального штаба сухопутных войск Франц Гальдер. — Если Сталинград падет, Кавказ сам свалится к нам в руки.
— Поддерживаю, — вставил Йодль.
— Я произвел необходимые расчеты, — Гальдер подошел к стене, на которой висела большая школьная доска и развернул длинный лист с графиками и таблицами. — Группе армий «Юг» потребуется два месяца, чтобы взять Сталинград и полностью закрепиться по обеим сторонам Волги. После этого, при условии, что линии снабжения будут функционировать без перебоев, нам понадобится еще три недели, чтобы подготовить прорыв к бакинским нефтяным полям с севера. В этом случае нам можно будет избежать длительных и, без сомнения, кровопролитных боев на Северном Кавказе. К тому же я не стал бы преувеличивать степень лояльности местных народов. Мои расчеты показывают…
— Гальдер! — выкрикнул фюрер. Генерал вздрогнул и повернулся к Гитлеру. — Гальдер, вы похожи на бухгалтера! Где ваш боевой дух? Где священный огонь, который должен пылать в сердце каждого из нас? Вы
Гегель открыл свой блокнот и аккуратно записал туда: «Башни. Упоминает третий раз. Проверить».
Глаза фюрера метали черные молнии. Теперь генералы уже не решались перебивать его. Стенографистки, не поднимая глаз, лихорадочно водили карандашами по бумаге.
— Нас ждет величайшее сражение в истории! Тьмы азиатских орд против сверкающего меча Севера! Для этого мы родились, для этого мы жили и вели нашу борьбу! Для этого, господа, вы совершенствовали свое воинское искусство. Мир не знал еще лучших стратегов, как не знал он и лучшей армии! И если вы в такой час, в час выбора, к которому вела нас судьба, отказываетесь от своего предначертания — вы недостойны не только своих постов и наград! Вы недостойны своей великой родины!
Гитлер распрямил узкие плечи, выставил вперед упрямый подбородок. Казалось, он даже стал выше ростом.
— Но я верю в вас, господа! Я расцениваю ваши колебания как минутную слабость, не более. Тем не менее, чтобы избавить вас от дальнейших сомнений, я беру на себя командование группой армий «Юг».
Гегель ожидал, что генералы начнут протестовать, но все, включая задиру Йодля, угрюмо молчали. Напряжение, повисшее в комнате, напомнило Гегелю потрескивавшее в воздухе статическое электричество.
— Группа армий «А» продолжает наступление на Северный Кавказ. Руководство ей я поручаю Эвальду фон Клейсту.[110]
Невозмутимый Клейст коротко наклонил голову.
— Группа армий «Б» в составе Шестой армии Паулюса и Четвертой танковой армии Гота идет на Сталинград. Если вы считаете, что этого недостаточно, я укреплю группу «Б» итальянскими и румынскими частями.
— Это мусор, — довольно громко произнес Йодль.
Фюрер повернулся к нему.
— Да, Альфред, это мусор! Но этот мусор сгорит в топке войны, очистив дорогу нашим непобедимым дивизиям. Паулюс возьмет Сталинград к сентябрю. Я дам ему и Готу столько танков, сколько потребуется. На Сталинград обрушится вся мощь люфтваффе. А в сентябре, если мой храбрый Эвальд нас не подведет, в жилы вермахта польется черная кровь бакинских месторождений!
Гегель, которого не слишком интересовали вопросы стратегического планирования, внезапно ощутил необычайное воодушевление. Оно представилось оберштурмбаннфюреру красной теплой волной, поднимавшейся вверх по позвоночнику. Хотелось отбросить блокнот, схватить шмайссер и отправиться прямиком на Восточный фронт — туда, где, как грозовая туча, набухала готовым обрушиться на Сталинград огненным ливнем группа армий «Б».
— И это будет поворотный момент войны! — голос фюрера окреп и загремел. — Русские, отброшенные за Волгу, уже не смогут сопротивляться. Когда Япония нанесет удар по восточным окраинам Сибири, остатки русской армии будут искать спасения в дикой тайге. Пусть — там мы не станем их преследовать. Наша цель будет достигнута — мы получим жизненное пространство для будущих поколений Рейха! Опираясь на кавказскую цитадель, мы захватим Турцию. Мы накажем трусливого иранского шаха и получим доступ к нефти Персидского залива. А после этого наступит черед Англии!
Он говорил что-то еще, но оберштурмбаннфюрер уже не вникал в смысл произносимых фюрером слов. Перед его мысленным взором предстала необычайная, очень подробная и будто живая карта — рельефные горы Кавказа, изрезанное бухтами побережье Турции, сосновые леса Персии. Блестели на солнце маленькие озера, похожие на начищенные серебряные монетки, сверкали белоснежные вершины, по ниточкам дорог сновали черные муравьи машин. По всей площади карты расползались зеленые стрелы — это шли непобедимые части вермахта. А над всем этим раскинул черные крылья вцепившийся мощными когтями в свастику Орел Третьего Рейха.
— Хайль Гитлер! — воскликнул, вскакивая, кто-то из штабных. Вслед за ним поднялся, выбрасывая руку вперед, Эвальд фон Клейст, только что получивший под свое начало целую группу армий.
— Хайль Гитлер! — звучало со всех сторон. Гегель с удивлением обнаружил, что морщины на лбу фельдмаршала Кейтеля разгладились, а глаза горели неподдельным энтузиазмом.
— Под руководством нашего фюрера мы возьмем Сталинград! — возвестил фельдмаршал. — Уверен, что Паулюс нас не подведет!
Йодль, с лица которого не сходило скептическое выражение, пожал плечами.
— Ну, если только наступление на Кавказ возглавит фон Клейст… возможно, это действительно неплохой план.
Даже педант Гальдер нерешительно снял с доски лист со своими расчетами и принялся сворачивать его в трубку. Он был похож на школьного учителя, которого неожиданно уличил в невежестве один из учеников.
«Как ему это удается?» — подумал Гегель. Он не первый раз присутствовал при спорах Гитлера с его генералами, и привык к тому, что споры эти всегда заканчивались одинаково — победой фюрера. Но понять, каким образом фюрер добивался этой победы, Гегель так и не смог.
Ни для кого не было секретом, что генералы в своей массе недолюбливали Гитлера. Прусская военная косточка, голубая кровь, наследники вековых традиций касты воинов и полководцев, они готовы были признавать авторитет фюрера как вождя нации, но не могли допустить, чтобы он вмешивался в сферу их профессиональных интересов. Даже самые лояльные из них считали Гитлера дилетантом в военном деле, который способен своим вмешательством испортить хорошо подготовленную операцию. А нелояльные в частных беседах с проверенными друзьями называли фюрера безродным австрийцем с сомнительным прошлым.
Отношение несколько изменилось после череды блестящих побед, одержанных вермахтом в Европе: тогда Гитлер пошел наперекор своим генералам, опасавшимся открытого столкновения с войсками союзников, и неожиданно оказался прав. Даже самые отчаянные критики фюрера были вынуждены признать, что он обладает исключительной интуицией, позволяющей ему принимать отчаянные, но неизменно выигрышные решения.
И все же этого было недостаточно, чтобы раз за разом одерживать верх в спорах с упрямыми пруссаками. Гегель никогда не считал себя докой в стратегии — в конце концов, это было не его дело — но даже он догадывался, что любой из генералов, принимавших участие в совещании, мог по пунктам разобрать нарисованную фюрером картину и не оставить от нее камня на камне. Мог бы — но никто даже не попытался. Кроме, пожалуй, бедняги Гальдера, которому Гитлер не дал даже рта раскрыть.
«В чем же здесь, черт возьми, дело?» — думал Гегель, разглядывая поднимавшихся с мест генералов. Кейтель нетерпеливо проталкивался к выходу — ему, очевидно, не терпелось закурить вожделенную гаванскую сигару. Йодль намеренно неторопливо собирал разложенные по столу бумаги. Гальдер продолжал сражаться со своими чертежами, фон Клейст дорисовывал что-то в блокноте. Ни у кого, по-видимому, не возникло желания пообщаться с фюрером наедине после совещания и в приватном порядке убедить его переменить свое решение.
«Ну и прекрасно, — сказал себе оберштурмбаннфюрер. — Мне лишние уши совсем не нужны, а ждать, пока очередной генерал будет изводить шефа просьбами о выделении ему дополнительных резервов, у меня нет времени».
Он взглянул на часы — на этот раз совещание длилось три часа и пять минут. Почти рекорд скорости: в прошлый раз не уложились и за четыре часа.
Эрвин Гегель закрыл блокнот, предварительно засунув в него карандаш — он уносил карандаши с каждого совещания у Гитлера. Поднялся и, обойдя стол, подошел к фюреру, который диктовал что-то фройляйн Юнге. Несколько минут фюрер не обращал на него внимания, и тогда глава службы безопасности «Вервольфа» позволил себе кашлянуть.
— Да, Гегель, — несколько раздраженно бросил Гитлер, оборвав диктовку. — Что у вас?
— Мой фюрер, — Гегель вытянулся во фрунт, прижав блокнот локтем. — Я подготовил доклад о безопасности ставки…
— Так передайте его моему адъютанту, — казалось, гнев фюрера, который он сдерживал во время совещания, сейчас прольется на ни в чем не повинного Гегеля. — У меня достаточно других забот!
— Прошу меня извинить, мой фюрер, — твердо сказал Эрвин. — Ситуация достаточно серьезная, и я просил бы уделить мне хотя бы пять минут для личного доклада.
— Не сейчас, — отрезал Гитлер. — Возможно, вечером. Или нет, завтра во время послеобеденной прогулки. Ваш доклад подождет до завтра?
Гегель поборол искушение ответить «нет» и кивнул головой.
— Да, мой фюрер.
— В таком случае, оставьте нас, — Гитлер повернулся к секретарше, мгновенно поменяв брюзгливое выражение лица на любезную улыбку. — Итак, на чем мы остановились?
Гегель отошел, мысленно кляня генералов, сопротивление которых привело фюрера в дурное расположение духа. Если бы они согласились с его планом сразу, Гитлер наверняка не отказался бы уделить ему пять минут своего времени. А информация, которую Гегель намеревался сообщить фюреру, была чрезвычайно важной.
Комната совещаний, между тем, почти опустела. В углу негромко переговаривались адъютанты, майор Энгль и капитан фон Путткаммер, но и они, судя по всему, собирались уходить. «Ледяная красавица» Эльза Герман и роковая брюнетка Грета Вольф замерли на почтительном расстоянии от фюрера, ожидая, пока он закончит диктовать.
«Черт с ним, — подумал Гегель расстроено. — В конце концов, сейчас я имею полное право выпить кружку пива!»
Пивной на территории ставки, разумеется, не было, но в помещении так называемого «нового отеля», где останавливались прибывавшие из Берлина гости, имелся небольшой бар. Кельнер Вилли, состоявший на содержании у гестапо, всегда был рад угостить главу службы безопасности ставки за счет заведения.
Настроение Гегеля несколько улучшилось. Он вышел на крыльцо и сразу же нырнул в удушливое облако табачного дыма. Заядлые курильщики Кейтель и Йодль дымили сигарами, не потрудившись отойти подальше от комнаты совещаний.
— Не понимаю, Альфред, — говорил Йодлю Кейтель. — Сейчас я готов выдвинуть десять контраргументов против этого плана. Но когда я слушаю фюрера, меня как будто наваждение какое-то охватывает. Он говорит так убедительно…
— Чертовски убедительно, Вильгельм, — согласился баварец. — У шефа есть какая-то способность завораживать. Кажется, греки называли это «харизмой»…
«И эти тоже ничего не понимают, — сказал себе оберштурмбаннфюрер. — Однако Кейтель нашел правильное слово — „наваждение“. И я сегодня тоже почувствовал нечто, весьма похожее на колдовство…»
Тут он вздрогнул, потому что в конце улицы послышался страшный рев, сопровождаемый чиханием выхлопной трубы. На площадь перед домиком, где проходили оперативные совещания, вылетел сверкающий хромированными деталями мотоцикл, описал красивую дугу и остановился у крыльца. Стоявшие поблизости офицеры шарахнулись в сторону, а Кейтель едва не выронил свою сигару.
— Хайль Гитлер! — воскликнул лихач, спрыгивая со своего «байера». Голос у лихача был женский.
Мотоциклист стянул с головы массивный шлем, и по плечам рассыпались пышные светлые волосы. В плотно облегающей фигуру черной кожаной форме личный адъютант фюрера Мария фон Белов смотрелась настоящей валькирией из «Песни о Нибелунгах».
— Где фюрер? — отрывисто спросила она у подвернувшегося под руку фон Путткаммера. Тот ошеломленно мотнул головой в сторону комнаты для совещаний. Мария фон Белов взбежала по ступенькам, грациозно прижимая шлем к бедру, и тут взгляд ее упал на не успевшего отойти далеко Гегеля.
— Эрвин! Вы-то мне и нужны!
— Весьма польщен, Мария, — галантно улыбнулся Эрвин, возвращаясь к крыльцу. — Я как раз собирался проинформировать фюрера о некоторых серьезных проблемах, которые возникли у службы безопасности «Вервольфа». Однако фюрер сказал, что сможет принять меня только завтра, и посоветовал передать мой доклад кому-нибудь из адъютантов. Полагаю, вы лучше других сможете оценить степень грозящей ставке опасности…
Мария фон Белов подняла руку и приложила тонкий палец к губам Гегеля.
— Тш-ш, Эрвин! Я постараюсь сделать все, чтобы фюрер выслушал вас лично, и, возможно, даже сегодня. Но прежде мне необходимо доложить ему о другой проблеме. Поскольку эта проблема также имеет непосредственное отношение к безопасности «Вервольфа», я полагаю, что вам следует быть в курсе дела.
Она убрала палец. Гегель стоял, как столб, все еще ощущая губами прикосновение ее нежной кожи.
— Однако у меня нет полномочий, чтобы посвящать вас в эту тайну лично, — продолжала Мария фон Белов. — Это может сделать только фюрер. Поэтому, Эрвин, я прошу вас подождать немного здесь, снаружи. Ни в коем случае не уходите, хорошо? Вы действительно очень нужны.
Прежде чем Гегель успел ответить, она повернулась и решительно толкнула дверь комнаты для совещаний. Эрвин Гегель снял фуражку и шелковым носовым платком вытер взмокший лоб.
Кружка пива, стоявшая перед мысленным взором оберштурмбаннфюрера, растаяла, как мираж в пустыне.
Ставка Адольфа Гитлера Wehrwolf под Винницей. Июнь 1942 года
Тайная полевая полиция, группа имперской службы безопасности, охранная группа «Ост». Господину комиссару государственной службы безопасности СС оберфюреру и полковнику полиции Раттенхуберу.
Содержание: Докладная о деятельности службы «Ост» за период с 1 по 15 июня 1942 года.
1 июня 1942 года в 21 час господин полковник Нимейер из штаб-квартиры фюрера сообщил, что с 7 по 30 июня состоится пребывание фюрера в сооружении «Вервольф» и что я тотчас должен обеспечить соответствующую безопасность совместно с капитаном Михайлисом.
Особая охрана должна быть обеспечена у дома № 11 и в окрестностях сооружения «Вервольф». Я сделал все необходимое, чтобы обеспечить спокойное пребывание фюрера в сооружении «Вервольф». 7 июня 1942 года около 10 часов прибыл господин подполковник Штреве с 10 офицерами и 10 человек из личной кухни фюрера. В 15 часов состоялось прибытие фюрера. С этого момента и до сегодняшнего дня фюрер находился на территории сооружения «Вервольф».
12 июня начальник службы безопасности сооружения «Вервольф», оберштурмбаннфюрер Гегель получил сообщение о нападении партизан на деревню Бондари. Он поручил полковнику Доннеру возглавить армейскую операцию по уничтожению партизанского отряда. Операция была проведена быстро и успешно, двадцать партизан были ликвидированы, четверо, включая полевого командира Тараса Петренко, взяты в плен. Допрос пленных проводился вначале полковником Доннером, затем к нему подключился оберштурмбаннфюрер Гегель. В допросе принимал участие тайный агент охранной группы «Ост», переводчик Царицкий. По словам Царицкого, оберштурмбаннфюрер Гегель применил при допросе полевого командира Петренко препарат «пентотал натрия», известный также как «сыворотка правды». Находясь под действием препарата, Петренко признался, что настоящей целью партизан было село Коло-Михайливка, в окрестностях которого находится сооружение «Вервольф». Затем допрос прервался, так как Петренко откусил себе язык и в скором времени скончался от потери крови. 13 июня оберштурмбаннфюрер Гегель выехал на своей служебной машине в Винницу, где, по данным наших осведомителей, имел беседу с лицами, подозревающимися в связях с партизанским подпольем. Список лиц прилагается отдельно. На следующий день, 14 июня, состоялась встреча Гегеля с фюрером; о чем шла речь на этой встрече, неизвестно, так как на ней присутствовали только фюрер, Гегель и адъютант фюрера Мария фон Белов.
15 июня оберштурмбаннфюрер Гегель передал свои полномочия своему заместителю подполковнику Борну и вылетел в Берлин. Цель поездки неизвестна.
Полковник Раттенхубер дочитал бумагу и положил ее на стол текстом вниз. Потер уставшие глаза тыльной стороной ладони. Глаза слезились.
Стрелки старенького будильника показывали десять минут четвертого. За окнами было уже светло — приближалась самая короткая ночь года.
Раттенхубер не спал уже десять дней. То есть, спал, конечно — урывками, по два-три часа в сутки, но этого явно не хватало. Хотелось закрыть двери, занавесить окна, поставить у крыльца ординарца с приказом никого не впускать, выпить стакан шнапса и завалиться в койку часов этак на двадцать. Выспаться за всю войну.
Конечно, это было нереально. Полковник прекрасно понимал, что выспаться ему удастся не раньше, чем война закончится. А когда это будет — знает один Бог.
Иоганн Раттенхубер верил в Бога. В окружении фюрера это не приветствовалось, но своему любимцу Гитлер подобную слабость прощал.
В марте 1934 года тридцатисемилетнего капитана мюнхенской полиции Раттенхубера вызвал его начальник комиссар Форстер. Он объявил капитану, что его хочет видеть сам фюрер немецкого народа Адольф Гитлер и вручил приглашение на бланке имперской канцелярии. В приглашении значилось: «Отель „Кайзерхоф“, 16.00».
По выработавшейся профессиональной привычке, Раттенхубер прибыл к гостинице «Кайзерхоф» в половине четвертого и, не торопясь, обошел ее со всех сторон. Фасад отеля выходил на широкую Вильгельмплац — с этой стороны располагались закрытая веранда, табачная лавка, цветочный магазин и парикмахерская. Еще один вход в гостиницу находился на улице Мауерштрассе, и был спрятан от глаз досужей публики. Именно у этого входа ровно в 16.00 остановился автомобиль фюрера. Первым на тротуар выскочил главный адъютант Гитлера Брюкнер, которого Раттенхубер немного знал. Он коротко кивнул капитану и распахнул правую заднюю дверцу «Хорьха». Невысокий подвижный человек с черными усиками, одетый в гражданский костюм, проворно выбрался из автомобиля и быстро прошел в двери гостиницы мимо Раттенхубера.
— Идемте, быстро, — бросил полицейскому Брюкнер и поспешил за фюрером.
Раттенхубер успел заметить, что никакой охраны у Гитлера не было — разве что шофер, который остался сидеть в «Хорьхе».
Вестибюль «Кайзерхофа» ничем не отличался от сотен других гостиничных холлов — здесь располагались газетные и цветочные киоски, витрина галантерейных товаров и сувениров — пивных кружек и фарфоровых пастушек — а также лифты для людей и багажа. Сновали портье и мальчишки-рассыльные, предлагали свои услуги фотографы, слонялись без дела подозрительные типы в полосатых пиджаках и лакированных ботинках, похожие на сутенеров (впрочем, одного из них Раттенхубер знал — это был мелкий жулик Пауль Клее, по прозвищу Пуцци, действительно промышлявший сводничеством).
Здесь Гитлер на мгновение замешкался, и адъютант почтительно тронул его за рукав.
— Господин канцлер (обращение «мой фюрер» еще не вошло в обиход), позвольте представить вам капитана Иоганна Раттенхубера, которому предложено возглавить вашу личную охрану…
Гитлер быстро и оценивающе взглянул на Раттенхубера. Капитан с удивлением обнаружил, что у фюрера разноцветные глаза — один был синим, второй отливал малахитовой зеленью.
— Капитан Раттенхубер, — сказал Гитлер отрывисто, — вы выполняли приказы бывшего правительства, и делали это хорошо. Теперь я ожидаю от вас и ваших подчиненных, что вы таким же образом будете выполнять и мои приказы. Пройдите, пожалуйста, со мной.
Раттенхубер последовал за фюрером в большой зал «Кайзерхофа», где многочисленные посетители отеля пили свой послеобеденный чай. Тут, наконец, к ним присоединились двое эсэсовцев из команды сопровождения — они, как понял капитан, приехали на другой машине. «Охраняют фюрера из рук вон плохо, — подумал тогда Раттенхубер. — Эти парни из СС самые обыкновенные дилетанты. Если уж браться за дело серьезно, то охрану первого лица надо поручать полиции».
По выражению лица Гитлера, по его отрывистым репликам, по тому, как он вел себя за чаем, Раттенхубер понял, что не слишком понравился канцлеру. Уже позже он узнал, в чем было дело — как многие люди с завышенной самооценкой, Гитлер не любил тех, кто был выше его ростом. Рост Раттенхубера — два метра и пять сантиметров — был исключительным даже для элитных частей СС, куда отбирали здоровяков.
Но Раттенхубер был спокоен и исполнителен, не лез в партийные интриги, старался держаться в тени и делал так, чтобы фюрер не замечал постоянно следовавшую за ним команду телохранителей. Постепенно он заслужил расположение фюрера, который, как видно, стал находить определенное удовольствие в том, что двухметровый гигант всегда стоит за его спиной, словно грозная и безмолвная тень.
Раттенхубер лично отобрал лучших полицейских-криминалистов Мюнхена, Берлина и Гамбурга, сформировав из них команду сопровождения Гитлера. Каждый из них был опытным сыскарем, умевшим определять намерения преступника по игре лицевых мышц и знавшим все бандитские повадки. Во времена, когда покушения на первых лиц государства еще не стали бизнесом профессиональных наемных убийц, этого было более чем достаточно. Кроме того, каждый полицейский из команды Раттенхубера имел свою собственную сеть осведомителей и агентов в криминальных кругах, что давало главе личной охраны Гитлера серьезный козырь в игре с руководителями могущественных ведомств Рейха. Именно Раттенхубер первым узнал о том, что вождь штурмовиков Рем готовит заговор против фюрера: его информаторы сообщили, что Рем втайне встречался с главарями наиболее отмороженных банд Гамбурга и Киля. Потянув за эту ниточку, Раттенхубер выяснил, что Рем планировал организовать нападение на машину фюрера во время его визита в Гамбург. Бандиты, вооруженные автоматами, должны были расстрелять Гитлера и его охрану — за это главарям банд был обещан миллион рейхсмарок. Потом, согласно плану Рема, штурмовики расстреляли бы убийц, а сам вождь СА стал бы главой государства.
Раттенхубер положил полученную информацию на стол Гитлера.
Он не знал — хотя и догадывался — что фюрер давно ищет повод для того, чтобы расправиться с чересчур возомнившими о себе СА. Даже если бы показания информатора Раттенхубера оказались бы пьяным бредом, к ним все равно отнеслись бы очень серьезно. А Раттенхубер собрал целое досье, из которого неопровержимо следовало, что Рем готовит настоящий заговор.
Гитлер решил сыграть на опережение. 30 июня 1934 года СС расстреляли и вырезали несколько сотен видных штурмовиков по всей стране. Рем, арестованный лично фюрером, был застрелен в тюремной камере. Разгром СА вошел в историю как «ночь длинных ножей». Всю грязную работу выполнили охранные отряды Гиммлера, но почву для «ночи длинных ножей» подготовили криминалисты Раттенхубера.
Поначалу фюрер относился к охранникам-криминалистам с подозрением: у него был зуб на полицию еще со времен разгрома «пивного путча». Но после того, как Раттенхубер и его люди раскрыли и предотвратили заговор штурмовиков Рема, Гитлер проникся к ним доверием.
Раттенхуберу же, напротив, так и не удалось до конца избавиться от снисходительно-презрительного отношения к костоломам из СС, которых он считал никудышными охранниками. Несмотря на хорошие отношения с шефом СС Генрихом Гиммлером, капитан — а теперь уже полковник — Раттенхубер — был убежден, что безопасность фюрера могут обеспечить только его криминалисты. Слишком свежа была память о растяпах-эсэсовцах, прибывших в «Кайзерхоф» спустя десять минут после приезда туда Гитлера…
Оберштурмбаннфюрер СС Гегель ничуть не походил на костолома, и уж конечно не был растяпой. Более того, формально и Гегель, и Раттенхубер служили в одной и той же организации — Главном управлении имперской безопасности. Но доверия к Гегелю глава личной охраны Гитлера не испытывал. То, что Гегель отвечал за безопасность ставки, или, как она именовалась в официальных документах, «сооружения „Вервольф“», дела не меняло.
Раттенхубер внимательно просмотрел список лиц, с которыми встречался Гегель 13 июня. Православный священник, школьный учитель, агроном. Все эти люди подозревались гестапо в связях с партизанами — но только подозревались, прямых улик не было, иначе их нужно было бы искать не в Виннице, а в Яме — огромном котловане за городом, куда свозили трупы расстрелянных евреев и комиссаров. Зачем оберштурмбаннфюреру понадобилось с ними встречаться?
Наиболее вероятный ответ: Гегель хотел побольше разузнать об атаке партизан на Бондари. Кстати, в донесении Фогеля ничего не говорится о потерях, а ведь если для отражения атаки потребовалось проводить армейскую операцию, это значит, что патрульные посты в Бондарях не справились с этой задачей сами. Раттенхубер написал карандашом на полях: «Сколько человек погибло в Бондарях? Узнать».
А если ответ, лежащий на поверхности, не самый верный? Если Гегель ведет собственную игру, и вовсе не в интересах фюрера и Рейха? Что, если допустить, будто оберштурмбаннфюрер работает на Другую Сторону? Не обязательно на Москву — это было бы слишком невероятно. Но вдруг его купили американцы?
«Это не твоя компетенция, — твердо сказал себе Раттенхубер. — Для проверки подобных домыслов существует контрразведка. Твое дело — обеспечивать безопасность фюрера».
Но что делать, если для выполнения этой задачи ему раз за разом приходилось вторгаться в сферу ответственности контрразведки, которую в «Вервольфе» возглавлял оберштурмбаннфюрер Эрвин Гегель?..
Голову как будто набили ватой. Надо бы проверить всех, с кем контактировал Гегель в Виннице, пройтись по их связям… Может быть, и удастся раскопать что-нибудь интересное. Конечно, оберштурмбаннфюрер наверняка выполнял свою непосредственную работу — обеспечивал безопасность ставки. И в том, что он не счел нужным делиться своими соображениями с начальником личной охраны фюрера, тоже не было ничего необычного — в конце концов, Гегель не был подчиненным Раттенхубера, он отчитывался лично перед Гиммлером. Но и Раттенхуберу никто не может запретить делать его работу. А его работа требовала, чтобы он не доверял никому. Никому, кроме человека, которого он охранял. Раттенхубер с тяжелым вздохом собрал бумаги в черную кожаную папку, завязал тесемки и поднялся со стула. При этом он, как обычно, слегка ссутулился, чтобы не задеть затылком потолок. Помещения «Вервольфа» не были рассчитаны на людей такого роста. Наземные сооружения ставки возводились очень быстро и особенными удобствами «Вервольф» похвастаться не мог. Легкие щитовые домики, плохо приспособленные к суровым российским зимам. Можно было бы удивиться, куда ушли двадцать миллионов рейхсмарок, выделенных на строительство ставки, но Раттенхубер не удивлялся. Он знал, что львиная доля этой суммы была потрачена на строительство бункера. Бункер был главной тайной «Вервольфа». Его начал возводить любимец фюрера доктор Фриц Тодт, глава огромной военизированной строительной фирмы «Организация Тодта». Строительство велось в обстановке глубочайшей секретности — Раттенхубер знал, что все документы, касающиеся бункера, печатались только в двух экземплярах — один ложился на стол Гитлеру, другой — Гиммлеру. Работы были закончены к февралю 1942 года, а спустя несколько дней Фриц Тодт погиб в загадочной авиакатастрофе.[111] После его гибели строительство «Вервольфа» было поручено Альфреду Шпееру, влюбленному в фюрера архитектору, но Шпеер занимался лишь наземными постройками. Он, конечно же, знал о бункере, но не имел доступа к технической документации. Да что там Шпеер — даже сам начальник личной охраны фюрера имел весьма приблизительное представление о том, как устроен построенный доктором Тодтом бункер.
Раттенхубер положил папку с документами в массивный сейф, закрыл дверцу и повернул колесико цифрового замка. С делами на сегодня покончено, теперь можно поспать до семи утра. Немного, но все же лучше, чем ничего…
Некоторое время он раздумывал, не выпить ли перед сном стакан молока, чтобы лучше спалось. Молоко — плохая замена шнапсу, но личный врач фюрера доктор Морель уверял, что если пить его регулярно, можно прибавить себе несколько лишних лет жизни. А украинские коровы давали на удивление вкусное и жирное молочко…
Он не успел принять решения, потому что в этот момент в дверь его дома негромко постучали.
«Не слишком ли поздно для визитов?» — подумал полковник, вытаскивая из расстегнутой кобуры пистолет. Вряд ли советские диверсанты станут просить разрешения войти, но осторожность не повредит никогда. Раттенхубер бесшумно подошел к двери, прижался спиной к стене и, протянув руку, откинул щеколду. Дверь медленно начала распахиваться в душистую июньскую ночь.
На крыльце стояла девушка.
Иоганн Раттенхубер обладал прекрасной памятью на лица, но и ему понадобилось несколько секунд, чтобы распознать в своей ночной гостье новую секретаршу фюрера Трудль Юнге. Девушка была одета в серую женскую форму, ее светлые волосы были аккуратно убраны под пилотку. Прежде полковник видел Юнге только в штатском, но его мгновенное замешательство было вызвано вовсе не этим. В облике Юнге появилось что-то новое, она как будто повзрослела на несколько лет, не потеряв при этом юного очарования и красоты. На лице — никакой косметики, но в голубых глазах какой-то необычный блеск. Юнге смотрела на Раттенхубера так, словно ее сжигало желание поделиться с ним огромной радостью. И это было более, чем странно.
— Фройляйн Юнге? — церемонно осведомился Иоганн. — В столь поздний час?
— Господин полковник, — девочка явно волновалась, — фюрер хочет вас видеть. Немедленно.
Раттенхубер, стоя к ней боком, незаметно вернул пистолет обратно в кобуру.
— Почему же фюрер не прислал ординарца? — ворчливо осведомился он. — Это обычный порядок. Зачем понадобилось тревожить вас?
— Я счастлива выполнить приказ фюрера, — сияние голубых глаз стало еще ярче. — К тому же фюрер хотел, чтобы об этом визите никто не знал.
Раттенхубер рассердился.
— Фройляйн, — сказал он сухо, — вы полагаете, что ординарцы фюрера хранят тайны хуже, чем его секретарши?
Юнге ничуть не смутилась.
— Я знаю только, что есть вещи, о которых фюрер может рассказать только нам. Прошу прощения, господин полковник, но фюрер вас ждет.
«Только нам, — продолжал ворчать про себя Раттенхубер, выключая в домике свет и закрывая дверь на ключ. — Не слишком ли много о себе воображают эти дамочки?»
Как начальник личной охраны фюрера, он не мог не видеть, как секретариат Гитлера медленно, но верно набирает собственный вес — к неудовольствию Бормана, привыкшего быть незаменимым. Сами по себе секретарши, по мнению Раттенхубера, были всего лишь марионетками — но за их спинами маячило таинственное ведомство доктора Зиверса, зловещее «Аненербе». До поры до времени эта ситуация не мешала Раттенхуберу исполнять свои обязанности, но кто знает, как все обернется в будущем?
Резиденция фюрера, отличавшаяся от других домиков только наличием камина, находилась в двух минутах ходьбы от жилища Раттенхубера. У крыльца обычно дежурили двое эсэсовцев, подчинявшихся полковнику либо его заместителю, майору Шмитту, но сейчас их не было видно.
— Где охрана, фройляйн? — ледяным голосом спросил Раттенхубер.
— Фюрер приказал майору Шмитту снять пост, — беззаботно ответила Юнге.
«Черт возьми, — подумал полковник. — Даже фюрер не имеет права отдавать такие приказы! А Шмитт не имел права такой приказ выполнять! Ну, завтра я устрою ему головомойку!»
Он перешагнул порог дома фюрера, преисполненный самых мрачных предчувствий. И предчувствия эти его не обманули.
Гитлер сидел в глубоком, обитом кожей кресле, которое доставили в «Вервольф» специальным рейсом из Италии. Это был подарок Муссолини — если верить дуче, то кресло принадлежало какому-то князю из рода Борджиа. Раттенхубер, недолюбливавший итальянцев, подозревал, что кресло было попросту экспроприировано из какой-нибудь антикварной лавки.
Начищенные до блеска сапоги фюрера лежали на деревянном столике, расписанном диковатыми славянскими узорами. Столик преподнесли Гитлеру благодарные жители Винницы, которых он избавил от ига жидов и москалей.
Фюрер занимался странным делом: рассматривал через увеличительное стекло маленькую фигурку из серебристого металла, изображавшую раскинувшего крылья орла.
А вокруг Гитлера замерли три белокурые валькирии — Грета Вольф, Эльза Герман и затянутая в черную форму СС Мария фон Белов.
— А вот и старина Иоганн, — рассеянно произнес фюрер, не отрывая взгляда от фигурки. — Присаживайтесь, присаживайтесь. У нас будет долгая беседа.
Раттенхубер, однако, остался стоять.
— Мой фюрер, прежде всего, я должен высказать свое глубокое неудовольствие вашим решением снять охрану у домика. Я не смогу в должной мере обеспечивать вашу безопасность, если вы будете отдавать подобного рода приказы.
Гитлер досадливо махнул рукой.
— Мой добрый Иоганн, — сказал он тоном, каким обычно говорят с маленькими детьми, — я позвал вас, чтобы поговорить о вещах, более важных, нежели моя охрана.
— Для меня, — каменным голосом проговорил полковник, — нет и не может быть более важных вещей.
Гитлер отложил в сторону увеличительное стекло и с любопытством взглянул на Раттенхубера.
— Это только потому, что вы недостаточно информированы, Иоганн. Сейчас мы поговорим вот об этом.
И он поднял над головой серебряную фигурку орла.
Ставка Верховного Главнокомандования. Июнь 1942 года
В кабинете царил полумрак — окна плотно занавешены тяжелыми портьерами, уютный свет лампы под зеленым абажуром рассеивался в двух шагах от массивного стола — и в этой полутьме кралась вдоль стен с книжными шкафами чуть сгорбленная тигриная тень. Хозяин расхаживал по кабинету своей обычной, чуть шаркающей походкой, держа левую — сухую — руку за спиной. Невысокий, сутуловатый, пожилой и очень уставший человек. Но тень его, скользящая по портьерам, была тенью тигра. Тень отражала истинную сущность Хозяина куда лучше его зримого облика. Сталин был в бешенстве. За долгие годы работы с Хозяином Берия досконально изучил его привычки, реакции, мельчайшие детали, указывавшие на перемены в настроении. «Дрожание моей левой икры есть великий признак!» — говорил Наполеон, и был в чем-то прав. У великих людей даже банальный тик приобретает особое значение. У Сталина подергивалось левое веко и неприятно кривился скрытый пышными усами уголок рта — тоже левый. Верное свидетельство того, что вождь едва сдерживает прорывающийся наружу гнев.
— Ничего нельзя было сделать, Иосиф Виссарионович, — горько сказал Берия, указывая карандашом в центр разложенной на дубовом столе карты. — Мы бросили туда все наши резервы. Те, кто выжил, говорят, что это была настоящая мясорубка. Конечно, с этого
Он специально обращался к Сталину с едва различимым намеком на фамильярность, которую мог себе позволить на правах младшего товарища. Употреблял грузинские ругательства, словно подчеркивая: «мы же с тобой одной крови, ты помнишь?». Но сейчас эта тактика, похоже, успеха не принесла.
— Лаврентий, — негромко проговорил Сталин, и Берия немедленно замолчал. Сталин, однако, не стал продолжать. Он кружил возле стола, бросая на карту острые взгляды. Было в нем что-то от заядлого бильярдиста, выбирающего, по какому шару ударить.
Молчание затягивалось. И в этом молчании Берия почувствовал, как по спине стекает липкая струйка пота.
— У меня нет других полководцев, Лаврентий, — веско произнес, наконец, Сталин. Берия облегченно выдохнул. Когда Хозяин бывал в таком настроении, всесильный шеф госбезопасности выходил от него, шатаясь, как после морской качки.
— Я понял, товарищ Сталин, — это был подходящий момент, чтобы перейти от легчайшей фамильярности, к официальному тону. — Мы не будем трогать маршала.
— Других надо трогать! — голос вождя был тихим и зловещим. — Тех, кто поверил, что после зимних побед мы можем делать с Гитлером, что захотим! А у него по-прежнему лучшая в мире армия, и лучшие в мире фельдмаршалы! Вот и бьют нас и в хвост, и в гриву!
Хозяин любил русские идиомы. Берия каждый раз мысленно кривился — он не понимал этой русофилии. Русские — полезный народ, и при умелом руководстве из них может получиться толк. Но зачем к месту и не к месту цитировать сомнительные максимы, придуманные сиволапыми мужиками лет двести назад? Впрочем, вслух он, разумеется, ничего такого не говорил.
— Кого именно? — спросил Берия. — Мехлиса?
— Нет! — рявкнул Сталин таким ужасным голосом, что у шефа госбезопасности мгновенно взмок лоб. — ГлавПУР тут не при чем! Они всего лишь выполняли наши указания. А Мехлиса если за что и надо судить, то за бездарное руководство в Крыму! За Харьков нас с вами надо трогать, товарищ Берия! Мы виноваты в том, что полководцы нашей армии заболели головокружением от успехов! И мы несем за это всю полноту ответственности!
«Тебе-то хорошо говорить, — подумал Берия. — Ты себя поругаешь-поругаешь, да и простишь. Хотя кто, как не ты, требовал стоять на Изюмском выступе до последнего? Кто орал на Василевского, обзывая его трусом и паникером? Я? Нет, это был ты, Сосо. А что делать мне? Судить себя Особым совещанием?»
— Я не снимаю с себя ответственности, товарищ Сталин, — сказал он холодно. — Но мне казалось очень важным поднять моральный дух в войсках, воодушевленных разгромом немцев под Москвой. Возможно, я перестарался…
— Перестарался! — передразнил его Хозяин. — Ты поверил в то, что немецко-фашистской гадине перерубили хребет, как на картинках Кукрыниксов! А ей только дали хорошего пинка, отбросили на несколько шагов, а она тут как тут — снова кусается! И скоро вновь окажется у ворот Москвы!
Сталин замолчал, и тяжелым взглядом посмотрел на Берию. Наступило время оправдываться.
— Не думаю, что немцы рискнут повторить прошлогоднее наступление, — покачал головой шеф госбезопасности. Разговор следовало осторожно переводить на вопросы стратегии, в которых Хозяин считал себя непревзойденным специалистом. — Они слишком выдохлись под Харьковом. К тому же их сильно сковывает продолжающаяся блокада Ленинграда…
— Лаврентий, — произнес Сталин уже совсем другим, насмешливым тоном, и Берия понял, что на этот раз гроза миновала. — Ты у нас теперь стратег, да? Александр Македонский? Ты думаешь, если они хотят взять Ленинград, Москва им уже не нужна?
— Так считают многие наши маршалы, Иосиф Виссарионович, — Берия пожал округлыми плечами. — Я только привожу их точку зрения…
— А надо своей головой думать! Ты представляешь, что у Гитлера за полководцы? Это же прусская военная аристократия, гордецы и упрямцы! Мы дали им отлуп под Москвой, заставили их бежать, как собак с поджатым хвостом! Ты думаешь, они об этом забыли?
— Вряд ли, Иосиф Виссарионович, — осторожно сказал Берия. — Но наши источники в Берлине сообщают, что Гитлер не собирается в ближайшее время возобновлять наступление на Москву.
— Какие это у тебя источники в Берлине? — прищурился Сталин. — Ты завербовал кого-то из ближнего окружения Адольфа?
— К сожалению, нет, — покачал головой Берия. — Но наш резидент в Берлине нашел подход к любовнице астролога Гитлера.
— И что, она знает, что собирается предпринять Адольф? Не заставляй меня думать плохо о нашей разведке, Лаврентий!
Берия позволил себе легкую улыбку.
— Она ничего не знает, Иосиф Виссарионович. Но она сумела выкрасть из кабинета своего любовника гороскопы, которые он составлял для Гитлера. Гороскопы и эти, как их… космограммы.
Сталин подозрительно посмотрел на шефа госбезопасности.
— Это же антинаучная чушь!
— Разумеется, товарищ Сталин. Но безумный Адольф свято верит колдунам и астрологам. У нас нет оснований сомневаться в том, что он поступит так, как велят ему звезды. А звезды велят ему не предпринимать наступление на Москву до следующего года. Напротив, гороскопы рекомендуют ему усилить натиск на южном направлении, то есть на Кавказ…
— Ты так хорошо разбираешься в астрологии, Лаврентий? — Сталин все еще недоверчиво смотрел на Берию, но тон его заметно смягчился. — Или твой резидент подрабатывает гаданием на кофейной гуще?
«А хорошо бы сейчас выпить кофе, — подумал нарком. — Крепкого, такого, как варят в Сухуми, очень сладкого… глядишь, и голова бы заработала лучше…»
— Нет, конечно. Но у нас есть эксперт, доктор Гронский. Два года назад я докладывал вам о нем. Вот он — профессиональный астролог, учился, а потом преподавал в Берлине, в институте, занимавшемся всякой магией… Теперь он у нас, очень полезный сотрудник. Он и расшифровал гороскопы Гитлера…
— Гронский, — повторил Сталин, будто пробуя эту фамилию на вкус. — Да, припоминаю. Из дворян?
— К сожалению, — не стал возражать Берия, — классово чуждый элемент, но очень хороший специалист. К тому же лично знает Зиверса, а он, как докладывает наша разведка, в последнее время приобрел значительное влияние на Гитлера.
Сталин хмыкнул, помотал головой. Вернулся к карте и ткнул своей трубкой в самый ее центр, в переплетение синих и красных стрелок.
— Если у вас такие хорошие эксперты, почему же они не могут сфабриковать какой-нибудь нужный нам гороскоп, а потом подсунуть его Адольфу через его личного астролога? Заплатите этому астрологу, в конце концов! Пусть Гитлер сделает какую-нибудь глупость! Причем глупость, о которой мы будем осведомлены заранее!
— Это замечательная идея, Иосиф Виссарионович, — Берия наклонил голову. — Я дам распоряжение немедленно заняться подготовкой этой операции…
О том, что ни один уважающий себя астролог, скорее всего, не станет подсовывать заказчику откровенную дезинформацию, он предпочел не говорить. В конце концов, может быть, на этого парня можно надавить и другим способом. Деньги решают многое, но не все. Люди охотнее идут на сотрудничество, если знают, что им самим или их родным угрожает серьезная опасность.
— И все же это бред! Гитлер, конечно, может верить всяким шарлатанам, но его фельдмаршалы — люди неглупые. — Сталин презрительно встопорщил рыжие усы. — Говорю тебе, Лаврентий — весь Генеральный штаб Адольфа только и мечтает о взятии Москвы!
— Гитлер пойдет на Кавказ, — упрямо возразил Берия. — Он не считается со своими фельдмаршалами со времен победы над французами. Москва пока что в безопасности, товарищ Сталин.
Сталин, задумавшись, ходил по кабинету, привычно заложив сухую руку за спину.
— Хорошо бы, — проговорил он, прищелкивая пальцами правой. — Рано или поздно Адольф сделает ошибку, и тогда мы его уничтожим.
— Если раньше его не уберут свои же, — сказал Берия. — Я не исключаю возможности военного переворота во главе с кем-нибудь из наиболее авторитетных фельдмаршалов.
— Почему ты так думаешь? — мгновенно насторожился Хозяин. Он, как всегда, примерял ситуацию на себя. И мысль о том, что генералы могут восстать против главы государства и лидера партии — пусть даже врага и людоеда, каким был Гитлер — явно ему не нравилась.
— Так считают мои умники, — «умниками» Берия называл несколько десятков ученых, живших в комфортабельном заключении на дачах в Серебряном Бору и ежедневно анализировавших данные, полученные разведкой. Хлопот с ними было много, но и польза порой тоже бывала ощутимая. — Они прогнозируют высокую вероятность выступления военных против Гитлера до весны следующего года. Правда, в зависимости от положения на фронтах…
— Твои умники? А где они были год назад? — опять завелся Сталин. — Почему не предупредили о том, что Гитлер начнет эту проклятую войну?
— Они предупреждали, Иосиф Виссарионович. Просто тогда вероятность нападения на Англию была выше.
— Какого ж черта ты их кормишь! — лицо Сталина побагровело, собралось злыми складками, и Берия понял, что то, чего он так боялся, все же произошло — гнев Хозяина, ничем более не сдерживаемый, вырвался наружу. — Расстрелять их всех надо за такие предсказания! Кассандры хреновы!
«Я знаю, почему ты так разозлился, — подумал Берия с чувством легкого превосходства. — Потому что это ты не поверил тогда предупреждениям о приближающемся вторжении, и предпочел отмахнуться от них. А вот почему ты это сделал — вопрос другой…»
Со стороны это действительно выглядело необъяснимым. Каждый день Берия клал на стол Хозяину записки и донесения агентов советской военной разведки, дипломатов и нелегалов НКВД, в которых назывались даты нападения Германии на Советский Союз. Даты различались между собой, причем весьма значительно — правда, среди них пряталась и настоящая, 22 июня 1941 года. Но расхождения в датах не могли скрыть главного — в том, что Гитлер нападет на Советский Союз, не сомневался практически никто.
Кроме Сталина.
Хозяин пребывал в твердой уверенности, что Гитлер не посмеет объявить ему войну. Он полагал, что достаточно напугал Адольфа аккуратно подбрасываемой ведомству Канариса информацией о забитых боевыми самолетами аэродромах и танковых армадах, сосредоточенных на границе с Польшей. О «линии Сталина» в лесах Белоруссии, которую невозможно ни взять в лоб, ни обойти с флангов. О строящихся на Урале новых военных заводах, призванных полностью обеспечить Красную армию боевой техникой даже в случае затяжной войны.
22 июня прошлого года выяснилось, что Гитлер почему-то не испугался.
Берия отлично помнил, каким шоком стало для Сталина известие о начале войны. Разбуженный в половине четвертого утра звонком Жукова, Хозяин приехал в Кремль с Ближней дачи в Кунцево. Сидел на заседании Политбюро бледный, растерянный — таким шеф госбезопасности не видел его никогда. Вертел в руках пустую трубку, время от времени поднося ее ко рту, и тут же опуская руку. Когда Жуков и Тимошенко доложили обстановку — немецкая армия начала наступление на всем протяжении западной границы, сотни наших самолетов уничтожены на аэродромах, люфтваффе бомбит Севастополь, Киев и Минск — Сталин, мучительно выговаривая каждое слово, спросил:
— Вы уверены, что это не провокация немецких генералов?
Сидевшие за столом онемели от неожиданности. Берия отчетливо вспомнил резолюцию Хозяина на донесении одного из лучших агентов советской разведки — офицера люфтваффе, предупреждавшего о том, что война начнется в промежутке с 22 по 25 июня. «Товарищу Меркулову. Можете послать ваш источник из штаба германской авиации к такой-то матери! Это не источник, а дезинформатор» — написал тогда Сталин и подчеркнул написанное красным карандашом.
Тимошенко, побагровев, поднялся из-за стола.
— Немцы бомбят наши города на Украине, в Белоруссии и Прибалтике! Какая это провокация?
Некоторое время Сталин молчал, разглядывая свою трубку. Потом негромко сказал:
— Если нужно организовать провокацию, то немецкие генералы будут бомбить и свои города. Гитлер наверняка не знает об этом. Нужно срочно позвонить в германское посольство.
«Он сошел с ума», — подумал тогда Берия с ужасом. Воображение у него всегда было хорошим, и он отчетливо представил себе, какой хаос начнется в стране, если Хозяин выпустит из рук рычаги управления.
Почти час ждали Молотова, отправившегося на встречу с немецким послом. Мучительно медленно тянулись минуты, в комнате висело вязкое, тягостное молчание. Потом двери раскрылись, вошел Молотов с синевато-белым лицом. Сталин поник на своем стуле, сгорбился и опустил голову. Трубку он положил на стол — не хотел, чтобы собравшиеся видели, как у него дрожат руки.
Драгоценные минуты, когда еще можно было организовать сопротивление, нанести ответный удар, уходили, как песок сквозь пальцы, а Хозяин не мог решиться даже на то, чтобы отдать внятный приказ Жукову и Тимошенко.
— Гитлер все знал, — проговорил он чуть слышно. — Он все знал с самого начала…
Смысл этих слов Берия понял гораздо позже.
Они встретились 17 октября 1939 года во Львове.
Стояла светлая, теплая, прозрачно-голубая галицийская осень. Золотые чеканные листья каштанов и кленов кружились в хрустальном воздухе. Лязг колес литерного состава бесцеремонно врывался в утреннюю тишину замершего в ожидании древнего города.
Сталин никогда прежде здесь не был.
Львов стал советским меньше месяца тому назад. Зажатый между частями вермахта и 6-й армией РККА, польский гарнизон оборонялся отчаянно, но был вынужден капитулировать, сдав город русским. Сейчас Львов был нашпигован военными, как добрая домашняя колбаса — перцем. Красноармейцы, пограничники, энкавэдешники стерегли покой утопавшего в багряных волнах Высокого замка. С другой стороны границы застыли в грозном молчании бронированные танковые корпуса немецкой армии. Договор, подписанный Молотовым и Риббентропом, хранил это зыбкое равновесие, но Сталин прекрасно понимал: настоящие гарантии мира могут быть получены только если договорится он сам — с Гитлером.
Гитлер интересовал его давно. И Троцкий, и Каменев с Зиновьевым почему-то считали, что Коба не вникает в международные дела, полностью сосредоточившись на внутрипартийной борьбе. Чушь, конечно: еще с середины двадцатых годов Сталин завел себе в ведомстве Литвинова специального человечка, который еженедельно готовил ему подробные обзоры происходивших в мире событий. В Кремле человечек не появлялся, обзоры передавал через Поскребышева. Поскребышев же, верный и молчаливый, как пес, сообщил ему в тридцатом году настоятельное пожелание Хозяина: собирать отдельные материалы на Адольфа Гитлера и Бенито Муссолини. Муссолини Сталин не уважал, считал его болтуном и позером, но интуиция подсказывала ему, что этот выскочка-журналист может стать одной из ключевых фигур грядущей большой войны. В том, что такая война скоро начнется, Сталин не сомневался, как не сомневался и в том, кто ее развяжет; главный вопрос — удастся ли ему избежать втягивания Советского Союза в войну хотя бы на первых порах. Потому-то он и сидел ночами, по десять раз перечитывая материалы на Гитлера: пытался представить себе его психологию, искал подходы, размышлял о том, как подвести к нему своих людей. Потом начальник разведки Меркулов доложил ему, что один такой
— С чего вы взяли, что он будет на нас работать? — спросил тогда Сталин.
— У нас на него кое-что есть, Иосиф Виссарионович, — Меркулов положил на край стола тонкую серую папку. — Достаточно для того, чтобы он стал нашим агентом влияния…
Сталин работу с Розенбергом санкционировал; через несколько лет неудавшийся большевик издал в Берлине толстенную книгу «Миф двадцатого века», в которой, среди прочего, доказывал, что славяне — младшая ветвь арийской расы, а следовательно, никакие не унтерменши. На Гитлера «Миф» вроде бы произвел впечатление — вскоре после этого германский МИД начал нащупывать контакты с СССР, германские концерны стали искать сотрудничества с советской индустрией, началось
К этому моменту Сталин уже знал о Гитлере достаточно, чтобы рассчитать каждый свой шаг в предстоящей большой игре. Он послал фюреру предложение о личной встрече: знал, что умеет быть обаятельным, очаровать собеседника, подчинить его своей харизме. Приглашал Гитлера в Москву — тот отказался, сославшись на то, что не имеет права в дни войны покидать пределы Рейха. В Берлин же не хотел ехать Сталин. Такой визит мог повредить его репутации в глазах лидеров западного мира, а с ними все еще приходилось считаться. В конце концов, договорились встретиться на пограничной территории и в обстановке глубокой секретности.
В Кремле Сталин оставил своего двойника, Дзарасова — осетина из того же села, откуда происходили его собственные предки. Внешнее сходство было абсолютным, только акцент у Дзарасова был выраженнее, гуще. Но на 17 октября важных встреч запланировано не было, членов Политбюро Хозяин распорядился не принимать, а остальные видели его не так часто, чтобы заметить разницу.
Берия, конечно, был в курсе — ведь именно ему предстояло обеспечивать безопасность всего мероприятия. Больше о встрече не знал никто — ни нарком иностранных дел Молотов, ни даже начальник разведки Меркулов.
Литерный Сталина прибыл во Львов на полчаса раньше поезда Гитлера, замаскированного под синий венгерский экспресс. Сталин вышел из вагона и неторопливо прошелся по пустому перрону. На сером жестяном репродукторе сидела большая жирная ворона. Сталин нацелился в нее черенком трубки, произнес «пуф!». Ворона равнодушно отвернулась.
Вокзал был оцеплен тремя сотнями офицеров НКВД из Управления охраны железных дорог. В полукилометре за первым кольцом оцепления располагалось второе — тысяча красноармейцев 6-й армии. Командиры частей получили приказ не допускать в зону отчуждения ни одного человека — пусть даже с документами, подписанными самим наркомом внутренних дел. О том, кто должен был прибыть на львовский вокзал, они могли только догадываться.
Когда на горизонте показалась темная точка приближающегося экспресса, Сталин, не торопясь, вернулся к своему вагону и, оттолкнув ординарца, ловко забрался по металлической лесенке.
Гитлер появился у него в салоне через пятнадцать минут — энергичный, очень подвижный, выглядящий заметно моложе своих лет. Зеленая форма вермахта сидела на нем, как влитая, и Сталин с легкой завистью отметил, что она идет фюреру больше, чем ему самому — любимый френч.
Гитлер шагнул к нему, протягивая руку.
— Камрад Сталин! Я счастлив, что мы наконец-то встретились!
За спиной фюрера стояли двое — невысокий худой мужчина в очках и красивая блондинка с льдистыми голубыми глазами. Мужчина был в штатском, блондинка — в черной форме СС с рунами в петлицах. Сталин с удивлением понял, что охрана Гитлера в вагон не поднялась.
— Геноссе Гитлер! — произнес он заранее подготовленное обращение. — Рад приветствовать вас на советской земле!
По лицу Гитлера скользнула быстрая, как змея, улыбка.
— Этот старый австрийский город напоминает мне о том, что нам есть что делить в Европе. Но я верю, что мы сможем решить все спорные вопросы миром, так, как мы поделили Польшу…
Прозвучало это двусмысленно: Сталину докладывали, что во время боев за Львов части РККА несколько раз входили в огневой контакт с вермахтом, и Гитлер, без сомнения, помнил об этом. Но если фюрер собирался спровоцировать его на резкость с первых же минут встречи, то просто не знал, с кем имеет дело.
— Прошу вас, геноссе, — Сталин широким жестом указал на накрытый в глубине салона стол. Бело-голубой фарфор, крахмальные салфетки с острыми — порезаться можно — краями. Серебряные ведерки с черной и красной икрой в колотом льду, свежайшая осетрина, балык, нежная ветчина и почти прозрачная буженина, пирожки с вязигой, малосольные огурчики и розовые крымские помидоры. В хрустальных бокалах искрилось пурпурное грузинское вино. В досье Гитлера, разумеется, указывалось, что он был трезвенником, однако Сталин надеялся, что уговорит гостя выпить хотя бы стаканчик. — Вы, вероятно, устали в дороге. Пусть этот скромный стол скрасит тяготы вашего путешествия!
Штатский в очках торопливо переводил. Блондинка с ледяными глазами тонко усмехалась, рассматривая роскошное убранство салона. Гитлер порывисто шагнул к столу, охватил его цепким взглядом — жесткая щеточка усов забавно встопорщилась — потом обернулся к Сталину, развел руками и одновременно смешно надул щеки.
— Вундербар! Камрад Иосиф — вы позволите себя так называть? — я восхищен вашим гостеприимством!
— Будьте как дома, геноссе Адольф, — Сталин тепло улыбнулся. — Нашу первую встречу надо как следует отметить…
К делам перешли только после того, как покончили с закусками, и вышколенные адъютанты внесли горячий, только что с углей, шашлык по-карски — розовые кольца лука венчали истекающее соком мясо. Фюрер поцокал, разглядывая шашлык — не еда, а истинное произведение искусства, повар был специально выписан Сталиным из Тбилиси — и горестно качая головой, отказался.
— Я вегетарианец, камрад Иосиф, уже много лет не ем мясного…
Сталин, конечно же, знал об этом, но, сделав вид, что впервые слышит, сыграл разочарование и даже легкую обиду. Впрочем, повар был заранее предупрежден: через пять минут Гитлеру подали фаршированные зеленью перцы с гранатовым соусом. Блондинка, не проронившая за все время ни слова, с удовольствием рвала крепкими белыми зубами шашлык. Смотреть, как она расправляется с едой, было приятно.
— Я хочу сообщить вам кое-что очень важное, камрад, — сказал Гитлер, аккуратно вытирая тонкие губы льняной салфеткой. — Кое-что, что продемонстрирует вам всю степень моего доверия…
Сталин мгновенно посерьезнел, отложил вилку. Он готовился к этому разговору несколько недель, продумывал каждую свою фразу, но теперь неожиданно обнаружил, что волнуется, словно когда-то в юности на экзамене в семинарии.
— Весной следующего года я намерен объявить войну Франции, — произнес фюрер веско. — Это будет не только реванш за несправедливый мир, навязанный нам плутократами Запада — это будет естественный прорыв молодой германской расы в новое жизненное пространство. Lebensraum, вы понимаете?
— А что вы собираетесь делать с Англией?
Очкарик перевел. Гитлер улыбнулся доброй, располагающей улыбкой.
— Если Англия не попросит мира, то вслед за Францией придет и ее черед.
— Рискованно вести войну с двумя крупнейшими военными державами Европы одновременно, — покачал головой Сталин.
— Англии нет смысла воевать в Европе! — возразил фюрер убежденно. — У них 16 миллиардов долга еще с прошлой войны! Готовы ли они тратить деньги, чтобы защитить своих европейских союзников? Нет! Буржуа способен на подвиг, как только протянешь руку к его кошельку! У Англии останутся две возможности: уйти из Европы и удерживать Восток, то есть Индию, или наоборот: и то, и другое удержать невозможно! Правительство Чемберлена неминуемо уйдет в отставку. А те, кто придет ему на смену… что ж, в Англии есть люди, которые захотят использовать ситуацию для того, чтобы избавиться от своей зависимости от Соединенных Штатов. Как только это случится, Англия станет нашим другом — когда я говорю «нашим», я имею в виду не только Германию, но и Советский Союз, камрад.
— Моя страна была и остается надежным союзником Германии, — медленно проговорил Сталин. — Мы готовы помогать вам и средствами дипломатии, и экономически. Но давайте говорить откровенно, геноссе Адольф: немецкая армия начала боевые действия не во Франции или Бельгии, а у западных рубежей Советского Союза. Это порождает определенное беспокойство у наших военачальников. К тому же существуют области, где наши стратегические интересы пересекаются. Например, Балканы…
— Вы хотите гарантий? — Гитлер поднял бокал с вином, отсалютовал им Сталину, но пить не стал, поставив рядом со своей тарелкой. — Разумно, я бы на вашем месте тоже бы их потребовал. Что же, камрад, мы с вами — два величайших правителя двадцатого века, и друг с другом должны играть честно. Я дам вам такие гарантии…
Он отложил салфетку и сунул руку за отворот кителя. Сталину показалось, будто Гитлер сжал в пальцах какой-то предмет, и на мгновение его охватил панический страх — а вдруг там пистолет? Но приступ страха тут же прошел, потому что фюрер извлек на свет божий изящный батистовый платок и слегка промокнул им лоб. Потом убрал платок обратно, но руку не вынул, продолжая держать за отворотом.
— Германия никогда не нападет на Советский Союз. Ни при каких обстоятельствах. Германия всегда будет искренним, преданным другом Советского Союза. Вы должны мне верить, камрад Иосиф. Я, фюрер германской нации, торжественно обещаю вам — Германия никогда не объявит войну Советскому Союзу. Ни-ког-да. Верьте мне, камрад!
Глаза Гитлера с неестественно расширенными зрачками горели темным пламенем. Глядя в эти сумасшедшие глаза, Сталин вдруг почувствовал приступ дурноты. Ледяная волна прошла вниз по позвоночнику, перехватило дыхание. Бешено заколотилось сердце, пальцы закололо так, словно он сунул руку под иглу швейной машинки. Его шатнуло в сторону, багряное вино выплеснулось из бокала на белоснежную скатерть. Подскочивший адъютант немедленно промокнул пятно салфеткой.
— Все в порядке, товарищ Сталин?
Приступ закончился так же неожиданно, как и начался. Сталин зло посмотрел на адъютанта, застывшего с грязной салфеткой в руке.
— В порядке! Вы свободны, товарищ.
Адъютант испарился. Сталин заставил себя улыбнуться, отпил из бокала.
— Что же, я очень рад, геноссе. В таком случае дружба наших народов будет развиваться и крепнуть день ото дня…
За десертом обсуждали детали: поставки нефти, леса и зерна из СССР в обмен на немецкое оборудование для новых советских заводов. Договорились и о поставках новых военных судов для советского флота — фюрер, судя по всему, к ВМФ относился снисходительно, во главу угла ставил танки и авиацию, так что крейсерами был готов поделиться.
Когда доели мороженое — Гитлеру оно очень понравилось, в нарушение дипломатического протокола попросил вторую порцию — блондинка вдруг наклонилась к фюреру и что-то быстро проговорила. Очкарик эту фразу не перевел, и Сталин недовольно нахмурился — он не любил, когда в его присутствии шептались.
— Вы должны простить мою очаровательную помощницу, фрау фон Белов, — улыбнулся Гитлер, — она напомнила мне о своей просьбе, о которой я, разумеется, позабыл в ходе наших важных переговоров. Фрау фон Белов сотрудничает с одним институтом в Берлине, ее сфера интересов — история. Она просит разрешения провести научную экспедицию в районе вашего озера Рица, это, кажется, на Кавказе.
Сталин постарался не продемонстрировать своего удивления.
— С такими просьбами надо обращаться в нашу Академию Наук, — сказал он, раскуривая трубку. Гитлер едва заметно поморщился, но Сталин сделал вид, что ничего не заметил. — Но ваша помощница так юна и прелестна, что ей совершенно невозможно отказать. Я обещаю, что заявка ее института будет рассмотрена в кратчайшие сроки и одобрена президиумом Академии.
— Danke sсhoen, герр Сталин, — произнесла блондинка, пристально глядя ему в глаза. — Это чрезвычайно любезно с вашей стороны…
— А чем вас заинтересовало озеро Рица? Кроме того, что это самое красивое место в Грузии?
— Наш институт ищет прародину Ариев. Многие легенды связывают ее с Кавказом. Мы считаем, что миф о Прометее — это символическое отражение истории древних арийцев, их войн с более многочисленными низшими расами…
— Стоп-стоп-стоп! — фюрер поднял ладони вверх. — Мария, я приказываю вам замолчать из соображений гуманизма! Пожалейте нашего любезного хозяина! Давайте поговорим о чем-нибудь легком, например, об искусстве, об архитектуре! Камрад Иосиф, я восхищен гением зодчих Советского Союза. Мне показывали проект Дворца Советов — это грандиозно! Когда-нибудь я перестрою Берлин в подобном духе. Мы должны вернуть Европе титанический дух архитектуры Древней Греции и Рима. Наши страны обречены на исторический союз, в нас живет божественный дух древних героев…
Вернувшись в Москву из Львова, Сталин приказал — разумеется, негласно — ввести жесткую цензуру на все упоминания о «немецкой угрозе». Особистам в войсках предписывалось строго пресекать разговоры о возможной войне с Германией, об антинемецких настроениях среди личного состава — немедленно докладывать руководству; некоторых злостных германофобов из числа командиров РККА арестовали и судили как английских шпионов. В разговорах со своими — в том числе и с Берией — Сталин мог ругаться на немецкую военщину, в том числе, на генералов-пруссаков — но о Гитлере ничего дурного не говорил и не хотел слышать.
Генштаб, конечно же, продолжал рассматривать сценарии войны с «вероятным противником» — слово «Германия» больше не употреблялось — и командование РККА наращивало группировки войск у западных границ СССР. К лету 1941 г. силы Красной Армии, сосредоточенные в Белоруссии, Прибалтике и на Украине, превосходили вермахт по количеству танков и самолетов, а Балтийский и Черноморский флоты были сильнее немецких ВМС. Все это превосходство было потеряно за несколько утренних часов 22 июня: люфтваффе уничтожило тысячи стоявших на аэродромах самолетов, танковые армады Гудериана взламывали оборону РККА на протяжении трех тысяч километров и рвались вглубь советской территории. Директива, которую Жуков и Тимошенко, наконец,
Лаврентий Павлович Берия не даром ел свой хлеб.
Его умение угадать невысказанное желание Хозяина было сродни телепатии: так читал мысли знаменитый Вольф Мессинг, попросивший убежища в СССР незадолго перед войной. В НКВД Мессингом занимались тщательно: его обследовали и гражданские профессора-психиатры, и немногие выжившие после чисток тридцатых годов специалисты из отдела Бокия. Заключение у всех было одно: гражданин Мессинг действительно умеет читать мысли, ни о каком мошенничестве или фокусах речи идти не может; обладает мощным даром внушения, иначе «суггестии»; иногда способен предсказывать будущее. Берия будущее предсказывать не умел, суггестией не владел — но искусство предугадывать желания Сталина изучил в совершенстве. Когда Хозяин завел разговор о Гронском и окружавших Гитлера астрологах, он сразу понял, к чему тот клонит; быстро просчитал в уме последовательность шагов, которые следовало предпринять, и споткнулся лишь на одном — о встрече во Львове Сталин никогда больше не говорил, будто ее и не было, а следовательно, копать в данном направлении нельзя. Выходил из кабинета Верховного подавленный, даже злой, но уже на пороге Сталин его окликнул.
— Вот еще что, Лаврентий…
— Слушаю, товарищ Сталин!
— Перед войной, где-то в сороковом… немцы работали у нас на Кавказе, около Рицы. Что-то искали.
— Так точно, товарищ Сталин! Экспедицией руководил профессор Гюнцлер из Берлинского музея, к ней также была прикомандирована группа военных строителей из ведомства Тодта, по согласованию с нашим наркоматом горной промышленности прокладывавшая дорогу вдоль северного берега озера.
— Вот видишь, Лаврентий, — довольно усмехнулся Сталин, — какая у тебя память отличная… Выдающаяся, можно сказать, память! Так вот, эту экспедицию курировала личная помощница Адольфа, некая фон Белов. Я ее видел — красивая стервь, эсэсовка. Ты проверь, чем именно она Адольфу помогает, кто вообще такая… Все понял?
— Все понял, товарищ Сталин! — ответил Берия, едва сдерживая охватившее его волнение. Он все просчитал правильно! Слова «я ее видел» могли означать только одно — Хозяин давал ему санкцию на
Наконец-то!
Берия понимал: Хозяин не может признаться ему в том, что во время встречи с Гитлером стал объектом психологической манипуляции, это равносильно политическому самоубийству. И никакая экспедиция профессора Гюнцлера, конечно же, его не интересует — он просто хочет прощупать эту самую фон Белов, не гипнотизерша ли она, этакий Мессинг в юбке. А что, если вдруг выяснится — да, гипнотизерша? Что делать? Доложить Хозяину, что его, как простофилю в цирке, заставили поверить, будто он сидит на стуле, в то время как стул из-под него давно вынули? А не лишишься ли ты за такое головы, Лаврентий, спросил себя Берия, и сам себе ответил: нет, не лишишься, если сумеешь правильно подать информацию. Это ведь тоже своего рода искусство — не обязательно со всех ног бежать к правителю, рассказывая ему обо всем, что удалось узнать, нет, гораздо мудрее сделать так, чтобы несколько человек добыли каждый свой кусочек правды — среди них, возможно, окажется и горький кусочек, но ты за это будешь уже не в ответе…
Поэтому, выйдя от Сталина, Берия вызвал к себе своего заместителя Меркулова и поручил ему разработку двух фигурантов — личного переводчика Гитлера Пауля Шмидта и помощницы фюрера фон Белов; интересовало все — связи, степень доверия фюрера, образование, пристрастия и увлечения, компрометирующие материалы, слухи и сплетни. Второму своему заместителю, Абакумову, курировавшему контрразведку, приказал поднять материалы по кавказской экспедиции Гюнцлера и особенно по инженерным работам в районе Рицы — вдруг обнаружится что-либо интересное. Сам же занялся свидетелями львовской встречи из числа
Теперь он ругал себя за это — все-таки прошло почти три года, многие важные моменты наверняка были упущены. С охранниками, несмотря на хроническую нехватку времени, беседовал сам, по-доброму, как умел это делать в случае необходимости: парни напрягались, старались вспомнить каждую мелочь. Постепенно вырисовывалась подробная картина: кто, как и сколько раз ходил по коридору мимо купе охраны. Официанты — семь раз, старший смены проводников — дважды, адъютант Сталина — три раза, один раз вернулся из салона с салфеткой, на которой расплывалось красное пятно, охранники встрепенулись — не кровь ли, но адъютант только махнул рукой — вино. Лицо у него при этом было, как выразился один из охранников, «перекошенное».
Вот оно, понял Берия, и приказал своему доверенному порученцу Саркисову доставить адъютанта к нему — не на Лубянку, а на конспиративную квартиру у Курского вокзала.
Адъютанта, тридцатилетнего красавца Алексея Шляхова, взяли в Серебряном Бору, где он купался с друзьями после тренировки; налеты этим летом были редки, и москвичи потихоньку возвращались в излюбленные места отдыха. Когда Шляхов вышел из воды, к нему подошли двое крепких молодых людей в просторных серых брюках и белых рубашках с коротким рукавом. Один из них быстро провел перед носом адъютанта красным удостоверением, второй крепко взял Шляхова под локоть.
— Эй, в чем дело, Лешка? — закричал один из друзей Шляхова, отрываясь от игры в волейбол.
— Недоразумение какое-то, — досадливо отмахнулся Шляхов и обернулся к молодым людям. — Вы что себе позволяете? Вы знаете, кто я такой? Я — адъютант самого товарища Сталина!
— В машину, — безразлично сказал тот, что показывал удостоверение. — И не кричи, а то больно сделаем…
Адъютанта в одних трусах запихнули в ЗИС с затемненными стеклами и отвезли на Земляной Вал. Там, в большой квартире, окна которой были плотно занавешены шторами, к нему вышел человек в известном всей стране пенсне на мясистом носу.
— Здравствуй, Леша, — приветливо сказал он. — Узнаешь меня?
— Так точно, товарищ народный комиссар внутренних дел, — четко ответил адъютант. Он уже обсох, но без одежды чувствовал себя полным идиотом.
— Ну и прекрасно, — усмехнулся Берия. — Я здесь для того, чтобы ты понял — дело, о котором мы будем говорить, имеет чрезвычайную государственную важность. Такую, что даже адъютанта самого товарища Сталина можно вытащить из реки и привезти на допрос.
— Я на допросе, товарищ народный комиссар внутренних дел?
Берия ласково посмотрел на Шляхова.
— Нет, ты в постельке у своей подружки Танечки Лисичкиной. Неужели не видишь?
И вдруг заорал, брызгая слюной:
— Конечно, ты на допросе, капитан! И отвечать ты должен подробно и абсолютно искренне, иначе из этой комнаты живым ты не выйдешь!
— Я вас не понимаю, товарищ Берия, — Шляхов пытался отвечать твердо, но зубы его выбивали крупную дробь. — В чем меня обвиняют?
Берия неожиданно расхохотался.
— Обвиняют? Да ни в чем пока, сынок. Мне нужно только, чтобы ты вспомнил — посекундно — все, что происходило в салон-вагоне Иосифа Виссарионовича 17 октября 1939 года во Львове между девятью и двенадцатью часами утра.
— Это государственная тайна, — мужественно выпятив челюсть, сказал Шляхов. — Я не имею права рассказывать об этом даже вам, товарищ народный комиссар внутренних дел.
Шеф госбезопасности снял пенсне, протер стекла бархатной тряпочкой.
— Послушай, сынок, у меня очень мало времени. Ты все равно расскажешь мне об этих трех часах, поверь. Но для тебя же лучше будет, если ты расскажешь это сейчас, здесь, добровольно, а не в подвале, измазанный кровью и дерьмом. Я не злой человек, сынок, и мне не хочется умножать боль этого мира. Товарищ Сталин сам дал мне санкцию на твой допрос — хочешь, я сейчас наберу его номер, и он сам попросит тебя рассказать мне все? Вот только хорошо ли отрывать от дел такого занятого человека, а, сынок?
Шляхов опустил глаза.
— Ладно, — произнес он сдавленным голосом, и вдруг заплакал. — Я все расскажу… если товарищ Сталин… сам… я, конечно, все расскажу…
— Ну, вот и отлично, — повеселел Берия. Протянул адъютанту бархатную тряпочку, которой протирал пенсне. — На, утрись, сынок. Сейчас тебе дадут халат, принесут чай и ты вспомнишь все, что видел и слышал в том вагоне…
Из показаний капитана Алексея Шляхова:
«…А потом Гитлер сунул руку за отворот кителя — вот так — и словно бы сжал там что-то. А эта блондинка наклонилась к нему и начала говорить ему что-то — по-русски. А Гитлер повторял, очень четко, правда, с сильным немецким акцентом. И все время смотрел прямо на Иосифа Виссарионовича, и повторял по-русски: вы должны мне верить, товарищ Сталин, вы должны мне верить… Я стоял за дверью, и все это видел. А потом товарищ Сталин пошатнулся, и пролил вино на скатерть. Я подумал, что ему, наверное, плохо, подбежал, чтобы промокнуть пятно, спрашиваю — вы в порядке, товарищ Сталин? А он так на меня посмотрел… как будто первый раз в жизни видел… и говорит — да, вы свободны, товарищ… Мне за него очень страшно стало, но нужно было отнести грязную салфетку на кухню, и что дальше было, я не видел. А эсэсовка эта по-русски говорит, как мы с вами, она Гитлеру нашептывала, как суфлер актеру в театре, а он только повторял, и было видно, что он даже не очень понимает, что говорит. Но вот что я точно запомнил — что все это время Гитлер держал правую руку за отворотом кителя…»
Да, это след, сказал себе Берия. Ниточка, которая торчит наружу из очень запутанного клубочка. Конечно, потянуть за нее нужно было еще три года назад… но, как говорят русские, лучше поздно, чем никогда.
Адъютант Сталина капитан Алексей Шляхов в тот же вечер подал рапорт об отправке на фронт. Его просьба была немедленно удовлетворена.
Париж, июнь 1942 года
Встречу с Пикаром Жером назначил в маленьком безымянном баре на углу улицы Дюпти-Туара и рю Перре. В баре подавали дрянное пиво, да и вино, честно говоря, было не лучше; если что и имело смысл в нем заказывать, то арманьяк, а его Жером не любил. Но недостатки бара с лихвой окупались его достоинствами, одно из которых заключалось в стеклянной стене — с высокого крутящегося табурета у стойки просматривалась вся рю Перре. Вот Жером и сидел на табурете, потягивая водянистое пиво и незаметно изучая улицу в ожидании агента.
Пикар должен был прийти в шесть; в половине шестого напротив дверей бара появилась маленькая цветочница с большой плетеной корзиной. Спустя десять минут в конце улицы остановился грузовик с брезентовым тентом. Из него выпрыгнули двое молодых парней в комбинезонах электромонтеров. Один полез на фонарный столб, другой остался стоять на асфальте, держа в руках толстый провод.
В самом баре свободных мест не было — всего пять столиков да четыре табурета у стойки занимали завсегдатаи из окрестных домов. Это, с точки зрения Жерома, было вторым достоинством заведения — подсадить сюда
Пикар пришел вовремя — это было подозрительно, потому что обычно он безнадежно опаздывал. Широкоплечий, с перебитым носом, он всегда наряжался франтом — черные брюки, белоснежная сорочка, кремовый пиджак с гвоздикой в петлице. В заднем кармане у него наверняка лежит «бульдог», подумал Жером, вон как пиджак оттопыривается… А во внутреннем кармане пиджака — кастет.
— Салют, — сказал Пикар, подходя к стойке. — Ты что, уезжаешь?
У ног Жерома, между табуретом и барной стойкой, стоял желтый кожаный саквояж. Да и сам Жером производил впечатление человека, отправляющегося в дорогу: несмотря на жару, на нем был длинный плащ, а мягкая шляпа с широкими краями ждала своего часа на обитой цинком стойке, рядом с недопитым бокалом пива.
— Уезжаю. Что будешь пить?
— Виски, — бросил Пикар и скептически огляделся. — Только я не люблю пить стоя.
— Крошка, — Жером ущипнул за бок расплывшуюся на соседнем табурете толстуху, — пришел мой друг. Помнишь, мы договаривались?
Толстуха подняла осоловевшие глаза от своего стакана с вином — бог знает, какого по счету.
— Помню ли я? Красавчик, да я такое помню, что тебе и не снилось…
Уговор у них был простой — выпивка за счет Жерома, зато толстуха освобождает место по его первому требованию. За те полтора часа, которые Жером провел в баре, тетка выжала из их соглашения максимум возможного — он даже начал беспокоиться за ее здоровье.
— Удачи вам, голубки, — пропыхтела толстуха, стекая с табурета, как студень. Пикар дождался, пока она вывалится из бара, извлек из кармана батистовый носовой платочек и брезгливо протер кожаную обивку.
— Как представлю, что у такой квашни наверняка есть муж, сразу же хочется уйти в монахи…
Для профессионального сутенера, не брезгующего заказными убийствами, заявление было довольно смелое, но Жером уже привык к выходкам своего агента.
— Какие новости?
Пикар повел бровью в сторону бармена, цедившего виски из квадратной бутыли.
— Здесь будем говорить?
— Используй метафоры, — посоветовал Жером. — Он их точно не поймет.
— Я бы предпочел менее людное местечко, — проворчал Пикар. — Как насчет подвальчика на рю Рошмор?
— У меня мало времени. Итак, новости.
— Ну, что сказать, — Пикар поскреб переносицу желтым от никотина ногтем. — Старик последние дни пребывает в дурном расположении духа. Мыши слишком расплодились, а его коты плохо знают… гм… дом. Поэтому он решил набрать команду из местных… помойных.
Под «Стариком» следовало понимать Карла Оберга, обергруппенфюрера СС и личного представителя Гиммлера во Франции. «Мыши» — бойцы Сопротивления, а «коты» — гестаповцы, действовавшие независимо от французской полиции. «Дом» — Париж. А вот что это за «местные помойные»? Вряд ли французская полиция…
— Вот с этого места поподробнее, — Жером, сделав вид, что отхлебывает из своего бокала, бросил изучающий взгляд на улицу — там вроде бы ничего не изменилось. У маленькой цветочницы дела шли не очень-то бойко: в оккупированном Париже спрос на фиалки был невелик.
— Есть такой Лафон, — понизив голос, сообщил Пикар. — На самом деле никакой он не Лафон, а вовсе Шамберлен, из легавых, только ссученных. Сидел в лагере, еще перед войной. Боши помогли ему бежать, вот теперь он и выслуживается. У него есть la taule[112] на рю Лористон, 93… я сам там не был, но ребята, которые были, рассказывают всякие ужасы. Вроде как боши разрешили ему набирать из тюрем отморозков для охоты на… мышей. У него там целые пыточные комнаты оборудованы, а стены обиты специальными подушками, чтобы криков слышно не было.
— А какая ему с этого выгода?
— Не понимаешь? — Пикар прищурился. — У них же ксивы такие, что ни один… кот к ним не подъедет, сам Старик подписывал. А они под шумок потрошат дома разных богатеев, думаешь, кто-то будет вникать,
Теперь в голосе его явно слышалась зависть — вон как люди устраиваются, не то, что мы. Жерому стало противно, будто он проглотил тухлую устрицу. «И с таким материалом приходится работать», — подумал он, разглядывая озабоченную морду Пикара. «Ну а чего ты ждал? Пришли одни бандиты, крутые, в черной форме с серебряными стрелами… и взяли к себе в подручные таких же бандитов, только калибром помельче».
Вслух он сказал:
— Имя Рюди де Мерод тебе что-нибудь говорит?
Пикар побледнел. Черные глаза его забегали быстро-быстро.
— Ну, может и говорит… тебе он на что?
— Надо подвести к нему кого-нибудь из твоих парней. Аккуратно. Так, чтобы мог в любой момент входить в дом и выходить из него.
Сутенер покачал головой. Показал бармену на опустевший бокал — повторить. Развернулся на своем табурете к Жерому, перегородив широкими плечами почти весь обзор.
— Не выйдет, приятель. Мерод мне не по зубам. Лафон по сравнению с ним — щенок.
— А ты постарайся, — сказал Жером, вытаскивая из кармана плаща толстый конверт. — Мне нужны две вещи: во-первых, свой человек в доме Мерода, во-вторых, контакт, через который он общается со Стариком.
— А содержимое ночного горшка Старика тебе, случаем, не пригодится? — хмыкнул Пикар, но конверт взял. Помял его в толстых пальцах, пожевал губами. — Ладно, попробую что-нибудь сделать… Это все?
— Нет.
К маленькой цветочнице подошел высокий господин, одетый совершенно по-летнему — свободные белые брюки, мягкие мокасины, рубашка-апаш. Начал придирчиво выбирать букет, внимательно рассматривая каждый цветок. Жером скосил глаза — монтер, сидевший на столбе, уже спустился вниз, теперь они с товарищем стояли на тротуаре, изучая какой-то чертеж на большом куске миллиметровки.
Жером почувствовал легкий укол беспокойства — уже не первый за сегодняшний вечер. Первый был, когда Пикар явился вовремя. Второй — когда агент, словно бы случайно, повернулся так, чтобы закрыть от него окно. Третий укольчик каким-то образом был связан с высоким господином, выбирающим цветы. Что-то в нем было неправильное. Вот только что?
«Я его где-то видел?» — спросил себя Жером. Нет, непохоже. Господин стоял спиной, но у него была довольно характерная фигура — долговязая, с широкими плечами и длинными руками. Жером бы такую запомнил. Одежда висит на нем, как на пугале? Стоп, вот это уже ближе к истине. Ну-ка, ну-ка… а если взять этого господина, мысленно раздеть, а потом снова одеть… например, в военную форму… а на голову ему надеть фуражку… волосы у него, кстати, по-военному коротко стрижены… вот тогда он будет смотреться естественно. А так — пугало и пугало, ряженый. Есть люди, которые в штатском выглядят полными идиотами, любитель фиалок, похоже, как раз из них…
— Так что еще? — нетерпеливо спросил Пикар.
Жерому позарез требовалась информация о зондеркоманде «Паннвиц», которая — это он знал совершенно точно — была недавно прислана из Берлина специально для охоты на агентов «Красной капеллы» во Франции. Пикар, с его выходами на бандитов, имевших, в свою очередь, выходы на Карла Оберга, мог разнюхать кое-какие важные подробности… вот только Жером уже начал сомневаться, что хочет узнавать их через сутенера.
— Поговорим на улице, — Жером бросил на цинковую поверхность стойки несколько купюр — достаточно, чтобы оплатить и бездонную толстуху, и два виски Пикара, и собственный бокал пива. — Пошли, быстро.
Он подхватил желтый саквояж, нахлобучил шляпу и подтолкнул растерявшегося агента к выходу. Пикар вдруг зацепился полой пиджака за металлическую спицу, торчавшую из табурета, проворчал: «Мерде!» и жестом показал, что пропускает Жерома вперед.
— Выходишь первым, — ледяным голосом скомандовал Жером. — Идешь налево, не оборачиваешься. Встречаемся на набережной, напротив Музея Человека.
— Как знаешь, — буркнул агент. Он быстро двинулся к двери, на ходу задевая шаткие столики. Жером шел за ним, стараясь держаться так, чтобы массивная фигура сутенера закрывала его от наблюдателей с улицы.
В дверях Пикар на мгновение замешкался — слева от него, в той стороне, куда велел ему идти Жером, стояли двое электромонтеров, справа высилась глухая стена Церкви Всех Святых. В конце концов он решился и юркнул направо, и в эту секунду Жером окончательно уверился в том, что Пикар сдал его гестаповцам.
«Электромонтеры» выхватили из карманов своих комбинезонов черные «Вальтеры» и, крича: «Хальт!», бросились к дверям бара. Высокий господин, которому не шла штатская одежда, рывком вытащил из плетеной корзины маленькой цветочницы автомат с коротким дулом и направил его в грудь Жерома.
— Стойте на месте, месье, — на хорошем французском приказал он. — Вы арестованы.
Время для Жерома остановило свой ход — как бывало всегда, когда на него направляли оружие. Он начал поднимать руки — в правой по-прежнему был желтый саквояж — и, когда саквояж оказался на уровне груди, спиной прыгнул в не успевшую закрыться стеклянную дверь бара.
Грохнула автоматная очередь. Пули прошили первую стальную пластину, вшитую в кожаный бок саквояжа, потеряли свою инерцию в его содержимом и увязли во второй стальной пластине. Сила удара, однако, была такова, что Жерома спиной вперед швырнуло почти через весь бар. Он больно ударился головой о деревянную полку с пузатыми бутылками с разноцветными наклейками и под звон стекла нырнул в неприметную дверцу слева от барной стойки.
Это было третье, самое главное достоинство маленького безымянного бара на рю де Жарден — черный ход, выводящий в лабиринт узеньких улочек старинного квартала Сен-Мартен.
За спиной слышалась немецкая ругань и крики насмерть перепуганных пьянчужек. Завсегдатаи сейчас наверняка бестолково метались по тесному заведению, мешая преследователям. Жером мельком пожалел их — кому-нибудь обязательно достанется рукояткой «Вальтера» по голове. Гестапо — не парижская полиция, церемониться не привыкло.
Он пронесся по темному коридору, выбил плечом деревянную дверь (на то, чтобы откинуть щеколду, ушло бы секунды две — такой роскоши он себе позволить не мог) и врезался в какого-то велосипедиста. Велосипедист, взвизгнув от неожиданности, грохнулся на тротуар. «Удачно», — успел подумать Жером, подхватывая падающий велосипед и прыгая в седло. Ему продолжало везти — улица шла под уклон. Неудобно только было вести велосипед, сжимая в одной руке саквояж. Велосипед, немилосердно дребезжа, вилял из стороны в стороны, распугивая немногочисленных прохожих. Выстрелы раздались, когда Жером уже заворачивал за угол.
Брызнула над ухом кирпичная крошка. Жером инстинктивно уклонился, велосипед повело влево, переднее колесо воткнулось в бордюрный камень. Будь транспортное средство покрепче, все ограничилось бы обычной «восьмеркой», но нечаянный трофей был таким дряхлым, что вполне мог помнить времена Наполеона III. Жером почувствовал, как его железный конь разваливается прямо под ним и нырнул головой вперед, выставив для страховки левую руку. Шляпа — хорошая велюровая шляпа фасона «борсалино» — слетела и осталась лежать в уличной пыли. Жером перекатился через голову, вскочил и, не теряя темпа, бросился бежать, петляя, как заяц. Он выигрывал у преследователей метров шестьдесят — вполне достаточно, если не принимать во внимание тот факт, что они были вооружены, а он — нет.
За те годы, что Жером жил в Париже — а он приехал сюда летом 1936 — он успел неплохо изучить город. Марэ был идеальным кварталом для ухода от погони — при условии, что есть четкое представление, куда именно следует бежать. Жером надеялся оторваться от гестаповцев на улице Шапон — он знал там чудесный старинный дом, из подвалов которого можно было спуститься в знаменитые парижские Катакомбы. Для этого нужно было преодолеть еще метров двести, но не по прямой, а по изломанным, как эсэсовские молнии, переулкам.
Тут-то судьба и показала Жерому длинный красный язык.
В переулке, куда он влетел на крейсерской скорости, стояла карета «Скорой помощи». Двое дюжих санитаров тащили носилки с накрытым простыней телом. А за ними, закрывая узкий проход между машиной и стеной дома, возвышались два здоровенных полицейских — старый и молодой. Это были французские полицейские, не гестаповцы, и ждали они явно не Жерома. Но вид выскочившего прямо на них растрепанного человека в плаще их заинтересовал. Старший полицейский, грузный, с большим пивным животом и вислыми усами, удивленно поднял густые брови.
— А ну-ка, парень…
Жером не стал дожидаться, пока полицейский договорит фразу до конца. Он метнулся в сторону, едва не сбив с ног санитаров, и ворвался в подъезд, из которого только что вынесли носилки.
— Мсье! — пискнула ошеломленная консьержка.
— Полиция! — крикнул на бегу Жером. — Закройте дверь, быстро!
Восемь лестничных пролетов — по двадцать ступенек каждый — он проскочил на одном дыхании. Взлетел по лестнице, ведущей на чердак, молясь, чтобы не оказалась закрыта на замок дверь на крышу. Молился не зря: замок кто-то вырвал из двери вместе со стальными ушками. Пинком распахнул дверь, выкатился наружу. Крыша была крутой, как и у большинства старинных парижских домов. Жером, балансируя на скользкой черепице, побежал по коньку крыши. Тяжелый саквояж больно бил его по бедру.
Когда крыша кончилась, он швырнул саквояж вперед и прыгнул.
Воздух ударил в лицо, как боксерская перчатка.
С ловкостью акробата Жером приземлился на крыше дома напротив, подхватил зацепившийся за металлическое ограждение саквояж и, пригибаясь, рванулся вперед. Париж вздымался вокруг серыми, розовыми и ржавыми волнами. Дом, на который он перепрыгнул, был крыт жестью; жесть грохотала под ногами, но, по крайней мере, не была такой невыносимо скользкой. Жером добежал уже до обрывавшегося в пустоту края, когда сзади снова затрещали выстрелы.
Должно быть, преследователи начали стрелять, еще не выбравшись из слухового окна, и не могли как следует прицелиться: пули прошли значительно выше и левее его плеча. Жером ухватился за край крыши и бросил тренированное тело в зияющий провал. Мгновение раскачивался под козырьком, потом сгруппировался и приземлился на небольшом, увитом плющом балконе. Сквозь полуоткрытые стеклянные двери видна была мансарда, завешанная разноцветным бельем. В пребывавшей в художественном беспорядке постели прижались друг к другу чрезвычайно напуганные вторжением Жерома лысоватый тип лет сорока и юная полненькая брюнетка.
— Прошу прощения, — сказал им Жером. — Вы пока продолжайте, а я скоро уйду.
Он вернулся на балкон и вскочил на жалобно скрипнувшее ограждение, держась рукой за стену. Жесть наверху грохотала под сапогами преследователей. Потом грохот затих, и прямо над головой Жерома показалось сосредоточенное розовое лицо одного из «электромонтеров», перегнувшегося посмотреть, куда исчезла жертва. Их глаза встретились. Прежде, чем гестаповец успел крикнуть, Жером схватил его за волосы и рывком сдернул с крыши.
— Жан-Поль! — пискнула полненькая брюнетка. — Там что-то упало! Мне страшно! Ты обещал меня защищать!
Поскольку лысоватый Жан-Поль явно находился в замешательстве, Жером очаровательно улыбнулся брюнетке.
— Мадемуазель, не покажете, где у вас дверь на лестницу?
Как ни странно, на этот раз лысый среагировал очень быстро — видимо, в мансарде жил именно он.
— Там, месье! — с готовностью показал он и тут же натянул одеяло чуть ли не до бровей. Жером метнулся к двери, путаясь в развешенном повсюду мокром белье. Краем глаза заметил прислоненную в углу железную кочергу, наклонился и схватил ее. Выскочил на подозрительно тихую лестницу: первым побуждением было скатиться вниз и уйти проходными дворами, но именно этого от него и ждали преследователи. Жером снял ботинки, аккуратно поставил их у стены и в одних носках начал подниматься к чердачной двери.
Там-то и выяснилась причина странной медлительности гестаповцев: эта дверь была заперта на огромный висячий замок. Мгновение Жером размышлял, как ему воспользоваться таким подарком судьбы, но только мгновение: в следующую секунду тишину разорвали оглушительные выстрелы, и дверь слетела с петель. Второй «электромонтер» шагнул через порог, сжимая в правой руке пистолет, а левой прикрывая лицо от повисшей в воздухе древесной трухи.
Прижавшийся к стене Жером взмахнул кочергой, как клюшкой для гольфа. Грохот выстрела заглушил треск перебитого запястья — «Вальтер» с металлическим лязгом запрыгал вниз по ступенькам. Следующий удар пришелся «электромонтеру» по мясистому затылку. «Шайзе», — отчетливо выговорил гестаповец, падая на колени. Жером вцепился в воротник его комбинезона, рывком поставил на ноги и, заслоняясь, словно живым щитом, потащил вниз, туда, где лежал пистолет. Однако «электромонтер» оказался парнем крепким и попробовал вывернуться из захвата: пришлось сломать ему палец на левой руке. Таща за собой завывающего от боли немца, Жером подобрал «Вальтер» и принялся осторожно спускаться по лестнице: он не был уверен, что третий гестаповец не затаился где-нибудь в подъезде. Если их вообще было трое, педантично уточнил он.
— Проклятый ублюдок, — сквозь стоны проговорил «электромонтер», — тебе все равно не уйти… квартал оцеплен… тебя пристрелят, как бешеную собаку…
Жером посмотрел на него, как на заговоривший шкаф.
— Кто руководит операцией? — спросил он на чистом хохдойче. — Быстро, назови имя, и останешься жить.
— Штурмбаннфюрер Бреннер, — без малейшей запинки ответил гестаповец. — Оставь мне жизнь, пожалуйста!
— Болван, — сказал ему Жером. — Я вхожу в группу Лафона и действую по личному заданию обергруппенфюрера Оберга, ясно?
Гестаповец заскулил.
— Не может быть! Осведомитель сказал, что ты британский агент… Обергруппенфюрер сам подписал приказ об операции…
— Везде бардак, — пожал плечами Жером. — При случае передай это милашке Бреннеру.
Он аккуратно ударил пленника рукояткой пистолета в основание черепа. Очень хотелось убить нацистскую сволочь, но соблазн бросить тень подозрения на Лафона и его бандитов оказался сильнее. Быстро стянул с потерявшего сознание немца голубой комбинезон и переоделся, запихнув плащ во вместительную сумку «электромонтера». Теперь, по крайней мере, в него не начнут стрелять сразу же, как только он выйдет из подъезда.
Стрелять не начали вообще. Куда подевался высокий автоматчик, которому не шла штатская одежда, оставалось только гадать. Возможно, он не любил бегать по крышам. Прохожих на улице видно не было: всех распугала стрельба. Полицейские, впрочем, тоже запаздывали. Никто не помешал Жерому заглянуть за угол дома, где в маленьком грязном проулке валялось изломанное, как у тряпичной куклы, тело первого гестаповца. Метрах в трех от трупа лежал его желтый саквояж. Жером поднял его, отряхнул от пыли и быстрым шагом удалился в сторону улицы Шапон.
Тем же вечером, сидя в своей дешевой меблированной комнате на рю де Бюффон, Жером, активно пользуясь содержимым желтого саквояжа, составил объявление в газету. Выглядело оно так:
В желтом саквояже находились самые обычные книги — «Восстание ангелов» Анатоля Франса, «Саламбо» Флобера, «Деньги» Золя и «Тартарен из Тараскона» Альфонса Доде. Правда, некоторые из них были пробиты пулями господина, которому не шла штатская одежда, но в остальном они ничем не отличались от тех, что можно было купить в любой книжной лавке Парижа. Однако, зная определенную последовательность абзацев, слов и слогов, объявление, составленное Жеромом, можно было прочитать так:
На следующий день Жером отнес это объявление в редакцию газеты «Франс Суар» и заплатил в кассу шестнадцать франков. На протяжении следующих двух дней он почти не покидал своей комнаты, лежал на кровати и перечитывал «Опасные связи» Лакло.
На третий день, выйдя за хлебом в булочную напротив, Жером купил вечернюю газету. На последней странице, в разделе объявлений, он прочел следующее:
«Молодая женщина с прекрасными манерами, приехавшая с острова Маврикий, ищет работу гувернантки в семье со старинными аристократическими традициями. Писать на адрес Жюльетт Сорель, до востребования».
С помощью романа «Красное и черное» (издательство Лафон, 1927 г.) это невинное объявление читалось следующим образом:
Ставка Адольфа Гитлера Wehrwolf под Винницей. Июнь 1942 года
Фюрер протянул орла Раттенхуберу.
— Возьмите, мой добрый Иоганн.
Полковник шагнул к столу, и в этот момент Эльза Герман произнесла напряженным голосом:
— Мой фюрер, это слишком опасно. Вы не должны…
— Я лучше вас знаю, милая Эльза, что и кому я должен. Иоганн, возьмите.
Орел упал в ладонь Раттенхубера.
— Что это за вещица? — спросил полковник. Он предпочел не реагировать на странную фразу «ледяной красавицы», ограничившись тем, что сделал пометку в своем воображаемом блокноте. Орел был тяжелым — металл, показавшийся Раттенхуберу в первый момент серебром, походил, скорее, на платину, но блестел гораздо ярче.
— Это не вещица, — недовольно поморщился Гитлер. — Это ключ к человеческим душам.
Начальник охраны удивленно поднял брови, ожидая объяснений.
— С помощью этого орла можно заставить человека сделать все, что вам в голову придет. Любого человека, понимаете, Иоганн?
Раттенхубер увидел, как блеснули в полумраке глаза Марии фон Белов.
— Нет, мой фюрер, не понимаю.
— Крепко сожмите орла в руке, — приказал Гитлер. — Теперь сосредоточьтесь и отдайте какое-нибудь распоряжение.
— Кому, мой фюрер?
— Например, мне!
— Я не имею права отдавать вам распоряжения, мой фюрер.
— Полковник совершенно прав, — заметила Мария фон Белов. — Пусть отдаст распоряжение кому-нибудь из нас, например, фройляйн Юнге.
— Тогда опыту не будет хватать чистоты, — возразил Гитлер. — Фройляйн Юнге слишком молода и неопытна, она и без орла может выполнить приказ полковника. А вы можете ему подыграть. Я хочу, чтобы Иоганн убедился в том, что игра ведется по-честному.
Он нетерпеливо похлопал ладонью по столешнице.
— Ну же, Иоганн, не будьте таким тугодумом! Я позволяю вам нарушить субординацию и отдать мне любое распоряжение — вы же и без того любите тиранить меня своими мелочными придирками!
Происходящее не слишком нравилось Раттенхуберу, но ему хотелось понять, что кроется за странным поведением секретарш фюрера. Он сжал орла в ладони и посмотрел прямо в глаза Гитлеру.
Глаза Гитлера были разного цвета.
За восемь лет, проведенных рядом с фюрером, Раттенхубер не раз замечал, что его глаза удивительным образом меняют цвет. Обычно они были ярко-голубыми, как воды весеннего озера. Но порой — особенно поздно вечером или ночью — один глаз становился изумрудно-зеленым. Сейчас он отливал темно-малахитовым.
— Мой фюрер, — сказал полковник и вдруг закашлялся, — мой фюрер, я бы хотел… чтобы вы не отменяли впредь моих распоряжений, касающихся организации вашей безопасности. Вы приказали майору Шмитту снять посты охраны вокруг вашей резиденции. Это безответственно, мой фюрер, и не должно больше повториться.
Краем глаза полковник заметил, как расслабились внимательно следившие за ним секретарши-валькирии. Неужели они ожидали, что я прикажу фюреру совершить что-нибудь плохое? Какими же ограниченными курицами нужно быть, чтобы предполагать подобное…
— Вы правы, полковник, — медленно проговорил Гитлер. — Я действительно пренебрегаю вопросами безопасности. Можете не сомневаться — я не стану больше подводить вас.
Раттенхубер опешил. Он не привык к тому, что фюрер соглашался с его замечаниями, и заподозрил подвох. Но сейчас Гитлер говорил вроде бы искренне.
«В любом случае, это очень скоро можно будет проверить», — подумал Иоганн. Мелкие стычки между ним и фюрером возникали постоянно, причем очень часто полковнику приходилось расплачиваться за чужие ошибки. «Ваше чрезмерное усердие только играет на руку террористам! — кричал Гитлер. — Как только объявляется, что я должен прибыть в какой-нибудь городок, туда тут же приходит одетый в парадный мундир шуцман, и с важным видом начинает „очищать улицы“! А что в результате? Собирается столько народу, что я лишь с огромным трудом могу проехать через толпу на машине, боясь, что кто-нибудь попадет под колеса! А кроме того, из-за этих толп я постоянно опаздываю на митинги, и в народе идут разговоры, что фюрер тоже несобран и расхлябан»!
Раттенхубер пытался объяснить шефу, что его команда не имеет отношения к действиям местной полиции, и что глупые шуцманы таким образом пытаются поднять свой престиж в глазах обывателей, но Гитлер не желал слушать. Больше всего фюрера раздражало то, что неусыпный контроль службы Раттенхубера не давал ему возможности вести частную жизнь. «Навестить даму в Мюнхене или вообще где-нибудь с частным визитом совершенно невозможно! — кипятился он. — Уже за час у двери дома торчит дюжина ваших полицейских, а затем постепенно собирается толпа! И все это из-за вашего рвения, Иоганн!»
— Я очень рад, мой фюрер, — сказал он, недоверчиво глядя на Гитлера. Тот откинулся в кресле, прикрыв свои разноцветные глаза, и массировал пальцами виски. — Но что с вами? Вы плохо себя чувствуете?
— Голова немного кружится, — слабым голосом отозвался фюрер. — Это побочный эффект, о котором я уже успел забыть…
— Полковник, немедленно отдайте орла фюреру!
Раттенхубер медленно перевел взгляд на Марию фон Белов. Рука адъютанта Гитлера лежала на расстегнутой кобуре.
— Мария, — спокойно произнес Иоганн, — вы не имеете права командовать мной. Я начальник охраны фюрера, и подчиняюсь только ему.
Позже, восстанавливая в памяти детали этой странной ночи, Раттенхубер пришел к выводу, что произнес эти слова автоматически, желая поставить зарвавшуюся женщину на место. Он допускал, что Марию может возмутить его спокойный тон, и был готов продолжать спор. Но чего он совершенно не ожидал, так это того, что гордая Мария фон Белов покорно склонит голову и признает свою неправоту.
— Да, полковник, — пробормотала валькирия, — вы подчиняетесь только фюреру… Простите мою несдержанность, прошу вас.
— Платок, — резким голосом произнесла Эльза Герман.
Стоявшая ближе всех к Раттенхуберу фройляйн Юнге встала на цыпочки и приложила к его губам свой тоненький пальчик.
— Больше ни слова, полковник, — скомандовала «ледяная красавица». — Иначе нам придется применить силу.
Раттенхубер улыбнулся, но ничего не сказал. Чувствовать прохладный пальчик Трудль Юнге у своих губ было приятно.
— Девочки, — проговорил Гитлер, — прекратите этот балаган… Полковник предан мне до мозга костей, от него не стоит ждать неожиданностей… Бедняжка Мария подставилась сама.
Юнге убрала руку. Раттенхубер протянул орла фюреру.
— Нет, нет, Иоганн, подождите… Юнге, вы все равно почти обнимаете доброго Иоганна, посмотрите, пожалуйста, какого цвета у него глаза!
На этот раз Раттенхубер подыграл секретарше, наклонившись к ее милому личику. Пушистые ресницы фройляйн Юнге испуганно затрепетали.
— Они… они разные, мой фюрер! Серый и зеленый!
«Не может быть, — подумал полковник. — У меня всегда были серо-стальные глаза, с чего бы это один вдруг позеленел?»
— Можно мне посмотреть в зеркало? — спросил он.
— Дайте ему зеркальце, — Гитлер почему-то выглядел очень довольным, — пусть мой недоверчивый Иоганн убедится во всем сам.
Грета Вольф протянула Раттенхуберу маленькое квадратное зеркало. Полковник повернул его к свету и долго рассматривал свое лицо.
Один глаз действительно был ярко-зеленым.
— Это какой-то фокус?
— Нет, полковник, только демонстрация возможностей Орла. Теперь можете отдать его мне.
Раттенхубер с облегчением положил металлическую фигурку на стол перед Гитлером. Рука фюрера дернулась, будто он хотел поскорее схватить Орла, но застыла в нескольких сантиметрах от фигурки.
— Орел — это магический предмет, дающий своему хозяину непреодолимую силу убеждения. Владея Орлом, вы легко могли бы уговорить меня, например, заключить мир со Сталиным. Или, того хуже, заставить есть мясную пищу!
Лицо Гитлера исказила брезгливая гримаса.
— Правда, тут многое зависит от того, как быстро Орел к вам привыкнет. Он может вовсе не принять вас как хозяина, и в этом случае скоро вас покинет. Поэтому я без колебаний позволил вам воспользоваться его магической силой, зная, что Орел будет верен мне — господину, которого он избрал сам, человеку, которому суждено изменить ход истории!
— Однако фрау Белов меня, кажется, послушалась, — осторожно сказал Раттенхубер.
— Да, и глаза у вас стали разноцветными! — оживленно подхватил Гитлер. — Это говорит о том, что Орел благосклонно отнесся к вам, мой верный Иоганн. И это прекрасно, потому что вам предстоит важная и чрезвычайно ответственная миссия, которая была бы не по плечу человеку, отвергнутому Орлом.
— Позвольте задать вам один вопрос, мой фюрер, — полковник обвел взглядом настороженно наблюдавших за их беседой секретарш. — Кто еще знает о существовании этого предмета?
Гитлер задумался и начал загибать пальцы.
— Фрау Белов, фрау Вольф, фройляйн Герман и фройляйн Юнге… Доктор Зиверс. Генерал Хаусхоффер. Шесть человек, не считая меня, разумеется. Вы, Иоганн, седьмой.
— Мой фюрер, — подала голос притихшая Мария, — вы забыли упомянуть Эрвина Гегеля.
При упоминании главы Службы безопасности «Вервольфа» Раттенхубер почувствовал себя борзой, сделавшей охотничью стойку.
— Отнюдь, — мотнул головой Гитлер. — Гегель знает о предметах, но не посвящен в тайну Орла. И это совсем не случайно. Возможно, я буду излишне откровенен сейчас, но я не доверяю доктору Гегелю так, как моему доброму Иоганну.
В других обстоятельствах Раттенхубер, несомненно, обрадовался бы такому признанию, но в этот момент его волновали совсем другие вопросы.
— Вы сказали «о предметах», мой фюрер? — спросил он. — Существуют и другие предметы, обладающие магическими свойствами?
— Да, Иоганн, — фюрер поднялся с кресла и нервной, слегка подпрыгивающей походкой, прошелся по комнате. От его недавней расслабленности не осталось и следа. — Вы поняли совершенно правильно. Предметов на самом деле довольно много. Никто не знает в точности, сколько. Моя милая Мария уже несколько лет разыскивает их по всему свету, но даже ей неизвестно ни их общее число, ни их происхождение.
Фон Белов молча кивнула.
— Среди предметов, в существовании которых мы уверены, есть один, представляющий серьезную угрозу для моей безопасности, — продолжал, между тем, Гитлер. — Это змейка, сделанная из того же металла, что и Орел. Не спрашивайте меня, что это за металл — наши химики не в состоянии определить его состав. Змейка еще более удивительна, чем Орел. Она позволяет своему хозяину перемещаться в пространстве — практически по всей территории земного шара.
— Существуют некоторые ограничения, — негромко заметила Мария.
— Да, но они, в общем, несущественны. Важно то, что в настоящий момент змейка находится не у нас.
— У кого же? — спросил Раттенхубер. — Надеюсь, не у русских?
Гитлер невесело рассмеялся.
— К счастью, нет. Насколько мы знаем, змейка у японцев. Несколько дней назад гестапо пыталось задержать садовника японского посольства, который, по данным наших агентов, пользовался змейкой для перемещения между Берлином и Токио. К сожалению, все кончилось провалом. Японец скрылся, и теперь наверняка утроит бдительность.
— Если все это правда, — проговорил Раттенхубер, — то ваша безопасность, мой фюрер, находится под угрозой. Следует незамедлительно принять меры для ее укрепления…
— Вот, дамы, — Гитлер победоносно взглянул на своих секретарш, — именно поэтому я и настаивал на том, чтобы посвятить Иоганна в тайну! Он не стал задавать лишних вопросов, как делал этот ваш любимчик Гегель! Откуда, что и почему! Кто сделал эти предметы — атланты или гиперборейцы. Как будто сейчас это имеет значение! Иоганн сразу перешел к сути дела — безопасность! Вот что действительно важно!
Лицо фюрера раскраснелось, он постоянно жестикулировал. В таком экзальтированном состоянии он обычно выступал на митингах, заряжая массы своей энергией.
— Потому-то, полковник, я и посвятил вас в величайшую тайну Рейха! Если бы я просто сказал вам: знаете, Иоганн, рядом со мной в любой момент может появиться убийца, который незамеченным пройдет через все ваши кольца охраны и всадит мне нож в спину, вы бы подумали, что я сошел с ума. Ведь ваша служба сопровождения так хорошо натренирована, так прекрасно вооружена, что никакие террористы не смогут просочиться сквозь ее заслоны! Но вы своими глазами видели, как действует Орел, и сами, своим умом, пришли к выводу, что другие предметы могут угрожать безопасности фюрера германской нации!
Раттенхубер невольно обвел глазами комнату. «Теперь мне будет казаться, что убийца прячется за шкафом или за шторами», — мысленно усмехнулся он.
— Если Орел так усиливает ваш дар убеждения, мой фюрер, почему вы просто не заставили меня поверить вам на слово?
По тому, как переглянулись между собой секретарши, полковник понял, что такой вариант наверняка обсуждался.
— Потому что я собираюсь поручить вам ответственное задание, Иоганн, — Гитлер подошел к висевшей на стене большой карте Евразии и ткнул в нее указкой. — Открою вам еще один секрет — наше наступление на Кавказ вызвано не только стремлением захватить бакинские нефтяные месторождения. Безусловно, каспийская нефть очень нужна нашей армии, но мы могли бы еще год спокойно продержаться и на румынской. Хотя, разумеется, важно отрезать от бакинских вышек русских. Однако есть и еще один важный момент. В глубоких пещерах Кавказа спрятаны магические предметы, подобные Орлу или Змее! Русские, к счастью, об этом не знают. Иначе они уже давно использовали бы их в своей звериной борьбе за выживание.
«Где, интересно, Орел?» — неожиданно подумал Раттенхубер. В одной руке фюрера была зажата указка, второй он то и дело отбрасывал со лба волосы. Фигурку, вероятнее всего, он убрал в карман кителя.
— Мария фон Белов, которая, как вам, вероятно, известно, является не только моим адъютантом, но и заместителем доктора Зиверса в «Аненербе», потратила немало времени, разыскивая предметы на Кавказе. Ей удалось точно установить местонахождение тайника, но извлечь из него предметы она не успела. Между тем, среди них находился один, способный нейтрализовать действие Змеи.
— Мангуст? — наудачу спросил Раттенхубер.
Гитлер захлопал в ладоши.
— Браво, Иоганн! Вы опять попали в точку! Да, это Мангуст. Тот, кто владеет им, может не опасаться хозяина Змеи — Мангуст не подпустит его близко.
— В чем же будет заключаться мое задание?
— Вы должны добыть мне Мангуста, — Гитлер повернулся к Раттенхуберу, его разноцветные глаза лихорадочно блестели. — Знаю, что вы мне возразите: мол, ваше место рядом со мной, поскольку вы отвечаете за мою безопасность. Это так, Иоганн, и я не намерен брать назад свои слова о том, что впредь не стану вас подводить. Но прошу вас подумать вот о чем: для моей безопасности нет сейчас ничего более важного, чем отыскать нейтрализующего Змею Мангуста. Вы можете оставить вместо себя кого-нибудь из своих заместителей, и я обещаю, что не стану относиться к его рекомендациям пренебрежительно. К тому же это вряд ли займет много времени…
— Но я ничего не смыслю в археологии, — возразил полковник. — Толку от меня в подобном деле немного.
Фюрер подошел к Раттенхуберу вплотную. Гигант почувствовал себя неуютно — Гитлер был ниже его на две головы.
— Вы ошибаетесь, Иоганн! Я и не собираюсь делать из вас археолога. Этой стороной вопроса займется Мария фон Белов. Ваша задача — охранять ее так же, как вы охраняете меня, и даже лучше — все-таки вам предстоит работать в зоне боевых действий. Вторая ваша задача — что бы ни случилось, доставить предметы мне. Вы идеальный охранник, Иоганн, я не сомневаюсь в том, что вы сумеете сохранить то, что найдет в кавказских дебрях фрау Белов.
— Возможно, — Раттенхуберу было неловко возражать Гитлеру, когда он с такой надеждой смотрел на него снизу вверх, — но я решительно не понимаю, кого я могу оставить вместо себя во главе службы сопровождения.
— Оставьте хотя бы майора Шмитта, — досадливо отмахнулся фюрер. Полковник покачал головой.
— После того, как майор выполнил ваш сегодняшний приказ и оставил свой пост, я считал бы такой выбор крайне неразумным.
— В любом случае, у меня есть команда Штемпке! Я знаю, что вы недолюбливаете друг друга, но будем беспристрастны — Штемпке отличный профессионал в своем деле!
— Он не полицейский, — возразил Раттенхубер.
— И что с того? Все его люди прошли отличную подготовку, умеют стрелять из всех видов оружия и могут голыми руками убить медведя! Впрочем, если хотите, я распоряжусь, чтобы офицер, которого вы оставите вместо себя, действовал бы независимо от Штемпке.
Раттенхубер почувствовал легкое головокружение, которое, впрочем, тотчас прошло.
— Разумеется, я выполню ваш приказ, мой фюрер, — сказал он, пристально глядя на руку Гитлера, засунутую за отворот кителя.
— Но я хочу, чтобы вы знали: мне он не по душе. Я давал присягу охранять вас, а не…, — тут он замялся и бросил короткий извиняющийся взгляд на Марию фон Белов, — а не какой-то магический предмет.
Гитлер ободряюще похлопал его по плечу.
— Эти предметы помогут Германии сокрушить русские орды, Иоганн. Орел уже помог мне объединить нацию, избавиться от маловеров и скептиков. Масса, Иоганн, женственна по своей природе. Ее нужно постоянно держать в узде, подобно тому, как хороший муж держит в строгости свою жену. И Орел помогает мне натягивать вожжи. Представьте, что будет, когда у нас в руках окажется два, три, пять таких предметов! Но главное сейчас — это Мангуст. Вы же сами понимаете, как он важен для моей безопасности!
— Да, — глуховато ответил Раттенхубер, — я полностью отдаю себе в этом отчет.
— Возможно, вы спрашиваете себя, не использовал ли я Орла, чтобы убедить вас в необходимости выполнения задания? — с лукавой усмешкой спросил Гитлер. — Так вот вам мой ответ: нет!
Фюрер протянул полковнику руку, которую держал за отворотом кителя. Ладонь Гитлера была пуста.
— Орел лежит в кармане брюк, Иоганн. Ваше решение было полностью самостоятельно.
— Я не сомневался в вашей порядочности, мой фюрер, — с облегчением сказал полковник.
— В таком случае, мы договорились, — Гитлер по-прежнему держал свою руку протянутой, и Раттенхубер пожал ее. Ладонь фюрера была влажной и вялой. — Начинайте готовиться к экспедиции. Вы с фрау Белов вылетите на Кавказ, как только танки фон Клейста прорвутся на Кубань и отсекут горную гряду от возможных прорывов Советов с севера.
— Слушаюсь, мой фюрер, — Раттенхубер вытянулся во фрунт и отдал Гитлеру честь. — Позвольте задать вам один вопрос.
— Разумеется, Иоганн, — Гитлер был явно настроен благодушно. — Можете задать даже больше, теперь вы имеете право знать все.
— Разный цвет глаз… вы сказали, что это побочный эффект действия предмета. Однако ваши глаза обычно ярко-голубого цвета. Почему?
— Сначала глаза становятся разноцветными только когда ты притрагиваешься к предмету. Но чем дольше им владеешь, тем реже они приобретают свой первоначальный цвет. Я называю это «взглядом Орла». Чтобы не смущать массы, а также тех, кто привык к моим голубым глазам, я приказал доктору Мореллю разработать специальные глазные капли на основе кокаина. Мой камердинер каждое утро закапывает мне их, и, таким образом, «взгляд Орла» никого не смущает. Что же касается вас, дорогой Иоганн, вы держали Орла в руках так недолго, что ваши глаза уже вернули себе стальной цвет. Вы удовлетворены?
— Благодарю вас, — кивнул Раттенхубер. — Вполне.
— В таком случае, Иоганн, возвращайтесь к себе и отоспитесь. На вас просто лица нет от усталости!
«А теперь забот у меня прибавится», — мрачно подумал полковник. Вслух он сказал:
— Сначала, мой фюрер, я распоряжусь выставить посты около вашей резиденции.
Когда дверь за Раттенхубером закрылась, Гитлер упал в кресло и закинул руки за голову с видом человека, закончившего тяжелую и нудную работу.
— Итак, дамы, нашего медведя удалось уговорить. Теперь я спокоен за вас, Мария — Иоганн оторвет голову любому, кто вознамерится причинить вам вред.
— Прекрасно, — со вздохом ответила фон Белов. — Однако остается еще одна нерешенная проблема, и она волнует меня ничуть не меньше.
— Этот ваш русский ученый? — брюзгливо спросил фюрер. — Почему вы так уверены, что он знает что-то о предметах?
— Я разговаривала с человеком, который своими глазами видел у него предмет.
— Если не ошибаюсь, вы имеете в виду…
— Да, мой фюрер, — быстро сказала Мария. — Хаусхоффер полностью доверяет этому человеку, и я не вижу оснований сомневаться в его словах. Русский ученый действительно нашел предмет, и, более того, он нашел его в одной из Черных башен. Нам необходимо во что бы то ни стало добраться до него.
Гитлер похлопал рукой по карману, где покоился Орел.
— Хорошо, хорошо. Мы до него непременно доберемся. Вы, Мария, сосредоточьтесь на поисках Мангуста, а русского ученого оставьте Эрвину Гегелю.
Срочно! Секретно!
Начальнику Управления «Абвер-Заграница»
Адмиралу Вильгельму Канарису
16 июня Вальтер Шелленберг встретился с прибывшим из ставки фюрера «Вервольф» на Украине оберштурмбаннфюрером СС доктором Эрвином Гегелем. Встреча прошла в парке Тиргартен, куда Гегеля привез встречавший его на аэродроме ординарец Шелленберга майор Шафт.
Полагая, что такое место встречи было выбрано Шелленбергом специально для того, чтобы не допустить прослушивания, и выполняя Ваше распоряжение от 10 марта (номер документа 3547/03), я принял решение послать в район парка специальную техническую команду, оснащенную высокочувствительной звукозаписывающей аппаратурой.
Команда прибыла на место спустя пятнадцать минут после начала беседы. Запись велась с расстояния 300 метров, кроме того, на качество записи негативно повлиял сильный северо-западный ветер. Тем не менее, расшифрованные отрывки разговора между Шелленбергом и доктором Гегелем представляют значительный интерес для Управления «Абвер-Заграница».
Расшифровка беседы Шелленберга (в тексте документа — Ш.) и оберштурмбаннфюрера СС доктора Гегеля (в тексте документа — Г.) прилагается.
16.06.42, 12.17
Г. — … вопрос, имеющий первостепенное значение для судьбы Рейха.
Ш. — Почему вы обратились именно ко мне? Диверсионная работа в тылу противника — компетенция штаба «Валли».[113]
Г. — Фюрер не хочет подключать к этому делу военную разведку. Крайне важно, чтобы об операции не узнали люди из ОКВ. В случае, если этим займутся люди Канариса, утечек информации не избежать.
Ш. —
Г. — Кроме того, у вас есть Скорцени.
Ш. — Вы полагаете, ему нечем заняться, оберштурмбаннфюрер?
Г. — Я далек от мысли посылать в Ленинград самого Скорцени. Все, что мне от него нужно — это команда высококлассных диверсантов, которые смогут проникнуть в Ленинград и вывезти оттуда этого типа.
Ш. — Ленинград задыхается в стальном ошейнике блокады. Там люди едят людей. Туда невозможно проникнуть. И уж тем более невероятно выбраться оттуда живым.
Г. — Следовательно, нужно совершить невозможное. Это приказ самого фюрера.
Ш. — Хотелось бы знать, чем так ценен этот
Г. — К сожалению, я не посвящен в детали, штандартенфюрер — все, что мне известно — это то, что он обладает информацией, в которой нуждается мой шеф.
Ш. —
Г. — Хорошо, Вальтер, будем считать, что вы толкнули меня на должностное преступление.
Ш. — А! Мария! Черт возьми, Гегель, французы правы — во всех запутанных ситуациях всегда надо искать женщину!
Г. — Мария убедила фюрера в том, что результаты ее поисков могут коренным образом повлиять на исход войны. Однако то, что ищет «Аненербе», находится на территории России.
Ш. — В Ленинграде?
Г. — Не только. Но в Ленинграде находится человек, который очень хорошо осведомлен о
Ш. — То есть людям Скорцени.
Г. — Вы совершенно правы.
Ш. — Ладно, Гегель. Откровенность за откровенность. У меня есть свой человек в Ленинграде.
Г. — Действительно?
Ш. — Нет, я, разумеется, шучу! Это «спящий» агент, он был внедрен еще в тридцать шестом. Теоретически он легко мог бы отыскать вашего историка, но проблема заключается в том, что
Г. — И тем не менее, это прекрасные новости!
Ш. — Не знаю, не знаю. Мне чертовски жаль рисковать таким ценным агентом, не говоря уже о команде Скорцени, ради каких-то сомнительных гешефтов чокнутых ученых из «Аненербе». Впрочем, если в этом заинтересован сам фюрер…
Г. — Чрезвычайно заинтересован.
Ш. — Ну, хорошо. Я свяжусь со Скорцени и попробую вытащить его в Берлин, скажем, к завтрашнему вечеру…
Г. — А где он сейчас?
Ш. — В Альпах, тренирует своих
Г. — Как обычно, штандартенфюрер. То есть его фактически нет. Однако ради дела я могу задержаться в Берлине еще на сутки.
Ш. — Отлично. Завтра вечером поужинаем вместе в кабачке «У Михеля». Вы знакомы со Скорцени?
Г. — Нет, не имел чести быть представленным.
Ш. — Потрясающий человек!
Г. — Нет, Вальтер. Я полагал, что это можно сделать после того, как будут согласованы все детали.
Ш. — Ошибаетесь, старина. Правильное название — половина дела. Я предлагаю назвать операцию «Кугель».[114]
Г. — «Кугель»? Что ж, я не против.
Ш. — В таком случае, мы договорились
Г. — Благодарю вас, штандартенфюрер.
Ш. — Завтра я позвоню вам после полудня.
Г. — Хайль Гитлер!
Ш.
Париж, июнь 1942 года
— Что вы перед собой видите? — требовательно спросил старик в черном котелке, пристально глядя на Жерома. — Отвечайте, не раздумывая!
— Столик, бутылку арманьяка, два бокала. В одном — вашем — арманьяка уже нет, в другом осталось грамм пятьдесят… Вижу салфетку, свернутую трубочкой. Тарелку с остатками трапезы — судя по всему, это были фаршированные яйца и сыр… Вилку, довольно грязную. Что-нибудь еще?
— Вы идиот, — прошипел старик, грозно шевеля кустистыми бровями. — Вы обыкновенный идиот!
— Может быть, постараемся обойтись без оскорблений? — ровным голосом спросил Жером.
Старик с присвистом втянул в себя воздух. Его черные, без единого седого волоса, усы задорно встопорщились.
— Вы, молодой человек, наверняка прогуливали в лицее уроки греческого! А были бы поприлежнее, знали бы, что по-гречески
Непринужденность, с которой старик перешел с ним на «ты», позабавила Жерома. По-французски его собеседник говорил бегло, но с ужасным восточным акцентом.
— Хорошо, — сказал он, улыбаясь. — Допустим, мы с вами идиоты. Но вы так и не объяснили мне сути вашего метода.
— А это невозможно, — надменно произнес старик. — Люди, которые хотят познать мой метод, учатся у меня годами. Приезжают ко мне из других стран, платят, между прочим, большие деньги. Помогают в хозяйстве, не гнушаются самой черной работой — только чтобы я их чему-то научил. А ты, молодой идиот, приходишь со своим дурацким письмом от моего дурня-ученика и хочешь сразу же узнать все тайны Вселенной? Ну, не дурак ли ты после этого?
— Нет, — ответил Жером. — Вы только не обижайтесь, месье Гурджиев — я же не оккультист и не теософ, я просто историк. У меня и времени-то, чтобы обучаться у вас, нет: через месяц я уезжаю в экспедицию в Бразилию. Все тайны Вселенной — это, конечно, очень занимательно, но мне, право же, сейчас не до них. У меня есть несколько вполне конкретных вопросов, с ними я к вам и пришел. А вы мне устраиваете какой-то непонятный экзамен, спрашиваете, что я перед собой вижу…
Произнеся эту фразу, Жером
— Ты видишь перед собой сгустки иллюзий, — проворчал старик. — Ты спишь, так же, как и все вокруг. Спишь, и тебе снится, что ты видишь меня, эту забегаловку, бокал с арманьяком…
Произнеся эти слова, он потянулся к бокалу Жерома и ухватил его крепкими узловатыми пальцами.
— Иллюзия, мой бедный идиот, всего лишь иллюзия…
Старик сделал быстрое движение рукой. На жилистой шее дернулся мощный кадык.
— Теперь ты видишь, что в бокале ничего нет? Полагаешь, мир изменился?
Жером пожал плечами.
— От того, что вы выпили мой арманьяк — вряд ли…
Месье Гурджиев по-птичьи склонил голову на плечо и насмешливо посмотрел на собеседника.
— Так чего же ты хочешь, идиот, если не способен отличить иллюзию от реальности?
— Ответов на свои вопросы.
Старик ухмыльнулся и отставил пустой бокал.
— Ты полагаешь, что способен их понять?
— Давайте попробуем.
— Зряшная трата времени. Хорошо, у меня есть еще минут десять. Задавай свои вопросы.
Жером напрягся, как перед броском на противника. Вопросы, полученные накануне из Центра, были странными — и это еще мягко сказано. За всю свою карьеру ему не приходилось иметь дело с такими вопросами. Правда, и человек, с которым ему приказали встретиться, сильно отличался от обычных
— Что вам известно о древних тайниках на берегу озера Рица?
Вопрос, казалось, совсем не удивил старика.
— Не о тайниках, а о тайнике, молодой идиот. Он там один.
— Хорошо, — не стал спорить Жером. — Пусть один. И что же в нем спрятано?
— Пламя ада, — ответил маг, не задумываясь. — А также вода рая.
«Отлично, — подумал Жером. — Так мы далеко зайдем».
— Нельзя ли поподробнее?
— Нет, — отрезал старик. — Ты задал вопрос и получил ответ. Еще вопросы будут?
— Что вы можете рассказать о замке Кахтице в Трансильвании?
И на этот раз ответ последовал незамедлительно.
— Там жила любовница Сатаны.
— И это все?
— А этого мало? — удивился маг.
— Действительно, — пробормотал Жером. — А о монастыре Тце-Лунг в Тибете?
— Там оживляли мертвых.
— Простите?..
— Это было давно, — добавил старик, как будто это что-нибудь объясняло.
— Понятно, — вздохнул Жером. — Ну, и наконец, можете ли вы предположить — чисто теоретически — что ищет человек, который побывал во всех этих местах?
Во взгляде его собеседника впервые промелькнула искра интереса.
— Предположить могу. Но ты должен сказать мне, кто этот человек.
В послании Центра, расшифрованном Мушкетером с помощью романа «Человек, который смеется», ничего не говорилось о том, кто именно посетил озеро Рица, замок Кахтице и монастырь Тце-Лунг. Жером решил идти ва-банк.
— Один немецкий археолог. Настоящего имени его я не знаю.
Старик скорчил скептическую гримасу, как бы говоря: «Поверил я тебе, держи карман шире!».
— Хочешь бесплатный совет, парень? Кто бы это ни был, держись от него подальше.
— Почему?
Вместо ответа месье Гурджиев обернулся к усатой хозяйке заведения и помахал ей рукой.
— Кики, радость моя, еще два бокала арманьяка. За счет молодого человека, разумеется.
— Разумеется, — подтвердил Жером, хотя его никто и не спрашивал. Он с радостью купил бы старику бутылку его любимого напитка, но для прижимистого уроженца Гаскони, за которого ему приходилось себя выдавать, такой широкий жест был нехарактерен.
— Пожалуй, я расскажу тебе историю Семи башен, — проговорил Гурджиев, поглаживая усы. — Но после этого ты оставишь меня в покое раз и навсегда. У меня, знаешь, и без тебя хватает забот.
Жером понимающе кивнул, но ничего не сказал.
— Миллион лет назад, — начал старик, краем глаза следя за приближающейся с подносом хозяйкой, — а может, и больше, это решительно неважно, Сатана зажег на земле свои огни.
— Зачем? — удивился Жером.
— Можешь спросить у него, когда встретишь. Огней было семь. Они вырывались из глубоких трещин в земле — трещин, которые доходили до самой преисподней. Когда на земле появились люди, они стали приносить огням жертвы. Бросали в пламя растения, животных, других людей. Богов они еще не знали, и поклонялись только дьявольскому пламени.
— Вот как, — пробормотал Жером. Старик не заметил его иронии.
— Потом люди придумали себе благих богов, и отвернулись от огней Сатаны. Они стали строить храмы из белого камня и сжигать на жертвенниках зерно и фрукты. Верность огням сохранили немногие жрецы, не пожелавшие отступать от древних традиций. Они возвели рядом с огнями семь черных башен, чтобы посеять в сердцах непосвященных страх и трепет. На верхушках этих башен селились огромные грифы, а многоэтажные подвалы их уходили глубоко в недра земли. Проходили века, а служители адских огней каждый вечер перед закатом поднимались на крыши черных башен и провожали солнце ужасными проклятьями.
Гурджиев взял бокал с арманьяком и осторожно, с видом знатока, повел носом.
— У мамаши Кики отменный арманьяк, — заявил он. — Другого такого не найдешь во всем квартале. Потому-то я к ней и захаживаю.
— Значит, они не любили солнце, — вежливо подтолкнул собеседника в нужном направлении Жером. — Чем же оно им так насолило?
— Придет время, и Солнце вступит в борьбу с Луной, — важно изрек маг. — Ты знаешь, что Луна — живая?
— Нет, — честно признался Жером. — Я всегда полагал, что Луна — это холодное и мертвое небесное тело, огромная скала, вращающаяся вокруг Земли.
— А все потому, что ты идиот, — сказал Гурджиев добродушно. — Ты спишь, потому что Луна высасывает из тебя мозговую энергию. Да ты не волнуйся, не только из тебя. Вы все спите, завороженные Луной. Цивилизация лунатиков. На всем земном шаре не спят, может быть, двести или триста человек. Один из них сидит сейчас перед тобой.
— Получается, вы мне снитесь? — усмехнулся Жером. — Но вы-то, как я понимаю, один из этих двухсот? Как же объяснить, что вы разговариваете со мной в реальности, в то время, когда я разговариваю с вами во сне?
— А кто тебе сказал, что я сейчас разговариваю с тобой? — удивился Гурджиев. — Ты ведь у нас французский археолог Жером, правильно? Во всяком случае, так тебе снится. А я — наяву — беседую с молодым осетинским парнем, которого, кстати, зовут так же, как и меня — Георгием. Ну-ка, проснись,
Он быстро перегнулся через стол и с силой ущипнул Жерома за бицепс. Жером не почувствовал боли — он был слишком ошеломлен тем, что услышал. Его французский был превосходен, а едва заметный акцент оправдывался гасконским происхождением. Как этот вздорный старик смог за полчаса раскусить его легенду, которая была не по зубам даже профессионалам из гестапо? И откуда он узнал его, Жерома, настоящее имя?
— Боюсь, вы меня с кем-то путаете, — медленно произнес он. — Луна, стало быть, живая?
Гурджиев рассмеялся.
— Намекаешь на то, что я сошел с ума? Послушай, парень, я самый нормальный человек в этом городе. Пусть все остальные верят, что ты гасконец, но я-то вижу, кто ты такой на самом деле!
«А вдруг он на самом деле маг? — мелькнула у Жерома безумная мысль. — Но ведь это чушь, магии не существует… А откуда же тогда он смог узнать, кто я?»
— Не бойся, я никому не скажу, — продолжал веселиться старик. — Ты же, наверное, работаешь на советскую разведку, да? На Гэ-Пэ-У?
«Какое, к черту, ГПУ, — едва не поправил его Жером. — Уже семь лет как НКВД». Впрочем, старик имел право не разбираться в таких тонкостях.[116]
— Я французский археолог, — терпеливо повторил он. — Никакого отношения к разведке — ни нашей, ни тем более, советской — я не имею. Да и какая разведка станет интересоваться этими вашими огнями Сатаны?
— Ты же сам только что мне сказал, — удивился Гурджиев. — Немецкая.
Он пригубил арманьяк и важно погладил усы.
— Немцы давно ищут Черные башни. Они хотят править миром, не понимая, что иллюзией править нельзя. Правда, я знавал одного неглупого немецкого идиота, который, кажется, догадывался, что к чему. Но, поскольку ты продолжаешь мне врать, я не стану рассказывать тебе, кто это был.
«Не очень-то и хотелось», — подумал Жером раздраженно. Ясно было, что разговор не удался. Строго говоря, сразу же после того, как старик обратился к нему по-осетински, надо было вставать и уходить. Прокол, конечно, причем прокол совершенно необъяснимый. Интересно, как отреагирует на него Центр? Особенно учитывая тот факт, что ни по
— Что ж, месье Гурджиев, — Жером поднялся со стула и церемонно поклонился магу. — Весьма приятно было познакомиться. Надеюсь, я не отнял у вас слишком много времени…
— Уже уходишь? — старик отнюдь не казался расстроенным. — А как же твой арманьяк?
— Можете выпить за мое здоровье, — усмехнулся Жером. — Прощайте.
Он уже выходил из кафе, когда старик негромко сказал ему в спину:
— Надумаешь дослушать историю до конца, приходи. Я расскажу.
Донесение Мушкетера положил на стол Берии Абакумов. «Осторожничает Всеволод, — подумал Берия, пристально разглядывая молодого красавца-офицера. — Сам в это дело лезть не хочет, Виктора прислал». Меркулова он недолюбливал, считал его слишком хитрым. С такой биографией, как у Всеволода, наркомами госбезопасности не становятся: сын офицера царской армии, учился в Петербургском университете, откуда был изгнан после какой-то темной истории, поступил в школу прапорщиков в Оренбурге, потом ушел на фронт, воевал, по слухам, отважно. В собранных Берией материалах говорилось, что революцию прапорщик Меркулов встретил холодно, уехал в меньшевистскую Грузию, где кормился случайными заработками и дружил с тифлисскими кинто.[117] Потом устроился учителем в школу для слепых. Как он попал на работу в ЧК, Берия так и не сумел выяснить. Вроде бы его порекомендовал кто-то из знакомых — в органах тогда отчаянно не хватало грамотных сотрудников. Но сам этот знакомый то ли куда-то подевался, то ли напрочь забыл о своих рекомендациях. Спокойный, молчаливый, всегда обдумывающий свои слова Меркулов произвел впечатление на тогдашнего начальника Тифлисской ЧК. Да что там — он даже ему, Берии, ухитрился понравиться, а это было совсем непросто. Написал о нем книжку — «Верный сын партии Ленина-Сталина». Берия оценил рвение сотрудника, сделал его своим ближайшим помощником, потом перетащил на работу в Москву. Но постепенно понял, что, приближая Меркулова, играет с огнем — такой человек способен хладнокровно уничтожить своего благодетеля, если сочтет это выгодным. Поэтому, когда в феврале сорок первого Хозяин возвысил Меркулова, сделав его наркомом госбезопасности, Берия приложил все усилия, чтобы блокировать усиливающегося
Меркулов намек понял правильно: записки Фитина к Сталину не попали. А когда война все-таки началась в
— Ты знаком с содержанием документа? — безразличным тоном спросил он.
Абакумов кивнул.
— Просмотрел мельком… честно говоря, ничего не понял. Какие-то черные башни. Бред, по-моему.
— Возможно, — Берия взял со стола остро отточенный карандаш и принялся вертеть в пальцах. — Ну а если не бред? Читал Шекспира?
На красивом лице Абакумова проступила печать задумчивости.
— Смотрел. В театре.
— Да, я все забываю, ты же у нас театрал…
Щеки генерала слегка порозовели. Он действительно отличался страстью к молоденьким актрисам — тут, впрочем, Берия не видел ничего предосудительного.
— Помнишь «Гамлета»? «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам…» Так вот, я не считаю, что все, чего мы не понимаем, обязательно должно быть бредом. К тому же этот старик-эмигрант каким-то образом ухитрился раскусить нашего опытного агента. Ты же у нас специалист по контрразведке, объясни мне, как это могло случиться?
— Возможно, Мушкетера сдал кто-то из его контактов, — предположил Абакумов. — Он же недавно сообщал нам, что его агент был перевербован гестапо.
Берия презрительно скривил тонкие губы.
— Его агент понятия не имел, что имеет дело с советским разведчиком. И уж тем более не мог знать, как его зовут и откуда он родом. Двойка тебе, генерал! К тому же если бы старик работал на гестапо, Мушкетера арестовали бы прежде, чем он успел выйти с нами на связь.
— Тогда не знаю, товарищ народный комиссар внутренних дел! — Абакумов пожал широченными плечами. — Мистика какая-то, а я, извините, в мистику не верю…
— Я тоже, — жестко сказал Берия. — Но если мы чего-то не можем объяснить, это еще не значит, что мы имеем дело с мистикой.
Абакумов промолчал.
— Мысль о гипнозе тебе в голову не приходила?
— О гипнозе? — озадаченно переспросил генерал.
— Слышал про Вольфа Мессинга? — Берия вытащил из ящика стола пухлую папку, бросил ее перед Абакумовым. — Польский еврей, гипнотизер. Сбежал к нам, когда фашисты вошли в Польшу. Я своими глазами видел, как он работает. Товарищ Сталин приказал ему выйти из моего кабинета, спуститься на улицу и вернуться обратно. Он прошел через все посты охраны! Ни один человек его не видел, понимаешь? А потом еще получил в Госбанке сто тысяч рублей, предъявив кассиру клочок старой газеты!
— Я слышал про Госбанк, — осторожно сказал Абакумов. — Но думал, что это только слухи.
— Какие слухи? Я лично отдал ему такое распоряжение! Вот это, Виктор, и называется гипноз. А теперь подумай, что, если этот старик-эмигрант тоже гипнотизер вроде Мессинга? Мушкетер мог сам ему все рассказать — и где родился, и когда женился, и на кого работает. И никакой мистики, сплошной материализм.
Абакумов поскреб переносицу.
— Лаврентий Павлович, если не секрет — а где сейчас этот ваш Мессинг?
— Секрет. Но тебе, так уж и быть, скажу. Он теперь работает в разведшколе, отбирает и тренирует самых способных к гипнозу курсантов. А тебе зачем?
— Да просто… любопытно. Такой человек и… на свободе.
— Не о том думаешь, — Берия постучал ребром ладони по столу. — Думать надо о том, что нам делать с Мушкетером.
— Что тут думать? — удивился Абакумов. — Мушкетер засвечен, это ясно. Надо выводить его, пока гестапо не накрыло.
— Как у тебя все просто, — недовольно нахмурился Берия. — Выводить — значит, терять нашего резидента в Париже. Вот скажи мне, Виктор — у тебя много в Париже резидентов?
— У меня там вообще никого нет, товарищ народный комиссар внутренних дел, — обидевшись, ответил Абакумов. — Мое хозяйство здесь, я к заграничным играм отношения не имею.
— Тогда почему ты мне это принес? — Берия потряс в воздухе листками с донесением Мушкетера. — Почему мы с тобой сейчас все это обсуждаем, а не с Меркуловым или на худой конец, с Фитиным? Может, объяснишь?
Абакумов угрюмо молчал. Да и что он мог ответить? Что Меркулов попросил его передать шефу полученное от Мушкетера двусмысленное сообщение, чтобы прикрыть свою задницу, а он согласился, потому что преследовал собственный интерес? С Меркуловым-то все понятно, тот всегда был осторожной лисой, а вот какой такой интерес в этом деле у тебя, товарищ Абакумов?
— Ладно, — смилостивился Берия, выдержав зловещую паузу. — Я разберусь, что с этим делать. А ты, Виктор, поезжай в Лесной Дом, поговори с Гронским. В конце концов, он подсунул нам этого эмигранта, пускай теперь расхлебывает…
Абакумов не понял, о чем ему нужно разговаривать с Гронским, но уточнять не решился.
Москва, июнь 1942 года
Лесным Домом называлась одна из «шарашек» НКВД, находившаяся на окраине дачного поселка Ильинка. Там Берия еще в тридцать девятом собрал ученых, занимавшихся, по мнению Абакумова, бессмысленной и даже вредной ерундой — лечением травами, биоэнергетикой, системой индийских йогов и даже передачей мыслей на расстоянии. Возглавлял «шарашку» астролог Сергей Гронский, убедивший Берию в том, что подобные исследования могут принести пользу — не зря же рациональные немцы создали целый институт «Аненербе» и тратят на его содержание огромные средства. Питомцы Гронского исправно получали спецпайки, подопытных животных и даже лабораторное оборудование, но была ли от их работы какая-нибудь польза, понять было невозможно. У Абакумова, которому подчинялись все Особые отделы страны, разумеется, имелись свои люди в Лесном Доме, да что толку? Читая их донесения, Абакумов только брезгливо морщился.
Сергей Гронский, наследник старинного белорусского шляхетского рода, аристократ и авантюрист, был словно рожден для мира тайных операций. Отцом Гронского был начальник шифровального отдела Генерального штаба Российской империи — по тем временам, вторым человеком в разведке. Его расстреляли сразу после революции, но Гронский-младший, которого родственники вывезли в безопасную Латвию, казалось, не таил зла на Советскую власть. Он начал работать на ГПУ еще при Менжинском: сам пришел в консульство и предложил свои услуги в качестве агента. После недолгих колебаний Гронского решили использовать втемную: перевели на его счет некоторую сумму денег и настоятельно посоветовали отправиться на учебу в Германию. Там молодой граф некоторое время изучал медицину в Берлинском университете, вел светскую жизнь, боксировал и брал призы на автогонках. Одним из его увлечений была авиация: он с отличием окончил летную школу и время от времени зарабатывал деньги, катая на самолете богатых любителей острых ощущений. Как-то в Мюнхене после очередного полета к нему подошел высокий господин с военной выправкой, представившийся Рудольфом Гессом.
— У вас прекрасное чувство воздуха, юноша, — сказал Гесс Гронскому. — Черт возьми, когда вы делали иммельман, я даже аплодировал вам. Вы уверены, что у вашего пассажира сухие брюки?
— Не знаю, — беззаботно ответил Гронский. — В кабине убирает механик. А вы разбираетесь в авиации?
— Немного, — скромно сказал Гесс.
Гесс был профессиональным летчиком, во время Первой мировой служившим в легендарной эскадрилье «Рихтгофен» под командованием Германа Геринга. Отчаянный русский ему понравился — Гесс любил людей с сумасшедшинкой.
— Загляните как-нибудь, — он протянул Гронскому визитную карточку. — Это клуб, где собираются люди, влюбленные в небо.
Любопытный граф не стал откладывать, и появился в клубе «Валькирия» в ближайшую субботу. Клуб оказался закрытым заведением, но визитка, подаренная Гессом, произвела на швейцара должное впечатление. К некоторому огорчению Гронского, многие члены клуба были влюблены не только в небо, но и друг в друга — то тут, то там он натыкался на обнимающихся мужчин в военной форме. Граф слышал, что гомосексуализм популярен среди немецких военных, но видеть это воочию было странно. Прежде, чем кто-либо из завсегдатаев «Валькирии» успел предложить ему познакомиться поближе (и заработать хороший хук в челюсть), из клубов табачного дыма материализовался улыбающийся Гесс.
— Что вы стоите, как Лотова жена? Пойдемте наверх, здесь вам делать нечего…
Наверху собиралось гораздо более приличное общество — во всяком случае, здесь никто никого не обнимал. Присутствовали седовласые генералы, которые, на взгляд Гронского, вышли в отставку еще до изобретения самолета, респектабельные господа, похожие, скорее, на банкиров, чем на авиаторов, и даже несколько дам — все, как на подбор, блондинки с длинными прямыми волосами. Вид блондинок слегка успокоил графа.
Гесс представил Гронского своим друзьям. Один из седовласых, назвавшийся Карлом Хаусхоффером, оценивающе оглядел графа.
— Говорят, вы лихой пилот. Не хотите принять участие в небольшой войне?
Гронский пожал плечами.
— Почему бы и нет? Вопрос лишь в том, с кем придется воевать.
Хаусхоффер поморщился.
— Разве это имеет значение? Сейчас идет война в Южной Америке, там нужны хорошие летчики. Южная Америка — чертовски интересное место, я влюблен в нее. К тому же наемникам там прилично платят. Я могу дать вам рекомендации. Хотите?
Гронский улыбнулся генералу.
— Хочу. До сентября у меня каникулы.
Он был уверен, что Хаусхоффер шутит, но тот говорил вполне серьезно. Через неделю граф отбыл в Южную Америку с рекомендательными письмами от генерала, оказавшегося к тому же профессором географии Мюнхенского университета. Письма были адресованы начальнику Генерального штаба Боливии Гансу Кундту, сражавшемуся в годы Первой мировой в одном полку с Хаусхоффером.
Боливия в те годы воевала с Парагваем за нефтяные месторождения в пустынной местности Гран Чако. Оснащенная новейшей боевой техникой боливийская армия сражалась с бедными, плохо вооруженными парагвайскими силами, но почему-то терпела поражение за поражением. Прибыв на место, Гронский понял, почему: на стороне Парагвая воевали сотни офицеров-белогвардейцев, нашедших убежище в Южной Америке. С этими профессионалами войны ничего не могли поделать ни наемники, которым щедро платило боливийское правительство, ни немецкие военные инструктора. Проливать русскую кровь графу не хотелось, и он попросил командование определить его в воздушную разведку. Гронский летал над равнинами Гран Чако три месяца, а в сентябре вернулся в Берлин, увозя с собой кругленькую сумму и очередное рекомендательное письмо — на этот раз от генерала Кундта Хаусхофферу.
— Старина Ганс пишет, что вы демонстрировали чудеса храбрости, забираясь на своей «Веспе» далеко в тыл противника, но всячески избегали огневого контакта, — задумчиво проговорил генерал, прочитав письмо. — Почему?
Гронский ответил, тщательно взвешивая каждое слово:
— Если бы моего отца не убили большевики, он мог бы сейчас оказаться в Парагвае. И тоже сражался бы против боливийцев.
Хаусхоффер покачал головой.
— Да, я могу это понять. Нация, расколотая надвое… Революция, потрясшая Россию — трагическое событие. Если бы не она, нам было бы намного легче заключить союз.
— Нам? — переспросил Гронский вежливо.
— Да, нам, двум самым могущественным континентальным державам Евразии — Германии и России. Только вместе мы можем противостоять державам моря, носителям торгашеского духа древней Финикии. Я имею в виду Англию и Соединенные Штаты. Я рассказываю об этом своим студентам на лекциях, но есть кое-что, не предназначенное для ушей профанов. Хотите узнать больше?
— Разумеется, — искренне ответил граф. Хаусхоффер кивнул, как будто и не ожидал иного ответа.
— В Южной Америке вы доказали свою храбрость, мой молодой друг. К тому же вы нравитесь Гессу, а Руди обладает большим политическим влиянием. Я приглашаю вас вступить в ряды общества Туле. Это тайное общество, поэтому, если вы по каким-то причинам решите отказаться, мне придется взять с вас обещание никому не рассказывать о нашем разговоре.
Глаза Гронского загорелись.
— Нет-нет, я не собираюсь отказываться! Вот только…
Он помрачнел и обвел взглядом уютный кабинет «Валькирии».
— Что «только»?
— Я ведь не немец. Не будет ли это препятствием?
Хаусхоффер усмехнулся и отсалютовал Гронскому бокалом красного вина.
— Нет, мой молодой друг. Мы в некотором роде интернационалисты — в обществе Туле состоят японцы, итальянцы и даже один тибетец. Впрочем, вы все увидите сами…
Так Гронский попал в общество Туле, считавшееся одним из наиболее влиятельных мистических орденов Германии. Члены общества практиковали медитацию и гипноз, изучали астрологию и гадание на рунах, занимались японской борьбой и Тантра-йогой. Вскоре после того, как Адольф Гитлер стал фюрером германской нации, общество было официально объявлено распущенным, но Хаусхоффер сказал Гронскому, что это сделано для отвода глаз.
— Фюрер сам некогда принадлежал к внутреннему кругу Туле, — понизив голос, сообщил генерал. — Его учителем был сам Дитрих Эккарт.
Это имя ничего не говорило графу, но Гронский отметил, что для Хаусхоффера Эккарт был явно более авторитетной фигурой, чем фюрер.
— Вот как, — протянул он.
— Именно! — Хаусхоффер поднял палец. — Эккарт создал общество Туле, и, в некотором роде, создал самого фюрера. Сейчас пришло время обновить общество, влить в старые мехи новое вино…
Что имел в виду генерал, Гронскому стало ясно спустя несколько месяцев.
Один за другим члены «запрещенного» общества Туле получали выгодные предложения от создаваемых национал-социалистами институтов и промышленных концернов. Кто-то отправился на остров Рюген, где шло строительство секретных военных объектов. Кто-то получил работу в ведомстве Германа Вирта, занимавшемся поисками Грааля и Шамбалы. Самому же Гронскому, как студенту-медику, было предложено продолжить обучение в Биорадиологическом институте, о котором он прежде ничего не слышал. Граф решил посоветоваться с Хаусхоффером.
— Не раздумывайте ни минуты, юноша — сказал тот. — Такого образования вы не получите больше нигде в мире.
— Чему же там учат? — спросил Сергей. Хаусхоффер загадочно посмотрел на него.
— Магии, мой молодой друг. Волшебству.
— Одного не понимаю, — сказал Абакумов, выслушав рассказ Гронского. — Как немцы тебя после всего этого отпустили?
— Я ушел сам, — ответил астролог. Он снял с огня кастрюльку и долил кипятка в расписанный цветами и птицами заварочный чайник. — Еще чаю, товарищ генерал?
— Давай, — фыркнул Абакумов. Чай у Гронского был китайский, зеленый. Абакумову он напоминал сено — он привык к крепкому черному с сахаром и лимоном. Но в Лесном Доме черного чая, как выяснилось, не было.
— Все началось с Гесса, — Гронский осторожно налил в пиалу генерала бледно-зеленого настоя. — Я составил ему гороскоп… крайне неблагоприятный. К этому моменту он уже полностью доверял мне, и я попробовал использовать это обстоятельство, чтобы предотвратить войну. Гесс пошел к Гитлеру, тряс у него перед носом космограммами, доказывал, что если Германия нападет на СССР, последствия для рейха будут ужасными. Гитлер не захотел его слушать. Его личный астролог Крафт мог бы помочь… тем более, что гороскопы абсолютно недвусмысленно предсказывали поражение Германии… но почему-то не захотел. Возможно, его перекупили англичане.
— Ты что, всерьез? — нахмурил брови Абакумов.
— Конечно, товарищ генерал. У англичан были для этого возможности, ведь Гитлер верил, что на Острове много его сторонников, и не запрещал британцам посещать рейх…
— Да я не о том! Вот эти гороскопы, космоскопы — это же чушь собачья!
— Космограммы, — улыбаясь, поправил Гронский. — Нет, товарищ генерал, не чушь. И я могу легко это доказать.
— Ну, попробуй, — Абакумов отхлебнул чаю, поморщился.
— Для этого мне нужно знать дату и место вашего рождения, товарищ генерал. И хорошо бы еще точное время.
— А больше тебе ничего не надо?
— Нет, это все, — Гронский сделал вид, что не заметил прозвучавшей в словах собеседника угрозы. — Для того, чтобы составить гороскоп, этих данных вполне достаточно.
— И ты сможешь сказать, что меня ждет? — недоверчиво спросил начальник Управления Особых отделов.
Гронский молча кивнул.
— На какой срок? На год? Больше?
— Зависит от обстоятельств, товарищ генерал. Будущее вариативно. Гороскоп Гесса, например, показывал, что если он останется в Германии, то проживет еще пять лет, а если покинет рейх — то пятьдесят.
— Поэтому он и сбежал в Англию? — Абакумов отставил опустевшую пиалу. — Тьфу, да как ты эти помои можешь пить!
— Зеленый чай чрезвычайно полезен для здоровья, товарищ генерал. Если ваш гороскоп покажет, что жить вам предстоит долго, я бы настоятельно советовал вам пить зеленый чай хотя бы два раза в день.
Абакумов с каменным лицом вертел в руках кусочек рафинада.
— А если он покажет что-то другое?
Это было сказано с такой зловещей интонацией, что любой другой на месте Гронского побледнел бы от страха. Но астролог только улыбнулся.
— Если гороскоп будет неблагоприятным, всегда существует возможность обойти роковое стечение обстоятельств. Звезды побуждают, но не вынуждают. Когда Гесс улетел в Англию, я составил собственный гороскоп. Получилось, что в ближайшие два-три месяца меня арестуют и, скорее всего, расстреляют. Тогда я решил покинуть рейх. Космограмма показывала, что и в этом случае меня не ждет ничего хорошего. Но определенный шанс все-таки сохранялся… Я выбрал побег.
— И что? — хмуро спросил Абакумов.
Астролог внимательно посмотрел на него.
— Я думал, вы знаете… самолет, на котором я пересек линию фронта, сбили наши зенитчики. Я обгорел, едва остался жив. Потом меня две недели допрашивали особисты…
— А ты чего хотел? — рявкнул Абакумов, грузно поднимаясь из-за стола. — Чтобы тебя тут с оркестром встречали? Скажи спасибо, что сразу не шлепнули как немецкого шпиона.
Кусочек рафинада с сухим треском лопнул в его сильных пальцах.
— Вы не поняли, — дерзко ответил астролог. — Я не в обиде на ваших подчиненных. В конце концов, будь я на их месте, возможно, поступил бы точно так же. Дело в другом — я просчитал два варианта будущего, и выбрал тот, который давал большее пространство для маневра. Здесь меня могли, как вы выразились, шлепнуть, а могли доставить в Москву и дать звезду Героя, что в конце концов и произошло. Останься я в рейхе, моя участь была бы предрешена. У человека всегда есть выбор… даже если это выбор между плохим и очень плохим вариантом.
— Значит, если ты нагадаешь мне хреновое будущее, я все-таки смогу его изменить?
— Не нагадаю, товарищ генерал. Гадают цыганки, у них своя методика, своя магия… Я ученый, и имею дело с законами природы. Мы пока не можем их объяснить, но они есть и они работают…
— Одиннадцатое апреля тысяча девятьсот восьмого года, — перебил его Абакумов. — Москва. Точного времени не помню, бабка вроде говорила, ночью родился…
— Отлично, — кивнул Гронский. — Сегодня вечером я произведу все необходимые расчеты. Завтра гороскоп будет готов.
Абакумов хмыкнул и мотнул головой, словно показывая, что не склонен принимать слова астролога всерьез.
— Теперь давай к делу. Насчет твоих звездочетов я уже понял — Гитлер к ним прислушивается. А как насчет гипнотизеров?
Гронский на мгновение задумался.
— Сложный вопрос… Был такой предсказатель Эрик Хануссен, очень известный в то время, когда я приехал в Берлин. Он читал мысли, предсказывал будущее и выступал с гипнотическими опытами. Гитлер ему доверял. Хануссен, например, предсказал пожар рейхстага…
— Но ведь фашисты подожгли его сами!
— Не совсем так, товарищ генерал. Вы, конечно, знаете, что технически поджог совершил голландец Ван Дер Люббе — жалкий, опустившийся человечек. Но полицейские, которые его допрашивали, пришли к выводу, что Ван Дер Люббе кто-то загипнотизировал — об этом писали в берлинских газетах. Некоторые мои друзья в обществе Туле предполагали, что гипнотизером был именно Хануссен. Поэтому-то он так уверенно говорил о предстоящем пожаре… Но вскоре после прихода нацистов к власти выяснилось, что знаменитый Хануссен никакой не швед, а чешский еврей по имени Хаим Штайншнайдер. Фюрер почувствовал себя оскорбленным — он ведь покровительствовал гипнотизеру. Вскоре Хануссена нашли мертвым — его убили штурмовики, которым он давал в долг крупные суммы денег. С тех пор Гитлер с большим подозрением относился к гипнотизерам, считая их шарлатанами. Другое дело…
Гронский замолчал. Поднес к губам пиалу с чаем, но пить не стал.
— Другое дело, что сам фюрер обладает колоссальным гипнотическим даром. Хаусхоффер говорил мне, что он способен убедить в чем угодно и одного человека, и целую толпу. А один раз добавил, что это настоящее чудо, которое сотворил Эккарт.
— Кто такой Эккарт?
— Странный человек. Хаусхоффер называл его учителем фюрера. Он умер вскоре после пивного путча в Мюнхене, когда Гитлер сидел в тюрьме. Говорят, что Гитлер плакал, узнав о его смерти.
— Плакал? — брезгливо переспросил Абакумов.
— Фюрер вообще очень сентиментален, — пожал плечами Гронский. — Вы не знали? Он обожает щенков и котят, и ненавидит охоту.
Абакумов круто развернулся к нему и грозно навис над сидевшим на табурете астрологом.
— Ты что, собрался мне рассказывать, какой Гитлер замечательный? И собачек любит, и гипнозом владеет, так, что ли?
— Мне казалось, вы хотели узнать о Гитлере больше, чем можно прочесть в фельетонах Эренбурга и Меттера, — холодно сказал Гронский.
— Мне нужно знать, пользуется ли Гитлер услугами гипнотизеров! А про его любовь к собачкам будешь рассказывать кому-нибудь другому!
Гронский допил чай и поднялся. Он был на полголовы ниже рослого Абакумова, но держался с таким достоинством, что генералу стало даже завидно.
— По моей информации, — тщательно выговаривая слова, произнес Гронский, — Гитлер не прибегает к помощи гипнотизеров. Ему это попросту не нужно, поскольку он сам владеет техникой внушения.
— Этому можно научиться? — Абакумов слегка сбавил обороты.
— Можно, конечно, были бы способности. И в обществе Туле, и в Биорадиологическом институте этому учили. Другое дело, что, если способностей нет, то даже лучшие учителя окажутся бессильны.
— А у Гитлера способности, конечно, были? — язвительно спросил Абакумов.
На этот раз Гронский ответил не сразу. Он прошелся по комнате, словно бы что-то припоминая, потом приложил палец к кончику хрящеватого носа и некоторое время стоял неподвижно.
— По-видимому, да, — ответил он, наконец. — Но Хаусхоффер считал, что эти способности не врожденные. Он, видите ли, хорошо знал людей, сталкивавшихся с Гитлером в годы Первой мировой. И все они, в один голос, твердили, что это был маленький, зажатый, совершенно ординарный ефрейтор, который с трудом мог связать три слова. Гитлер страдал от какого-то заболевания… то ли нервного, то ли психического… у него случались истерики, ему то и дело казалось, что он слепнет! Никакого намека на силу воли, и уж тем более на то, чтобы подчинять своей воле других… Все изменилось после войны. Гитлер познакомился с Эккартом, и тот сделал с ним что-то… что-то, после чего прежний Гитлер умер, и родился новый. Тот, за которым шли толпы.
Абакумов крякнул.
— Значит, ты думаешь, что гипнозу его научил этот… Эккарт?
— Так мне говорил Хаусхоффер. Проверить это нельзя, поскольку Эккарта, как я уже упоминал, давно нет в живых, а Хаусхоффер вряд ли станет откровенничать…
«Вот и поговорили, — мрачно подумал генерал. — Что я буду шефу докладывать? Провел с Гронским беседу о гипнозе и гипнотизерах, выяснил, что человек, предположительно обучавший Гитлера искусству внушения, умер двадцать лет тому назад? Да, хорошо поработал, нечего сказать».
И тут Абакумова неожиданно осенило.
— Слушай, Сергей Николаевич, — проговорил он медленно, — а вот этот парижский эмигрант, про которого ты товарищу Меркулову докладывал… он ничего интересного на эту тему нам рассказать не может?
Лицо Гронского просветлело, как будто он вспомнил о чем-то очень хорошем.
— Георгий Иванович? Разумеется, может! Он, кстати, был дружен с Хаусхоффером, я, собственно, на квартире у Карла с ним и познакомился. Они вместе ездили на Тибет, в какую-то секретную экспедицию. Действительно, как это я сразу не подумал… А с ним удалось установить связь?
Абакумов посмотрел на астролога тяжелым взглядом. Наконец-то представился случай ущучить этого зарвавшегося аристократишку.
— Не выходите за рамки своей компетенции, товарищ директор специального научно-исследовательского института, — сказал он неприятным голосом особиста. — Иначе нам с вами придется разговаривать уже совсем в другом месте и на другие темы.
Щеки Гронского порозовели. «Краснеет, как девка, — неприязненно подумал Абакумов. — А еще разведчик».
— Извините, товарищ генерал, — вздохнул астролог. — Дурное любопытство.
— Ладно, — Абакумов, довольный тем, что сумел поставить выскочку на место, сунул Гронскому свою огромную ладонь. — Будем считать, ты мне сегодня помог. А этот… гороскоп… никому, кроме меня не показывай. Я на днях заеду, заберу.
Вернувшись в Москву, Абакумов сразу же поднялся в кабинет к Берии, но наркома на месте не оказалось — секретарша сказала, что Лаврентий Павлович уехал и будет поздно вечером. Несколько минут генерал раздумывал, не поставить ли в известность Меркулова: в конце концов,
Он заперся в своем кабинете, выпил рюмку армянского коньяку, положил на стол лист чистой бумаги, карандаш и начал набрасывать план предстоящей игры. Такую работу Абакумов никогда не любил — он был человеком действия, бойцом, а не стратегом, просидеть ночь в засаде было для него куда проще, чем придумать изящную оперативную комбинацию. Сева Меркулов, напротив, был силен в стратегии: не зря же Хозяин поручил ему надзор за разведкой. Но Абакумов понимал: сейчас у него появился редкий шанс опередить Меркулова. Ради этого стоило попотеть.
Часы показывали половину двенадцатого, когда в тишине кабинета резко зазвонил рогатый черный телефон.
— Виктор Семенович, — голос в трубке был сух, как папиросная бумага, — это Поскребышев. Приезжай в Кремль, тебя хочет видеть товарищ Сталин.
Париж, июнь 1942 года
К дому на рю Колонель Ренар Жером подходил, чувствуя себя таксой, засовывающей голову в барсучью нору. Таксу, конечно, на то и натаскивают. Тренируют, кормят, дают время от времени погоняться в свое удовольствие за какой-нибудь мелкой дичью. Но приходит день — и надо лезть в нору, в глубине которой сидит здоровенная злая зверюга, готовая откусить тебе голову. Старик-эмигрант был совсем непохож на барсука. Но чем дольше Жером анализировал странное равнодушие немецких хозяев Парижа к чудаку-мистику, тем тревожнее становилось у него на душе. До войны Гурджиев поддерживал отношения с десятками известных парижан, его считали учителем и пророком влиятельные мужчины и женщины по обе стороны Атлантики. Вряд ли он оборвал все контакты после прихода немцев. По неписаным правилам разведки, человек с такими связями просто обязан попасть в разработку. Если старика не трогают, значит, за ним наблюдают, и наблюдают пристально. Встреча в кафе прошла гладко, но это могло быть случайностью. Допустим, наблюдение велось не круглосуточно, а выборочно — в конце концов, в Париже у гестапо не миллион агентов. Возможно также, что у
Жером, уверенный, что после бреда о семи башнях Сатаны Центр прекратит дальнейшую работу с Факиром (этот псевдоним предложил для Гурджиева он сам), чрезвычайно удивился новому заданию. На следующий день он вышел из дому, надев поношенные брюки и видавший виды пиджак. На голову Жером водрузил синий берет, а на нос — очки в немодной роговой оправе. Эти нехитрые манипуляции сразу же состарили его лет на пятнадцать, превратив щеголеватого молодого археолога в уставшего рабочего с окраины. В таком виде он и заявился в кафе, где маг обычно лакомился арманьяком. Маскировка удалась на славу — во всяком случае, усатая мадам Кики недавнего посетителя не признала. Вот только Гурджиева в кафе не было. Жером несколько часов просидел в углу, потягивая пиво, и ушел, когда на город начали опускаться прозрачные июньские сумерки. Гурджиев не появился в кафе и на следующий день. Часики, между тем, неумолимо тикали. Слова «срочно» и «немедленно» в шифровке Центра не позволяли Жерому ожидать появления Факира до морковкина заговенья. Встречу надо было форсировать, и Жером, проклиная вздорного старика, неожиданно изменившего старым привычкам, отправился на рю Колонель Ренар. Сначала он, как водится, тщательно изучил карту. Просмотрел телефонный справочник, запоминая фамилии соседей Гурджиева. Потом покружил по кварталу, изучая возможные пути отхода. И лишь затем подошел к дому, где обитал Факир.
Консьерж клевал носом в своей клетушке. Жером, заготовивший для него довольно увлекательную легенду (в ней фигурировал месье Кальвани, проживавший на шестом этаже, его двоюродный брат из Лиона и некая молоденькая актриса кабаре на Пляс Пигаль), пожал плечами и вошел в подъезд. Поднялся по темноватой лестнице с выщербленными ступенями на третий этаж. Огляделся — на площадку выходили еще две двери, за каждой из которых могли прятаться агенты гестапо. «Я становлюсь параноиком», — мрачно подумал Жером и нажал бронзовую кнопку звонка.
Где-то в недрах квартиры загремел долгий раскатистый гром.
Ничего не происходило. Не было слышно ни шаркающих шагов, ни бормотания «уже иду, подождите». На лестничной площадке царила тишина. Под прицелом глазков, через которые могли наблюдать за ним гестаповцы, или, на худой конец, соседи, хотелось втянуть голову в плечи.
Жером позвонил снова.
Щелкнул замок.
На пороге стоял Гурджиев — заспанный, в пижаме и домашних тапках, которые явно были ему велики. При ходьбе такие тапки должны неизбежно щелкать задниками по полу. Как старикан ухитрился подойти к двери неслышно, Жером так и не понял.
— А, — сказал маг сиплым голосом, — это опять ты.
— Вы приглашали меня, — Жером вежливо поклонился. — Сказали, что если я надумаю дослушать вашу историю до конца, то могу прийти. Как видите, я пришел.
— Не вовремя, — буркнул Гурджиев. Его седые усы уныло обвисли. — Я болен.
Теперь Жером заметил лихорадочный блеск черных глаз старика. У Гурджиева, по-видимому, был жар.
— Вам нужна помощь? — спросил он, стараясь, чтобы его участие не выглядело фальшиво. — Может быть, какие-то лекарства? Я могу достать…
— Нет, — отрезал маг. — Лекарства не нужны. Это все Луна. Ты же не можешь уничтожить Луну, парень?
Жером покачал головой.
— Вот видишь. Просто уходи и оставь меня в покое. Мне, видно, пришло время умереть.
— Вряд ли, — сказал Жером. — От простуды в наше время не умирают.
Как он и предполагал, старик немедленно рассвирепел.
— Ты что, доктор? Откуда знаешь, что у меня простуда? Я что, чихаю? Скажи, я хоть раз чихнул? Может, у меня насморк? У меня что, нос красный?
— У вас горло болит, — перебил его Жером. — Вот здесь. Это фарингит. Я могу достать аспирин и фуроцилин для полоскания.
— Слушай, — сказал Гурджиев по-русски с сильным кавказским акцентом, — откуда узнал, а?
Жером тяжело вздохнул.
— Учился когда-то на врача, — ответил он по-французски. — Потом понял, что это не мое и стал археологом. Может быть, вы все-таки позволите мне войти?
Маг хмыкнул и сделал шаг назад.
В квартире Гурджиева пахло пряностями и сандалом. Откуда-то доносилась негромкая музыка — слегка заунывная, и в то же время завораживающая. Комната, в которой оказался Жером, была почти пуста — на полу лежал роскошный восточный ковер, в углу на мраморной тумбе стояла расписанная цветами и павлинами китайская ваза.
— Ну, теперь-то ты мне скажешь? — требовательно спросил Гурджиев.
— Скажу — что?
— Зачем я понадобился советской разведке, вот что!
Жером усмехнулся и покачал головой.
— Меня просили передать вам привет.
— От кого? — скривился Гурджиев.
— От Ивановича.
Несколько секунд старик непонимающе смотрел на Жерома.
— От Ивановича? Постой, постой…
Он вдруг покачнулся и оперся рукой о стену.
— Вам плохо? — встревожился Жером.
— Нет! — рявкнул Гурджиев. — Просто голова закружилась — такое бывает, когда Луна слишком близко подходит к Земле. Так ты говоришь, привет от Ивановича?
— Да, — подтвердил Жером. — От него лично.
— Садись, — старик махнул рукой на ковер и первым уселся на него, скрестив ноги по-турецки. — Рассказывай все подробно.
Жером последовал его примеру, подобрал ноги под себя.
— К сожалению, я не могу ничего добавить. Если откровенно, я даже не знаю, кто такой Иванович. Я думал, это условная фраза…
Гурджиев подергал себя за усы.
— Я ведь говорил тебе, что ты идиот? Так вот, ты действительно идиот. Какая же это условная фраза? Я разве похож на шпиона? Ивановичем звали моего лучшего ученика в Тифлисе, моего самого лучшего, самого способного ученика. Ни один из здешних ему в подметки не годится. А знаешь, почему? Все эти французы, англичане и американцы слушают слова, которые я произношу, и думают, что чему-нибудь научатся. А Иванович смотрел, как я говорю! Смотрел, как я двигаюсь! Подражал даже моему дыханию! Трубку начал курить, потому что я курил тогда трубку! Он был совсем молодой, но уже знал, что слова не важны! Слова, парень, вообще не важны! Все, что мы можем понять, все, что говорит нам природа, все, что говорит нам Господь Бог, есть в музыке, есть в движении!
Старику на глазах становилось лучше. Даже глаза его теперь блестели не от лихорадки, а от возбуждения.
— Жаль, что он учился у меня так недолго. Но ему мое учение пошло на пользу. Я слежу за его успехами, парень.
— Правда? — вежливо спросил Жером. Ему не терпелось перейти к делу. Каждая лишняя минута, проведенная в этой квартире, казалась ему недопустимой роскошью.
— О них, знаешь ли, в газетах пишут. Правда, немцы все перевирают, но умный человек может и из бочки лжи выцедить капельку правды.
— И кто же это — Иванович?
Гурджиев посмотрел на него, как на умалишенного.
— Я же сказал тебе — мой лучший ученик. У меня был в Тифлисе небольшой кружок единомышленников. Мы изучали суфийскую мудрость, священные танцы… Ты любишь танцевать?
— Да, — честно ответил Жером. — Но не знаю ни одного священного танца.
— Я мог бы тебя научить… но ведь тебе… или, правильнее сказать, Ивановичу, другое от меня нужно?
— Вы совершенно правы. Я должен расспросить вас о двух немцах. Карле Хаусхоффере и Дитрихе Эккарте. Вы же их знаете?
— Знал, — поправил его Гурджиев. — Эккарт умер.
— Можете мне о них рассказать?
Старик хмыкнул.
— Что именно? Какие сорта шнапса предпочитал старый пьяница Дитрих? Или какие привычки Карла выводили меня из себя во время нашей экспедиции в Тибет? Научись, наконец, ставить вопросы правильно! Неужели в советской разведке этому не учат?
— Гипноз, — сказал Жером. — Все, что связано с гипнозом. И с Гитлером.
Минуту Гурджиев раздумывал. Потом вдруг хлопнул в ладоши и пружинисто поднялся на ноги.
— Кажется, я понял. Это знак, парень. Поехали, я покажу тебе кое-что.
У Гурджиева был автомобиль — новенький шестицилиндровый «Ситроен» с откидывающимся верхом. Сев за руль, маг преобразился — теперь он выглядел лет на десять моложе и гораздо бодрее. Недомогание как рукой сняло — даже голос, натолкнувший Жерома на мысль о фарингите, стал молодым и звонким.
— Одет ты, конечно, как клошар, — сказал он, искоса поглядывая на сидящего рядом Жерома. — Публика подумает, что я стал набирать учеников среди городского отребья. Ну да ничего, в поместье найдется пара приличных костюмов.
— В поместье? — переспросил Жером. — Мы едем за город?
— Ты поразительно догадлив, мой молодой идиот. Мы едем в мою школу танцев.
«Только проверок на дорогах мне не хватало», — подумал Мушкетер. Последнее время люди Оберга, напуганные активностью маки,[119] ужесточили контроль над загородными трассами.
— Вы уверены, что не можете ответить на мои вопросы где-нибудь в Париже? Мы могли бы посидеть в кафе, я с удовольствием угощу вас арманьяком…
Гурджиев добродушно рассмеялся.
— Считаешь меня алкоголиком, а? Да, я не прочь иногда выпить рюмку-другую, но это же не повод, чтобы пропускать занятия!
— Какие занятия?
— В моей школе, идиот! Да будет тебе известно, что я учитель танцев — лучший в Париже. Не скрою, я давно не посещал мою школу… из-за болезни… но ты вылечил меня, и теперь я просто обязан туда отправиться.
Они пронеслись мимо двух полицейских, сидевших на приземистых черных мотоциклах. Полицейские удивленно посмотрели им вслед.
— А вы уверены, что вас там ждут? — не сдавался Жером. — Вы же сами сказали, что давно там не появлялись.
— И что с того? Занятия можно проводить даже с одним учеником.
«Ситроен» бодро мчал мимо Булонского леса. Машин на шоссе было мало, но Мушкетер с тревогой отметил, что Гурджиев почти не смотрит на дорогу.
— А если мы наткнемся на патруль? — спросил он. — У вас есть с собой документы?
Старик похлопал себя по карману кожаной шоферской куртки.
— Не волнуйся, парень, эти бумажки производят впечатление на бошей.
— Надеюсь, — вздохнул Жером.
Их остановили при въезде в Мальмезон. До оккупации там находился пост дорожной жандармерии — одноэтажное белое здание с цветами на окнах. Новые хозяева выбросили цветы и забрали окна железными решетками, а на плоской крыше установили снятый с танка пулемет. Дорогу теперь перегораживал шлагбаум, за сто метров до него вдоль дороги были поставлены фанерные щиты с надписями на немецком и французском: «Сбросьте скорость!», «Проезжать без остановки запрещено!», «Приготовить документы!». Гурджиев послушно притормозил перед шлагбаумом. Из домика, не торопясь, вышел усатый офицер в форме полиции порядка. Остановился в трех шагах от машины и замер, как статуя.
— Вот ведь мерзавец, — сказал Гурджиев по-русски. Жером стиснул зубы. — Хочет, чтобы я к нему вышел — я, старый человек!
Офицер выпятил челюсть. Вряд ли он владел русским, но говорить при нем на незнакомом языке явно не стоило.
— Вы не могли бы подойти к машине, месье? — страдальческим тоном произнес Гурджиев, переходя на французский. — У меня ужасно болят ноги!
— Ферботтен, — рявкнул офицер. — Вам должно выйти и предъявить документы!
— Это может сделать за меня мой спутник?
Полицейский выпучил глаза.
— Выйти из машины, быстро! Оба!
На крик из домика выглянул толстомордый сержант. В руках у сержанта был автомат с коротким стволом. «Обидно», — подумал Жером. Страха он не испытывал — только жуткую злость на вздорного старика.
— Ничего не поделаешь, — театрально вздохнул Гурджиев. — Придется подчиниться…
Немилосердно кряхтя, он начал выбираться из машины. Жером открыл дверцу со своей стороны и поставил ногу на землю. В подошве ботинка пряталась остро заточенная стальная стрелка — ей Мушкетер рассчитывал
— Прошу вас, месье, — Гурджиев уже доковылял до офицера и протянул ему документы. — Мне весьма нелегко, но я соблюдаю законы. Если месье говорит, что надо выйти из машины — я выйду, хотя это и стоит мне значительных усилий.
— Молчать! — рявкнул полицейский. Его глаза, и без того наводившие на мысль о базедовой болезни, совсем вылезли из орбит. — Вы есть русский?
— Наполовину, — с достоинством ответил Гурджиев. — Я родился в Армении. Прошу вас, месье, ознакомьтесь вот с этим документом…
Сержант-автоматчик уже шел к ним через двор.
— Майн готт, — сказал вдруг усатый совершенно другим голосом. — Я… я не знал… Господин Гурджиефф, я приношу вам своих самый глубокий и искренний извинений! Я очень сожалею, что заставил вас выйти из машины, но это есть дисциплина, вы должны понимать!
Он обернулся к сержанту и яростно махнул на него рукой — не нужен, исчезни!
— Вы и ваш спутник можете проезжать, — полицейский попробовал изобразить улыбку. — Все в порядке, аллес гут. Могу я иметь надежда, что вы не станете жаловаться господину Кнохену на мои действий, кои есть только и единственно следствие стремления к порядку?
— Хорошо, — печально согласился Гурджиев, — я ничего не скажу господину Кнохену. Прощайте, месье!
Жером почувствовал, как у него вспотели ладони, и незаметно опустил стрелку в карман. «Еще минута, и я бы начал действовать, — подумал он. — Чертов старик, не мог сразу сказать, что у него аусвайс, подписанный самим Кнохеном!»
Гельмут Кнохен числился заместителем Оберга, шефа парижского гестапо, подходы к которому Мушкетер безрезультатно пытался найти последние несколько месяцев. В отличие от Оберга и других боссов гестапо, Кнохен был молод, прекрасно образован и обладал отменным художественным вкусом. Он вел светскую жизнь и считался завсегдатаем аристократических салонов Парижа. Мало кто знал, что в действительности создателем машины тайного сыска, наводившей ужас на всех парижан, был именно этот элегантный интеллектуал, а Оберг только пользовался его разработками.
— Откуда вы знаете Кнохена? — спросил Жером, когда Гурджиев, по-прежнему кряхтя и охая, забрался на водительское сидение «Ситроена». Усатый полицейский уже скрылся из виду, шлагбаум перед ними медленно начал ползти вверх.
— Ага! — хохотнул старик. — Ты тоже удивился, я видел! А ведь я говорил тебе, что мои бумажки производят на этих тараканов впечатление!
— Откуда вы знаете Кнохена? — терпеливо повторил Мушкетер. «Ситроен» медленно проехал под шлагбаумом и весело запылил по раскаленным полуденным улицам Мальмезона.
— А, ну да, ты же разведчик, тебе все нужно знать… Ладно, так и быть, скажу. Любовница Кнохена, баронесса д’Эспер, учится в моей школе.
— Школе танцев?
— Какой же ты тупой идиот! Я разве сказал, что у меня есть другая школа? Когда-то, конечно, были и другие. В Тифлисе в двадцатом году я открыл Институт гармоничного развития человека… и потом, в Америке… Но теперь все, что у меня осталось — это моя маленькая школа танцев. Боши ее не трогают, потому что баронесса д’Эспер специально попросила Кнохена оставить меня в покое. И этот идиот Кнохен сам приезжал посмотреть, как я обучаю танцам. Представляешь, ему так понравилось, что он захотел взять у меня несколько занятий!
— Потрясающе, — пробормотал Жером. Неужели это и есть причина загадочного безразличия оккупационных властей к старому чудаку? Покровительство любовницы всесильного Кнохена? Не так уж и невероятно. В этом случае незачем и тратиться на наружное наблюдение — все необходимое можно узнавать через ту же баронессу д’Эспер.
— И что же, вам удалось чему-нибудь научить Кнохена? — спросил он.
— Пока нет. Проклятая Луна помешала мне. Я заболел… стал сонливым, вялым. Если бы не ты, парень, я спал бы еще много дней. Но ты привез мне привет от Ивановича, и я понял, что это знак! Пора просыпаться.
— Если уж вы все равно проснулись, может, расскажете мне о Хаусхоффере и Эккарте?
— Умей быть терпеливым! Если бы ты учился в моей школе, то часами стоял бы без движения, держа на голове пиалу с водой. Твой главный недостаток, парень — это отсутствие терпения. Ты очень быстрый, я вижу, у тебя хорошие мускулы и отличная реакция, но это тебя и подводит. Тебе трудно сдерживать энергию, она рвется из тебя, как пар из чайника. А ты не должен быть чайником, ты должен быть змеей!
— Почему змеей?
— Змея может часами лежать неподвижно, греясь на камне. А потом мгновенно развернется, словно стальная пружина, и нанесет молниеносный удар! У нее не меньше энергии, чем у тебя, а вот терпения гораздо больше. И если ты научишься быть змеей, твои враги окажутся бессильны.
— Жаль, что у меня мало времени, — сказал Жером. — Я бы с удовольствием у вас поучился.
«Надо запросить у Центра санкцию на новую игру, — подумал он. — Пойти в ученики к Факиру, познакомиться с баронессой д’Эспер, очаровать ее, через нее выйти на Кнохена… Потрясающе перспективная может выйти комбинация, все эти мелкие бандиты, Рюди де Мероды и Шамберлены по сравнению со вторым человеком в парижском гестапо просто не стоящая внимания шантрапа…»
— Времени у тебя столько, сколько нужно, — наставительно произнес старик. — Ты — хозяин своего времени, а не наоборот.
— Если бы, — хмыкнул Жером.
Машина свернула на усыпанную щебнем дорогу, уходившую вглубь золотистых полей. У Мушкетера, давно не выбиравшегося из города, даже голова закружилась от напоенного цветочными ароматами свежего воздуха.
— Красивая страна, — проговорил Гурджиев по-русски. — Но Кавказ все равно красивее. Я, кстати, бывал в Цхинвале, парень. Может быть, у нас там даже есть общие знакомые…
«Вот же настырный старик!» — раздраженно подумал Жером.
— Не хочешь говорить? Ладно, дело твое. Только имей в виду — того, кто ищет башни Сатаны, твой французский все равно не обманет. Он сразу поймет, кто ты такой.
Жером понятия не имел, о ком шла речь в предыдущем послании Центра, и полагал, что никогда этого не узнает, но любопытство оказалось сильнее осторожности.
— О чем вы говорите?
— О
— Какие предметы?
— Долгая история, парень. А мы, между тем, уже почти приехали.
— Так нечестно! — запротестовал Жером. — Если уж сказали «а», говорите и «б»!
— Значит, ты признаешь? — быстро спросил Гурджиев.
— Что признаю?
— Что на самом деле тебя зовут Георгий, и ты родился в Цхинвале.
— А что, у вас тоже есть предметы? — наугад спросил Мушкетер.
Гурджиев крякнул.
— Почему ты так решил?
— Ну, если тот человек может узнать обо мне все, потому что у него есть предметы, логично предположить, что они есть и у вас.
— А ты хитер, парень! — в голосе старика слышалось одобрение. — Нет, у меня их нет. К сожалению, а может, и к счастью. В общем-то, они мне не очень нужны, потому что я не сплю. Обычно не сплю. А предметы помогают тем, кто хочет управлять сновидением.
— Каким сновидением? — не понял Жером.
— Тем, которое вы называете жизнью.
«Ситроен» остановился перед свежевыкрашенными голубой краской воротами. Гурджиев несколько раз требовательно погудел клаксоном.
— Вот мы и прибыли. Это поместье «Платан», оно принадлежит одному из моих учеников, художнику. Художник он весьма посредственный, но человек очень щедрый, что среди французов редкость.
Ворота отворил зловещего вида горбун в кожаной жилетке, надетой прямо на голое тело. При виде Гурджиева он заулыбался и что-то бессвязно залопотал. Старик высунулся из машины и одобрительно похлопал его по волосатой руке.
— Это Филипп, — пояснил он Жерому. — Добрый малый, хотя и родился идиотом.
— Если не ошибаюсь, — сказал Мушкетер, — согласно вашей теории, все мы идиоты.
— Филипп — истинный идиот. В медицинском смысле этого слова. Родителям он оказался не нужен, в приюте его все шпыняли… Ему повезло, что он попал к Пьеру. А вот, кстати, и Пьер.
Из дома вышел человек, одетый в синюю, запачканную красками блузу. На взгляд Жерома, он походил не на художника, а на маляра, которого оторвали от покраски забора.
— Учитель! — закричал он на весь двор. — Мари! Мари! К нам приехал месье Гурджиев!
— Экзальтированный идиот, — вполголоса сказал старик. — Впрочем, жена его очень мила.
Он открыл дверь и выбрался из машины. Двигался он ловко и плавно, как вышедший на прогулку кот. Жером давно подозревал, что весь спектакль с больными ногами был разыгран лишь для пущего драматического эффекта.
— Какая приятная неожиданность! — художник терзал в руках полотенце, яростно оттирая краску с ладоней. — Месье Гурджиев! Дорогой учитель! Как вы себя чувствуете?
— Превосходно! — Гурджиев приобнял его за плечи. — Вот этот молодой человек меня вылечил. Познакомьтесь, Пьер, этого господина зовут Жером, он археолог из Сорбонны. Не обращайте внимания на его костюм, он был вынужден скрываться от ревнивого мужа, вооруженного пистолетом. Может быть, у вас найдется что-нибудь поприличнее этих обносок? Я хочу показать Жерому мою школу танцев.
Пьер и Жером обменялись рукопожатиями.
— Мерзкие это типы — ревнивые мужья! — подмигнул Жерому художник. — Не беспокойтесь, я найду вам хороший костюм. Итак, месье Гурджиев, могу ли я надеяться, что вы возобновите наши занятия? Скажу честно, мне их очень не хватало. Да и писать стало трудновато. Как будто исчезло что-то неуловимое, какое-то волшебство!
— Оно вернулось, — оборвал его излияния старик. — Приготовьте танцевальный зал, да позвоните в Париж Фредерику и Изабель, пусть приезжают сегодня же!
— Отлично, месье Гурджиев! — Пьер сиял, как начищенный медный таз. — Я немедленно все сделаю. Мари! Ну где же ты? Мари!
Появилась и Мари — прелестная блондинка с голубыми глазами и по-деревенски румяными щечками. Увидев Гурджиева, она взвизгнула и бросилась к нему на шею.
— Ну-ну, девочка, — ласково сказал старик, поглаживая ее по спине. — Я тоже рад тебя видеть. Надеюсь, ты приготовишь сегодня на ужин мою любимую баранину с травами?
— Не сомневайтесь, Учитель! Только, может быть, вы перед этим нам сыграете?
— Проказница! — Гурджиев звонко шлепнул ее по попке. — Тебе бы все плясать! Ладно, шалунья, для тебя я сыграю. Но сначала приведи в порядок зал, ты же знаешь, я не терплю пыли!
— Теперь ты видел, что такое священный танец, — сказал Гурджиев. Пьер и Мари, совершенно обессиленные, лежали в плетеных креслах, похожие на брошенных в корзину марионеток. — Он может быть очень веселым, а может походить на битву. Может наполнять тебя дикой энергией, а может отнимать все, что у тебя есть — вот как сейчас.
— Зачем? — спросил Жером. — Если танцевать только для того, чтобы так вымотаться, лучше пойти и порубить дрова — пользы больше.
Гурджиев фыркнул.
— Они счастливы сейчас. Они только что общались с Богом.
— Предположим, я не хочу общаться с Богом. Зачем мне тогда священный танец?
Старик пощипал усы.
— Ты хочешь получить ответы на свои вопросы?
— Разумеется.
— Поэтому ты задаешь их мне. Тебя так учили — если надо что-то узнать, ты ищешь человека, который обладает этими знаниями, и выспрашиваешь у него все, что тебе нужно. Ты к этому привык.
— Разве это неправильно?
— Что значит «правильно» или «неправильно»? Помнишь, о чем я тебе говорил? Ты спишь! И все люди в мире спят! «Правильно» и «неправильно» — это категории, существующие внутри сна. Вот они, — Гурджиев кивнул на распластанных в креслах Пьера и Мари, — только что просыпались. Теперь они снова заснут, но воспоминания о реальности будут посещать их еще долго. Помнишь, что Пьер говорил о волшебстве?
Жером нетерпеливо кивнул.
— К чему вы все это мне рассказываете?
— К тому, что вырвавшись из сна, ты можешь получить ответы на все свои вопросы. Тебе нужно только сконцентрироваться, чтобы не забыть, что ты хочешь узнать.
— Вы за этим сюда меня притащили?
— А зачем же еще? Ну что, ты готов?
— Не проще было воспользоваться обычным путем?
— Ты бы не поверил.
— Я и в башни Сатаны не поверил.
— Знаю. Поэтому и хочу дать тебе урок танца. Последний раз спрашиваю: ты готов?
Жером вспомнил застывшие в трансе лица крутившихся на пятках хозяев дома и с трудом поборол желание сказать «нет».
— Готов. Что мне нужно делать?
— Иди сюда, — Гурджиев показал на начерченный на полу меловой круг. — Встань прямо, сдвинь носки, вытяни руки вверх. Закрой глаза. Прислушайся к себе. Когда начнет играть музыка, двигайся так, как велит тебе твое тело. Не открывай глаза, пока не увидишь яркий белый свет. Если я буду дотрагиваться до тебя, не пугайся — я лишь направляю твои движения. Когда вспыхнет свет, можешь задавать свои вопросы.
— И все? — недоверчиво спросил Жером. — А если света не будет?
— Если света не будет, значит, ты никудышный танцор и я в тебе ошибся, — отрезал старик. — Ну, начинай же!
Мушкетер пожал плечами и прошел на середину комнаты. Встал в круг, поднял руки к потолку и закрыл глаза.
Когда старик заиграл на своем дудуке, Жерому стало смешно. В самом деле, трудно представить себе более комичную ситуацию — он, опытный разведчик, танцует под дудку ловкого шарлатана, живущего за счет доверчивых дурачков, вроде Пьера и Мари… Он прислушался к себе — не желает ли тело пуститься в пляс. Тело не желало. Тело сотрясали приступы хохота. Жером с трудом удерживался от того, чтобы не засмеяться в голос. Неужели этот хитрый старик действительно думает, что сумеет облапошить его, профессионала, пришедшего в Иностранный отдел ГПУ еще в тридцать втором году? Его, вчерашнего выпускника медицинского института, брал на работу сам Менжинский — сотрудников в Иностранном отделе было мало, к каждому требовался индивидуальный подход. Вручая ему удостоверение сотрудника ГПУ, Менжинский сказал: вы должны быть готовы ко всему. Вы врач, но если понадобится нарушить клятву Гиппократа, вы должны быть готовы ее нарушить. Вы лечите людей, но если потребуется убить человека, вы должны сделать это, не задумываясь. Отныне вы не принадлежите себе — вы стали частью могучего организма, его глазами и ушами, а если придет нужда — станете его ядовитым когтем…
Кто-то сильно дернул его за локоть, и Жером почувствовал, что его повело влево. Конвульсии, сотрясавшие его тело, постепенно переходили в какие-то ритмические движения. Ноги сами собой выводили замысловатые кренделя. Дудук играл все громче, в ушах шумело так, как будто он пропустил хороший крюк в челюсть. Ужасно хотелось открыть глаза, но Жером хорошо помнил предостережение старика. «Интересно, как я выгляжу сейчас со стороны?» — подумал он, и согнулся пополам от нового приступа хохота.
Музыка накатывала на него ревущими валами, он боролся с ней, как пловец с бушующим морем, захлебывался ей, взмывал на вершину волны и падал в темные бездны. Где-то в вышине, в разрывах фиолетовых облаков, светили редкие звезды, он тянулся к ним, пытался достать их руками, но звезды были слишком высоко, и их хрустальный звон терялся в басовитом гудении беснующихся вод. Его крутило и бросало, как щепку в водовороте, в голове выл ветер и гремели грозовые раскаты, и исполинские молнии били из разорванных надвое небес в черное чрево моря.
Но когда перед закрытыми глазами Жерома вспыхнул прожектор в миллион свечей, он все-таки закричал.
Он пришел в себя в одном из плетеных кресел. Тело болело так, как будто по нему час маршировала рота солдат, но голова была удивительно свежей. Жером огляделся — старик сидел в другом кресле, положив на колени шахматную доску и задумчиво переставлял фигуры. Ни Пьера, ни Мари в комнате не было.
— Теперь ты все знаешь, — сказал Гурджиев, не поднимая головы.
— Так это все правда? — спросил Жером и тут же устыдился своего вопроса. Он
— Да, — кивнул маг. — Если бы он проучился у меня подольше, то наверняка смог бы сам получить ответы на все свои вопросы. Для такого способного юноши это не составило бы большого труда. Но он учился недолго, да и я был тогда слишком молод, и не обладал такими знаниями, как сейчас. Поэтому ему поневоле приходится использовать таких, как ты.
— Но разве он мне поверит? Я хочу сказать, что я ведь только промежуточная инстанция, почтовый ящик. Я, конечно, сообщу все кому следует… но это настолько необычно, что до него может и не дойти.
— Понимаешь теперь, почему я не хотел рассказывать тебе о предметах? — прищурился Гурджиев. — Для
— Откуда вы знаете?
— Просто знаю. У тебя есть голова на плечах, хоть ты и идиот. Подумай.
Жером осторожно пошевелил плечами. Боль в мышцах потихоньку отступала.
— Если бы у меня был предмет, который можно было продемонстрировать… Думаю, это убедило бы даже самых больших скептиков.
— Тут я тебе ничем помочь не могу, — вздохнул старик. — У меня никогда не было ни одного предмета, хотя я знавал людей, которые…
Он оборвал фразу и странно поглядел на Мушкетера.
— Что? — насторожился тот. — Вы что-то придумали?
Гурджиев аккуратно поставил шахматную доску на пол и поднялся с кресла.
— Пойдем, прогуляемся. Мари готовит ужин, но печеная баранина должна как следует протомиться в печи, так что время у нас есть.
Жером последовал его примеру и едва не упал — ногу свело жестокой судорогой.
— Что ты скрипишь зубами, как старая дева, мечтающая о гусарском поручике? — прикрикнул Гурджиев. — В твоем возрасте я бы уже прыгал, как горный козел!
— Не сомневаюсь, — огрызнулся Мушкетер. — Что вы со мной сделали?
— Всего лишь обучил тебя паре трюков. Особенно хорошо ты выглядел, когда стоял на мостике и пытался дотронуться мыском ноги до собственного затылка. Хватит болтать, пойдем!
Жером, преодолевая боль в затекших ногах, поплелся за стариком. Они вышли на заднее крыльцо — отсюда открывался великолепный вид на залитые июньским солнцем поля и окруженное раскидистыми платанами озеро.
— Чудесное местечко, — заметил Гурджиев. — Но для Пьера оно стало настоящим проклятием. Так как художник он довольно средний, то последние десять лет рисует только здешние пейзажи. Никакого развития. Я пытался подтолкнуть его, но без толку. Проснуться-то он может, а вот использовать полученные знания — нет.
— Вы говорили, что предметы служат для управления сновидением, — сказал Жером. — Это значит, что в реальном мире — в том, что вы называете реальным миром — они бесполезны?
— Нет, не бесполезны. Более того — я подозреваю, что они и есть частицы реального мира во всеобщем сне человечества. Но истинного их предназначения нам, боюсь, узнать не дано.
— И даже вам?
— Даже мне. Видишь ли, за всю мою жизнь я никогда не испытывал соблазна получить предмет… наверное, если бы я захотел, то нашел бы его, но я не хотел. Когда мы с Хаусхоффером были в тибетской экспедиции, у него даже руки тряслись — так он желал заполучить свою серебряную змейку… Бедный идиот! Можно подумать, Змея сделала бы его счастливее… Однажды я встретил человека, которому действительно удалось найти предмет. И уверяю тебя, счастливым он от этого не стал.
— И кто же это был?
— Советский студент. Это было в Средней Азии, в тридцать четвертом году. Мы как раз поругались с Карлом, и я оставил его искать свою судьбу в тибетских ущельях. Советская граница была недалеко. Мне захотелось поглядеть на страну, в которой я когда-то родился, и я перешел ее.
— И пограничники, конечно, вас не заметили? — усмехнулся Жером.
— Конечно, нет. Послушай, дорогой, я перехожу границы с четырнадцати лет. Когда я был молод, я пешком исходил всю Азию от Китая до Аравии. Если нужно, я могу стать тенью самого себя. Короче говоря, я оказался в Советском Туркестане. Неподалеку работали археологи, и я прибился к их отряду. Среди них был один парень, который показался мне забавным. Он все хотел понять, что движет народами, когда они идут войной друг на друга, откуда берутся великие правители, почему одним дано повернуть колесо истории, а других это колесо безжалостно давит… И еще он писал стихи.
Гурджиев задумался, припоминая. Потом поднял палец и начал читать по-русски:
— Однажды я сидел у костра и разговаривал с землекопом из далекой горной деревушки. Он почти не знал русского, и мы беседовали на фарси. Мы говорили о поэзии. Даже неграмотные памирцы хорошо знают и любят стихи — Фирдоуси, Руми, Хайям… И тут этот парень подошел к нам, присел и стал цитировать «Шахнаме». На отличном персидском. Я удивился. Я знаю семь языков, но я много путешествовал, и к тому же я говорю на них с акцентом. А парень говорил так, будто родился в Тебризе.
— Сколько ему было лет?
— Лет двадцать, не больше. Я спросил его, откуда он знает фарси, а он засмеялся и ответил, что знает все языки в мире. Я, конечно, не поверил ему и заговорил с ним по-армянски. Он ответил — и опять очень чисто, без малейшего акцента. Так же хорошо он говорил на грузинском, на немецком и на пушту. Больше я не стал его проверять. Я пригляделся и увидел, что когда он говорит, то все время держит левую руку в кармане брюк. Тогда я перешел на русский и мы какое-то время болтали о разных пустяках. Потом я закурил трубку, а он достал папиросы. Чтобы зажечь папиросу, нужны обе руки, и он вытащил левую руку из кармана. В этот момент я неожиданно спросил его по-армянски «кто были твои родители?». Он посмотрел на меня недоуменно, и хотел снова сунуть руку в карман, но я удержал его. Я задавал ему один и тот же вопрос на разных языках, и только когда я перешел на немецкий, он кое-как меня понял. В общем, я его перехитрил. У него был секрет, и этот секрет помогал ему говорить на всех языках земли. В конце концов я уговорил его показать мне то, что он прятал в кармане брюк. Это оказалась фигурка попугая, сделанная из серебристого металла.
— Тоже
— Конечно. Попугай давал своему владельцу дар глоссолалии,[121] только его надо было обязательно сжимать в руке или хотя бы дотрагиваться пальцами. У некоторых предметов есть такая особенность — у некоторых, но не у всех.
— А откуда он его взял?
— Нашел в одной из черных башен. Помнишь, я рассказывал тебе легенду о Башнях Сатаны?
Жером кивнул.
— Шутка в том, что это не совсем легенда. Одна из этих башен находится как раз в Туркестане, и моему студенту посчастливилось на нее наткнуться. Сначала он хотел отдать попугая начальнику экспедиции, но вовремя понял, что эта штука совсем не так проста, как кажется. Я не знаю, как он догадался о глоссолалии. Умный был парень, вот и додумался. Но дальше его ожидало жестокое разочарование. Он-то хотел использовать попугая для того, чтобы разгадывать тайны прошлого, читать древние тексты. А дар попугая относился только к живой речи! Мертвые языки, на которых никто не мог произнести ни слова, оставались для студента такой же загадкой, как и для всех прочих людей. Он ужасно переживал, поверь мне. Тогда-то и написал это стихотворение…
— А что с ним стало потом? — спросил Мушкетер.
— Не знаю, — Гурджиев метнул на него острый взгляд. — А почему ты спрашиваешь?
— Если бы удалось его найти… и если предмет все еще у него… это стало бы убедительным доказательством существования других предметов.
— А ты сообразительный идиот, парень, — одобрительно сказал старик. — Что ж, вот тебе и ответ.
— Вы случайно не помните, как его звали?
— Случайно помню. Его звали Лев Гумилев. Он был сыном поэта Николая Гумилева, которого большевики расстреляли в восемнадцатом году в Петрограде.
Некоторое время они шли молча. Жером подобрал где-то палку и со свистом срубал желтые головы подсолнухам. Не дойдя до озера, старик вдруг решительно повернул обратно к дому, как будто вспомнил о каком-то важном деле. Жером, попрощавшись с надеждой искупаться, неохотно последовал за ним.
Над трубой «Платана» поднимался голубоватый дымок. Запах запеченной с травами баранины щекотал ноздри. Только сейчас Жером почувствовал, как бешено проголодался — за весь этот длинный, наполненный событиями и открытиями день он съел только круассан с джемом, и было это в восемь часов утра.
— Уже вернулись? — весело закричал Пьер, накрывавший на стол в увитой плющом и цветами беседке. — А мясо еще не готово! Впрочем, это даже хорошо — выпьем пока по рюмочке красного!
— Надеюсь, арманьяк у тебя тоже остался, — проворчал Гурджиев. — Или ты уже забыл мои вкусы?
— Разумеется, остался! — Пьер жестом фокусника извлек откуда-то пузатую бутылку. — Урожай двадцать восьмого года, господин Учитель! Ваш любимый!
Он осторожно налил арманьяк в толстостенный бокал и торжественно протянул Гурджиеву.
— Ну, а мы с вами, Жером, продегустируем «Шато дю Рон» тридцать четвертого, если вы, конечно, не против.
— Отличный выбор, — улыбнулся Мушкетер.
— За нашего Великого Учителя! — провозгласил Пьер, поднимая бокал. Гурджиев довольно фыркнул.
— Кстати, как вам понравился первый урок танцев? — спросил художник Жерома, когда они отпили по глотку вина. — Не правда ли, это нечто потрясающее?
Жером не успел ответить. За воротами послышался шум автомобильных моторов, громко заквакал клаксон.
— Филипп! — крикнул Пьер. — Открой, у нас гости!
Горбун, неловко переваливаясь, побежал через двор.
— Кто бы это мог быть? — размышлял вслух художник. — Неужели Фредерик так быстро разобрался со своими делами?
Филипп распахнул створки ворот. Мимо него, один за одним, медленно проехали три черных автомобиля, и во дворе сразу же стало тесно.
У Жерома засосало под ложечкой. У всех трех машин были номера IV отдела Службы безопасности.
Из двух автомобилей, как черный горох, посыпались здоровенные парни в фуражках со скрещенными молниями и повязками с буквами SD на левом рукаве. Они выстроились в два ряда, прикрывая с боков центральную машину, окна которой были закрыты темными шторками.
Шофер центральной машины подскочил к задней левой дверце и услужливо распахнул ее. На усыпанный опилками двор ступил высокий, атлетически сложенный господин с усталым и надменным лицом. Вслед за ним появилась изящная дама, одетая в элегантный брючный костюм бежевого цвета. Дама была удивительно красива, но Жером смотрел не на нее, а на высокого господина. Эти серые внимательные глаза, этот высокий лоб интеллектуала, эти коротко постриженные темные волосы были хорошо ему знакомы.
В двадцати шагах от Жерома стоял штандартенфюрер СС Гельмут Кнохен.
Мушкетер — Центру.
Провел беседу с Факиром. По информации Факира, в 1922 или 1923 году Адольф Гитлер получил от Дитриха Эккарта предмет, представляющий собой фигурку орла, выполненную из серебристого металла неизвестного науке происхождения. Эта фигурка обладает свойством значительно усиливать гипнотические способности своего владельца (по словам Факира, речь идет о трансляции мозговых волн). Для получения необходимого эффекта владелец обязательно должен прикасаться к фигурке (сжимать ее в руке).
Гипнотизерский дар Адольфа Гитлера, позволяющий ему подчинять своей воле толпы людей или отдельных личностей, связан, по глубокому убеждению Факира, только и исключительно с этой фигуркой.
Факир утверждает, что существуют и другие предметы, наделяющие своих владельцев необычными способностями. Целью немецких археологов, проводивших исследования на берегах озера Рица, в замке Кахтице в Трансильвании и монастыре Тце-Лунг в Тибете, мог быть поиск такого рода предметов. Во всяком случае, Карл Хаусхоффер, организовавший в конце двадцатых годов экспедицию в Тибет, искал там предмет, позволяющий перемещаться в пространстве (фигурка змеи).
Что касается предмета «орел», то по информации, полученной мной из независимого источника, на протяжении нескольких лет (1917–1922) этот предмет находился в Советской России. Таким образом, представляется возможным организовать поиск лиц, которые обладают сведениями об использовании или изучении этого предмета на территории СССР.
Кроме того, по сведениям Факира, один из предметов был обнаружен во время археологических раскопок в Средней Азии студентом-историком Львом Гумилевым. Факир якобы видел этот предмет (фигурку попугая) у Гумилева во время своего кратковременного посещения СССР в 1934 году.
Сообщаю также, что во время моего пребывания в загородном доме друга Факира, художника Пьера Дюбуа, я установил личный контакт с заместителем шефа парижского гестапо Гельмутом Кнохеном, которому был представлен как ученый-археолог, берущий у Факира уроки танцев. Кнохен, любовница которого, баронесса Изабель д’Эспер, является одной из ближайших учениц Факира, охотно поддержал беседу о научных достижениях древних цивилизаций и проявил определенный интерес к продолжению нашего знакомства. Исходя из этого, прошу санкционировать разработку оперативной игры с Гельмутом Кнохеном, вторым (а фактическим первым) человеком в парижском гестапо.
Совершенно секретно!
НАРОДНЫЙ КОМИССАРИАТ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР
Товарищу В. С. Абакумову
В соответствии с Вашим распоряжением от 18 июня, передаю Вам расшифровку последнего сообщения, переданного из Парижа агентом «Мушкетер». Считаю обоснованным предложение «Мушкетера» о разработке Гельмута Кнохена, как наиболее перспективного источника информации в парижском гестапо. Прошу Ваших указаний
Совершенно секретно!
НАРОДНЫЙ КОМИССАРИАТ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР
Товарищу П. Фитину
Разработку агентом «Мушкетер» Гельмута Кнохена категорически запрещаю. Примите все возможные меры для немедленного возвращения агента «Мушкетер» на территорию Советского Союза. При необходимости задействуйте оперативные резервы в Бельгии, Голландии и нейтральных странах.
Совершенно секретно!
Снятие копий строго запрещается
Хранить наравне с шифром
В случае опасности захвата противником, подлежит немедленному уничтожению.
НАРОДНЫЙ КОМИССАРИАТ ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СССР
НАЧАЛЬНИКАМ УПРАВЛЕНИЙ ОСОБЫХ ОТДЕЛОВ, НАЧАЛЬНИКАМ ОСОБЫХ ОТДЕЛОВ ФРОНТОВ, АРМИЙ, ВОЕННЫХ ОКРУГОВ, ГАРНИЗОНОВ, СПЕЦЛАГЕРЕЙ, ЗАПАСНЫХ СТРЕЛКОВЫХ БРИГАД И ПОЛКОВ
Принять все меры для установления местонахождения Гумилева Льва Николаевича, 1913 года рождения, русского, уроженца г. Ленинграда. С приказом ознакомить всех оперативных работников особых отделов. О результатах докладывать немедленно.
Начальник Управления Особых Отделов НКВД СССР, комиссар госбезопасности 3-го ранга
Москва, июнь 1942 года
— Значит, орел, — задумчиво проговорил Сталин, водя черенком трубки по бумаге. Зрение у него портилось с каждым годом, а очки он носить стеснялся, поэтому донесения ему печатались на машинке с увеличенным шрифтом. — А почему именно орел, товарищ Абакумов? Вы не задумывались?
— Полагаю, потому, товарищ Сталин, что орел с давних времен был символом высшей власти. В древнем Риме, например. Да и у наших царей тоже.
— Царь-птица. Да, может быть. Как вы думаете, откуда прилетела к Гитлеру эта птичка?
Абакумов подобрался, ответил, тщательно выговаривая каждое слово:
— Гурджиев сказал нашему агенту, что Гитлер получил орла от Дитриха Эккарта. Эккарт, согласно наведенным мной справкам, был близок к влиятельным кругам германского Генерального штаба, в частности, к начальнику кайзеровской разведки полковнику Вальтеру Николаи. Возможно, ниточка тянется туда.
Сталин помолчал, прошелся по кабинету.
— Значит, вы допускаете, что это может быть провокация немецкой разведки?
— Провокация? Нет, товарищ Сталин. Они слишком тщательно скрывали информацию. Об орле знали считанные единицы людей, состоявших в разных мистических кружках — и все эти кружки были безжалостно уничтожены Гитлером после прихода к власти.
Верховный главнокомандующий подошел к книжным полкам, провел рукой по кожаным корешкам.
— Меня заинтересовало сообщение этого вашего Мушкетера о том, что орел какое-то время находился у нас в стране. Это можно как-то проверить?
— Разумеется, товарищ Сталин. Но мне потребуется санкция на такую работу, а я не уверен, что товарищ Берия…
Хозяин усмехнулся.
— Товарищ Абакумов, вы работайте, а с товарищем Берия я как-нибудь разберусь.
Начальник Управления Особых отделов почувствовал, как учащенно забилось сердце.
— Понял, товарищ Сталин! Разрешите приступать?
Сталин рассеянно кивнул, вытащил из ряда книг тяжелый том в черной обложке, начал шуршать страницами. Когда Абакумов был уже в дверях, он неожиданно поднял голову и сказал негромко:
— Проконсультируйтесь с начальником 13-го отдела Рудневым, он может подсказать вам что-нибудь интересное…
О 13-м отделе НКВД мало что знал даже Абакумов.
Формально такого отдела не существовало вовсе — в официальных документах он не упоминался, зарплата его сотрудников по ведомости не проходила. Однако среди руководящего состава наркомата ходили слухи о некоем засекреченном подразделении, замаскированном под научно-исследовательский институт. Это, однако, не была шарашка наподобие заповедника для умников в Серебряном Бору или Лесного Дома в Ильинке. Сотрудники подразделения имели спецзвания и носили форму, а возглавлял его комиссар госбезопасности 3-го ранга Максим Руднев — человек, которого за глаза называли «инквизитором». Он начал работать в ГПУ еще при Ягоде, благополучно пережил все кадровые чистки, никогда не подлаживаясь под новое начальство и не участвуя во внутриведомственных интригах. Причина такой спокойной уверенности в себе и своих силах могла быть только одна — Руднев пользовался полным доверием Хозяина. Даже всесильный шеф госбезопасности Берия не рисковал портить с ним отношения — впрочем, деятельность 13-го отдела лежала вне сферы его интересов.
Выйдя от Сталина, Абакумов задумался — как ему связаться с шефом 13-го отдела, если он вроде как не существует? В телефонном справочнике НКВД номеров отдела не было.
Внезапно его осенило. Поскребышев! Вот кто наверняка знает, как отыскать загадочного «инквизитора»!
— Александр Николаевич, — обратился он к секретарю Сталина, — нет ли у вас телефона товарища Руднева? Иосиф Виссарионович дал указание с ним связаться, а человек это такой засекреченный, что даже я не знаю, как его найти.
Невозмутимый Поскребышев наклонился, блеснув гладко выбритым затылком, и извлек из нижнего ящика письменного стола массивный гроссбух.
— Домашний или рабочий? — сухо осведомился он.
— Давайте оба, — повеселев, ответил Абакумов.
— Ну, записывай, — Поскребышев, несмотря на незначительную разницу в возрасте, считал Абакумова мальчишкой, и обращался к нему исключительно на «ты». — Пять-шесть-пять-семь-ноль — домашний, шесть-шесть-шесть — рабочий.
— Три цифры всего? — удивился Абакумов.
— Там специальный коммутатор, — Поскребышев захлопнул гроссбух и выжидающе взглянул на генерала. — Что-нибудь еще?
— Нет, Александр Николаевич, это все. Большое спасибо, выручили.
… Руднев оказался дома, к телефону подошел сам, в разговоре с Абакумовым был приветлив.
— Приезжайте ко мне в Институт, — сказал он, когда начальник Управления Особых отделов изложил ему свою просьбу, — завтра я с самого утра буду на месте. Там и поговорим.
Абакумов восхищенно покрутил головой. Звания у них с Рудневым были одинаковые — комиссар госбезопасности 3-го ранга, что соответствовало армейскому званию генерал-майора. Но он, Абакумов, был заместителем наркома внутренних дел, а Руднев — всего лишь начальником одного из отделов НКВД. И несмотря на это, именно Руднев запросто приглашает его к себе, а он с благодарностью принимает приглашение! Вот жук!
— Ну, я и к Гронскому сам ездил, не развалился, — проворчал Абакумов. — Волка ноги кормят…
Институт Руднева спрятался среди старинных домов Лефортово, у самого немецкого кладбища. Трехэтажный желтый особняк с облупившейся краской на фронтоне, окруженный уютным яблоневым садиком. Никакой таблички на дверях не было, но в вестибюле дежурили два сержанта войск НКВД.
Руднев спустился к гостю по роскошной мраморной лестнице, протянул узкую сухую ладонь. Среднего роста, худощавый и стройный, со светлыми вьющимися волосами, он показался Абакумову похожим то ли на музыканта, то ли на священника.
— Пойдемте наверх, Виктор Семенович, поговорим у меня в кабинете…
Пока шли к кабинету, Абакумов постоянно оглядывался по сторонам, пытаясь понять, чем же занимается Институт, он же — 13-й отдел НКВД. Но понять было решительно ничего невозможно. По коридорам сновали деловитые люди в белых халатах с совсем не гражданской выправкой. При встрече с Рудневым и его гостем они вытягивались в струну и отдавали честь, хотя вместо фуражек у них на головах были квадратные полотняные шапочки.
— Чем же занимается ваш отдел, Максим Александрович? — напрямик спросил Абакумов. — А то ведь, знаете, в Управлении ходят черт знает какие слухи…
— Черт знает какие? — засмеялся Руднев. — Вот это правильно. Знайте же, Виктор Семенович — вы попали в отдел по делам нечистой силы…
Абакумов вежливо улыбнулся.
— Хорошее прикрытие…
— Никаких прикрытий! Все вполне серьезно. Наш главный клиент — дьявол, а клиенты помельче — его прислужники на земле. Ведьмы, колдуны, оборотни, упыри и прочая нечисть. Прошу вас, проходите.
Руднев отомкнул ключом дверь своего кабинета и посторонился, пропуская гостя.
Кабинет — вполовину меньше чем у самого Абакумова — напоминал, скорее, запасник какого-то музея. Он весь был уставлен застекленными шкафами, набитыми странными предметами — там были расписанные яркой краской бубны, увешанные металлическими колокольчиками, выдолбленные из темного дерева фигурки идолов, измазанные то ли кровью, то ли грязью, бронзовые бляхи с выбитыми на них непонятными знаками, накидки из перьев, ожерелья и браслеты из пожелтевшей кости… Посреди всей этой барахолки стоял большой стол, заваленный бумагами и книгами. Руднев локтем сдвинул бумаги к краю стола и жестом пригласил Абакумова сесть в мягкое кресло.
— Итак, что привело вас ко мне, Виктор Семенович? Подозреваю, что нечто необычное, иначе вряд ли вы стали бы тратить время на общение с таким мрачным анахоретом, как я.
Абакумов не очень хорошо представлял себе, что такое «анахорет», но возражать не стал — в кабинете начальника 13-го отдела он действительно чувствовал себя неуютно.
— Скажите, Максим Александрович, вам знаком такой персонаж — Гурджиев Георгий Иванович?
Руднев совсем не удивился.
— Конечно, знаком. Довольно известный был эзотерик до революции. У него был кружок в Тифлисе, потом в Москве. Он изучал суфизм, это такое мистическое направление в исламе. А почему он вас заинтересовал?
Пришлось вновь излагать историю о Семи башнях Сатаны и о загадочных предметах, дающих своим владельцам необыкновенные способности. Абакумов заметил, что рассказывая ее в третий раз, он уже не чувствует себя таким идиотом, как в памятном разговоре с наркомом.
— Мы не можем быть уверены в том, что все это — правда, — сказал он, словно оправдываясь. — Уж очень похоже на сказку. Но, по словам Гурджиева, один из самых важных предметов — орел — находился на территории нашей страны в течение нескольких лет после революции. И это дает нам слабую зацепку. Если бы удалось размотать этот клубочек, мы, возможно, сумели бы определить, действительно ли этот орел такой волшебный. Ну, или хотя бы найти свидетелей, которые его видели.
Руднев сплел тонкие нервные пальцы («он должен хорошо играть на рояле», — подумал Абакумов) и оперся подбородком на сомкнутые ладони.
— Орел? Волшебные предметы? — в голосе его звучало сомнение. — Должен вам сказать, Виктор Семенович, я не очень-то верю в магические артефакты. Вся магия находится внутри человека, а не вовне. Возьмите хотя бы эти милые безделушки, — он махнул рукой на запертые в стеклянных шкафах экспонаты. — Там, откуда я их привез, они считаются вместилищем колдовской силы, но без веры в их могущество это просто музейный хлам. Именно поэтому наш отдел не занимается поиском наследия древних цивилизаций, как фашистское «Аненербе», а имеет дело с живыми людьми, пусть и отмеченными сатанинской печатью. Так что вся эта история с орлом представляется мне несколько сомнительной…
— Да? — Абакумов неожиданно почувствовал себя разочарованным. За последние несколько дней он как-то свыкся с мыслью о том, что за мистической чушью, которую наплел Мушкетеру Гурджиев, скрывается какое-то рациональное зерно. — Значит, вы считаете, что Гурджиев водит нас за нос?
— Я бы не стал этого исключать, — проговорил Руднев задумчиво. — Но вы правы, сообщение о том, что орел находился в Советском Союзе, заслуживает проверки. Сейчас подумаем, как это лучше сделать…
Он расцепил пальцы и приставил их к вискам, словно пытаясь собрать разбегающиеся мысли.
— Всякими таинственными предметами в ГПУ обожал заниматься Глеб Бокий. Слышали о таком?
Абакумов осторожно кивнул.
— Он был вычищен из рядов НКВД, как враг народа, — на всякий случай напомнил он.
— Да, в тридцать седьмом. Но до этого успел накопать массу всего интересного. Если орел существует, и если он действительно находился у нас в стране, Бокий просто обязан был им заниматься. Конечно, его самого уже не спросишь… Но после него остался большой архив, и туда стоило бы заглянуть.
— Вы могли бы это сделать, Максим Александрович?
— Думаю, да. Но имейте в виду — архив очень велик, после расстрела Бокия его никто не разбирал, так что вряд ли я смогу найти ответ на интересующий вас вопрос быстро.
— Конечно, — сказал Абакумов, с облегчением выбираясь из кресла. Атмосфера в кабинете Руднева действовала ему на нервы. — Хочу только, чтобы вы знали — в результатах этого расследования заинтересован сам Иосиф Виссарионович…
… Руднев позвонил ему через два дня, поздно ночью.
— Можете меня поздравить, Виктор Семенович, — голос его звучал возбужденно. — Я обнаружил в архиве информацию по вашей птице. Все гораздо сложнее и опаснее, чем кажется на первый взгляд. Впрочем, об этом не по телефону… Главное, что теперь я совершенно уверен — то, о чем рассказал вам Гурджиев — не фантазия и не сказка. Орел действительно существует.
После звонка начальника 13-го отдела Абакумов заснуть уже не смог; до пяти утра слонялся по квартире, пил крепчайший чай с сахаром и лимоном, в пять принял душ и, завернувшись в пушистое иранское полотенце, присел к письменному столу.
Совершенно секретно!
Народному Комиссару Обороны товарищу СТАЛИНУ
Информация о существовании предмета «Орел» подтверждается.
Учитывая важность этого предмета для фашистской Германии и лично Адольфа Гитлера, предлагаю сформировать специальную диверсионную группу для проникновения на территорию одной из ставок Гитлера для изъятия предмета «Орел» и передачи его в распоряжение руководства Советского Союза.
Каменск-Уральский, июнь 1942
Капитан Шибанов никогда прежде не был на Урале. Он думал, что Урал — это высокие горы и непроходимые леса, бурные реки и самоцветные шахты. В общем, сказки Бажова.
Но под крылом самолета скользили изумрудные поля и холмы, нарядные березовые рощи и небесно-голубые озера. Никаких гор капитан Шибанов не видел. Город с высоты выглядел, как большая серо-черная клякса, посаженная на зеленую страницу.
Самолет легко ударился колесами о бетон и покатился по взлетно-посадочной полосе.
— Прибыли, товарищ капитан, — пояснил зачем-то пилот.
Шибанов вылез из кресла, одернул гимнастерку. Багажа у него с собою не было — задерживаться в Каменск-Уральском капитан не собирался.
— До двадцати ноль-ноль отдыхай, — сказал он пилоту. — Потом — в боевой готовности. Можем вылететь обратно в любой момент. Ясно?
— Так точно, товарищ капитан! — браво ответил пилот. Звали его Коля. Невысокий, ладный, с аккуратно подстриженными усиками, он напоминал Шибанову шкодливого, но осторожного кота. Капитан не сомневался, что полученные двенадцать часов увольнительной Коля использует с толком — скорее всего, познакомится на улице с симпатичной девушкой, наплетет ей с три короба про боевые вылеты за линию фронта, покажет шрам от прошедшей по касательной немецкой пули, пожалуется на одиночество, расскажет, как, пронзая черное ночное небо, мечтает он о том, чтобы на земле ждала его любимая и единственная…
А вечером девушка, поверившая в то, что стала любимой и единственной, придет провожать его на аэродром. На летное поле, ее, само собой, не пустят, и дурочка будет стоять у КПП, вытирая платочком красивые заплаканные глаза. Капитан Шибанов летал с Колей уже второй год, и девушек таких перевидал не один десяток.
— Вот еще что, — спохватился Шибанов, — раздобудь еды на вечер, да не сухпай, а что-нибудь из столовой комсостава — ну, там, суп в судке, мясо вареное, пюре…
— Для пассажирки? — хитро прищурился Коля. — Сделаем!
Шибанов коротко кивнул ему и выбрался из самолета.
Спрыгнул на бетон, поприседал, разминая затекшие за время полета ноги. Воздух был ароматным, степным. Солнце стояло уже довольно высоко в прозрачном синем небе, над аэродромом нависла неправдоподобная, ватная тишина. Слышно было, как потрескивают чешуйки вспучившейся краски на фюзеляже.
— Да, — сказал капитан Шибанов задумчиво. — Далеко от войны…
Он сорвал травинку, закусил ее уголком рта и пошел прямо через поле к деревянному домику диспетчерской.
Бричкин уже ждал его там, свежевыбритый, в новенькой, с иголочки, форме офицера бронетанковых войск. От настоящего танкиста его отличали только кубари лейтенанта НКВД в петлицах.
— Ты что же, в танкисты теперь записался? — удивился Шибанов. С Лешей Бричкиным они вместе учились в спецшколе НКВД в Ростове, вместе начинали работать в военной контрразведке. Бричкин всегда был способнее и ухватистее, быстро делал карьеру, на два года раньше самого Шибанова получил капитана. Подводил его только гонор, простительный отпрыску какого-нибудь шляхетского рода и совершенно необъяснимый у потомственного хулигана с Богатяновки. В спецшколе его пререкания с преподавательским составом заканчивались гауптвахтой, но уже тогда было ясно, что рано или поздно Бричкин нарвется по-крупному. Он и нарвался: набил морду обматерившему его комполка. Комполка оказался трусом и сволочью — вместо того, чтобы решить вопрос по-мужски, накатал на Алексея телегу в штаб округа. Телега вышла длинной и скучной, но дело было на Дальнем Востоке в дни Халхин-Гола: одного намека на то, что капитан Бричкин держит в своей комнате японские книжки, хватило, чтобы свои же контрразведчики начали разрабатывать его, как агента самураев. К счастью, дело капитана попало к толковому следователю, который быстро разобрался, что к чему. Бричкин действительно учил японский, но только для того, чтобы допрашивать пленных самостоятельно, без помощи переводчика. А разбитый нос и заплывший глаз комполка видели слишком многие — так что мотив для доноса лежал на поверхности. Алексея выпустили, и, если бы он повел себя разумно, быть бы ему к началу войны майором. Но Бричкин закусил удила, явился к доносчику с двумя заряженными револьверами системы «Наган» и предложил стреляться на десяти шагах. Комполка предсказуемо струсил. Усмехнувшись, Бричкин сделал мерзавцу еще одно заманчивое предложение: сыграть в русскую рулетку. Кто останется жив, тот и прав. У комполка, любившего в тесном кругу посмеяться над не нюхавшими пороху особистами, затряслись руки и он попытался ретироваться через окно. Тогда Алексей открыл по нему огонь из обоих «наганов» и дважды ранил обидчика в musculus gluteus maximus, или, выражаясь проще, в жопу.
Бричкина разжаловали в сержанты, о чем он не без юмора написал Шибанову, служившему тогда на финской границе. Спустя несколько месяцев началась финская кампания, и сержант Бричкин отправился на передовую — искупать ошибки кровью. Когда в мае сорокового они встретились под Выборгом, Бричкин носил в петлицах кубики младшего лейтенанта.
Они обнялись. От Бричкина пахло хорошим одеколоном и дорогими папиросами.
— Я всегда был в душе танкистом, — с достоинством ответил Алексей. — К тому же мой рост и изящная конституция позволяет мне с удобствами размещаться в кабине любого танка. В то время как ты, Шайба, не влезешь даже в КВ-2.
Капитан усмехнулся.
— И что же танкист делает в тысяче километров от линии фронта?
— Обкатывает новые машины, например. Тут неподалеку на холмах есть замечательный полигон. Ну и следит за тем, чтобы немецкие шпионы не подобрались к КУМЗу.
— К чему-чему?
— Металлургическому заводу. Знаешь, какой гигант здесь строят? Ого-го, ты не поверишь, Шайба! Когда мы введем его в строй, Гитлер удавится от зависти. Мы будем выпускать по сто танковых двигателей в день!
— Мы, — задумчиво повторил Шибанов. — Мы пахали, Леша.
— Что? — подозрительно прищурился Бричкин.
— Бык с плугом на покой тащился во трудах, — с чувством продекламировал капитан. — А муха у него сидела на рогах. И муху же они дорогой повстречали. «Откуда ты, сестра?» — от этой был вопрос. А та, поднявши нос, в ответ ей говорит: «Откуда? Мы пахали!».
— От мухи слышу, — Бричкин ткнул его кулаком в живот. Точнее, попытался ткнуть — Шибанов мгновенно перехватил его запястье и обозначил прием. — Ох, нет, прости, не от мухи — от быка, от быка!
— То-то, — нравоучительно сказал капитан, отпуская его руку. — Ну, а теперь докладывай по существу.
— Может, по дороге? — Алексей махнул рукой в направлении города. — Ехать минут двадцать, я все тебе успею рассказать. Тем более, что и рассказывать почти что нечего.
Ехали на новеньком американском «Виллисе» — Шибанов только диву давался, как везунчику Бричкину в его заштатном Каменск-Уральском удалось оторвать такую шикарную машину. Водителем Алексей был лихим, автомобиль несся по степной дороге, подпрыгивая на ухабах и оставляя за собой огромное облако пыли, в багажнике тяжело брякали канистры. Чтобы перекрыть свист ветра, Бричкину приходилось кричать.
— Разговоры давно уже ходили… знаешь, как это бывает… один случай, второй, и уже начинают складывать легенды. В общем, есть такая девчонка, медсестричка, работает в нашей медсанчасти… зовут Катя… сама из эвакуированных, из Ленинграда. И представляешь, все раненые мечтают, чтобы она за ними ухаживала. И не потому, что красивая — красивых-то много — а потому, что те, за кем она ухаживает, всегда выздоравливают. Понимаешь, Шайба? Всегда! Даже самые тяжелые!
— Ты проверял? — крикнул в ответ капитан.
— Естественно! По документам, правда, не проверишь — там только фамилии врачей указываются. Но я не пожалел времени, переговорил с врачами — и ты знаешь, все подтверждается! У меня в блокноте двенадцать историй болезни переписано. Все заверены врачами, с которыми эта Катя работала.
— Всего двенадцать?
— Ты не понял, Шайба! Эти двенадцать — самые-самые. Ну, представь, человек с железкой в легком. С дыркой в пузе. Общее заражение крови. Газовая гангрена. Ну и так далее, сам ознакомишься, я человек впечатлительный, мне такие ужасы читать на ночь вредно. Но больше всего меня знаешь, что поразило? Она, когда еще в Ленинграде была, работала на строительстве оборонительных сооружений. И вот их однажды накрыло артиллерийским огнем. Так эта соплячка — ей сейчас восемнадцать, значит, тогда не больше семнадцати было — у одного раненого бойца вырезала снаряд!
— Что сделала? — Шибанову показалось, что он ослышался.
— Снаряд, говорю, вырезала! Он у него в боку застрял! Ну, то есть, не видно было, что это снаряд — такая дура размером с огурец, под кожей! Как он не разорвался — непонятно! Все перепугались, хирург говорит — я не буду оперировать, он же здесь все разнесет на хрен! Тогда эта соплюха, Катерина, берет у него скальпель и говорит — всем отойти на двадцать метров! И представь, все слушаются. Она зажимает эту выпуклость рукой, а скальпелем вскрывает парню бок. Шайба, она до этого в жизни не оперировала! Вырезает снаряд — а это все-таки был снаряд — и со всей дури швыряет его как можно дальше, а сама падает на землю. Бабах! Все живы, включая раненого. Хирург в шоке. Девочка, говорит, дай я тебя расцелую! А она ему — я с трусами не целуюсь. Представь?
— Откуда сведения? — спросил капитан. — Сама рассказала?
— Обижаешь, — Бричкин крутанул баранку и машина вильнула влево, объезжая глубокую рытвину на дороге. — Хирург раскололся. Тот самый, которого она целовать отказалась. Таким, знаешь, не хвастаются…
— Он тоже здесь?
— Да, они одним эшелоном прибыли. В общем, налицо интереснейшая ситуация, друг мой Шайба. Не советская комсомолка, а просто какая-то французская королевишна.
— Почему французская?
— Эх, Шайба-Шайба! Басни про мух цитируешь, а то, что нам Абрамыч в спецшколе про французских королей рассказывал, забыл?
Абрамычем курсанты звали старого коминтерновца, читавшего им курс лекций о странах Западной Европы. Как его звали на самом деле, никто не знал, но акцент и характерная внешность не оставляли сомнений в том, что прозвище свое он получил не зря. Коминтерновец за свою долгую жизнь успел побывать во всех европейских странах, за исключением, может быть, Албании, пережил массу приключений, и его лекции слушались с большим интересом.
— Я с королями редко дело имею, — засмеялся Шибанов. — А с мухами — регулярно.
— Французские короли лечили наложением рук! — торжественно заявил Бричкин. — Когда они выходили на улицы, им прохода не давали паралитики и золотушные! Исторический, между прочим, факт!
— Хочешь сказать, что эта твоя Катя тоже наложением рук лечит?
— Да! — закричал Бричкин и машина снова вильнула. — Именно так! Если бы у нее было какое-нибудь чудо-лекарство, вот как этот английский пенициллин, я бы понял! Но у нее ничего нет! Йод, перекись, хлороформ! То же, что и у других! Только у других тяжелые больные умирают, а у нее — выздоравливают!
Машина уже катила по улицам города. Деревянные домишки за покосившимися штакетниками напомнили Шибанову родной Таганрог. Вот разве что палисадники в Таганроге были зеленее и богаче…
— Это наша медсанчасть, — Бричкин выехал на площадь, где стояли крытые брезентом грузовики, лихо развернулся перед крыльцом длинного деревянного барака, и заглушил мотор. — На самом деле медсанчасть — одно название. Госпиталь, огромный, на полторы тысячи коек. Крупнейший на всем Южном Урале!
— Да ты, как я посмотрю, стал патриотом Каменск-Уральского, — капитан хлопнул его по плечу. — Не завел ли ты себе здесь зазнобу, Леха?
Бричкин ничуть не смутился.
— А если бы и завел? Я парень видный, серьезный, к тому же настоящий джентльмен. Вполне естественно, что я пользуюсь большим успехом у противоположного пола…
— Вот что, джентльмен с Богатяновки, — Шибанов повернулся к приятелю и, слегка наклонив голову, уставился ему в глаза немигающим взглядом. — Скажи честно, ты к этой Катерине тоже подкатывал?
Алексей театрально вздохнул. Попробовал отвести взгляд, но черные глаза капитана держали его цепко.
— Что значит «тоже»? Ну, да, я попробовал установить с ней дружеские отношения. Девчонка симпатичная, веселая. Позвал ее пару раз прогуляться над рекой… Но не сложилось. Очень уж принципиальная. «Я, — говорит, — вас, Алексей, уважаю, как человека, так что давайте останемся друзьями». Ладно, я же джентльмен! Подарил ей цветочки, поцеловал ручку и больше ничем не тревожил ее трепетную душу. Правда, хмыренка этого, который к ней клеился, с лестницы все-таки спустил. Но она, если честно, его и не любила. Она, если хочешь знать, вообще никого не любит. Ждет своего принца…
Шибанов хмыкнул и прикрыл глаза. Бричкин растерянно заморгал.
— Ты что это, Шайба? Ты опять эти свои штучки? Как в школе?
— Да нет, — капитан кривовато усмехнулся. — Я уже давно этим не балуюсь. Так, случайно вышло, извини.
Алексей отвернулся, побарабанил пальцами по баранке «Виллиса». Сказал глухо:
— Больше так не делай, а то морду набью.
Шибанов не успел ответить. С крыльца скатилась толстая девица в очках и белом халате, подбежала к автомобилю, уцепилась за дверцу и закричала прямо в ухо Бричкину:
— Как вам не стыдно! Вы зачем здесь машину поставили? С минуты на минуту привезут больных из Шадринска, куда я их буду сгружать?
— Вы? — изумился Алексей. — Вы лично? Такая хрупкая девушка?
Девица покраснела — то ли от смущения, то ли от злости.
— Немедленно переставьте машину, товарищ лейтенант! — звенящим голосом потребовала она. — Иначе я доложу о вашем поведении начальнику медсанчасти!
— О-о, — протянул Бричкин разочарованно, — в бой вступает тяжелая артиллерия… нет уж, милая девушка, давайте обойдемся без вашего начальства…
Он вновь завел мотор и медленно покатил вдоль грузовиков, высматривая, куда бы приткнуть «Виллис».
— Ты боишься начальника медсанчасти? — недоверчиво спросил капитан. — Кто же этот лютый зверь? Какой-нибудь двухметровый полковник медслужбы, заслуженный патологоанатом республики?
— Знаешь, Шайба, — сказал Алексей грустно, — когда ты пытаешься острить, это выглядит настолько неестественно, что даже пугает. Начальник медсанчасти — женщина. Между прочим, красивая, хотя и старше нас с тобой лет на десять. Кстати, если ты собираешься забрать отсюда Катюшу, предупреждаю — без ее санкции ты это сделать не сможешь.
— Тогда я пошел за санкцией, — Шибанов не стал дожидаться, когда Бричкин припаркует «Виллис», открыл дверцу и легко выскочил на ходу. — Ты, как я понимаю, меня не проводишь?
— Провожу, — обреченно вздохнул Алексей. — Но запомни, капитан: лучше бы это был патологоанатом.
Кате хотелось спать.
Отработать две смены подряд — тут любой спать захочет. Смены по 12 часов, это сутки без сна. Где-то после двадцатого часа начинает сильно кружиться голова, думаешь только о том, чтобы присесть на краешек стула, закрыть глаза и отключиться от мира хотя бы на минутку. Но это опасно — потому что заснешь не на минутку, а надолго. Тебя, конечно, разбудят, но голова уже будет совсем тупая, вата вперемешку с чугуном, еще напутаешь с лекарствами, у нее так было однажды, вместо сульфадимезина дала больному обычную соду, это при крупозной пневмонии на фоне сквозного ранения легкого! Профессор Синявский потом сказал, что не понимает, как такая ошибка не убила больного, и Катю охватил такой стыд, что впору под землю провалиться. Правда состояла в том, что больному — это был молоденький лейтенантик-артиллерист, белобрысый, со смешным курносым носом — стало не хуже, а лучше, хотя, ясное дело, не от соды. Может, потому, что она посидела рядом с ним, подержала за руку, и очень-очень захотела, чтобы он поправился. Болезнь лейтенанта представлялась ей чем-то вроде скользкой черной жабы, ее надо было изловить и вытащить на свет. Это было совсем непросто, потому что жаба выворачивалась из рук и пряталась за продырявленное легкое. Да и ловила ее Катя не совсем руками, а как бы воображаемыми пальцами, а попробуй воображаемыми пальцами поймать воображаемую жабу! В конце концов она ухватила тварь за лапу и резко дернув, вытащила из груди артиллериста. Парнишка захрипел так страшно, что Катя испугалась, не повредила ли она ему трахею. Швырнула изо всех сил гадину на пол и раздавила каблуком. Через минуту дыхание больного выровнялось, лицо разгладилось, и он заснул. На следующий день профессор Синявский констатировал улучшение — тогда-то Катя и призналась ему, что перепутала сульфадимезин с содой. Можно было и не признаваться, лейтенант полным ходом шел на поправку, но Катя с детства не умела скрывать свои проступки. Мама ее так научила. А теперь мама умерла, и поступать по-другому означало бы предать маму.
Когда Катя была маленькой, мама всегда сидела рядом с ее кроваткой, гладила по волосам, меняла мокрую повязку на лбу. Но главное — держала за руку. Катя очень хорошо помнила это ощущение — прохладные мамины пальцы лежат на ее горячей руке, и словно вытягивают из нее болезнь. Жар спадает, боль будто смывает невидимой волной.
— Как ты это делаешь, мамочка? — спросила однажды Катя.
Мама засмеялась.
— Меня бабушка научила. А ее — прабабушка. У нас в семье все женщины так умеют.
— И я так смогу, когда вырасту?
— Ну ты же моя доча, правда? Значит, сможешь.
Катя очень обрадовалась и даже захлопала в ладоши.
— Я тоже тебя всегда-всегда буду лечить, мамочка! И ты никогда не будешь болеть!
…Мама заразилась тифом, пока их везли из Ленинграда на Урал, и Катя не смогла ее спасти. Если бы она держала ее за руку, мама осталась бы жива. Но комендант поезда велел изолировать заразившихся, и Катю в вагон к маме не пустили.
… Маму похоронили на маленьком полустанке под Челябинском. Катя дрожала на ледяном ветру, глядя, как забрасывают землей длинную общую могилу, и не могла поверить, что это все происходит на самом деле. Слез не было.
Заплакала спустя месяц, когда в медсанчасти Каменск-Уральского выздоровел первый из тяжелых больных, за которым она ухаживала.
— Это ты меня спасла, сестричка, — сказал седой майор, еще два дня назад умиравший от заражения крови. — Твои руки. Я хоть и в бреду был, а все чувствовал. Спасибо тебе, сестричка, вытащила, можно сказать, с того света…
И осекся, увидев, как мгновенно наполнились слезами зеленые глаза молодой медсестры.
— Да ты чего, сестричка? — растерянно спросил майор, но Катя уже выскочила из палаты. Убежала в бельевую, зарылась в гору жестких, шершавых простынь, и тряслась там от раздиравших горло рыданий, все глубже погружаясь в холодную бездонную тьму. Во тьме не было ни боли, ни памяти — только черные воды забвения. Потом ее резко дернули за плечо и вытащили обратно на свет.
Кто-то ударил ее по щеке — не больно, но очень звонко. От неожиданности Катя перестала рыдать.
— Придите в себя, сестра, — произнес строгий женский голос. Катя, всхлипнув последний раз, вытерла глаза тыльной стороной ладони. Пощечину ей влепила начальник медсанчасти Солоухина — женщина крутая, но, как говорили, справедливая. Девчонки, особенно те, что работали в госпитале долго, ее боготворили. До этого дня Катя видела начальника медсанчасти только издали. Невысокая, ладная, в накрахмаленном до треска белом халате и в белой докторской шапочке, очень собранная и деловитая, она напомнила Кате строгую учительницу немецкого Августу Францевну, нещадно гонявшую ее в школе.
— Д-да, — пролепетала Катя, с ужасом глядя на Солоухину. — Я… я уже…
— Понюхайте, — велела начальник медсанчасти, доставая из кармана халата маленький пузырек. Катя послушно понюхала — это оказался нашатырный спирт.
— Что за истерика? — спросила Солоухина, когда Катя, наконец, откашлялась. — Что-то личное?
— Нет, — Катя замотала головой, чувствуя себя идиоткой. — То есть да… мама… мама у меня умерла…
О том, что это произошло месяц назад, она не сказала — не знала, как объяснить свои запоздалые слезы.
Солоухина помолчала. Потом взяла безвольную Катину руку и крепко сжала.
— Держитесь, сестра. Идет большая война. Многие теряют близких. Но мы не должны позволять горю взять верх над долгом. Понимаете, сестра? Долг превыше всего.
Холодная тьма последний раз плеснула где-то в глубине Катиного сознания и нехотя отступила.
— Долг превыше всего, — повторила Катя. — Да, товарищ начальник медсанчасти, я понимаю…
— Меня зовут Клавдия Алексеевна, — неожиданно мягко произнесла Солоухина. Катя робко улыбнулась, но тут в голосе доктора вновь появились властные нотки. — Даю вам десять минут на то, чтобы привести себя в порядок, сестра. Затем возвращайтесь к выполнению своих обязанностей.
… Еще через месяц Катя получила значок «Отличник санитарной службы». Вручали значок торжественно, на утренней пятиминутке. Солоухина, прикалывая значок на отворот Катиного халата, сказала приветливо:
— Вот видите, Серебрякова, какая вы молодец! Больные о вас исключительно хорошо отзываются. Продолжайте в том же духе!
Катя лихорадочно соображала, что ответить — все слова как будто вымело из головы порывом ветра.
— Есть продолжать в том же духе, товарищ начальник медсанчасти, — выпалила она наконец.
Награду отмечали после смены с девчонками — кто-то притащил банку засахаренного варенья, его залили водой, размешали, добавили спиртику — получилось вполне приличное вино.
— Ну, даешь, Катюха, — прогудела могучая Зинка Хомякова, шутя поднимавшая здоровенных загипсованных мужиков. — Все больные на тебя только что не молятся. «Пусть Катя придет, пусть Катя посидит!» Привораживаешь ты их, что ли?
— Скажешь тоже, — смутилась Катя. — Да я и сама не знаю, чего они…
К этому времени она уже догадывалась, в чем было дело, но делиться своими мыслями с девчонками не собиралась. В лучшем случае — засмеют, в худшем — подумают, что у нее шарики за ролики закатились.
— Зато я знаю, — остролицая Анечка Шварценгольд состроила загадочную мину. — Больные говорят, что ты сама везучая, и другим удачу приносишь. А я считаю, что у тебя скрытые способности к исцелению, такое встречается, хотя и очень редко, может быть, раз в сто лет. Из тебя, если будешь учиться, вырастет со временем великий врач. Как Авиценна или Пирогов!
— А я слышала, — встряла веснушчатая болтушка Оксана Рыжик, — что ты слово особое знаешь! Пошепчешь над больным, он и выздоровеет!
— Ой, Катька, скажи, что за слово! Ну, расскажи, что тебе стоит! Мы тоже будем больных заговаривать! Тебя одной все равно на полторы тысячи коек не хватит!
— Никакого слова я не знаю, девчонки! — отбивалась Катя. — Мало ли что больные болтают! Про тебя вон, Оксанка, знаешь что говорят?
Рыжик густо покраснела.
— Если про летчика из восьмой палаты, то это все брехня. Мы с ним даже не целовались!
— Да неужели? — сощурилась толстая Олька Никифорова. — А с кем ты позавчера в ординаторской ночью запиралась? Скажешь, не с летчиком?
— А ты вообще сплетница! — фыркнула Рыжик. — Тебя хлебом не корми, дай другим кости перемыть!
Разговор свернул на безопасные для Кати рельсы, и она с облегчением вздохнула.
Но время шло, и делать вид, что ничего особенного не происходит, становилось все труднее. Хуже всего было то, что Катя и сама не понимала, как это у нее получается. Сесть рядом с больным, взять его за руку, настроиться на его ощущения, подобно тому, как радиоприемник настраивают на нужную волну… Так она спасла седого майора, задыхавшегося от крупа лейтенанта, сгоравшего в огне гангрены старшину, и еще дюжину тяжелораненых. Но если бы Катя тратила столько времени и сил на каждого больного, она просто не успела бы помогать остальным. На полторы тысячи коек в госпитале было пятьдесят четыре медсестры, работавших посменно. Врачей не хватало катастрофически. Сама Солоухина, врач-рентгенолог, сутками не выходила из обшитого свинцом кабинета, не обращая внимания на строгие инструкции по безопасности — подменить ее было некому, а больным, которых регулярно подвозили в медсанчасть армейские «Студебеккеры», требовался рентген. Поэтому Катя не могла позволить себе сидеть с каждым тяжелым пациентом. Но даже те, кому она просто меняла повязку или давала лекарство, каким-то чудом начинали чувствовать себя лучше. Возможно, это было самовнушение, но оно, черт возьми, работало! И с каждым днем Кате становилось все труднее и труднее…
— Серебрякова! — оклик Никифоровой вывел Катю из дремотной задумчивости. Катя быстро бросила взгляд на часы — надо же, до конца смены еще два часа, а она все-таки чуть не заснула! — Ты спишь, что ли?
— Нет, — Катя потрясла головой, поднялась со стула. Смуглая, жилистая рука армейского разведчика, которую она держала в своей, упала на клетчатое одеяло. — Что случилось?
— Рубашка в жопу засучилась, — передразнила ее Олька. — Тебя Клавдия зовет. Что-то срочное.
— Катенька, — слабым голосом позвал разведчик. У него не было височной кости — за синей выбритой кожей пульсировал мозг. — Ты же еще придешь ко мне, Катенька?
— Конечно, Костя, — Катя положила ладошку ему на лоб. — Я обязательно вернусь и посижу с тобой еще. А ты пока поспи.
Пока шла к кабинету начальника медсанчасти — мимо палат, отгороженных от коридора натянутыми простынями — старалась не слышать жалобного многоголосого стона: Катенька, подойди ко мне… Сестричка, на минуточку… Смени повязку, дочка… Катюша, водички… Других медсестер, конечно, тоже окликали, может, и не реже, чем ее, но Катю пугало, что именно с ней больные связывают надежды на выздоровление, именно в нее верят, как в какую-то чудотворную икону. И когда она видела, как санитары выносят из палаты накрытое простыней тело, то цепенела от страшной мысли: он умер, потому что я вчера не подошла к нему… не успела, забегалась… а если бы подошла, подержала за руку, сейчас был бы жив…
Перед кабинетом она остановилась, одернула халатик и аккуратно заправила под шапочку светлые волосы. Осторожно постучала в дверь.
— Войдите, — донесся из-за двери голос Солоухиной. Катя насторожилась — голос был каким-то неправильным. Злым? Неужели она что-то натворила, и теперь ее ждет разнос? Начальник медсанчасти редко устраивала своим подчиненным головомойки, но тем, кто все же этого заслуживал, спуску не давала. Вот только Катя никак не могла понять, в чем ее вина. Опять что-то перепутала? Да вроде бы нет… Может, кто-то из больных пожаловался?
Перебирать варианты можно было до бесконечности, но заставлять ждать Солоухину не стоило. Катя толкнула дверь и вошла.
Клавдия Алексеевна стояла спиной к ней у окна, выходившего в госпитальный дворик. В руке у нее дымилась папироса, пепел начальник медсанчасти стряхивала в большую кадку с древовидным фикусом. По тому, как она это делала — резкими, нервными движениями — Катя поняла, что ее догадка верна. Солоухина не просто злилась — она была в гневе.
— Товарищ начальник медсанчасти, — четко отрапортовала Катя, — медицинская сестра Серебрякова по вашему приказанию явилась.
— Ого, — сказал чей-то насмешливый голос, — у вас тут, как я погляжу, прямо армейская дисциплина.
— А как может быть иначе в госпитале военного подчинения? — голос Солоухиной был ледяным. Она повернулась к Кате и едва заметно кивнула ей. — Познакомьтесь, Серебрякова, это товарищ из Москвы, из НКВД, он хочет с вами побеседовать.
У Кати сжалось сердце. НКВД? Москва? За ней? Господи, что же она натворила?
Она с трудом заставила себя повернуть голову. На обтянутом дерматином диване сидел, закинув ногу за ногу, здоровенный парень лет двадцати семи, с коротко остриженными светлыми волосами и перебитым, как у боксера, носом. Парень почему-то сразу показался ей очень наглым — такие постоянно приставали к ней на танцах в Ленинграде, еще в той, довоенной жизни.
— Здравствуйте, — вежливо поздоровалась Катя. Парень улыбнулся, сверкнув золотым зубом («бандит какой-то», — подумала она) и поднялся с дивана.
— Ну, здравствуй, Катерина, — проговорил он, делая шаг к ней навстречу. Можно подумать, они были прекрасно знакомы и встретились после долгой разлуки. — Мадонна Каменск-Уральской медсанчасти…
— Я никакая не мадонна, — неожиданно твердо сказала Катя. — И потом, вы не представились…
Улыбка сошла с лица парня. Он вытащил из кармана красную книжечку и раскрыл ее.
— Капитан НКВД Александр Шибанов. Как тебя зовут, я знаю. Все, формальности соблюдены?
Катя кивнула. Наглый парень убрал удостоверение и показал ей на стоявший посреди кабинета стул.
— Присаживайся. Я задам тебе несколько вопросов, отвечай быстро и честно, договорились?
Катя на негнущихся ногах подошла к стулу.
— Не бойтесь, Серебрякова, — напряженным голосом сказала Солоухина. — Товарищ Шибанов хочет кое-что узнать о ваших способностях…
— Товарищ доктор, — перебил ее капитан, — когда мне потребуются ваши разъяснения, я их попрошу. Катерина, сколько больных, за которыми ты ухаживала здесь, в госпитале, умерло?
Катя смешалась. Медсанчасть Каменск-Уральского, конечно, отличалась от госпиталей на передовой, о которых рассказывали девчонки — там раненые умирали десятками, под наспех намотанными бинтами кишели черви, а столбняк и гангрена безжалостно добивали тех, кого не убили немецкие пули. Но больные умирали и тут, и умирали часто. Сколько среди них было тех, кому она на бегу поправила подушку или принесла воды?
— Не знаю… — проговорила Катя едва слышно. — Я не знаю… у нас довольно низкая смертность…
— Смертность по госпиталю вполне обычная, — возразил ей Шибанов. — В пределах, так сказать, статистической нормы. Повторяю вопрос: сколько больных у тебя умерло?
— Так нельзя ставить вопрос, товарищ капитан, — резко сказала Солоухина. — Больных ведут врачи, а не медсестры. Медсестра может работать сегодня в одном отделении, завтра в другом, а послезавтра — в третьем. У нас не хватает медсестер, девушки работают по две смены подряд…
— Послушайте! — теперь капитан уже не скрывал раздражения. — Я же ни в чем не обвиняю ни вас, ни Серебрякову! Почему вы не можете мне ответить по-человечески? Сколько больных, за которыми ухаживала ваша Серебрякова, умерло?
Повисло напряженное молчание. Солоухина глубоко затянулась папиросой и с силой выдохнула сизоватый дым.
— Предполагаю, что ни одного, — ответила она, наконец. — Но наблюдений, как вы понимаете, никто не вел. Если только она сама…
— Ну, а ты что нам скажешь, Катерина?
— Я не знаю, — упрямо повторила Катя. — Есть тяжелые пациенты, есть легкие.
— Из тяжелых, — подсказал Шибанов.
— Может быть, один. Может быть, два.
— Допустим, два, — удовлетворенно сказал Шибанов, загибая большой и указательный палец. — Ты ведь работаешь здесь с зимы?
— Да, с декабря прошлого года.
— То есть полных шесть месяцев. И за это время всего два летальных исхода. Катенька, это раз в двадцать меньше, чем средний показатель по госпиталю.
Катя промолчала. Шибанов выглядел очень довольным.
— Скажи-ка, милая, а давно ты заметила за собой такие способности?
— Какие способности?
Шибанов присел перед ней на корточки — даже так он казался очень большим — и заглянул прямо в лицо. Глаза у него были зеленые.
— К исцелению. Они же не просто так у тебя не умирают, ты же их как-то лечишь. Я пока не спрашиваю — как. Я спрашиваю — когда ты впервые почувствовала в себе этот дар?
Вслух она сказала:
— Я не понимаю, о чем вы говорите. Никакого дара у меня нет. Я просто с детства мечтала быть врачом… поступила в медицинское училище, успела отучиться два года, потом началась война.
Шибанов тяжело вздохнул, и она замолчала.
— Катя, — сказал он. — Я летел сюда из Москвы, чтобы поговорить с тобой. Я хотел своими глазами убедиться в том, что все, что про тебя рассказывают — не сказки и не выдумки. Я убедился. Почему ты не хочешь мне помочь?
— Я просто медсестра, — проговорила она, глядя в пол. — Девочки говорят, что мне везет. Может быть, поэтому мои больные выздоравливают чаще…
— Ну, нет, — Шибанов мотнул головой, — про везенье ты мне можешь не рассказывать. Это совсем другой случай. Эх, Катерина, не оставляешь ты мне другого выхода…
Его рука скользнула куда-то вниз, к голенищу начищенного хромового сапога. В следующую секунду Катя увидела, что капитан сжимает в руке большой нож с зубчатым лезвием.
— Товарищ Шибанов! — крикнула Солоухина, но капитан даже головы не повернул. С ужасной улыбкой он протянул к Кате левую руку и молниеносно полоснул по ней лезвием своего ножа.
Хлынула кровь. Катя отшатнулась вместе со стулом, но несколько капель упали на ее белый халат и расцвели там алыми розами.
Солоухина отбросила папиросу и распахнула дверцы стенного шкафа. Вытащила оттуда бинт и резиновый жгут, и решительно устремилась к сидевшему на корточках капитану.
— Дайте сюда руку, немедленно!
— Нет, — каркнул Шибанов хрипло. Клавдия Алексеевна остановилась, будто налетев на невидимую стену. — Пусть Серебрякова… остановит… сама… без бинтов.
Нож он по-прежнему держал в правой руке. Зеленые глаза смотрели на нее с какой-то хулиганской удалью.
— Если не остановишь, — сказал он уже мягче, — я истеку кровью. Я не хотел резать вену, но случайно порезал. Так что поторопись, Катенька.
Катя колебалась. Здравый смысл подсказывал ей, что капитан блефует, что если она сейчас встанет и выскочит в коридор, то он спокойно даст перевязать себя Солоухиной. А если нет? Вон какие глаза сумасшедшие… Что, если он действительно умрет прямо здесь, в кабинете начальника медсанчасти? Офицер НКВД… да за такое их всех отправят под трибунал.
— Давайте руку, — сказала она и взяла Шибанова за запястье.
Первую минуту ничего не происходило. Кровь выплескивалась из распоротой вены короткими толчками, заливая форменные брюки капитана. Катя прикрыла глаза, судорожно пытаясь нарисовать мысленную картину раны. Увидела вскрытую трубочку вены, потянулась воображаемыми пальцами к ее краям, стянула их… края, похожие на ощупь на мокрую резину, выскальзывали из рук. Она напряглась, изогнулась дугой, почувствовала, как колют кончики воображаемых пальцев раскаленные иглы. Жар в пальцах усилился, теперь он сваривал края вены, словно паяльник разорванный провод. Потом волна жара схлынула, и Катя почувствовала, что через нее вливается в раненую руку капитана ледяная, останавливающая кровотечение, струя. Шибанов заскрипел зубами, но она не открыла глаза и не отняла руку.
— Ничего себе, — проговорил капитан потрясенно. — Рассказал бы кто — не поверил…
Катя заставила себя разомкнуть веки. Голова гудела, как после сильного удара — когда-то, когда Катя с разбегу треснулась лбом о дерево, ощущения были примерно такие же.
Кровь по-прежнему была везде — особенно много ее было на струганном дощатом полу кабинета. «Как ее теперь оттирать-то?» — озабоченно подумала Катя, и тут взгляд ее упал на руку капитана.
Нормальная мужская рука, сильная, поросшая короткими светлыми волосками, немного испачканная запекшейся кровью. От запястья к локтевому сгибу уходил тонкий розовый шрам, бледневший прямо на глазах.
Катя вскрикнула и разжала пальцы. Шибанов спрятал нож и озабоченно потер шрам.
— Ну вот, спугнул я тебя! Еще бы пара минут, и следов бы никаких не осталось…
Он выпрямился во весь рост и обернулся к Солоухиной.
— Что ж, Клавдия Алексеевна, кажется, опыт прошел удачно…
— И как это понимать, товарищ капитан? — начальник медсанчасти уже оправилась от первого потрясения, и тон ее не сулил Шибанову ничего хорошего. — Что вы себе позволяете? Устроили какой-то дурацкий спектакль в моем кабинете, запачкали все своей кровью, довели до обморока сотрудницу! Вы полагаете, что с вас некому будет спросить за это самоуправство?
— Это был не обморок, — возразил капитан, пропустивший мимо ушей угрозы доктора. — Катя просто сосредоточилась. Что же касается спектакля — мне нужно было убедиться в способностях Серебряковой, и я это сделал. Прошу извинить за испачканный пол.
Он снова потер руку, словно был не в силах поверить в собственное исцеление.
— Скажите кому-нибудь, чтобы Серебряковой дали чаю с сахаром. Она потратила очень много сил.
«Какой добренький, — подумала Катя. Слова долетали до нее, как сквозь вату. — Пусть не подлизывается, все равно он мне не нравится…»
— В этом кабинете распоряжения отдаю я, — Солоухина щелкнула портсигаром и извлекла из него новую папиросу. — Между прочим, Серебряковой еще два часа до конца смены.
— Ее смена закончена, — сказал Шибанов. — Я забираю ее с собой. В Москву.
Катя не поверила своим ушам. Этот сумасшедший энкавэдэшник хочет увезти ее в Москву? Но зачем? Что она будет там делать?
— Это категорически исключено, — отрезала Солоухина. — Такими медсестрами я разбрасываться не могу.
— Товарищ начальник медсанчасти, — холодно проговорил капитан. — Я прибыл сюда из Москвы для выполнения вполне конкретной задачи. Определить, есть ли у Серебряковой особенные способности к исцелению и в случае положительного ответа забрать ее с собой. Это приказ товарища Абакумова, первого заместителя народного комиссара внутренних дел.
«Господи, — подумала Катя, — для чего же я им понадобилась?»
— Даже если бы это был приказ самого наркома, — Солоухина подошла к Кате, мешком сидевшей на стуле, и встала между ней и Шибановым. — У меня, капитан, есть свое начальство. Как начальник медсанчасти Южного Урала, я подчиняюсь непосредственно народному комиссару здравоохранения Георгию Андреевичу Митереву. И там, где дело касается моих кадров — моих лучших кадров — я буду выполнять только его приказы, но отнюдь не ваши.
Но другой голос в глубине ее сознания шепнул:
Шибанов задумчиво почесал бровь.
— Доктор, — сказал он, — я выполняю задание государственной важности. У меня огромные полномочия, честно говоря, неограниченные. Я мог бы, наверное, устроить так, что ваш Митерев сам позвонит вам сюда и прикажет отпустить Серебрякову на все четыре стороны. Но это отнимет уйму времени, а времени-то у нас как раз нет. Поэтому давайте сделаем так: я даю вам слово офицера, что Катя вернется к вам в госпиталь после того, как выполнит… ну, скажем, работу, которая ей будет поручена. Я лично привезу ее сюда и сдам вам с рук на руки. Но вы сейчас отпускаете Катю со мной в Москву.
— Вы хоть понимаете, о чем просите, капитан? Сколько тяжелых больных умрет здесь, пока Серебрякова будет выполнять вашу работу в Москве?
Капитан полез в карман и извлек оттуда плоскую жестяную коробочку. Сначала Кате показалось, что это такой же портсигар, как и у начальника медсанчасти, но Шибанов вытащил оттуда желтый леденец и кинул себе в рот.
— Отучаюсь курить, — объяснил он, хотя никто не спрашивал его, почему он ест леденцы. — Ужасно вредная привычка… Клавдия Алексеевна, поверьте, если вы не отпустите Катю со мной, это будет стоить жизни тысячам людей. А может, и сотням тысяч.
— Что за чушь вы городите, капитан, — устало отмахнулась Солоухина. — Каким сотням тысяч? Серебрякова нужна мне здесь. Я не могу позволить себе потерять такого ценного сотрудника.
В другое время Катя почувствовала бы гордость, но сейчас ей было не до того. Ее подташнивало, сильно кружилась голова, перед глазами плавали оранжевые круги.
— Клавдия Алексеевна, — проникновенно сказал Шибанов. — Я не приказываю, я прошу!
Солоухина отвернулась от капитана и положила твердую прохладную ладонь Кате на лоб. Ее прикосновение вдруг напомнило Кате маму, и она заплакала, прижавшись к руке начальника медсанчасти.
— Ну-ну, сестра, — проговорила она мягко. — Не плачьте. Все хорошо. Товарищ капитан дал слово офицера, что вернет вас в госпиталь.
«Отдали, — подумала Катя и сама устыдилась своей мысли. — Как это меня можно отдать, я же не вещь и не крестьянка крепостная!»
Она сделала несколько глубоких вдохов и вытерла слезы рукавом халата.
— Я… я должна доработать смену.
— Время, Катя, — капитан выразительно постучал пальцем по циферблату наручных часов, — нам к восьми нужно быть на аэродроме.
— Моя смена заканчивается в четыре. Соберусь я за час. Пожалуйста, позвольте мне доработать.
Шибанов хотел возразить, но осекся под выразительным взглядом начальника медсанчасти.
— Ну ладно, ладно, сдаюсь! — он поднял вверх руки и снова улыбнулся, блеснув фиксой. — Но мы должны выехать отсюда не позже семнадцати ноль-ноль.
— Идите, Серебрякова, — сказала Солоухина. — Надеюсь, мы расстаемся с вами ненадолго.
— Ну, — сказал капитан, — это уж как получится.
Катя вышла из кабинета, плотно прикрыв за собой дверь. Ее шатало.
«В Москву, — думала она, — я полечу в Москву… с этим сумасшедшим капитаном… и там мне нужно будет выполнить какую-то работу… связанную с моим даром лечить людей… а если я ее не сделаю, погибнут сотни тысяч… что же это за работа такая? Может, товарищ Сталин заболел, и его не может спасти никто, кроме меня? Тьфу, дурочка, что за чушь тебе лезет в голову… наверное, меня будут изучать в каком-нибудь институте, чтобы понять, как у меня это получается, а потом обучать всех медсестер. Но я ведь и сама не понимаю, как это выходит, как же поймут другие?»
— Сестричка, — крикнул кто-то из-за занавески, — сестричка, помираю, будь добренька, подойди, скажи свое заветное слово…
— Катюша! — прошелестел другой голос, — милая, посиди со мной хоть минутку, Христом-богом молю…
— Девушка, а, девушка, у меня тут сосед задыхается, помогите, или хоть врачей позовите, если сами не можете…
«Не могу, — мысленно крикнула она, — не могу, вас слишком много, у меня нет таких сил, простите! Вы очень хорошие, вы герои, вы все заслуживаете того, чтобы жить, но я только маленькая медсестра, я не могу спасти вас всех…»
Спотыкаясь, словно незрячая, она добралась до палаты, где стонал в горячечном бреду разведчик Костя. Присела на стул и взяла его за руку. Рука казалась раскаленной, будто ее держали в печи.
— Я вернулась, Костя, — прошептала она. — Я обещала тебе, что вернусь, и вернулась. Теперь все будет хорошо.
НКВД
Управление Особых Отделов
15 июня 1942
242
УДОСТОВЕРЕНИЕ
Выдано настоящее сотруднику Управления Особых Отделов НКВД капитану государственной безопасности тов. Шибанову А. С. в том, что он действительно следует в расположение воинских частей 30-й армии для выполнения специальных заданий.
Срок командировки «15» июня 1942 года
Начальник Управления ОО НКВД
Леса к югу от Ржева, июнь 1942 года
От маленького прифронтового аэродрома до штаба 13-й стрелковой бригады было километров двадцать. Начальник Особого отдела бригады обещал прислать за капитаном свою «эмку», но когда «У-2» приземлился в Горелом Бору, выяснилось, что никаких машин из штаба не приходило.
— Позвони им, — велел Шибанов коменданту аэродрома. — Может, они со временем напутали?
Комендант поправил сползающие на кончик носа круглые очки.
— Так ведь связи нет, товарищ капитан, — извиняющимся тоном сказал он. — С самого утра и нет. Немцы сегодня гвоздят, как бешеные — наверняка кабель снарядом повредило.
Шибанов взглянул на часы.
— Что ж, придется двигаться своим ходом. Что, отец, мотоциклы у тебя в хозяйстве имеются?
— Имелся один, товарищ капитан. Но техники его уже давно на запчасти разобрали.
— Самолеты на мотоциклетном движке летают? Смело, ничего не скажешь.
Комендант аэродрома юмора Шибанова не оценил.
— Не знаю, чем вам помочь, товарищ капитан. Разве что только лошадь могу дать…
— Лошадь? — заинтересовался Шибанов. — Дохлятину небось какую-нибудь? На колбасу уже не годится, а выбрасывать жалко?
— Нет, что вы. Трехлетка, очень резвая. Ребята ее в лесу поймали, тут неподалеку конезавод был, немцы его разбомбили, а контингент разбежался…
— Ладно, — сказал Шибанов, — уговорил ты меня, чертяка языкастый. Пойдем, покажешь своего Росинанта.
— Откуда вы узнали? — от удивления очки коменданта снова сползли вниз. — Ее и правда Росой зовут!
— А я провидец, — Шибанов постучал себя согнутым пальцем по лбу. — Зрю сразу в корень.
Роса оказалась изящной степной кобылой каурой масти. Юный Саша Шибанов ездил на таких на хуторе под родным Таганрогом. Он похлопал лошадку по морде, дал ей кусочек сахару и деловито подтянул седельные ремни.
— Ездите на ней? — строго спросил он коменданта.
— Как же не ездить. За водой, бывает. Тут до родника три километра лесом. А почему вы спрашиваете?
— Видишь, как ей, бедняге, хребет натерло? Если б вы так за самолетами своими смотрели, они бы у вас в воздухе разваливаться начали. Седло, отец, должно держаться крепко, а не вихлять по крупу, как Машка по плинтуару…
Комендант обиделся.
— Не знаю, товарищ капитан, — сухо сказал он, — как насчет Машек, а лошадь у нас одна. Не нравится — ничем больше помочь не могу, извините.
Шибанов хмыкнул. Лихо вскочил в седло, сжал лоснящиеся бока Росы коленями, и пустил ее рысью вдоль взлетно-посадочной полосы. У конца летного поля капитан развернул лошадь и, послав Росу в галоп, помчался обратно к коменданту.
— Лошадь мне нравится, — веско произнес Шибанов. — Я ее беру.
— Ну и хорошо, — с облегчением вздохнул комендант. — Позвольте, я вам дорогу объясню…
Лесная дорога петляла между высоких, поросших корабельными соснами холмов. День выдался жаркий, но это ощущалось лишь на открытых солнцу прогалинах — там лениво жужжали толстые шмели, грелись на поваленных стволах серые ящерицы, дурманяще пахло жимолостью и земляникой. Под сводами бора было прохладно и пахло хвоей. О том, что он находится в прифронтовой полосе, Шибанов вспомнил только после того, как на западе заревело и заворочалось что-то тяжелое, и тишину прорезал пронзительный визг падающих мин.
Сосновые иголки, усеявшие дорогу, неожиданно пришли в движение, будто их перемешивала чья-то невидимая рука. То здесь, то там над дорогой поднимались столбики пыли — земля тряслась.
Где-то совсем рядом ухнул огромный железный филин. Заскрипели, наклоняясь, могучие деревья. Слева от Шибанова, круша подлесок, рухнула высоченная сосна. Испуганная Роса заплясала под ним, и капитан изо всех сил натянул поводья. Сверху сухим дождем сыпалась хвоя. Мины, истошно визжа стабилизаторами, падали теперь в полукилометре от капитана, пробивая в стене сосен бреши, сразу же заполнявшиеся сизоватым дымом. Сквозь дым просвечивало солнце, и это было удивительно красиво.
«Какого черта они лупят по лесу? — подумал Шибанов. — Здесь же, кроме меня, никого нет!»
Размышлять времени не было. Он пригнулся к шее дрожащей Росы и пустил ее в галоп.
«Эмку» он обнаружил километра через три. Автомобиль съехал в кювет, задние колеса беспомощно торчали над краем дороги. Капитан спрыгнул с лошади, и, держа ее в поводу, чтобы не убежала, подошел к машине.
Левый бок «эмки» был вмят в салон чудовищной силы ударом. Шофер лежал головой на покореженном руле, из ключицы у него торчал уродливый черный осколок. Шибанов потрогал его за шею, пытаясь нащупать пульс — шофер был уже холодным.
— Вот, значит, в чем дело, — сказал сам себе капитан.
Он забрал документы шофера и его личное оружие, и вернулся к дороге. Роса пугалась и прядала ушами при каждом новом залпе минометов.
— Ну, девочка, — Шибанов порылся в карманах и дал ей новый кусочек сахара, — давай, не подведи меня. Нам во что бы то ни стало надо добраться до этого штаба, понимаешь?
К штабу бригады он подъехал уже в сумерках — массированная канонада к этому времени почти прекратилась, с запада доносился только утомительный лай пулеметов и редкие разрывы гранат. Лес обрывался резко, будто отрезанный невероятных размеров лопатой — дальше тянулись поля, которые та же лопата взрыхлила для какого-то небывалого посева. Семена, брошенные в эту землю, были стальными, их обильно поливали кровью, а удобряли человеческими телами. За полем мерцали колючие огоньки — тысячи колючих огоньков. Там стояла 9-я армия генерала Вальтера Моделя, уже полгода удерживавшая Ржев.
Капитан Шибанов, в отличие от большинства солдат и офицеров Красной Армии, знал правду о том, что происходило на Ржевском выступе. В первые же дни после Нового года 9-я армия вермахта на северном фланге группы армий «Центр» оказалась под угрозой окружения. Ее командующий, генерал-полковник Адольф Штраус, страшась неминуемого позора и гнева фюрера, каждый день надирался шнапсом и был неспособен принимать решения. В конце концов он слег с тяжелейшим нервным расстройством и был отправлен в Берлин. Вместо него командующим 9-й армией был назначен пятидесятилетний генерал танковых войск Вальтер Модель — человек, обладающий чрезвычайно уродливой внешностью и невероятно сильным характером.
Модель начал с того, что надерзил самому Гитлеру. Ознакомившись с ситуацией во вверенных ему войсках, он запросил у фюрера дополнительный корпус — иначе, заявил Модель, 9-ю армию спасти не удастся. Гитлер согласился, но потребовал, чтобы этот корпус принял участие в боях к северо-западу от Вязьмы. Модель возразил, что русские начнут наступление гораздо севернее, около Ржева, а значит, корпус надлежит перебросить именно туда. На глазах у изумленных фельдмаршалов новоиспеченный генерал, еще три месяца назад бывший простым дивизионным командиром, не оставил камня на камне от плана фюрера, предусматривавшего концентрацию сил у Вязьмы. В конце концов, когда потерявший терпение Гитлер повысил на Моделя голос, тот холодно посмотрел на него через монокль и произнес ставшую знаменитой фразу:
— Кто командует 9-й армией, вы или я?
Эта немыслимая наглость произвела впечатление на фюрера, и он дал Моделю карт-бланш. И не ошибся — в течение последующих нескольких месяцев Модель спас не только 9-ю армию, но и всю группу армий «Центр».
В январе и феврале Ставка Верховного Главнокомандования обрушила на позиции Моделя несколько чудовищных ударов. 39-й армии под командованием генерал-лейтенанта Масленникова удалось прорваться сквозь его оборону к югу от Ржева, но Модель отрезал ее от шедших на помощь подразделений пяти советских армий, и окружил. Утопая по пояс в снегу, солдаты Моделя с фанатичным огнем в глазах сдерживали натиск русской пехоты. Все усилия оказывались тщетны — 9-я армия превратилась в волнолом, о который разбивались попытки широкомасштабного наступления советских войск. Если где-то возникала угроза прорыва, Модель бросал туда свои отборные резервы — полк СС «Фюрер». Об эсэсовцах «Фюрера» говорили, что эти парни сражаются даже мертвыми. К концу февраля от всего личного состава полка осталось 35 человек. Но 9-я армия Моделя устояла.
Ржевский выступ неожиданно превратился в тот камень, на который нашла коса нашего зимнего наступления. В ожесточенных попытках прорвать окружение погибла 39-я армия — из тридцати двух тысяч человек в живых осталось всего пять. Шибанов видел документы (разумеется, под грифом «совершенно секретно»), в которых говорилось о гибели под Ржевом шести наших дивизий, разгроме десятка других и гибели семидесяти процентов личного состава армий, принимавших участие в попытках справиться с Вальтером Моделем. Цифры общих потерь во время Ржевско-вяземской операции не назывались даже в этих документах, но они, без сомнения, были огромны.
И это было главной причиной появления капитана Шибанова в лесах к югу от Ржева.
Он вошел в штабную землянку, низко наклонив голову — рост в сто девяносто сантиметров вынуждал двигаться осторожно. За грубо сколоченным столом сидели трое мужчин — грузный лысоватый генерал с округлым крестьянским лицом, крепко сбитый брюнет с погонами майора артиллерии, и худощавый лейтенант госбезопасности с узкими и злыми глазами. Перед ними стоял большой, похожий на снаряд, термос и три глиняных миски, от которых поднимался пар. На деревянной разделочной доске лежали яйца, огурцы, зеленый лук и хлеб. Присутствовала и полулитровая металлическая фляга.
— Капитан НКВД Шибанов, седьмой отдел Главного Управления.[122]
— Что так поздно, капитан? — недовольно спросил генерал, отламывая хлеб. — Я за тобой машину послал, думал, ты к обеду поспеешь.
— Черная «эмка» с номерами 23–57 лежит в кювете километрах в четырнадцати отсюда, товарищ генерал, — сказал Шибанов. — Шофер погиб, вот его документы и оружие.
Он положил на край стола воинскую книжку, солдатский медальон и пистолет убитого шофера.
Генерал выругался.
— Эх, Лешка… Месяц только, как из госпиталя, вот же не повезло парню! А какой водила был классный!
— Мне очень жаль, — проговорил Шибанов. — Кстати, товарищ генерал, у вас есть какие-либо соображения по поводу того, почему немцы обстреливают лес?
Генерал посмотрел на него так, как будто в гибели Лешки был виновен именно он, капитан Шибанов.
— Не много на себя берешь, капитан?
Подобные интонации были хорошо знакомы Шибанову — фронтовые офицеры использовали каждый удобный случай, чтобы показать столичному особисту, кто из них круче. Обычно он старался не давать поводов для таких демаршей, и вопрос о том, почему немцы бьют по пустому лесу, был задан им без всякой задней мысли. То, что начштаба бригады воспринял его, как личное оскорбление, удивило капитана.
— Попрошу ознакомиться с моими полномочиями, — сказал он сухо.
Не торопясь, достал из кармана гимнастерки сложенный вчетверо документ и протянул его генералу. Тот фыркнул, развернул бумагу и начал читать. По мере того, как он читал, простецкое лицо его приобретало все более кислое выражение. Наконец, генерал добрался до подписи (народный комиссар внутренних дел Л. П. Берия), и окончательно заскучал.
— Ну, и чего тебе от нас надо, капитан? — спросил он уже совершенно другим голосом.
— Вчера я разговаривал по ВЧ со старшим уполномоченным Лукашевичем. Я полагал, что он изложил вам мою просьбу.
Худощавый отложил ложку и поднялся.
— Старший уполномоченный ОО НКВД лейтенант госбезопасности Лукашевич. Товарищ капитан, я передал ваши пожелания товарищу начальнику штаба и товарищу комиссару бригады.
— А, — пробурчал генерал, возвращая Шибанову подписанный наркомом документ, — ты насчет заговоренного… Ну, есть такой. Зачем он тебе?
— Мне необходимо с ним поговорить, — ответил капитан. — Но прежде, если позволите, я хотел бы задать несколько вопросов товарищу лейтенанту госбезопасности.
— Иди, Лукашевич, — генерал махнул рукой. — Ваши особистские дела мне не интересны. А ты, капитан, если захочешь борща навернуть, приходи, у нас тут еще осталось.
— Спасибо, товарищ генерал, — Шибанов подождал, пока старший уполномоченный выберется из-за стола и, отдав честь, вышел из землянки. — Пойдемте, товарищ лейтенант, покажете мне ваше царство.
— Скажете тоже — «царство», — усмехнулся Лукашевич. — Такая же землянка, только пониже да погрязнее.
— А вот это нехорошо, — укоризненно проговорил капитан, — рабочее место следует содержать в чистоте и порядке.
Лейтенант плотно сжал и без того узкие губы.
— Вам легко говорить, товарищ капитан. А здесь у нас грязь везде. Вши. Бывает, засунешь руку за гимнастерку, на ощупь, не глядя, нашаришь, вытащишь такой катышек — а там их, может, десяток, вшей этих, ну и не глядя бросаешь из окопа вон к ним… — он показал в сторону огней армии Моделя. — Не моемся неделями. Речка ближайшая вон там, на поле — только подойдешь, фрицы гвоздить начинают. С водой плохо. Когда бой два, три дня — хоть совсем помирай. Воду из воронок котелками набираем, потом во флягу пару таблеток хлорки — и пьем. Хорошо, хоть водку иногда подвозят, она дезинфицирует…
Шибанов с интересом взглянул на особиста.
— Не понял, товарищ лейтенант, вы что, мне жалуетесь?
Лукашевич осекся.
— Да нет, конечно, товарищ капитан. Просто… насчет грязи…
Они зашли в землянку Лукашевича, служившую одновременно и канцелярией особого отдела.
— Хотите чаю? — спросил старший уполномоченный, вытаскивая из кармана связку ключей. В углу стоял несгораемый шкаф, явно позаимствованный из конторы ближайшего сельсовета. — У меня сухари есть.
— А давайте, лейтенант, — улыбнулся Шибанов. — А пока будем чаи гонять, вы мне все про интересующую меня личность и расскажете.
— Ну, значит, так, — Лукашевич отпер дверцу несгораемого шкафа и вытащил оттуда тонкую картонную папку. — Во вторник я получил от начальника особого отдела бригады товарища Богданова инструкцию, которой предписывалось сообщить о наличии во вверенном мне подразделении бойцов, обладающих особыми способностями, если, конечно, такие бойцы имеются. Честно говоря, я сначала не очень понял, что за способности должны быть — ну, там, может, кто-то стреляет метко, или ножи хорошо бросает, или там выпью кричит, но товарищ Богданов разъяснил, что речь идет о совсем особых способностях. И тут я сразу вспомнил о заговоренном.
— Это что, кличка такая? — спросил Шибанов.
— Ну, не то чтобы кличка… Солдаты его так между собой называют, потому что его вроде как пуля не берет.
— Имя-фамилия у этого заговоренного есть?
— Так точно, товарищ капитан, — Лукашевич раскрыл папку. — Старшина второго пехотного полка Теркин Василий Степанович. Призван на военную службу в октябре сорок первого, участвовал в боях под Москвой, отмечен медалями за храбрость. Дальше вот самое интересное — в составе стрелкового батальона седьмой бригады 39-й армии принимал участие в попытках прорыва окружения в январе-феврале этого года. Ну, вы наверное, знаете, что тридцать девятая почти полностью погибла… около пяти тысяч солдат и офицеров попали в плен к немцам, остальные были убиты. К нашим прорвалось через кольцо окружения человек триста. И Теркин среди них.
— Пока не вижу ничего необычного, — заметил Шибанов. — Триста человек — это, с точки зрения статистики, очень много.
— Подождите, — Лукашевич перебирал листы. — После этого Теркин участвовал в каждом нашем наступлении на позиции 9-й армии. Вы не представляете, что там было, товарищ капитан! Просто жернова, понимаете? И эти жернова нас мололи в кровавую труху!
— Постарайтесь без обобщений, лейтенант, — поморщился Шибанов. — Я не хуже вас знаю о трудном положении на этом участке фронта.
— Извините, — Лукашевич поднялся и направился в угол, где стояла спиртовая конфорка. Зажег огонь и водрузил на него закопченный чайник. — Я продолжаю. Два или три раза Теркин оставался одним из очень немногих выживших — может быть, речь шла о десятке из полка. Когда немецкая авиация раскатала батальон майора Чеботарева — это было в марте — из всего батальона в живых осталось только двое — Теркин и рядовой Овечкин, которому оторвало ступню. Теркин вытащил Овечкина на себе. После этого о нем и стали говорить, как о заговоренном. Овечкин клялся, что пока старшина тащил его к своим, рядом с ними не упало ни одного снаряда.
— Да, — сказал капитан, — это уже кое-что.
— Я поднял все доступные документы, — Лукашевич поставил перед Шибановым металлическую кружку, аккуратно положил на клочок газеты три ржаных сухаря. — Получается, что Теркин без единой царапины вышел из двадцати трех боев, восемь из которых закончились почти полным уничтожением тех подразделений, в которых он служил, пятнадцать — чрезвычайно тяжелыми для нас потерями. По-моему, это можно назвать особыми способностями, хотя я, честно говоря, не понимаю, как это у него получается.
— Дайте поглядеть, — Шибанов протянул руку к папке. Некоторое время он внимательно читал документы, не обращая внимания на разливавшего чай Лукашевича. — Что ж, хорошая работа, лейтенант. Теперь мне хотелось бы взглянуть на самого героя.
— Вы пока пейте чай, товарищ капитан, а я схожу за Теркиным.
— Да, — рассеянно кивнул Шибанов, продолжая изучать содержимое папки, — только вот что, приведите его не сюда, а в штабную землянку. Мне понадобятся свидетели.
Чай и сухари капитан оставил нетронутыми.
— Я, Теркин Василий Степанович, старшина второго пехотного полка, четырнадцатого года рождения, русский, беспартийный, несудимый, в присутствии начальника штаба 13-й стрелковой бригады генерала Осипова, комиссара бригады майора Зеленина и старшего уполномоченного особого отдела бригады лейтенанта госбезопасности Лукашевича, обязуюсь хранить в тайне все, что мне будет сообщено товарищем Шибановым по поводу моих особых способностей и согласен на проведение проверочного эксперимента.
Вот такую ерундистику пришлось мне повторить, ребята. И эдак торжественно, с выражением, как будто я не перед начальством стою, а в самодеятельности играю. Эти двое — генерал с майором — были уже принявшие, им такое представление даже нравилось. Особист наш, Лука, выглядел, как обычно, вареным осетром — черт его разберет, о чем он там думает. И только сам этот товарищ Шибанов смотрел ну очень серьезно, как будто ждал, что я что-нибудь напутаю, и очень ему этого не хотелось. Ну, я и не напутал — чего парня зря расстраивать.
Парняга, я вам скажу, еще тот. Выше меня на голову, в плечах — косая сажень, нос перебит. Кулаки — как два моих. На груди — орденок. Но сам сытый такой, откормленный, видно, что не по окопам свою награду добывал. Лука на него смотрит влюбленными глазами, ну, думаю, все понятно, московское начальство прибыло.
— Ладно, — говорю, — сообщайте мне про мои особые способности, сгораю, между прочим, от нетерпения.
А товарищ Шибанов мне так ласково:
— Есть мнение, товарищ Теркин, что вы солдат неуязвимый. Знаете, как вас в полку называют? Заговоренный. Вот интересно было бы узнать, а что вы сами по этому поводу думаете?
— Да что тут думать, — отвечаю, — русский солдат, если только он не ленив и смекалист, легко может свою смерть обхитрить. Кто раз, кто два раза, а кто и сто. У меня вот пока получается.
— Ну что ж, — говорит товарищ Шибанов, почувствовав ко мне неизъяснимое доверие и по этому поводу переходя на «ты», — давай посмотрим, получится ли сейчас.
И достает из широких штанин револьвер системы «наган». Новенький, похоже, что недавно со склада. Откидывает барабан, высыпает на ладонь патроны. Все, кроме одного.
— Про «русскую рулетку» слыхал, старшина?
— Слыхал, — отвечаю, а у самого что-то в груди екает.
— Сыграем? — спрашивает.
— Да как-то не хочется, — говорю.
Он брови хмурит.
— Считай, что это приказ, старшина. Стреляешь три раза. Выиграешь — проси, что хочешь. Проиграешь — значит, не заговоренный ты.
У меня аж ладони взмокли.
— Нет, — говорю, — товарищ Шибанов. Это не игра, а глупость сплошная. Ну, кому нужно, чтобы я свои мозги тут по стенам поразвесил? От этого ж бригаде ни проку, ни толку, одни убытки. Хотите, я сейчас быстренько через поле сгоняю, и от фрицев вам живого языка приведу? Риска столько же, а пользы гораздо больше.
Смотрю, не нравится ему мое предложение.
— Вот что, старшина, приказы не обсуждаются. Если трусишь, так и скажи — трус я, мол. Вон, перед товарищем генералом скажи — я, Василий Теркин, трус и дешевка, боюсь проверить свои особые способности, нужные, между прочим, советской Родине. Хочу от проверки отмазаться и по этому поводу готов даже сгонять через поле к немцам. А уж языка ты там искать будешь или в плен сдашься — это науке неизвестно.
Ах, вот как, думаю, гнида ты московская.
— Ладно, — говорю, — будь по-вашему, товарищ Шибанов. Давайте мне ваш револьвер. Только уговор у нас будет такой: если я три раза выстрелю и живой останусь, очень мне желательно в этом случае вам в репу наварить. За такое ваше бесчеловечное отношение.
Тут наш комиссар, орел наш, взвивается до небес:
— Да ты что себе позволяешь, старшина! — кричит. — Товарищ капитан от самого наркома внутренних дел прибыл, а ты ему — в репу? Это, между прочим, уже антисоветской агитацией попахивает!
А мне уже все равно, я уже мысленно с жизнью попрощался.
— Это от вас, — говорю, — попахивает, товарищ майор. Потому что нам водку в цистернах из-под бензина привозят. Вы, когда курите, осторожней будьте, а то сгорите к едрене фене.
Тут генерал неожиданно оживился.
— Старшина прав, — говорит, — последнее время водка совсем дрянная стала. Сырец какой-то, и действительно бензином воняет.
А товарищ Шибанов мне протягивает «наган».
— Договорились, старшина. Три выстрела — и в репу. Я в обратку бить не стану, клянусь.
У меня аж под ложечкой засосало.
— Ну, — говорю, — если пропаду не за грош, на вас грех будет, до смерти не замолите.
Кручу барабан, подношу ствол к виску, думаю — эх, Господи, пронеси… Нажимаю — осечка.
— Отлично, — говорит товарищ Шибанов. — Еще два раза осталось.
А у самого глаза такие внимательные, будто хочет меня на всю жизнь запомнить.
Я кручу по новой. Наган блестит, весь в маслице, треск у барабана такой деловитый… Господи, молюсь про себя, по своей бы воле никогда такой глупостью страдать бы не стал, но раз заставляют ироды, спаси меня, как Ты всегда меня спасал…
Жму на собачку — щелк. Пусто.
Смотрю, у генерала в глазах какое-то беспокойство появляется.
— Может, хватит, капитан? Зачем судьбу зря искушать!
И комиссар, гляжу, как-то с лица сбледнул, осунулся.
— Действительно, товарищ Шибанов, по-моему, и так все ясно. Давайте подпишем ваше заключение — у старшины Теркина действительно есть особые способности, и дело с концом.
— Подпишем, — цедит сквозь зубы капитан, — только вот он сейчас третий раз вхолостую выстрелит, и сразу же подпишем.
А у меня, ребята, мандраж. Руки трясутся, как с бодуна. Ну, два-то раза ладно, Бог упас. А ну как на третий раз оно возьми да выстрели? И страшно прям до дрожи. Когда в бою, оно не так обидно — все-таки есть за что умирать. А тут-то за что? За бумажки их сраные?
— Нет, — говорю, — вы как хотите, а я третий раз Бога гневить не стану. Забирайте ваш револьвер, считайте меня трусом, дезертиром, кем хотите — я стрелять не буду.
Вижу — генерал с майором прямо вздохнули с облегчением. Только Лука, особист наш, челюсть выпятил и еще больше на осетра стал похож.
— Что ж, — говорит товарищ Шибанов, — выходит, Леха зазря погиб.
— Это что еще за Леха? — спрашиваю.
— Да шофер ваш штабной, Леха Патрикеев. Он, понимаешь, за мной поехал, чтобы я с тобой поскорее смог разобраться. И погиб, когда мина в «эмку» попала. А ты, видишь, боишься дело до конца довести, ради которого я сюда приехал. Вот и суди сам, зря Леха погиб или не зря.
Суки, думаю, и Леху мертвого на себя работать заставили… А Леха Патрикеев, ребята, был мой друг, настоящий, мы с ним вместе из окружения выходили… в общем, задел меня этот товарищ Шибанов, словами своими про Леху — задел, сволочь.
— Смертельный аттракцион, — говорю, — исполняется единственный раз.
Два раза поворачиваю барабан — не кручу, а пальцем отщелкиваю — раз, два. Подношу к виску и давлю на спусковой крючок.
И не слышу ничего, ни щелчка, ни выстрела.
Вижу только перед собой рожи перекосившиеся. Генерал что-то кричит, рот разевает, но беззвучно. Комиссар с лицом белым, как березовая кора, тянется ко мне через стол, но достать не может — далековато. Лука у меня из руки револьвер выкручивает, тоже что-то орет, я и его не слышу. И только товарищ Шибанов стоит молча, глядит на меня так, будто я только что ему яичко золотое снес, и улыбается. А во рту у него фикса блестит.
А потом что-то в ушах у меня треснуло, и я сразу всех услышал.
— Зачем вы стреляли, старшина? — ревет белугой генерал. — Вы что, решили покончить жизнь самоубийством?
— Шесть выстрелов! — орет Лука. — Шесть!!! Я же говорил, что он
— Форменное безобразие, товарищ капитан! — это уже комиссар права качает. — Самоуправство и беспредел! Вы не имели права подвергать такому риску жизнь бойца Красной Армии!
«Раньше надо было соображать, — думаю. — Теперь то уж что!»
И тут до меня доходит, что я не один раз собачку нажал, а все четыре. Видно, от страха слегка оглох, и нажимал, нажимал — а щелчков не слышал.
— Успокойтесь, — говорит тут капитан Шибанов. — Никакого риска на самом деле не было.
И на глазах у изумленной публики подносит револьвер к виску и давит на спусковой крючок.
Бабах! Грохот страшный. А капитан стоит и смеется.
— Все патроны были холостые. И тот, который был в барабане, конечно, тоже. Но штука в том, что старшина стрелял шесть раз.
— А патрон так и остался в барабане, — шепчет Лука. Головастый все-таки парень, хоть и особист.
— Именно. Вот теперь эксперимент завершен полностью и успешно. Остается подписать заключение…
— Погодите, — говорю, — подписывать. У меня к вам, товарищ Шибанов, дело есть.
Подхожу к нему — а он довольный стоит, лыбится во все тридцать два, включая фиксу — примериваюсь…
… и от всей души — в репу.
Как и договаривались.
Москва, июнь 1942 года
Вызов шефа застал капитана Шибанова в спортзале. Он работал на ринге, пытаясь согнать странную вялость, неожиданно навалившуюся на него после полета на Ржевский выступ. Сдав неуязвимого солдата Теркина личному помощнику наркома Саркисову, Шибанов, как всегда после выполнения задания, поехал в Сандуны, а потом в казарму — отсыпаться. Баня и десять часов крепкого сна отлично снимали напряжение, и на следующее утро капитан чувствовал себя так, как другие после двухнедельного отпуска на море. Но в этот раз все было иначе. Он проснулся, ощущая ватную слабость во всем теле. Вставать категорически не хотелось. «Может, заболел?» — испуганно подумал Шибанов, за свои двадцать пять лет ни разу не подхвативший даже легкого насморка. Прислушался к себе — ничего вроде бы не болело. Но состояние души было отвратительным. После задания ему полагался день отгула, который капитан предполагал провести вместе со своей подругой Татьяной, студенткой Института военных переводчиков. Но сейчас, лежа в постели и глядя на кружащийся за окном тополиный пух, Шибанов понимал, что даже Татьяну ему видеть не слишком хочется.
«Агульная млявосць и абыякавасць да жицця» — так, кажется, называл подобную напасть их с Бричкиным однокурсник по Ростовской школе НКВД белорус Толя Юхнавец. Ничего не хочется, ничего не интересует, жизнь кажется серой и унылой, как штаны пожарника. Может, дело в том, что за последнюю неделю ему довелось прикоснуться к краешку тайны, разгадки которой он никогда не узнает? Как будто из окошка скоростного экспресса махнула ему рукой красивая девушка — и скрылась навсегда.
«Соберись, тряпка, — приказал себе Шибанов. — Тебе дали задание — ты его выполнил. Какое тебе дело до того, что будет с людьми, которых ты отыскал? Может, они будут работать в секретном институте, а может, их пошлют на передовую. В любом случае, ты к их судьбе уже отношения не имеешь».
С грехом пополам разобравшись в причинах своей хандры, капитан Шибанов заставил себя подняться и побрел в душевую. Но даже ледяной душ не прогнал проклятую вялость, и окончательно разозлившийся на себя капитан отправился в спортзал.
Спарринг-партнером он выбрал Азамата. Коренастый казах уступал ему в быстроте реакции, но удары у него были поистине пушечные — чтобы увернуться от них, приходилось прыгать по всему рингу, хитрить и постоянно качать маятник. Поначалу капитан уходил от атак Азамата довольно легко, но казах был настойчив, и Шибанов внезапно понял, что начинает уставать. Потом он пропустил прямой в подбородок, и едва не поплыл. Подбородок у капитана с юности был «стеклянным», о чем совсем недавно напомнил ему старшина Теркин, на глазах у начштаба бригады, комиссара и особиста отправивший Шибанова в нокдаун. Сейчас подбородок все еще ныл, и по закону подлости удар Азамата пришелся именно в него. Капитан тряхнул головой, сжал челюсти и бросился в атаку.
Он пару раз удачно провел свой коронный кросс правой, и намеревался развить успех, когда в дверях спортзала появился дежурный.
— Товарищ капитан, вас срочно к телефону! Товарищ Абакумов на проводе!
Александр плюнул и принялся стягивать перчатки.
— Повезло тебе, — сказал он Азамату. — Судьба Онегина хранила…
Капитан Шибанов любил русскую классику.
— Слушаю, товарищ комиссар госбезопасности, — сказал он, добежав до стола дежурного и схватив протянутую трубку телефона.
— Опять по рингу прыгаешь? — усмехнулся шеф. — Смотри, капитан, допрыгаешься. Бокс еще никому не добавлял ни ума, ни здоровья. Самбо надо заниматься, понял?
— Так точно, товарищ комиссар госбезопасности, — привычно ответил Шибанов. К нравоучениям Абакумова, ярого приверженца боевого самбо, он уже давно относился как к неизбежному злу.
— Ладно, — сказал шеф, — раз понял, тогда через полчаса чтоб был у меня. Все, время пошло!
И положил трубку.
От казарм НКВД в Кисельном переулке до площади Дзержинского капитан и зимой доходил минут за семь. А по летней распаренной Москве долетел, как на крыльях, так что уложился на десять минут раньше назначенного Абакумовым срока.
Секретарша шефа, худая пятидесятилетняя женщина с вечной папиросой во рту, смерила Шибанова ледяным взглядом из-за очков. Прозвище у нее было Кобра, поговаривали, что даже сам шеф, известный своим крутым нравом, побаивается с ней спорить.
— Здрассьте, Зинаида Васильевна, — изобразил лучезарную улыбку капитан, — прекрасно выглядите сегодня, помолодели и похорошели, цветете натурально как роза мая!
— Не юродствуйте, Александр, — отрезала Кобра. — Товарищ Абакумов разговаривает по телефону, когда закончит, я вас приглашу.
— Слушаюсь, Зинаида Васильевна, — Шибанов шутя приложил ладонь к фуражке. Кобра презрительно сжала губы и выдала пулеметную очередь на своем «ремингтоне». Печатала она быстрее всех машинисток в Управлении, и это, на взгляд Шибанова, было ее единственным неоспоримым достоинством.
Коротко тренькнул телефон — в кабинете Абакумова повесили трубку.
— Проходите, Александр, — мгновенно среагировала Кобра. Шибанов одернул китель и постучал в дверь кабинета шефа.
Кабинет Абакумова был обставлен с суровой роскошью спартанца. Плотные белые шторы на окнах, два стола, составленные в виде буквы «Г», накрытый вышитым украинским рушником сейф в углу, на сейфе — высокий фарфоровый чайник. На одном столе разложены карты и газеты, на другом — письменный прибор, лампа под металлическим абажуром, круглые часы в стальном корпусе, блюдце с кусками рафинада, телефон. Из не относящихся к работе предметов в кабинете имелись разнообразные фигурки кошек — каменные, глиняные, деревянные. Одну фигурку — выточенную из коричневатого нефрита — Шибанов год назад привез шефу из Китая.
Абакумов сидел в низком кожаном кресле, вытянув длинные ноги, читал какие-то документы и прихлебывал крепкий чай из стакана в серебряном подстаканнике.
— Товарищ комиссар госбезопасности, капитан Шибанов по вашему распоряжению явился.
— Вольно, капитан, — Абакумов, не глядя, указал свободной рукой на стул, — присаживайся.
Александр сел. Шеф выглядел недовольным. Не лично Шибановым — в этом случае он обрушился бы на капитана сразу же, драматических пауз не терпел — но чем-то, происходящим вокруг. Задавать вопросы, впрочем, было неразумно.
— Ты хорошо поработал, — буркнул шеф неожиданно.
Шибанов вскочил и щелкнул каблуками. Абакумов поморщился.
— Да не скачи ты! Нас хвалили. Там.
Генерал поднял указательный палец.
— Но это не главное. Твоя работа по делу вундеркиндов еще не закончена.
«Правда?» — чуть не крикнул Шибанов. Это было самое приятное известие, которое мог сообщить ему шеф. Но он, разумеется, сдержался.
— Ехать далеко на этот раз не придется. Где Военно-хозяйственное училище войск НКВД находится, знаешь?
— Так точно, товарищ комиссар госбезопасности. Второй Кабельный переулок, дом четыре дробь шесть.
Абакумов кивнул.
— Ну, вот туда и отправишься. Отыщешь там товарища Мессинга Вольфа… как его… ну, неважно. Он обучает там специальную группу курсантов. Тебе надо выяснить, кто из его учеников обладает наиболее ярко выраженными способностями.
— Разрешите уточнить, — Шибанов почувствовал охотничий азарт, — способностями к чему?
Шеф поднял голову и наконец-то посмотрел на него.
— Ты что, ничего не слышал о Мессинге?
— Никак нет, — начал капитан, и вдруг осекся. — Мессинг? Артист оригинального жанра?
— А говоришь, не слышал. Он уже полгода как выступает с концертами. Чтение мыслей, поиск спрятанных предметов, внушение, гипноз. Москвичи на его выступления ломятся.
— Я думал, он фокусник, — сказал Шибанов.
— Индюк тоже думал, — оборвал его шеф. — Товарищ Мессинг обучает наших разведчиков гипнозу. Твоя задача — определить его лучшего ученика.
— Разрешите вопрос. Военно-хозяйственное училище — это прикрытие разведшколы?
— Конечно. И что с того?
— Все разведшколы находятся в ведении товарища Меркулова, — сказал капитан. — Это же не уральская медсанчасть. Мне просто никто не позволит забрать оттуда курсанта.
Абакумов угрожающе засопел.
— Об этом можешь не беспокоиться. К Мессингу ты поедешь не один.
Он отложил бумаги и с фырканьем допил остывший чай.
— Ты будешь сопровождать наркома внутренних дел товарища Берию.
— Ждите меня здесь, капитан, — сказал Берия. — Когда понадобитесь, я вас позову.
Порученец Абакумова ему не нравился. Типичный русак — здоровенный, с открытым лицом и хитрющими глазами. Берия всегда неуютно чувствовал себя рядом с такими богатырями. Взять хотя бы Виктора — приблизил к себе, обласкал, сделал своим заместителем, а он теперь через его, Берии, голову, бегает к самому Хозяину. А ведь еще недавно казался надежным русским простачком.
Идея Абакумова прокачать старого парижского эмигранта оказалась воистину золотой — кто же мог предположить, что Хозяин когда-то знал этого чудака лично? Берия не мог простить себе того, что не назвал Сталину имя Гурджиева сам — подвела привычка не утомлять Хозяина конкретными деталями оперативных комбинаций, излагать только суть дела. А Виктор не побоялся, рассказал и про Гурджиева, и про Семь башен — и неожиданно сорвал банк. Услышав о Гурджиеве, Хозяин пришел в необыкновенное возбуждение, и велел немедленно наладить с ним контакт. А потом к делу подключился могущественный начальник 13-го отдела Максим Руднев, и Берия почувствовал, что теряет контроль над ситуацией.
Надо было срочно принимать меры — союз Руднева и Абакумова оборачивался серьезной угрозой. К счастью, начальник 13-го отдела увлекся изучением архивов покойного Бокия, а без его поддержки Абакумов ничего толкового придумать оказался не в состоянии. Когда он предложил Сталину сформировать диверсионную группу для похищения предмета «Орел», Берия понял, что пришло время нанести хорошо рассчитанный удар.
— Мы знаем, что фашисты ищут эти предметы по всему миру, — сказал он. — Мы знаем, что по крайней мере один предмет у них уже есть. Мы не знаем доподлинно, есть ли у них другие предметы, но было бы логично предположить, что при таком повышенном — и что немаловажно, многолетнем — интересе к предметам, они ими обладают.
— Вы согласны с этим, товарищ Абакумов? — спросил Хозяин.
— Могут быть и другие, — кивнул начальник Управления особых отделов. — Исключать такое нельзя.
— Очень хорошо, — удовлетворенно улыбнулся Берия. Его чересчур самостоятельный заместитель сам шел в приготовленную ловушку. — Тогда мы можем предположить, что по крайней мере некоторые из этих предметов задействованы для охраны Гитлера. Я не знаю, что это может быть. Может, какая-то штука для чтения мыслей. Или предмет, позволяющий распознавать на расстоянии вражеских агентов.
— Давайте не будем фантазировать, товарищ Берия, — нахмурился Сталин. — Товарищ Руднев занимается изучением этого вопроса и пока что не сообщил нам о таких предметах.
— Конечно, товарищ Сталин, — тут же согласился нарком. — Все, что я хочу сказать, сводится к следующему: обычная диверсионная группа может в данной ситуации оказаться бессильна. Отдельные попытки проникнуть в зону полевой ставки Гитлера под Винницей предпринимаются нами с конца апреля этого года, и еще ни разу они не увенчались успехом. Последней неудачной операцией была попытка майора Кошкина использовать партизанский отряд Тараса Петренко для атаки на аэродром «Вервольфа». Отряд был уничтожен, Петренко казнен фашистами, майор Кошкин пропал без вести. Это говорит о том, что привычные нам методы для решения такой сложной задачи, скорее всего, не сработают.
Хозяин прищурившись смотрел на него своими желтыми тигриными глазами.
— Ваши предложения, товарищ Берия.
— В целом я согласен с товарищем Абакумовым, — нарком бросил быстрый взгляд на Виктора, — но хочу внести существенное дополнение. Специальную группу следует сформировать не просто из хорошо обученных диверсантов, а из бойцов с особыми способностями.
Он снял пенсне и быстро протер стекла мягкой фланелевой тряпочкой.
— В институте доктора Гронского специально изучают так называемых уникумов — людей, умеющих передвигать предметы силой мысли, зажигать взглядом огонь, владеющих даром гипноза и тому подобное. К сожалению, уникумы, которых изучают специалисты Гронского, не подходят для выполнения диверсионных заданий в тылу врага — это гражданские лица, не имеющие никакой специальной подготовки, к тому же по большей части довольно пожилые.
Абакумов согласно кивнул — последнее время, как хорошо было известно Берии, он зачастил в Лесной Дом.
— Я предлагаю отыскать людей с особыми и уникальными способностями среди солдат и офицеров Красной Армии и военно-технического персонала, — раздельно проговорил Берия. — Я считаю, что среди миллионов советских воинов наверняка найдется пять-десять человек, обладающих такими дарованиями.
В тигриных глазах Хозяина вспыхнули огоньки, и Берия понял, что его план сработал.
— Для поиска таких бойцов я предложил бы использовать систему Особых отделов, которой руководит товарищ Абакумов, — продолжал он, тепло улыбнувшись Виктору. — Особые отделы получают информацию в буквальном смысле слова со всей страны. Необходимо лишь подготовить подробную инструкцию, которая облегчила бы задачу уполномоченным Особых отделов, дала бы им четкое представление о том, кого им нужно искать.
— Что скажете на это, товарищ Абакумов? — трубка Хозяина нацелилась в грудь начальника Управления Особых отделов. — Как оцениваете предложение товарища Берии?
— Интересное предложение, товарищ Сталин. Неожиданное. Надо, конечно, как следует все обдумать…
— Нет времени, — оборвал его Сталин. — Пока будем думать, немцы обскачут нас по всем статьям. Они и так уже получили гигантскую фору, а вы собираетесь облегчить им жизнь? Предложение товарища Берии — дельное. Составьте инструкцию и разошлите ее по всем фронтам, тыловым и учебным частям. Чем скорее мы получим сведения о том, есть ли у нас подобные… вундеркинды, тем оперативнее сможем приступить к решению главной задачи. Есть возражения?
— Никак нет, товарищ Сталин, — бодро отозвался Абакумов. «Чему он радуется? — удивился Берия. — Или еще не понял, что уже не играет первую скрипку в этом концерте?»
— Хорошо. В таком случае, на вас — информационное обеспечение и отбор участников группы. Общее руководство операцией — ваша забота, товарищ Берия.
Выходили из кабинета Хозяина молча. Абакумов старался не смотреть на своего шефа. Когда миновали приемную Поскребышева, Берия сам взял его за пуговицу кителя и негромко проговорил, глядя на рослого Абакумова снизу вверх:
— Виктор, ты не понимаешь, как тебе повезло. Тебе доверили сформировать специальную группу для работы в тылу противника, а ведь это вотчина Меркулова. Не обижайся, что я немного поправил тебя, в одиночку ты бы не справился. Руководство такой операцией требует специального опыта, которого у тебя пока нет. Я знаю, ты рассчитывал на помощь Фитина, но он завязан на Всеволода, а Всеволод отныне тебе не друг. Без меня ты пока не сможешь провести операцию такого уровня. Так что пойми и прими ситуацию такой, как она есть.
— Есть принять ситуацию такой, как она есть, товарищ народный комиссар внутренних дел, — ответил Абакумов глухо, и по тому, как официально он произнес эти слова, Берия понял — Виктор обижен по-настоящему. И не просто обижен — взбешен тем, что у него из-под носа увели разрабатывавшуюся им операцию, лишили его шанса продемонстрировать Хозяину свою незаменимость. И, конечно, никогда этого унижения не забудет.
… Поэтому, когда Абакумову удалось в рекордно короткий срок обнаружить двоих кандидатов в «уникумы» — неуязвимого старшину Теркина и владеющую чудесным даром исцеления медсестру Серебрякову — Берия почувствовал, что пришла его пора сделать очередной ход. В группу необходимо было включить своего человека, и нарком вспомнил о Вольфе Мессинге, который вел в разведшколе НКВД занятия с наиболее одаренными курсантами. Конечно, сам Мессинг в диверсанты не годился, но найти подходящего кандидата среди его учеников казалось делом несложным. Единственная проблема заключалась в том, что поиск и отбор членов группы был прерогативой Абакумова, а Берия не хотел демонстративно унижать своего заместителя еще раз. Зачем своими руками выращивать врага из вчерашнего друга? Он позвонил Виктору рано утром (тот, как хорошо знал Берия, был совой, с утра соображал туго) и, изображая озабоченность, сказал:
— Слушай, мне тут вот что пришло в голову… Хорошо бы в группу включить гипнотизера.
— Гипнотизера? — повторил не проснувшийся еще Абакумов.
— Да. Помнишь, я рассказывал тебе о Мессинге? Так вот, я подумал — давай-ка возьмем кого-нибудь из его курсантов. Надо только посмотреть, кто из них на что способен.
— Замечательная идея, — неуверенно проговорил Абакумов. — Я распоряжусь…
— Кто у тебя вундеркиндов искал? — перебил его Берия. — Ну, порученец твой…
— Сашка Шибанов.
— Вот-вот, Шибанов. Пришли его ко мне сегодня, мы с ним навестим товарища Мессинга. Мне тоже интересно взглянуть, чему там учит наших разведчиков артист оригинального жанра…
Мессинг порывисто поднялся навстречу наркому — невысокий, лысоватый брюнет с большим еврейским носом и пронзительными черными глазами. Берия улыбнулся доброй, чуть смущенной улыбкой, которую он приберегал для общения с пионерами или творческой интеллигенцией, но в глаза Мессингу заглядывать не стал, смотрел в сторону.
— Вам, наверное, уже объяснили цель моего визита, Вольф Григорьевич?
— Да, мне звонил ваш помощник, товарищ Саркисов, — для иностранца Мессинг довольно чисто говорил по-русски. — Он сказал, что вас интересует, кто из моих курсантов проявляет наибольшие способности к внушению…
— Гипнозу.
Мессинг виновато улыбнулся.
— Правильнее все-таки — внушению. Я не учу курсантов гипнозу. Гипнос — по-гречески «сон», гипноз, следовательно, наука о погружении в транс, особое, родственное сну, состояние. А моя цель — пробудить и развить в курсантах способность внушить другому человеку все, что им необходимо, ни в коем случае не усыпляя его.
— Как вы внушили кассиру выдать вам сто тысяч?
— Да, приблизительно. Конечно, такие опыты мы не проводим. Но лучшие из моих учеников уже могут заставить неподготовленного человека, например, взять стакан воды и вылить себе на голову.
— Вот как? — усмехнулся Берия. — И что, выливают?
— Конечно. Хотите взглянуть?
Нарком снова тепло улыбнулся — и опять уклонился от прямого взгляда в глаза гипнотизера.
— Затем и приехал. Так кто из ваших питомцев самый способный?
— Таких несколько. Но если говорить о лучшем ученике, то это, пожалуй, Константин Розен.
Улыбка Берии поблекла.
— Еврей?
Мессинг тоже перестал улыбаться.
— Нет, немец из Поволжья. А это имеет какое-то значение, товарищ нарком?
— Вы хотите сказать, что среди русских нет способных к гипнозу? — вопросом на вопрос ответил Берия.
— Почему же, есть. Но вы просили назвать самого способного. Я не виноват, что он немец.
Минуту нарком размышлял, потом принял решение и щелкнул пальцами.
— Хорошо. Давайте посмотрим вашего Розена. Со мной приехал один молодой офицер, он ждет внизу. Попробуем поставить эксперимент на нем.
— А он не обидится? — спросил Мессинг. — Вы предупредили его, что он станет, так сказать, подопытным кроликом?
— Наоборот, он ни о чем не подозревает. Пусть они встретятся с вашим учеником как бы случайно. А мы тем временем незаметно за ними понаблюдаем. Это возможно?
— Да, вполне. Ваш офицер должен будет подняться в триста вторую комнату. Это такой специальный класс… предназначенный для негласного наблюдения за курсантами. Я тем временем объясню Розену, что ему следует делать.
Когда Розен вошел в комнату, капитан Шибанов стоял спиной к двери, изучая анатомическое строение тела человека на плакате «Учпедгиза». Берия, прильнув к замаскированному под висящую на стене картину окну, с нетерпеливым интересом следил за происходящим. Розен — высокий худощавый блондин с нервным породистым лицом — остановился на пороге и отдал честь.
— Товарищ капитан госбезопасности, курсант Розен по вашему приказанию явился, — доложил он приятным, хорошо поставленным баритоном.
Шибанов обернулся и удивленно посмотрел на курсанта.
— По моему приказанию? Курсант, вы что-то путаете. Я ожидаю встречи с товарищем Мессингом, мне сказали, что он сейчас придет.
— Вольф Григорьевич задерживается, — мягким, но убедительным тоном проговорил Розен. — Давайте пока поговорим, товарищ капитан.
Шибанов пожал плечами.
— Ну, давай поговорим. Так ты из его группы?
— Да, — голос Розена стал чуть громче, в нем появились требовательные интонации. — Товарищ капитан госбезопасности, возьмите графин и налейте стакан воды.
Шибанов обернулся. Взгляд его упал на стоящий на столе преподавателя стеклянный графин.
— Зачем, курсант?
— Так надо, — по-прежнему мягко сказал Розен. — Возьмите графин и налейте стакан воды.
— Ну, если только надо, — усмехнулся Шибанов. Подошел к столу, взял графин и налил воды в тонкостенный стакан. — Что дальше?
— Теперь возьмите стакан и вылейте воду себе на голову, — невозмутимо продолжал курсант. — Вы хотите взять этот стакан и вылить воду себе на голову…
Берия затаил дыхание.
— Сейчас он обольет себя водой, — шепнул стоявший рядом Мессинг. — У Розена потрясающие способности к суггестии…
— Слушай, курсант, — сказал Шибанов, озадаченно вглядываясь в гипнотизера, — а у тебя самого с головой все в порядке?
— Разумеется, — монотонным голосом проговорил Розен. — Вы берете стакан и выливаете его себе на голову…
Шибанов посмотрел на стакан в своей руке. Перевел взгляд на курсанта.
— Нет, — хмыкнул он, — я так не играю.
Вернулся к столу и перелил воду обратно в графин. Осторожно закрыл стеклянной крышкой.
— Придумай лучше что-нибудь поумнее…
Розен выглядел ошарашенным. Берия оторвался от окна и грозно взглянул на Мессинга.
— Что это значит? Почему гипноз не действует?
— Я не знаю… — пробормотал Мессинг. — У Розена не бывает осечек…
— А то, что было сейчас — это разве не осечка?
— Послушайте, — гипнотизер так разнервничался, что даже схватил наркома за рукав. — Вы не могли бы позвать вашего офицера сюда… буквально на пару слов.
— Я вам что, мальчик на побегушках? — огрызнулся Берия. Мессинг страдальчески закусил губу.
— Ради бога, простите… Я просто не понимаю, что происходит… и хочу поставить еще один небольшой эксперимент.
— Ну, ладно, — Берия вышел в коридор и заглянул в дверь триста второй комнаты. — Капитан, на минуту.
Шибанов, бросив удивленный взгляд на побледневшего Розена, вышел из класса.
— Зайди вон туда, — бросил ему нарком. — Поговоришь с Мессингом.
Берия задержался в коридоре, глядя через проем открытой двери на убитого своей неудачей Розена. Любопытно было бы подойти сейчас к нему и приказать повторить опыт со стаканом. Если ничего не выйдет и на этот раз, значит, вся затея со школой — дурацкая. Может, Мессинг и уникальный гипнотизер, но учитель из него аховый. Ну, а если у Розена все же получится? Берия представил, как он будет выглядеть с мокрой головой и забрызганным водой пенсне, и его передернуло. Да нет, глупости, у курсанта хватит мозгов, чтобы отказаться гипнотизировать всесильного шефа госбезопасности… Но почему все-таки он не сумел ничего внушить этому капитану?..
— Товарищ народный комиссар, — громким шепотом позвал его Мессинг, — подойдите, пожалуйста, сюда… это потрясающе…
У гипнотизера было лицо человека, с которым заговорила кошка.
— Ваш капитан… это уникальный случай… он абсолютно невосприимчив к внушению. Таких людей на земле очень мало… за всю мою практику это второй такой случай…
— А где был первый? — быстро спросил Берия.
— В Бразилии, в тридцать шестом году… это неважно. Я отдал вашему капитану тот же приказ — вылить на голову воду — а он только рассмеялся. Понимаете — рассмеялся!
— Ну так смешно же, — сказал капитан Шибанов. — Сначала курсант этот малахольный, потом вы… Придумали бы что-нибудь поинтереснее!
— Более того, — торопливо проговорил Мессинг, — у меня есть кое-какие догадки… видите ли, сам я тоже невосприимчив к суггестии. Если только я не ошибаюсь… капитан, вы никогда не замечали за собой талантов гипнотизера? Может быть, у вас получалось внушать что-то кому-нибудь?
Капитан задумался.
— Ну, было дело по молодости. В спецшколе в Ростове ребят на спор на шпагат сажал. Знаете, как бывает — уже почти садишься, а больно, думаешь — нет, не сяду! У некоторых так и не получалось. Так я им слегка помогал. Убеждал, что они могут сесть — и садились ведь! Потом, друга своего однажды убедил, что он высоты не боится, это перед тем, как мы парашютное дело осваивали…
Мессинг просиял.
— Что и требовалось доказать! Капитан, вас не затруднит вернуться в триста вторую комнату и убедить курсанта Розена проделать ту же манипуляцию, что он хотел сделать с вами?
Шибанов вопросительно посмотрел на Берию. Нарком нехотя кивнул.
— Я почти уверен, что у него получится, — возбужденно проговорил Мессинг, когда капитан вышел из класса. — Посмотрите, товарищ Берия…
В окно было хорошо видно, как Шибанов подошел к Розену и заглянул ему в глаза. Они были почти одного роста, но по сравнению с атлетически сложенным капитаном курсант выглядел более хрупким.
— А теперь, салага, возьми графин и вылей себе на голову, — произнес капитан мрачно.
Породистое лицо Розена исказила гримаса. Несколько секунд он изо всех сил сопротивлялся приказу, но потом напряжение, сковывавшее его, исчезло, курсант безвольно шатнулся назад, подошел к столу и резким движением схватил графин.
— На голову, — повторил Шибанов.
Берия и Мессинг смотрели, как вода стекает по светлым волосам Розена, по его безучастному, покорному лицу. Пустой графин дрожал в его руке.
— Потрясающе, — повторил Мессинг. — Я первый раз сталкиваюсь с такими способностями… у парня настоящий дар, ах, если бы только мне дали с ним позаниматься!
— Боюсь вас огорчить, Вольф Григорьевич, — сказал Берия, — но в ближайшее время позаниматься вам с ним не удастся. У меня на этого парня другие планы.
Совершенно секретно!
Начальнику Управления Особых Отделов НКВД СССР, Комиссару госбезопасности 3-го ранга товарищу Абакумову
гор. Москва
СПЕЦСООБЩЕНИЕ
Об установлении местонахождения Гумилева Льва Николаевича
Гумилев Лев Николаевич, 1913 года рождения, в настоящее время отбывает срок наказания в Норильском исправительно-трудовом лагере. Осужден в 1938 году Военным трибуналом Ленинградского военного округа по статье 17-58-8 УК РСФСР и приговорен к лишению свободы с содержанием в ИТЛ сроком на десять лет. В июле 1939 г. в связи с пересмотром дела осужден ОСО НКВД по статье 17-58-8 и получил срок заключения в исправительно-трудовом лагере сроком на пять лет.
Начальник Управления Особого Отдела Норильского исправительно-трудового лагеря
Туркестан, май 1934 года
Норильсклаг, июнь 1942 года
Змея метнулась из-за камня черной молнией.
Он не успел отшатнуться. Почувствовал сильный удар в бедро, резкую боль укуса. Атаковав, змея почему-то не отпрянула, и он, еще не осознав, что произошло, поднял ногу в тяжелом солдатском ботинке и размозжил твари треугольную голову. На темно-серой чешуйчатой коже светлели мелкие ромбовидные пятна — это была эфа, убийца пустынь.
«Я умираю, — подумал он, холодея от первобытного ужаса. — От укуса эфы нет спасения…»
Вытащил нож и вонзил в ногу сантиметра на три выше красных точек, оставленных зубами змеи. Хлынула кровь. Скрипя зубами, он вырезал кусок своей плоти, как древний герой, кормивший птицу Симург. Разорвал рубашку и кое-как перевязал рану.
Его била дрожь, но в глазах пока не темнело, и мышцы не сводило судорогой. Он прислонился к горячему камню, вытянул ноги и некоторое время сидел так, глубоко вдыхая сухой пыльный воздух. Бешено колотившееся о ребра сердце понемногу успокаивалось.
«Может быть, у нее не осталось яда», — с надеждой подумал он. О таких случаях рассказывали. Иногда змеи сходят с ума и бросаются на всех подряд, быстро расходуя свой запас яда. Если это так, ему крупно повезло. Теперь хорошо бы еще добраться до лагеря до наступления темноты…
В лабиринте невысоких скал, печальных руин некогда могучей горной страны, можно было блуждать бесконечно. Он забрел сюда в поисках убежавшего жеребца — красавец Алтын, которого он объезжал каждый вечер после раскопок, вдруг скинул его и ускакал в холмы.
«Я, кажется, пришел оттуда», — подумал он, вглядываясь в похожий на арку проход между двумя красноватыми утесами. В просвете арки яростно сияло багровое закатное солнце. Лабиринт скал находился к востоку от лагеря, стало быть, возвращаться нужно было на запад. Вот только прямых путей в этом лабиринте не существовало.
Хромая и морщась каждый раз, когда приходилось переносить вес тела на раненую ногу, он побрел на закат. Ущелье, разумеется, тут же повернуло к югу, потом снова к северу, потом раздвоилось, как язычок змеи. Солнце уже почти скрылось за зубчатыми стенами скал, по песку протянулись длинные тени, вечерний холодок мурашками пополз по телу. Несколько раз он принимался громко звать Алтына, но ему отвечало лишь эхо, мечущееся между каменными глыбами.
Потом он окончательно понял, что потерял дорогу, и со стоном опустился на большой валун.
Ночевать в скалах не хотелось — не только из-за хищников, которые могли появиться с наступлением темноты, но и из-за холода, быстро сменяющего дневную жару. Спать на холодных камнях означало почти наверняка застудить себе почки или заработать радикулит — ни то, ни другое в двадцать лет не выглядит пределом мечтаний. В пустыне еще можно набрать саксаула или железного дерева и развести костер, но на этих древних камнях не росла даже трава.
— Я пойду дальше, — сказал он вслух, как будто скалы могли его слышать. — Я буду идти, пока не свалюсь с ног. Я не сдамся.
Он закусил губу и поднялся. Искромсанная нога отозвалась глухой болью. Белая тряпица, которой он перетянул рану, пропиталась кровью насквозь.
Над головой промелькнула черная тень. Он поднял голову — в сиреневых сумерках над ущельем кружило чудовище с уродливой лысой головой на длинной и тонкой шее. Гриф.
Падальщик.
Он наклонился и поднял с земли тяжелый камень. Если тварь приблизится, он постарается перебить ей крыло.
Гриф насмешливо каркнул, описал над ним еще один круг и скрылся из виду. Падальщики терпеливы.
Он шел, спотыкаясь и падая, поднимался, сплевывая горькую слюну, бормотал то площадные ругательства, то чеканные строки латинских авторов, цеплялся за острые камни и пробирался все дальше и дальше вглубь каменного лабиринта, уже не заботясь о том, в каком направлении он идет. Важно было продолжать двигаться.
А когда с небес коршуном упала непроглядная туркестанская ночь, он увидел свет.
Свет дрожал над верхушками далеких скал, холодный и дикий, как отблески костров туземцев с островов южных морей, которыми он грезил в детстве.
Бесшумное синевато-белое пламя.
Он засмеялся, и смех его раскатился далеко по безлюдным ущельям. Это не мог быть лагерь, тот мерцал мягким, уютным, янтарным светом. Здесь, в глубине скалистой страны, таилось что-то совсем чужое и даже зловещее. Но он не чувствовал страха. Он, ускользнувший от смерти и не побоявшийся вырезать кусок собственной плоти, не видел перед собой ничего, что могло бы его напугать.
Он пошел на свет.
Ему показалось, что он шел целую вечность.
Наконец, он выполз — идти уже не оставалось сил — на каменистую площадку, нависавшую над неглубокой расщелиной. Тысячи лет назад по этой расщелине, наверное, бежал веселый горный ручеек. Сейчас она выглядела омертвевшим шрамом, рассекавшим сухое безжизненное тело земли.
На другой стороне расщелины высилась черная башня.
Мертвенный свет поднимался из темного провала или колодца у ее основания. «Это горит подземный газ, — подумал он. — Рядом с ним можно согреться».
От башни его отделяло каких-то двести метров, но это были самые длинные метры в его жизни. Он скатился по пологому склону расщелины, в кровь обдирая тело о камни, и полез на противоположный склон, который оказался и выше, и круче. Несколько раз он срывался, но продолжал взбираться наверх, скрипя зубами от боли.
Башня, на первый взгляд не показавшаяся ему особенно высокой, теперь вздымалась над ним, словно гора. Она была сложена из огромных глыб дикого камня и вблизи производила впечатление очень древней. От колодца, в котором горел газ, вела к башне выложенная выщербленными плитами известняка дорога.
Он подполз почти к самому колодцу, но не почувствовал никакого тепла. Свет, вырывавшийся из подземной дыры, был холодным. Он протянул руку, чтобы коснуться синеватого мерцания, и тут же с криком отдернул ее. Кожа на пальцах покраснела и вздулась, как если бы он сунул ее в огонь.
— Что же это за чертовщина? — спросил он вслух.
Холодный свет, обжигающий, как настоящее пламя… Тут было о чем поразмыслить, но сейчас его занимали более практические вопросы. Он промерз до костей, и ему во что бы то ни стало нужно было согреться. «Может, в башне найдутся какие-нибудь деревяшки, — подумал он. — Соберу их и разведу костер».
Широкий дверной проем в виде трапеции закрывался когда-то металлическими створками, но безжалостное время сожрало их, оставив лишь черную труху на пороге. Он осторожно проник в башню, и почти сразу наткнулся на то, что искал — целую груду кривых веток карагача, заботливо сложенную в углу. Видно, башню время от времени посещали.
Спички он потерял во время своих странствий по ущельям, но теперь это не имело значения. Он вытащил из груды веток одну, потолще, и поковылял обратно к колодцу. Сунул ее в столб синеватого света — на конце ветки тут же заплясал веселый желтый огонек.
Когда костер разгорелся, распространяя вокруг себя вожделенное тепло, он почувствовал, что к нему вновь возвращается любопытство. Кто и когда построил эту башню? Огнепоклонники? Он слышал, что в горах Туркестана еще живут последние потомки древних зороастрийцев, бежавшие в отдаленные уголки страны от торжествующего ислама. Но арабы пришли в эти края чуть больше тысячи лет назад, а башня выглядела чудовищно старой, едва ли не допотопной. Осколок неизвестной науке древней цивилизации?
Отблески пламени плясали на закопченных, скошенных стенах, выхватывали из темноты очертания полуразвалившейся каменной лестницы. Он терпеливо дождался, пока согреется окончательно, потом поменял повязку, отметив, что кровотечение почти прекратилось, и, прихватив с собой горящую ветку, полез на второй этаж башни.
Здесь сладковато пахло разложением, а мощные камни стен были покрыты полустершимися барельефами, изображавшими крылатых чудовищ. Посреди комнаты стоял гранитный алтарь с выдолбленными канавками, в которых застыло что-то темное. Окон в этом помещении не было.
Третий этаж был меньше и носил следы недавнего пребывания людей. У стены лежал набитый конским волосом матрас, в углу валялась пустая консервная банка, обгрызенный кусок сухаря и металлический котелок без ручки. В середине сложенного из циклопических каменных балок потолка зияла круглая дыра, через которую были видны крупные туркестанские звезды. Крепкая деревянная лестница, отброшенная чьей-то рукой, лежала на полу. Он с трудом поднял ее и приставил к краю дыры.
Взбираться по лестнице с раненой ногой было неудобно, но любопытство гнало его вперед.
Он выбрался на плоскую крышу башни, под режущие удары заточенного о стены ущелий холодного ветра. Синее пламя, бившее из-под основания башни, наводило на мысль о горящем где-то на дне колодца маяке. Отсюда, с крыши, казалось, что его сияние заливает половину неба. Очертания скал плавились в мертвом подземном свете.
«Это галлюцинация, — подумал он. — Яд все-таки проник в кровь, и сейчас я умираю на холодных камнях где-то в ущелье… И все, что я вижу — на самом деле только предсмертный сон…
За его спиной раздался леденящий душу крик.
Он резко развернулся, держа перед собой уже догорающую ветку, и успел увидеть вырастающую над краем башни уродливую тень. В уши ударило хлопанье крыльев, что-то большое сорвалось с крыши и метнулось в темноту, обдав его мерзким запахом гнили. Старый знакомый — гриф!
Он шагнул в тень, подальше от края, и тут что-то громко хрустнуло под его подошвами. Наклонился, держа ветку перед глазами, и вздрогнул.
На крыше башни, уставившись пустыми глазницами черепа в бархатно-черное небо, лежал облаченный в военную форму скелет.
Грифы здорово потрудились над ним, но добротная ткань его армейского костюма — кажется, это был английский боксклот — не позволила им раскидать кости по всей крыше. Целыми остались и высокие ботинки, и лежащий поодаль цейссовский бинокль.
Он присел на корточки перед скелетом, осторожно проверил карманы — не сохранились ли там какие-нибудь документы. В одном кармане обнаружился пакет с голландским трубочным табаком, в другом — сложенная вчетверо карта. Ветка уже догорела, и он решил, что рассмотрит карту при свете дня. Больше ничего интересного найти ему не удалось.
Он поднялся, и тут раненая нога подвела его. Потеряв равновесие, он с приглушенным проклятием рухнул на скелет, чувствуя, как трещат под его весом высушенные на солнце хрупкие кости. Завозился, пытаясь встать, ладони елозили по боксклоту, давя оставшиеся целыми ребра. Внезапно пальцы наткнулись на гладкий металл. Он машинально сжал руку, отполз подальше от несчастного покойника и только тогда взглянул на свой неожиданный трофей.
В тусклом синеватом свете, вырывавшемся из подземного колодца, блестела на его ладони серебристая фигурка птицы с хохолком и большим клювом.
Гумилев проснулся от боли в левой ноге.
Рана, нанесенная им самому себе, затянулась много лет назад, и на память об опасном приключении в туркестанских горах остался только рваный белый шрам. Но боль иногда возвращалась, и каждый раз она предвещала беду.
Нога болела перед тем, как за ним первый раз пришли в Ленинграде, осенью тридцать третьего. И за час до страшной драки политических с уголовными в Беломорлаге, когда он чудом остался жив — дрогнула рука у нанюхавшегося марафета урки, и заточка, нацеленная ему в печень, только оцарапала кожу. И тогда, когда он прилюдно осадил на лекции подонка Пумпянского, посмевшего издеваться над памятью его расстрелянного отца. Когда Пумпянский заявил, что отец писал об Абиссинии, а сам никогда не был дальше Алжира, и назвал его «отечественным Тартареном», Лев встал и заявил:
— Вы говорите неправду, Гумилев был в Абиссинии.
— Кому лучше знать — вам или мне? — надменно спросил Пумпянский.
И Лев под дружный хохот аудитории ответил:
— Конечно, мне. Я же его сын.
Пумпянский побежал жаловаться в деканат, и спустя два дня Льва арестовали — за участие в студенческой террористической организации…
Болела нога и сейчас.
Он открыл глаза и увидел над собой потолок верхней шконки. Каждое утро, изо дня в день, четыре года и четыре месяца подряд он видел одно и то же. Доски в трещинах и кружках спиленных сучков — в каждый из них он мог ткнуть с завязанными глазами. Край засаленного полосатого матраса, свешивающийся сантиметров на двадцать. Томаш, как обычно, ворочался во сне, и его матрас все время сползал. Когда-нибудь, по теории вероятности, Томаш должен был свалиться вместе с матрасом на пол, но пока что вероятности были на его стороне.
Гумилев сделал глубокий вдох, стараясь не думать о том, что воздух в камере кисловатый и затхлый, как всегда бывает в помещении, где живут, едят, спят двадцать человек, которых, к тому же, водят в баню только раз в неделю. В конце концов, подумал он, запахи — это очень субъективно, если бы я был эскимосом, то для меня не было бы аромата лучше, чем запах сырой рыбы, а если бы я родился бушменом, то приходил бы в восторг от дымка тлеющего в очаге буйволиного помета. Объективно только наличие в воздухе кислорода, а его здесь достаточно, иначе у меня болела бы не нога, а голова…
И все-таки старая рана напомнила о себе неспроста. Он окончательно убедился в этом, когда после утренней поверки к нему подскочил мелкий блатной Филя и торопливым шепотом протараторил в ухо:
— Приходи в десять на зады литейного цеха, с тобой говорить хотят.
— Погоди, — он цепко схватил Филю за рукав и притянул к себе, — кто хочет?
— Узнаешь! — огрызнулся блатной и резким движением вырвал руку.
Тут же подошел Томаш, большой и надежный, загородил Филе дорогу.
— Что случилось, Лев? Что этому шмендрику от тебя нужно?
— А ты вообще не суйся куда не надо, чудило чешское, — завелся блатной. — Не с тобой разговор!
Впутывать Томаша не хотелось, и Гумилев махнул рукой.
— Ладно, пусти его. Что о шестерку мараться?
Вместе с Томашем пошли к умывальникам. Запасливый чех извлек из кармана робы газетный кулечек с зубным порошком, протянул другу.
— Возьми, Лев, у тебя, кажется, кончился.
— Ты разоришься со мной, Том! — Гумилев аккуратно отсыпал маленькую щепотку порошка себе в ладонь. — Никогда не умел экономить, каюсь.
— Надо учиться! — улыбнулся Томаш. — А то я уйду на волю, кто тебя будет опекать?
— Вот еще! — обиделся Гумилев. — Опекать! А кто тебя от Магоги отмазал, забыл?
— Нет, не забыл. Кстати, зачем все-таки к тебе Филя подходил?
— Шепнул, говорить со мной будут. А кто — не сказал.
Томаш помрачнел.
— Сам как думаешь?
Гумилев осторожно насыпал порошок на новенькую, с жесткой щетинкой зубную щетку — выиграл неделю назад в карты у богатого бухарского еврея Финкельмана — и с удовольствием принялся чистить зубы.
— Не жнаю, Том, — пробормотал он, — может, Ржавый жа штарые дела… может, Жухряч опять баллоны катит… ражберемша, в общем.
— Хочешь, я с тобой пойду? — в голосе Томаша не было особенного энтузиазма, да оно и понятно — та еще радость вписываться не в свою разборку с авторитетными блатными — но Лев знал, что если он скажет «хочу», Томаш пойдет и будет прикрывать ему спину.
— Нет, — сказал он, сплевывая белую от порошка слюну. — Сам разберусь.
— Я на всякий случай ребят предупрежу, — Томаш оглянулся по сторонам, потом сунул руку в карман и быстро протянул что-то Гумилеву. — Вот, возьми, может, пригодится…
Это была завернутая в плотную бумагу бритва — вещь, обычная у блатных, но почти немыслимая в бараках политических. Откуда Томаш ее достал, можно было только догадываться. Лев благодарно сжал запястье чеха.
— Спасибо, друг. Я вечером верну.
…Но он ошибся. На пустыре за литейным цехом его ожидали не Ржавый и не Зухряч. На пустой бочке из-под соляры сидел, щурясь на теплое июньское солнце, его старый знакомец еще по ленинградским «Крестам» Свист. А за ним стояли двое угрюмых коренастых ЗК, которых Гумилев в Норильсклаге никогда прежде не видел.
— Какие люди, — воскликнул Свист, широко разводя синие от наколок руки. Со стороны можно было подумать, что он хочет обнять давно потерянного брата. — Что, Левушка, не думал, наверное, что встретишь меня тут, за Полярным кругом? Ан видишь, как оно повернулось…
— Я слышал, тебя зарезали на пересылке, — сказал Гумилев холодно. — Но недооценил твою живучесть.
— А тебе бы этого хотелось, да, Левушка? — голос Свиста стал совсем медовым. — Конечно, хотелось, я знаю! Тогда в «Крестах» ты ведь так и не отдал мне должок. А если бы меня зарезали, то некому было бы и отдавать. Но Бог не фраер, он все видит! И я живой, и ты… пока что. Так что ты мне по-прежнему должен и теперь уже с процентами!
Семь лет назад в «Крестах» молодой заключенный Лев Гумилев вступился за старого правоведа Кизеветтера, которого обижали воры. Профессор был осужден за антисоветскую агитацию — на самом деле все его преступление заключалось в том, что он рассказывал студентам на лекциях о принципе презумпции невиновности. Жена профессора каждые два дня приносила ему передачи с белыми булками, печеньем и конфетами — почтенный правовед был сладкоежкой. Все эти деликатесы у Кизеветтера тут же отбирали державшие в камере масть урки. Правовед возмущался и пытался жаловаться тюремному начальству, но до его страданий никому не было дела. В конце концов Гумилеву это надоело, и он подошел к блатному, только что реквизировавшему у профессора очередной пакет с едой.
— Почему ты отобрал у старика передачу? — спросил он у урки. Тот ухмыльнулся, предчувствуя веселье.
— Отобрал? Что ты, голубок, он мне сам ее отдал. Видишь, какой довольный сидит?
Неопытный человек купился бы на этот примитивный трюк и обернулся бы проверить, не сошел ли с ума профессор. Но за плечами Гумилева уже был Беломорлаг, где он вдоволь насмотрелся на подлые блатные штучки.
Поэтому он сделал вид, что оборачивается, перехватил летящий ему в голову кулак и, резко присев, бросил противника через себя. Этому приему научили его в Азии — тамошний народ любил борьбу. Сам Гумилев до ареста увлекался боксом, но в подобной ситуации азиатская хитрость была предпочтительнее честного английского мордобоя.
Урка со всего размаху грохнулся об пол спиной и затылком и дико завыл. Гумилев не стал наклоняться, чтобы посмотреть, что с ним такое — просто подобрал пакет профессора и отнес его обратно Кизеветтеру.
— Молодой человек, — пробормотал правовед, побелев от страха, — вас же теперь убьют…
— Пусть попробуют, — усмехнулся Лев. — К тому же я действовал по понятиям, а они в этой среде важнее, чем законы — в вашей.
Он оказался прав. Блатные, конечно, устроили разбор — все-таки не каждый день политический осмеливался поднять руку на вора. К счастью, нашлось немало свидетелей, слышавших, как урка назвал студента «голубком», а за такую безосновательную предъяву с него можно и нужно было спросить. Смотрящий камеры, поразмыслив, заявил, что студент защищал терпилу, что благородно, а урка пострадал за собственную борзость, поэтому виноват сам. На некоторое время в камере воцарился мир, у профессора даже перестали отбирать передачки. Гумилев, с некоторых пор не веривший в сказки со счастливым концом, утроил бдительность и однажды ночью это спасло ему жизнь.
Он лежал с открытыми глазами, мысленно чертя на карте маршрут великой армии Александра Македонского, когда к изголовью его шконки бесшумно скользнула черная тень. Еще одна тень выросла в ногах. Лев понял, что сейчас произойдет: один бандит накинет ему на горло удавку, другой сядет на ноги, чтобы жертва не смогла вырваться.
Прежде, чем убийцы начали действовать, он кубарем скатился со шконки и вцепился в лодыжки того, кто держал удавку. Гумилеву удалось опрокинуть врага на пол, и в это время второй подскочил и нанес ему страшный удар по затылку.
Перед глазами Гумилева вспыхнули и закружились яркие огни. Ему показалось, что мир уплывает куда-то вбок, а сам он падает в бездонное, полное звезд, пространство.
Но вместо того, чтобы рухнуть замертво, он вдруг почувствовал страшную злость и невероятный прилив сил. Словно выпущенный из катапульты снаряд, он вскочил и обрушил на противника целую серию ударов. Так бешено драться у него не получалось даже на ринге. Крюк в печень, прямой в челюсть, апперкот. Противник пытался закрываться, но удары Гумилева легко пробивали его неумелую защиту. Потом в камере вспыхнул свет, и Льва оттащили. Его спарринг-партнер был похож на окровавленную куклу, но Гумилев узнал его — это был тот самый урка, которому он помешал отобрать передачу у старика-правоведа.
Погоняло у урки было Свист.
— Должок за тобой, Левушка, да еще с процентами, — ласково повторил Свист. — А долги, голубок, надо отдавать…
Гумилев опустил руку в карман и нашарил бритву. Зажал ее между указательным и средним пальцами и сделал шаг к сидевшему на бочке уголовнику.
— Кто здесь какая птица, еще посмотреть надо, — презрительно проговорил он. — Ты еще не показывал своим корешкам, как ты отлично умеешь кукарекать?
Это было страшное оскорбление, и он был уверен, что Свист не сумеет пропустить его мимо ушей. Так и произошло.
— А ну, — процедил вор сквозь зубы, — положите его мордой в грязь. Сейчас я его офоршмачу.
Его угрюмые телохранители двинулись к Гумилеву. Тот отступил на шаг, потом развернулся и бросился бежать. Блатные рванули за ним.
— Куда бежишь, голубок? — насмешливо крикнул Свист. — Лагерь большой, а бежать тебе все равно некуда!
Один из его подручных настиг Гумилева, схватил за бушлат и дернул, пытаясь свалить на землю. Лев обернулся к нему и взмахнул рукой с зажатой в ней бритвой. Блатной схватился руками за лицо и завыл — бритва отсекла ему кончик носа.
Второй урка, бежавший не так быстро, остановился, как вкопанный. Гумилев пошел на него, помахивая бритвой — страшный, с перекошенным ненавистью лицом.
— Исчезни, плесень, — рявкнул он на блатного. — На куски порежу!
Лицо уркагана стало сине-белым. Он начал медленно пятиться назад, не сводя глаз с окровавленной бритвы.
— Эй, Свист, — позвал Лев, — ты еще здесь? Иди сюда, я тебя бесплатно побрею. Заодно отрежу кое-что лишнее.
Подручный Свиста повернулся и бросился бежать. Второй, подвывая, катался по земле, зажимая ладонями кровоточащую рану.
— Ты покойник! — взвизгнул Свист, которого словно ветром сдуло с его бочки. Он отбежал на безопасное расстояние и орал оттуда на Гумилева, брызгая слюной, как припадочный. — Я землю жрать буду, а тебя урою! Я тебя на британский флаг порву, сука!
— Иди сюда, петушок, — позвал его Лев. — Посмотрим, кто кого порвет.
На душе у него было весело. Он снова чувствовал себя молодым и сильным. Однажды он отметелил этого мерзкого труса, любителя нападать исподтишка, отметелит и еще раз. И плевать, что там грозится сделать Свист — все равно он, Лев Николаевич Гумилев, сильнее всех Свистов в мире.
Он аккуратно вытер бритву о траву и сунул ее в карман.
— Рыло! — истошно завопил Свист. — Мочи его!
Гумилев спиной почувствовал опасность, начал разворачиваться, но опоздал. Чье-то тяжелое, остро пахнущее потом, тело врезалось в него сзади, повалило на землю. Железные пальцы вцепились в запястья, не давая добраться до слишком рано убранного в карман оружия. Лев попытался перевернуться, но туша, придавившая его, была чересчур массивной.
Он увидел, как, приминая траву, приближаются к нему заляпанные грязью сапоги Свиста.
— Ну что, Левушка, — ухмыльнулся вор, — побаловал, и хватит. Теперь я банкую, понял, фрей?
Свист опустился на корточки, ухватил его за волосы.
— Не желаешь извиниться, голубок? Если вылижешь мне сапоги, я, может, и прощу тебя.
— Пошел ты в жопу, петух гамбурский, — прохрипел Гумилев. — Сам себе сапоги вылизывай.
— Вижу, — сказал Свист задумчиво, — извиняться ты не желаешь.
Он дернул голову Гумилева вверх и с силой опустил ее лицом в землю. Лев почувствовал, как рот наполняется кровью.
— Эй, Штырь, — позвал Свист, — что встал, как хрен на целку? Иди сюда, подмогнешь…
«У меня есть последний шанс, — подумал Гумилев, — снова превратиться в берсерка, как тогда, в Крестах. Скинуть с себя эту тушу, вцепиться в горло Свисту… Но как войти в это состояние? Я не сумею сделать это специально…»
— Что здесь происходит? — прогремел над ним чей-то металлический голос. — Совсем страх потеряли, урки поганые?
Хватка, сковывавшая руки Гумилева, ослабла.
— Ну, зачем же так, гражданин начальник, — разочарованно проговорил Свист. — Мы тут занимаемся гимнастикой на свежем воздухе. Никаких безобразиев не допускаем. Правда, Левушка?
— Взять их, — скомандовал голос. Лязгнули затворы винтовок. Никогда еще этот звук не казался Гумилеву таким прекрасным.
— Эй-эй, — запротестовал Свист, — зачем эти излишества? Я и так прекрасно знаю…
Он не договорил. Послышался хлесткий удар и вслед за ним — протяжный стон.
— Звери! — взвизгнул Свист. — Прикладом по почкам! Суки позорные!
Еще один удар — как будто камень шлепнулся в кадушку с тестом. Туша, навалившаяся на Гумилева, вдруг проворно вскочила на ноги, больно наступив при этом ему на лодыжку.
— Заключенный Гумилев, — прогрохотал жестяной голос, — встать!
Лев поднялся, отряхнул робу. Перед ним стоял замначальника Особого отдела Норильсклага майор Федун — невысокий, чрезвычайно широкоплечий лысый мужчина лет пятидесяти. Вместе с Федуном во дворе находилась дюжина солдат караульной роты, державшая под прицелом Свиста и его подручных. Подручных было трое — кроме уже известных Гумилеву блатных, присутствовал еще и здоровенный мужик с вытянутым и словно бы вдавленным лицом и длинными, как у орангутанга, руками. Судя по всему, это и был сидевший до поры до времени в засаде Рыло.
— Заключенный Гумилев, — сказал майор Федун. — У тебя есть пять минут, чтобы привести себя в порядок и явиться в Особый отдел. С тобой хотят поговорить.
«Что ж за день сегодня такой, — подумал Гумилев. — Всем не терпится со мною поговорить…»
— Спасибо, товарищ майор, — сказал он искренне. — Уже иду.
— Левушка! — крикнул ему вслед Свист. — Мы еще встретимся, ты жди!
— Заткните этого придурка, — велел Федун. — Потом всех в наручники и в карцер.
Нога болела по-прежнему.
Он плескался в умывальной, стирая с лица кровь и грязь, когда в дверном проеме вырос Томаш.
— Живой, друг? — спросил чех.
— Как видишь. Спасибо за бритву, она пригодилась.
Томаш махнул рукой.
— А, пустяки! Лучше скажи спасибо, что я шепнул о твоем деле ребятам. Так что когда Федун стал тебя разыскивать, ему сразу сказали, что ты бьешься с блатными за литейным.
— А зачем я ему понадобился?
Томаш сделал загадочное лицо.
— Говорят, там прилетел какой-то офицер НКВД из Москвы. Спецрейсом.
— И причем же тут я?
— Не знаю. Но как только он прилетел, Федун побежал тебя искать. Так что выглядеть тебе нужно получше. Может, побреешься?
— Хватит с меня бритв. По крайней мере, на сегодня. Лучше одолжи свои сапоги.
В кабинете Федуна, куда его пустили сразу же и без лишних вопросов, навстречу Гумилеву поднялся высокий, коротко стриженный блондин с перебитым носом.
— Капитан НКВД Шибанов, — представился он, не дожидаясь, пока ЗК Гумилев доложит о себе по всем правилам. — Присаживайтесь, Лев Николаевич.
Лев присел. Нога болела уже почти невыносимо.
— Я прибыл из Москвы, чтобы задать вам один-единственный вопрос, — сказал капитан. — От этого вопроса, однако, зависит очень многое. В частности, ваша дальнейшая судьба.
— Слушаю вас, — коротко ответил Гумилев.
— В 1934 году вы работали в археологической экспедиции в Восточном Туркестане.
Капитан сделал паузу, и Гумилев молча кивнул.
— Во время этой экспедиции вы находили что-нибудь… необычное? Какие-либо предметы, обладающие уникальными свойствами?
Лев внимательно посмотрел на капитана. Тот казался чрезвычайно взволнованным, как будто от ответа ЗК Гумилева действительно что-то зависело.
— Да, — ответил Гумилев. — Находил.
— Что это было? — теперь в глазах капитана блестел настоящий азарт охотника.
— Ну, сначала я нашел башню, построенную, видимо, древними солнцепоклонниками, а около нее — колодец, в котором горел природный газ. На крыше башни я обнаружил труп офицера, скорее всего, англичанина, а при нем — карту, которую, к сожалению, так и не смог расшифровать.
— А еще? — нетерпеливо спросил Шибанов. — Что-нибудь еще?
— Еще, — медленно сказал Лев, — я нашел фигурку попугая, сделанную из какого-то серебристого металла. И эта фигурка действительно была очень необычной. Но вам, я полагаю, это и так должно быть хорошо известно.
Капитан удивленно поднял брови.
— Это еще почему?
— Хотя бы потому, что и фигурка, и карта были изъяты у меня при моем втором аресте весной 1935 года органами НКВД.
— Что?
— Я думал, это есть в материалах дела, — пожал плечами Гумилев. — С тех пор я никогда больше не видел серебряного попугая. Боюсь, что ничем не смогу вам помочь.
Капитан сплел пальцы в замок и хрустнул суставами.
— Вы ошибаетесь, Лев Николаевич. Я уполномочен предложить вам кое-что необычное.
«Нога, — подумал Гумилев. — Вот почему она так болит…»
— Я ничем не смогу вам помочь, — повторил он упрямо. — Сексотом я быть не намерен, как еще можно использовать меня для нужд вашей организации — не представляю…
— Да послушайте вы, наконец! — прикрикнул Шибанов. — Сексотов хватает без вас, тоже мне, нашли необычное предложение… Речь идет о том, чтобы послужить Родине.
— Я и так ей служу, — буркнул Гумилев. — Работаю в медно-никелевой шахте.
— Лев Николаевич, — перебил его капитан. — Я предлагаю вам свободу.
Гумилеву показалось, что он ослышался.
— Что вы сказали?
— Если вы согласитесь, то мы выйдем отсюда вместе, сядем в самолет и полетим в Москву. И в лагерь вы уже не вернетесь. Ну что, согласны?
«Это шутка, — подумал Гумилев. — Это чья-то злая шутка… Мой срок истекает через год, потом еще как минимум пять лет колонии-поселения… Это не может быть правдой!»
Вслух он сказал:
— Вы сказали, что речь идет о службе Родине. Что конкретно я должен буду сделать?
— Лев Николаевич, — сказал Шибанов очень серьезно, — вы должны остановить войну.
Кто из героев «Блокады» — кроме Иосифа Сталина и Адольфа Гитлера — являются реальными историческими личностями, а кто — чисто литературными персонажами?
Реальны практически все персонажи, действующие в «немецких главах», включая контрразведчика Эрвина Гегеля (однофамильца философа) и охранника Гитлера Иоганна Раттенхубера, а также Марию фон Белов. Реален начальник Управления Особых отделов НКВД Виктор Абакумов и заместитель Берии Всеволод Меркулов.
Реален Вольф Мессинг и великий мистик Георгий Гурджиев (правда, сам он, возможно, не согласился бы с таким утверждением). Реальны некоторые лица, только упомянутые на страницах романа — такие, как французские бандиты Шамберлен и Рюди де Мерод, ставшие верными пособниками немецких оккупантов, или создатель сети гестапо в Париже Гельмут Кнохен.
Некоторые персонажи романа заглянули сюда из других литературных произведений — таков, например, неуязвимый солдат Василий Теркин или инквизитор НКВД Максим Руднев. Иные являются полностью вымышленными — Юкио Сато, Жером или Тарас Петренко. Несколько особняком стоит фигура Льва Гумилева — он, с одной стороны, безусловно историческая личность, с другой — литературный персонаж. Но как может быть иначе, когда речь идет об идейном вдохновителе всего проекта «Этногенез»?
Какое отношение к Марусе Гумилевой (героине первой книги сериала «Этногенез») имеет Лев Гумилев, играющий важную роль в «Блокаде»?
Лев Николаевич Гумилев является близким родственником Маруси Гумилевой. Степень родства, однако, раскрывать пока преждевременно.
Есть ли прототипы у вымышленных героев?
Есть. Например, прототип руководителя Лесного Дома Сергея Гронского — довольно известный астролог Сергей Вронский, человек, действительно воевавший в Южной Америке и учившийся «магическим наукам» в Берлине уже после прихода к власти национал-социалистов. Есть свой прототип и у капитана НКВД Александра Шибанова, и у медсестры Кати Серебряковой. А в некоторых случаях прототипы полностью замещают героев — так, начальник Серебряковой Клавдия Алексеевна Солоухина — это моя родная бабушка, всю войну проработавшая начальником медсанчасти Каменск-Уральского и спасшая не одну сотню жизней.
Какие герои связывают «Марусю» с «Блокадой»?
Например, садовник японского посольства Юкио Сато, за которым охотится гестапо и «Аненербе» в первой главе романа. Этот достойный человек — прадедушка молодого воришки Юки, похитившего Сикстинскую Мадонну из дрезденского музея с помощью Змейки, о чем упоминается в первом романе серии «Маруся».
Какие предметы будут фигурировать в следующих книгах из серии «Блокада»?
В центре внимания, конечно, останется Орел — главный предмет Адольфа Гитлера. Продолжится охота за Змейкой. Кроме того, специальная команда «Аненербе» будет искать на Кавказе нейтрализующий Змейку предмет «Мангуст», а люди Отто Скорцени попытаются найти в блокадном Ленинграде найденного Львом Гумилевым Попугая. Будут и другие предметы, о которых пока говорить рано.
Был ли предмет у Иосифа Сталина?
Нет, Сталин в описываемое в романе время ни одним предметом не обладал. И неплохо, надо сказать, обходился и без них: его сила была внутри него, а не вовне. Не будем забывать, что еще юношей в Тифлисе он прошел обучение у такого сильного мага, как Георгий Гурджиев. Именно поэтому в конце концов в противостоянии Гитлер — Сталин победу одержал последний.
Что касается Гитлера, то его трансформация в начале двадцатых годов кажется невероятной. «Понимаете, это было нечто большее, чем просто харизма. Иногда, когда он уезжал куда-нибудь без нас… казалось, что вокруг словно не хватает воздуха. Недостает чего-то важного — какого-то электрического напряжения или даже кислорода, ощущения того, что ты жив. Это был… это был вакуум».
Так писала об Адольфе Гитлере его секретарь Трудль Юнге. Но те, кто знал фюрера в годы Первой мировой войны, рассмеялись бы, прочитав эти слова. Молодой Гитлер был истеричным, слабым невротиком, лишенным даже намека на силу воли.
Как маленький, зажатый, совершенно ординарный и безвольный ефрейтор, подверженный истерикам, за несколько лет превратился в лидера, за которым слепо шли на смерть толпы людей?
Для многих это до сих пор загадка. Но только не для тех, кто посвящен в тайну предметов.
Откуда у некоторых героев «Блокады» сверхъестественные способности, если у них нет предметов?
На самом деле сверхъестественные способности вовсе не обязательно связаны с обладанием тем или иным предметом. Есть люди, которые способны читать мысли или видеть сквозь стены без помощи подручных средств. Такие люди были всегда, и нужна была лишь политическая воля, чтобы использовать их в интересах государства. Именно о них говорит в романе Лаврентий Берия: «Среди миллионов советских воинов наверняка найдется пять-десять человек, обладающих такими дарованиями». Нашлось.
Если предмет может выбирать себе владельца, то почему он выбрал именно Адольфа Гитлера и стал служить злу?
Если мы согласимся с тем, что у предметов есть определенная свобода воли, нам придется согласиться и с тем, что их логика сильно отличается от нашей. Предметы в некотором смысле находятся «за пределами добра и зла» (в романе на это осторожно намекает Гурджиев). Их перемещения — часть какого-то глобального плана, в котором моральные категории играют явно не главную роль. Иначе вселенское противостояние Добра и Зла кончилось бы уже давным-давно, а этого, как мы видим, не происходит.
Как англичанин попал на Башню Сатаны?
Об этом будет обязательно рассказано в одной из последующих книг проекта «Этногенез».
Что случилось с майором Кошкиным?
Майор Кошкин, как известно, пропал без вести при неудачном нападении партизан на ставку Гитлера «Вервольф». Нехорошо раскрывать карты раньше времени, но все-таки скажу, что майор остался жив и появится на страницах следующих романов серии «Блокада».
Будет ли роман у Катюши с Александром Шибановым?
У Катюши, разумеется, будет роман, но не с капитаном Шибановым. У капитана, в свою очередь, тоже будет роман, но с совершенно неожиданным персонажем. С кем именно — читатель узнает из следующих книг.
Что будет в следующих книгах серии?
Первая книга — это своего рода расстановка фигур перед партией. Сформирована специальная группа, которой предстоит изъять Орла у Гитлера и передать его советскому руководству. Готовятся к заброске в блокадный Ленинград коммандос Отто Скорцени. «Аненербе» охотится за Змейкой и планирует отыскать предметы, спрятанные в тайниках на Кавказе.
Во второй и третьей книге эти пружины начнут распрямляться. Читатель узнает о том, кого все-таки полюбит медсестра Катюша, и как именно Льву Гумилеву предстоит остановить войну. Заглянет в прошлое Адольфа Гитлера и будущее Виктора Абакумова. Пройдет по страшным улицам блокадного Ленинграда и спустится в подземелья «Вервольфа». Увидит, как, рыча моторами, идут на Сталинград тысячи немецких танков со свастикой на броне. Станет очевидцем охоты за неуловимым японцем Юкио Сато и свидетелем тайных интриг в кулуарах советских и немецких спецслужб.
Луна, похожая на любопытный золотистый глаз, висела точно над правой башней замка.
— А знаете ли вы, что было время, когда у Земли имелся второй спутник? — спросил доктор Хирт.
Оберштурмбаннфюрер Гегель покачал головой.
— Не знакомы с трудами профессора Горбигера? Настоятельно рекомендую. Миллионы лет назад в небе можно было видеть две луны. Приливы и отливы тогда были совсем другими. Потом произошла катастрофа, и вторая луна рухнула на Землю. Это погубило населявших нашу планету гигантов.
— Гигантов? — переспросил, чтобы не показаться невежливым, Гегель. Говорливый Хирт раздражал его.
— Именно. Помните Книгу Бытия? «В те дни на земле жили исполины». Они пасли стада ящеров на огромных равнинах Пангеи. Вы, конечно, слышали об этом сверхконтиненте, существование которого было блестяще доказано арийским гением Августа Вегенера.
Гегель буркнул что-то невразумительное.
— Когда луна упала, Пангея раскололась. Климат изменился самым драматическим образом, тучи пыли закрыли небо… Короче говоря, гиганты вымерли вместе с динозаврами.
— Вот как, — сказал Гегель.
— Вижу, вы сомневаетесь, — улыбнулся Хирт. — Ничего, вы измените свое отношение после того, что увидите в замке.
— И что же?
— Кое-что особенное. Совершенно особенное. Решительно особенное! Сегодня очень необычная ночь, оберштурмбаннфюрер.
Гегель покосился на Хирта. Сейчас доктор походил на поэта — глаза мечтательно полуприкрыты, лицо словно вызолочено вдохновенным светом. Впрочем, свет был самым обычным — желтым. От фонаря над центральными воротами Вевельсбурга.
— И потому мы оставили машину в километре от замка? — поинтересовался Гегель. — Из-за того, что сегодня очень необычная ночь?
— Разумеется, — Хирт взялся за тяжелый деревянный молоток, висевший при дверях на цепи, и несколько раз с силой ударил в окованную металлом створку ворот. Ворота загудели, будто церковный колокол. — Шум двигателя и особенно бензиновые пары могут помешать концентрации…
— А вот этот грохот, стало быть, не помешает? — ядовито осведомился оберштурмбаннфюрер. С самого начала их знакомства — Хирт встретил его на вокзале в Падеборне два часа назад — Гегеля не оставляло ощущение, что доктор держит его за идиота и даже не очень пытается это скрывать.
— Этот — не помешает! — в голосе Хирта прозвучала обида. — Сейчас мы слышим звук, естественный для того времени, когда… ну, в общем, для героических времен. В отличие от тарахтения дизеля.
Раздался омерзительный металлический скрежет — очевидно, не менее привычный для героических времен, и перед самым носом Гегеля открылась небольшая калитка. В черном проеме стоял высокий худой солдат в парадной форме СС. В руках он держал горящий смоляной факел.
— Хайль Гитлер! — воскликнул солдат, увидев Хирта. Тот вяло махнул рукой.
— Этот господин со мной, — небрежно сказал доктор. — Дайте-ка пройти, Ганс.
Ганс не тронулся с места. Факел дымил и трещал, отбрасывая по сторонам длинные тени. Гегелю показалось, что солдат рассматривает его как-то недобро.
— Он есть в списке, — нетерпеливо добавил Хирт. — Это оберштурмбаннфюрер СС Эрвин Гегель.
— Прошу простить, — в голосе Ганса лязгнул металл. — Имею приказ пропускать только обладателей печати.
Хирт тяжело вздохнул.
— Покажите ему, — сказал он, поворачиваясь к Гегелю. — Ганс у нас образцовый служака.
Гегель, чувствуя себя до крайности глупо, расстегнул верхнюю пуговицу кителя и извлек висевший на крепком черном шнурке каменный цилиндрик размером с мизинец. Цилиндрик дал ему Хирт по дороге к Вевельсбургу. «Формальность, — словно извиняясь, пояснил он. — Но, к сожалению, необходимая». Прежде чем надеть шнурок на шею, Гегель как следует рассмотрел цилиндрик. На темно-красном камне (Гегель решил, что это сардоникс) были грубо вырезаны изображения зверей и птиц. Эрвин видел такие штуки в Берлинском музее, в экспозициях, посвященных культуре Двуречья.
На Ганса печать произвела поистине магическое действие. Он вытянулся во фрунт, щелкнул каблуками и вознес факел над стриженой головой. Одновременно он сдвинулся вбок, освобождая проход.
— Давно бы так, — буркнул Хирт. — Прошу следовать за мной, оберштурмбаннфюрер.
Гегель с опаской прошел под чадящим факелом, и чернильная тьма Вевельсбурга поглотила его.
Замок на крутом приречном холме построил на излете Средневековья некий рыцарь по имени Вевель фон Бюрен. Но задолго до этого на месте замка возвышалась твердыня гуннов, наводивших ужас на всю Европу. Ко временам фон Бюрена от гуннов остались лишь многочисленные подземные коридоры, среди которых, если верить легендам, был один, ведущий к гробнице сына самого Атиллы. Гробница, по слухам, была битком набита золотом и серебром, поэтому на протяжении многих веков всевозможные искатели приключений упорно пробивали в холме штольни и штреки и в итоге превратили его в огромную головку голландского сыра. Когда фон Бюрен начал свое строительство, его ожидал неприятный сюрприз: фундамент все время «плыл», башни и стены замка то и дело норовили просесть в разверзавшиеся подземные дыры вместе с камнетесами. Вдобавок главному архитектору оторвало обе руки сорвавшейся цепью лебедки, после чего в округе заговорили о проклятии, висящем над древней крепостью гуннов.
Фон Бюрен оказался малым упорным. Он поговорил со старшинами каменщиков, и выяснил, что согласно старинному поверью в подобных случаях в фундамент нужно замуровать живого человека — тогда, мол, стены простоят тысячу лет. Причем, чем моложе и безгрешнее жертва, тем прочнее станет постройка.
За двадцать пять серебряных талеров в одной из ближайших деревень была куплена восьмилетняя крестьянская девочка. В ночь, называемой Вальпургиевой, когда все ведьмы Германии собираются на горе Брокен и пляшут вокруг костров под красноватым светом полной луны, плачущую девочку запихнули в узкий, как щель, склеп в основании правой башни, и замуровали диким камнем.
Ожидаемого эффекта фон Бюрен не получил. Строительство продолжало идти ни шатко, ни валко, и даже через двадцать лет после начала работ Вевельсбург не мог порадовать глаз гармоничностью и основательностью. Взорам проезжавших мимо путешественников являлись две башни, соединенные неровною стеною. Шептались, что виной тому сердобольный каменщик, который, когда все участники страшного обряда разошлись, вывел несчастное дитя через потайной лаз, нарочно оставленный в стене склепа. Но времени прошло слишком много, и установить правду не было уже никакой возможности.
Возможно, Вевельсбург так и остался бы живописной развалиной, но в 1933 году он приглянулся проезжавшему по Вестфалии Генриху Гиммлеру. Очарованный мрачной романтической атмосферой, окутывавшей руины, рейхсфюрер решил сделать Вевельсбург мистической штаб-квартирой СС.
За символическую плату в одну серебряную марку в год последний потомок Вевеля фон Бюрена сдал фамильные развалины в аренду сроком на сто лет. Впрочем, дальнейшие капиталовложения в Вевельсбург были куда более серьезными: любимое детище Гиммлера высасывало из государственной казны миллионы. Поговаривали, что рейхсфюрер желает превратить Вевельсбург в Черный Ватикан: сакральный город-крепость, с храмами, казармами, тренировочными залами, аллеями статуй нордических богов и героев, колоннадами и музеями. План реконструкции Вевельсбурга был рассчитан на тридцать лет, но с началом войны работы были приостановлены.
Последний раз Эрвин Гегель был в Вевельсбурге в 1935 году, когда строительство комплекса было в самом разгаре. Тогда, при свете дня, в замке не ощущалось ровным счетом ничего мистического — каменные стены были облеплены деревянными лесами, в котловане деловито рычали бульдозеры, неподалеку натужно гудели бетономешалки. Зато теперь, пробираясь вслед за Хиртом по узким темным коридорам, Гегель чувствовал неприятный озноб, похожий на тот, что охватывает человека, идущего по ночному кладбищу.
— Нам обязательно идти в полной темноте, доктор? — вполголоса спросил он.
— Т-ш-ш! — зашипел Хирт. — Тише! Мы приближаемся к месту, где концентрация наиболее высока! Прошу вас не задавать вопросов, оберштурмбаннфюрер! Только слушайте и наблюдайте! Наблюдайте и слушайте! Осторожнее, здесь ступеньки…
Под ногами Хирта заскрипело дерево. Мысленно проклиная своего спутника, Гегель нашарил полированные перила и начал на ощупь спускаться по лестнице. По ходу считал ступеньки — их оказалось шестьдесят две.
«Высота ступеньки — сантиметров тридцать. Значит, мы на глубине восемнадцати метров под землей… Шесть этажей, неплохо!»
— Стойте, — прошептал Хирт. — Слышите?
Гегель прислушался. Откуда-то из темноты действительно доносился странный тревожный звук — словно бы низкий голос бесконечно тянул «у-у-у». Звук был негромким, похоже, его источник находился за каменной стеной.
— И что это? — изумился Гегель.
— Это Великий Обряд, ведь сегодня ночь Красной Луны. Я же говорил, что сегодня вы увидите то, чего еще никто и никогда не видел! Кое-что решительно особенное!
Хирт протянул руку в темноту и бесшумно откинул закрывавшую проход тяжелую завесу. Гегель непроизвольно зажмурился — оттуда струился синеватый свет, слабый и холодный, но после совершенной темноты неожиданно слепящий. Эрвину, подрабатывавшему в юности санитаром в анатомическом театре, подобное освещение тут же напомнило покойницкую.
Помещение, в котором оказались Гегель и Хирт, больше всего походило на древнегреческий толос — круглый зал с куполом и колоннадой. Источники света находились где-то в основании толстых колонн, что подпирали собою купол. В центре зала располагалось небольшое ступенчатое возвышение. Там, спиной к вошедшим, стоял высокий человек с длинными седыми волосами. Сначала Гегелю показалось, что это священник в рясе, но, присмотревшись, он понял, что одеяние человека больше похоже на длинный, до щиколоток, хитон — серая ткань свободно струилась вдоль мощного тела, короткие рукава открывали мускулистые предплечья.
— Кто это? — одними губами спросил Гегель у Хирта. Тот покачал головой и упреждающе приложил палец к губам — «слушайте и наблюдайте!»
Человек на возвышении медленно воздел руки вверх, ладонями в сторону каменного свода. Движения его были такими осторожными, словно на ладонях у него покоился прозрачный стеклянный шар.
Внезапно заунывное «у-у-у-у-у-у» стало громче и еще тоскливее. Гегель напрасно пытался определить источник звука — гудение неслось одновременно со всех сторон, резонируя под куполом. У оберштурмбаннфюрера по спине пробежали мурашки.
— Внемлите, отважные воины Арминия! — воскликнул человек в сером хитоне. — Во славу бессмертных деяний я извлек ваши кости из безымянных могил. Ныне силою Донара-громовержца я призываю души героев вернуться в Мидгард. Повинуйтесь мне, воины!
Он говорил на старонемецком, который Гегель понимал с пятого на десятое. Но голос у человека был зычный и раскатистый, и Эрвин поймал себя на мысли, что уже слышал его прежде.
Синий свет, сочившийся из-под колонн, потускнел, и Гегелю вдруг почудилось, что у ног человека в хитоне зашевелились серые змеи. Приглядевшись, он понял, что это струйки дыма, сочившиеся сквозь щели между массивными каменными плитами пола. Подобно змеям, струйки сплетались в клубки, причудливо извивались, вытягивались, пытаясь добраться до верхней ступени платформы. Над головой заклинателя, под самым куполом зала, медленно сгущалось расплывчатое, как клякса, темное облачко.
— Храбрые германцы! Титаны, бросившие вызов мощи Рима! Герои Тевтобургского леса! Я взываю к вам, я повелеваю пасть преградам, отделяющим мир мертвых от мира живых! Вернитесь, чтобы вновь обрести плоть, о великие воины!
«Откуда же мне знаком этот голос? — подумал Гегель. — Не с университетских ли времен? Может быть, кто-то из профессоров вот так же гремел с кафедры?»
Он повернулся к Хирту, но тот, как зачарованный, смотрел на клубящийся на ступенях платформы сизоватый дым. Гегель пожал плечами и, неслышно ступая, двинулся к ближайшей колонне.
Заклинатель тем временем забормотал что-то совсем уже непонятное. Гегелю показалось, что он перешел на какой-то скандинавский язык. Оберштурмбаннфюрер дотронулся рукой до колонны — та была холодной и влажной. Откуда-то из-за толстого, как бочонок, основания шел слабый синий свет.
Гегель сделал еще один осторожный шаг — за колонну. Как он и предполагал, источником света была стеклянная колба, прикрытая металлическим колпаком — подобие химической лампы, что сконструировал для подводного флота Рейха Макс Пирани. Колба находилась в небольшой полукруглой нише в стене, заваленной каким-то хламом.
Что это за хлам, Гегель понял лишь через десять ударов сердца — столько понадобилось его мозгу, чтобы справиться с шоком от увиденного.
Это были кости.
Черепа, проломленные, полусгнившие, с черными провалами глазниц, с беззубыми дырами ртов. Длинные берцовые кости, изогнутые дуги ребер, россыпи позвонков — жутковатое ассорти брошенных в беспорядке останков. Иные были выбелены временем дочиста, на других висели сгнившие лоскутья не то одежды, не то плоти. На третьих, музейной сохранности, блестели современного вида металлические бирки. Кое-где среди фрагментов скелетов чернели обглоданные ржавчиной полоски мечей, обломки доспехов. Синеватый химический свет придавал открывшейся оберштурмбаннфюреру картине совершенно инфернальный оттенок.
Запястье Гегеля сжали чьи-то холодные пальцы, и он, вздрогнув, крутанулся на каблуках.
— Что вы делаете? — зашипел на него Хирт. — Я же просил вас смотреть и слушать, не сходя с места!
Возразить контрразведчик не успел — монументальная фигура, возвышавшаяся в центре зала, развернулась к ним, как тяжелое артиллерийское орудие.
— Хирт! — во всю мощь рявкнул человек в сером хитоне. — Хирт, мерзавец, сукин сын, вы сбили мне концентрацию!
У заклинателя было тяжелое породистое лицо с широким носом и массивными надбровными дугами. Длинные серебряные волосы падали на мощные плечи, мешая Гегелю сосредоточиться — лицо человека в хитоне было ему определенно знакомо, но, кажется, у него была тогда другая прическа. А что, если сейчас это парик?
Гегель мысленно сорвал серебряный парик с головы заклинателя, и все тут же встало на свои места. Перед ним был никто иной, как Карл Мария Вилигут — некогда любимец Гиммлера, сделавший стремительную карьеру в рядах СС и неожиданно низвергнутый с высших ступеней иерархии за несколько месяцев до начала войны[125]. Ходили слухи, будто неизвестные доброжелатели положили на стол рейхсфюреру досье, в котором говорилось, что Вилигут был завсегдатаем у психиатров и даже провел несколько лет в психиатрической лечебнице. Гегель слышал, что старик — Вилигуту было хорошо за семьдесят — живет где-то в глуши под присмотром сиделок из СС. А он, оказывается, вот где — в своем любимом Вевельсбурге, распевает гимны на древнегерманском и призывает каких-то древних мертвецов.
— Хайль Гитлер, бригаденфюрер! — Гегель сделал шаг вперед и вскинул руку в римском приветствии.
Бригаденфюрером Вилигут, скорее всего, уже не был — три года назад Гиммлер лично принял у него назад кольцо «Мертвая голова», кинжал и шпагу, которые когда-то сам и вручил — но никогда не мешает подсластить пилюлю. Впрочем, на старика нехитрая лесть Гегеля не произвела никакого впечатления.
— Кого вы сюда привели, Хирт? — грозно прорычал он. Гегель заметил, что сизые змеи, свивавшиеся кольцами у ног Вилигута, распадаются и тают, как туман в лучах рассветного солнца. — Вы тупоголовый болван, Хирт! Я запрещал приводить в Храм посторонних!
«Ага, — подумал Гегель. — Мы, оказывается, в Храме!»
На Хирта было больно смотреть.
— Господин Вайстор, — пробормотал он, — это тот самый человек, о котором я вам докладывал. Оберштурмбаннфюрер Гегель из Имперского управления безопасности. Он выполняет личное задание фюрера…
— И что? — загремел Вилигут еще оглушительнее. — С каких пор это оправдывает грубейшее нарушение орденской дисциплины? У этого вашего Гегеля хотя бы печать есть?
— Разумеется, господин Вайстор, — Хирт повернулся к контрразведчику и сделал страшные глаза — «доставайте немедленно». — Одну секунду…
Гегель вновь извлек сардониксовый цилиндрик и продемонстрировал его Вилигуту. Но тот, похоже, уже потерял к нему всякий интерес.
— Вы, двое злонравных тупиц, сорвали Обряд! Две недели я сидел на хлебе и воде, ночи напролет проводил в медитациях и молитвах, и все это пошло псу под хвост! Следующая Красная Луна появится на небосклоне лишь через полгода! Как мне оправдаться перед рейхсфюрером? Бессмертные воины Арминия были готовы воплотиться вновь, и они воплотились бы, если бы не вы, безмозглые кретины, не имеющие никакого представления о Великом Обряде!
Гегель усмехнулся про себя. Любому другому такое оскорбление не сошло бы с рук — но обижаться или гневаться на выжившего из ума старика было нелепо.
— Прошу простить меня, господин Вайстор, — покаянно склонил голову Хирт. — Это моя вина. Оберштурмбаннфюрер ничего не знал об Обряде…
— Зачем же вы тогда его сюда притащили? — подозрительно осведомился Вилигут.
— Я хотел продемонстрировать ему, с какими силами имеет дело наше Общество, — продолжал каяться Хирт. — Видите ли, господин Вайстор, задание, полученное оберштурмбаннфюрером, имеет непосредственное отношение к нашим изысканиям…
— И что с того? — громыхнул седовласый.
— Я полагал, что если господин Гегель своими глазами увидит нисхождение теней, это изменит его отношение к «Аненербе»…
Хирт замолчал, глядя в пол. Карл Мария Вилигут тяжело дышал, крылья его массивного носа широко раздувались.
— Проваливайте оба! — заорал он, наконец. — Жалкие профаны! В следующий раз я прикажу Гансу стрелять в каждого, кто посмеет приблизиться к Черной Лестнице! Прочь с глаз моих, недоумки!
Он запрокинул голову и уставился на медленно таявшее под куполом темное облачко.
— Пойдемте, — потянул Гегеля за рукав Хирт. — Нам лучше покинуть подземелье.
Гегель не стал спорить.
Обратный путь проходил в молчании, хотя теперь необходимости соблюдать тишину уже не было.
— Я полагал, старик давно ушел на покой, — заговорил Гегель, когда они добрались до середины лестницы. Хирт кашлянул.
— Его вернули. Речь не об официальном восстановлении в звании, как вы понимаете. Но Вайстору позволили работать по… некробиотической тематике.
— Вызывать духов? — хмыкнул Гегель.
— Это не спиритизм, — возразил Хирт. — Он занимается настоящим воскрешением. Тем, про которое сказано в Писании.
Голос его звучал сдавленно — видимо, нетренированному доктору было сложно одновременно говорить и подниматься по крутой лестнице.
— Вы хотите сказать, что все эти кости…
— Конечно! Это останки воинов-херусков, победителей римлян, раскопанные Вайстором в Тевтобургском лесу и в Шварцвальде. Великий Обряд должен был воссоединить тела и души погибших героев.
— И мы все испортили? — с иронией спросил Эрвин. — Теперь я понимаю, почему старик так разбушевался…
Хирт, поднимавшийся по ступеням впереди него, остановился так внезапно, что Гегель едва не врезался ему в спину.
— По правде говоря, — пробормотал он, отдышавшись, — у Вайстора могло бы не получиться и без нашего вмешательства. Великий Обряд — страшно сложная процедура. Вайстор работает над ней уже второй год…
— И как успехи?
Хирт засопел.
— Понимаю, оберштурмбаннфюрер, вы скептически относитесь к возможности воскрешения давно умерших героев… Но если я докажу вам, что это не выдумка?
Гегель пожал плечами.
— Попробуйте. Правда, я все равно не понимаю, какое отношение это имеет к русскому ученому из Ленинграда.
— Все в мире взаимосвязано, — глубокомысленно изрек Хирт. — За несколько дней до войны русские вскрыли могилу Тамерлана в Самарканде. Слышали об этом?
— Нет, — покачал головой Гегель. — Я не слишком интересуюсь археологией.
— Напрасно. Существует легенда о том, что могилу Тамерлана трогать нельзя — иначе, мол, начнется большая война. Но русские со своим коммунистическим материализмом, конечно же, не поверили в эту легенду. В результате у них появилась прекрасная возможность убедиться, что не все в мире можно объяснить марксистской теорией…
— Только не говорите мне, что фюрер отдал приказ о наступлении из-за того, что был потревожен прах Тамерлана.
Хирт усмехнулся.
— Конечно же, нет! Война началась бы в любом случае, хотя совпадение, согласитесь, любопытное. Но зачем русским понадобилось вскрывать могилу Железного Хромца?
— И зачем?
— Они кое-что искали там. Еще в 1925 году один наш соотечественник, инженер, работавший по контракту с большевиками в Самарканде, проводил в мавзолее Гур-Эмир исследования магнитных полей. Он обнаружил над могилой Тамерлана возмущения магнитных линий, и предположил, что в гробнице находятся сотни килограммов металла. Однако сама гробница была не такой уж и большой. Инженер предположил, что Тамерлан похоронен в железном гробу. Но когда русские вскрыли могилу, никакого металлического саркофага там не оказалось…
Они, наконец, преодолели последние ступеньки лестницы и очутились в низком сводчатом коридоре. Хирт щелкнул зажигалкой и вынул из пристенного кольца обернутый паклей факел.
— У вас здесь нет электричества? — спросил Гегель.
— Отчего же? Просто электромагнитное излучение негативно влияет на концентрацию Од.
— Концентрацию чего?
— Од. Это невидимая жизненная энергия, разлитая в пространстве. Индуисты называют ее праной, но Вайстор полагает, что «Од» — более правильный термин. Нордический!
Хирт сделал приглашающий жест.
— Пойдемте, я покажу вам… Великий Обряд, в сущности, это концентрация силы Од и вливание ее в органические останки. Чем чище Од, тем больше вероятность того, что органика начнет восстанавливаться.
— Кости оденутся плотью?
— Мыслите верно. На этом этапе больших сложностей не возникает. Нам удалось восстановить тела трех древних германцев и одного римлянина из легиона Вара. Самая большая проблема — вернуть в ожившее тело душу. Именно над этим и бьется сейчас Вайстор.
«А он, похоже, не притворяется, — с удивлением подумал Гегель. — Искренне верит во всю эту чушь… Интересно, сколько средств выделяет на некромантские забавы рейхсфюрер?»
— Восстановленное тело может функционировать неограниченное количество времени, — продолжал, между тем, Хирт. — Оно ест, пьет, отправляет естественные надобности, реагирует на болевые раздражители, но никакого сознания в нем нет и в помине. Для того, чтобы произошло полноценное воскрешение, необходимо соединить тело с покинувшей его душой и — самое главное! — удержать ее там.
Он остановился перед массивной дверью из черного дуба и принялся греметь ключами.
— Сейчас вы все увидите своими глазами, оберштурмбаннфюрер…
За дверью оказалась обычная университетская лаборатория — со стеклянными шкафчиками, металлическими столиками на колесах, вытяжными коробами и буграми зачехленных приборов. Никаких факелов на стенах здесь уже не было, и Хирту пришлось все-таки зажечь электрический свет.
— Это моя епархия, — сказал он важно. — Здесь я стараюсь методами науки улучшить результаты, полученные Вайстором.
Морщась от яркого света, Гегель вытащил из кармана темные очки и надел их.
— Глаза болят, — пояснил он Хирту. — Повредил зрение на Восточном фронте.
На Восточном фронте Гегель никогда не был — не считать же фронтом благополучную, утопающую в вишневых садах, Винницу. Надеть темные очки посоветовал ему хитрец Шелленберг.
— Доктор Хирт курирует в «Аненербе» исследования, связанные с человеческой психикой, — сказал он. — Гипноз, транс, медитации, наркотики… За самого доктора не поручусь, но знаю, что у него в штате есть пара сильных гипнотизеров. На всякий случай старайтесь не встречаться с ним взглядом, а при разговоре с глазу на глаз лучше всего нацепите темные очки.
Теперь лаборатория казалась Гегелю довольно зловещей. Хирт прошел вглубь помещения и, обернувшись, поманил оберштурмбаннфюрера за собой.
— Вот, взгляните, — он указал на накрытый зеленым армейским брезентом ящик, стоявший на металлических подпорках. — Это наш самый удачный на данный момент образец. Римский легионер эпохи Октавиана Августа. Убит при разгроме легионов Вара воинами Арминия. Останки, в довольно неплохом состоянии, были найдены в Тевтобургском лесу.
Театральным жестом Хирт скинул с ящика брезент. Гегель, ожидавший увидеть очередную кучу гниющих костей, брезгливо отстранился.
Ящик был сделан из хромированной стали. Толстый кабель в черной оплетке соединял его с негромко гудевшим трансформатором. Крышка у ящика была прозрачная, из дюймового армированного стекла.
Хирт щелкнул каким-то тумблером, и под крышкой зажегся слабый зеленоватый огонек.
— Взгляните, не бойтесь, у него довольно приличный вид.
Гегель, пересиливая себя, заглянул в ящик. Там, судя по всему, было очень холодно — на стенках блестели кристаллики льда. За стеклом лежал человек. Не скелет, как можно было предположить, а скорее замороженный труп: в короткой бороде серебрился иней, лицо застыло под тонкой корочкой льда. Одет человек был в какие-то серые лохмотья, но у левого его бока лежал небольшой круглый римский щит-парма, а по правую руку — почерневший от времени меч.
— Это наш римлянин, — с гордостью проговорил Хирт. — Не правда ли, чудесный экземпляр?
— Где это он так подмерз? — подозрительно спросил Гегель. — Тевтобургский лес все-таки не Сибирь…
Хирт довольно усмехнулся.
— Еще две недели назад он не сильно отличался от тех скелетов, что вы видели в подземелье. Разве что череп был поцелее.
— Хотите сказать, что мясо ему на кости нарастили вы? Как доктор Франкенштейн своему монстру?
Хирт кивнул.
— Именно. Сила Од соединилась с органическими останками, в результате чего произошло телесное воскрешение.
— Но почему вы запихнули его в этот ящик? Сами же говорили, что воскрешенные ведут себя, как люди — едят, пьют…
— Не как люди, — перебил Гегеля доктор. — Скорее, как растения. Едят, если им положить в рот пережеванную пищу. Пьют, если поить их из трубки. Но этот… этому нам удалось вернуть душу.
— Неужели? — вежливо удивился Гегель.
— Да, Вайстор сумел! К сожалению, вернуть душу оказалось легче, чем удержать ее в теле. Как только две субстанции соединились, началось стремительное разложение оживленной силой Од плоти. Чтобы сохранить тело, я был вынужден заморозить этого прекрасного легионера.
Некоторое время Гегель с интересом всматривался в ящик.
— А как вы поняли, что душа вернулась в тело?
— Ну, это было очевидно. Взгляд стал осмысленным, затем он заговорил…
— По-немецки?
Хирт посмотрел на него укоризненно.
— На латыни, естественно. Однако очень скоро ему стало плохо, поэтому эксперимент пришлось прервать.
Гегель постучал по стеклу согнутым пальцем и отошел от ящика.
— Какая жалость, что этот эксперимент нельзя повторить, — сказал он. — Впрочем, я все равно не вижу, чем этот достойный сын Рима мог бы помочь моим поискам.
Хирт пожал плечами.
— Вы правы, оберштурмбаннфюрер. Ничем. Но зато вы могли бы изменить свое отношение к «Аненербе».
— И что бы это мне дало?
— Без «Аненербе» у вас не получится ни-че-го, оберштурмбаннфюрер. Мы занимаемся поисками уже много лет, а потому знаем об этих удивительных предметах гораздо больше, чем любая другая организация на земле.
— Ну так поделитесь со мной своими знаниями, черт возьми! Для того я сюда и приехал.
Хирт покачал головой.
— Вы не понимаете. «Общество изучения наследия предков» не контрразведка и не партийная канцелярия. Мы не предоставляем информацию по первому требованию или по запросу. Даже если бы нас попросил сам фюрер.
— Даже так? — прищурился Гегель.
Хирт ничуть не смутился.
— Наши знания — это мощное оружие, — тихо сказал он. — Оружие обоюдоострое, которое может принести пользу, а может — великий вред. Я бы не хотел бы причинить вред, оберштурмбаннфюрер.
Гегель помолчал. Прошелся вдоль стеллажей со стеклянными колбами, остановился у одной из них и долго стоял, рассматривая человеческий эмбрион, помещенный в формалиновый раствор.
— Вас надо понимать так, доктор, — произнес он, наконец, — что никаких сведений о ленинградском ученом и его артефакте вы мне не дадите?
Хирт с виноватой улыбкой развел руками.
— Увы…
Оберштурмбаннфюрер Гегель кивнул. Чуть помедлил, а потом взял со стеллажа колбу с эмбрионом.
— Вот что, доктор. У меня чертовски мало времени. Я еще на вокзале сообщил вам, что именно мне от вас нужно. Вместо этого вы водите меня по каким-то подземельям, показываете выжившего из ума Вилигута, рассказываете сказки о воскрешенных мертвецах, а в качестве решающего довода демонстрируете замороженного покойника. Я не ученый и не мистик, доктор. Я офицер Главного управления имперской безопасности. То, что мне нужно узнать, я узнаю в любом случае. У вас есть выбор — рассказать мне все, что вы знаете о русском археологе и его предмете добровольно или сделать это по принуждению. Поверьте, я умею быть убедителен.
— Вы мне угрожаете, оберштурмбаннфюрер? — голос Хирта едва заметно дрогнул. — Вряд ли вы добьетесь своей цели, действуя грубой силой…
— Неужто? — спросил Гегель. — Мое дело предупредить.
С этими словами он уронил колбу на пол и тщательно растоптал эмбрион начищенным до блеска сапогом.
— Понятия не имею о ценности данного экземпляра, и потому буду, любезный доктор, без разбора уничтожать все, что увижу в лаборатории — до тех пор, пока вы от всей души не пожелаете ответить на мои вопросы.
Хирт побледнел, на лбу его проступили крупные капли пота. Гегель, напротив, чувствовал себя превосходно — наконец-то он дал волю давно копившемуся гневу, который он испытывал по отношению к этому напыщенному болвану.
— Ну так как, доктор? — оберштурмбаннфюрер рассеянно взял с полки еще одну колбу. — Вы по-прежнему считаете, что я недостоин быть посвященным в ваши тайны?
— Вы ошибаетесь! — выкрикнул Хирт. — Если бы вы были недостойным, я не отвел бы вас в Храм и не показал Великого Обряда! Дело совсем в другом! Вы не понимаете того, что видите, а не понимаете потому, что не верите!
Звон бьющегося стекла заставил его умолкнуть на полуслове. Хирт попытался было поймать взгляд контрразведчика, но темные очки защищали Гегеля не хуже рыцарского шлема.
— Разумеется, верю, — мягко сказал Эрвин. — Верю в то, что вижу. А вижу я следующее: вы со своим сумасшедшим Вайстором отлично тратите на совершенно безумные проекты реальные, живые деньги. Деньги германской нации. И не в мирное время, заметьте, а в тяжелую для Рейха годину, когда на счету каждый пфенниг. А это пахнет саботажем, мой дорогой доктор. В лучшем случае.
— Рейхсфюрер не позволит… — начал Хирт, но Гегель поднял палец, и доктор замолчал.
— Что вы скажете, если РСХА начнет проверку деятельности Аненербе? Обычную, бухгалтерскую, у нас ведь тоже есть бухгалтеры. Как насчет небольшого аудита, а, доктор? Я вполне могу вам это устроить. И устрою, клянусь Богом!
— Делайте, что хотите, — сказал Хирт безучастно. — Вы меня не слышите. Я не отказываюсь выполнить вашу просьбу, я просто не могу это сделать, потому что вы не готовы поверить…
— Экий же вы зануда, доктор, — вздохнул Гегель, подошел к стальному ящику и приготовился вырвать из трансформатора кабель.
— Не смейте!
Крик Хирта был похож на визг раненого зайца.
— Это уникальный экземпляр! Вы не можете погубить его!
— Это почему же? Вы же сами сказали — «делайте, что хотите».
Оберштурмбаннфюрер рванул кабель на себя. Заискрило, пахнуло паленой резиной. Трансформатор взвыл на низкой ноте и вдруг заглох.
— Крышка как открывается? — буднично спросил Гегель.
Хирт был похож на соляной столб. Ждать от него вразумительного ответа явно не приходилось.
Оберштурмбаннфюрер обошел ящик, приглядываясь. Крышка откидывалась двумя мощными пружинами, для чего следовало отжать вверх два стальных рычажка. Гегель примерился и положил руки на рычаги.
— Ну, доктор? — спросил он, оглянувшись через плечо. — Не передумали?
— Пожалуйста, — умоляюще прошептал Хирт. — Не делайте этого!
Гегель щелкнул рычажками.
Стеклянная крышка откинулась.
Контрразведчик физически ощутил ползущий изнутри холод. Раздалось неприятное шипение — изморозь, что покрывала внутренние стенки ящика, таяла на глазах. Седая борода легионера почернела за несколько мгновений.
«Сколько же там было градусов?» — подумал Гегель, но доктора спрашивать не стал.
— Что вы наделали, — тихо пробормотал Хирт. — Столько трудов, столько трудов…
— Сами виноваты, доктор. Надо быть посговорчивей.
Эрвин не мог оторвать взгляда от римлянина. Тот оттаивал так стремительно, будто жарился на горячей сковороде. Преодолевая отвращение, Гегель сунул в ящик руку и вздрогнул — его металлические стенки действительно излучали тепло.
— Вы включили аварийную систему разморозки, — безучастно сообщил Хирт. — Теперь процесс пойдет очень быстро.
— Надеюсь, этот древний итальянец действительно для вас что-то значил, — сказал Гегель. — Ненавижу тратить силы впустую.
— Хорошо, — Хирт опустил голову, ссутулил плечи и, спотыкаясь, словно незрячий, пошел к стоявшему у стены креслу. — Считайте, вы своего добились. Я расскажу вам все, что вы хотели узнать.
— Вот это другой разговор, доктор. Я внимательно вас слушаю…
Странный звук, раздавшийся за спиной Гегеля, заставил его обернуться.
Легионер смотрел на него широко открытыми глазами.
— Черт, — пробормотал Гегель. — Как это возможно?
Римлянин, в котором минуту назад жизни было не больше, чем в куске замороженной трески, пытался сесть в своем ящике. Руки с черными потрескавшимися ногтями хватались за стальные стенки.
Глаза, в которых не было радужки — одни огромные расширенные зрачки — с безумной тоской смотрели на оберштурмбаннфюрера.
— In Silva Nigra, — проговорил хриплый, надтреснутый голос. — In sacra Silva Nigra[126]…
— Он живой? — крикнул Гегель.
Хирт часто закивал головой.
— Я же говорил вам — это самый удачный наш экземпляр. Ожившее и одушевленное тело… Конечно же, он живой…
— Заперты, — бормотал между тем человек в ящике, — заперты лесами и болотами, попавшие в западню… они были перебиты теми, кого прежде убивали, как скот, так что жизнь их и смерть зависели от гнева или от сострадания варваров…
— Он рассказывает о гибели своего легиона, — пояснил Хирт. — Римляне попали в засаду…
— Я учился в университете и знаю латынь, — перебил его Гегель.
— Посреди поля белели скелеты, где одинокие, где наваленные грудами, смотря по тому, бежали ли воины, или оказывали сопротивление… были здесь и обломки оружия, и конские кости, и человеческие черепа, пригвожденные к древесным стволам… Стояли жертвенники, у которых варвары принесли в жертву трибунов и центурионов первых центурий…
— Что случилось с тобой? — крикнул Хирт по-латыни. — Что случилось с тобой, легионер?
Римлянин продолжал вылезать из ящика, но это получалось у него плохо — мышцы не слушались, руки беспомощно скользили по гладкому металлу. Но он по-прежнему не отрывал взгляда от Гегеля и продолжал монотонно бубнить:
— Вар и его полководцы приняли печальное, но продиктованное необходимостью решение заколоться собственными мечами из страха перед тем, что их живыми возьмут в плен или что они погибнут от руки ненавистных врагов… Когда это стало известно, то все перестали обороняться, даже те, кто еще имел для этого достаточно сил. Одни последовали примеру своего вождя, а другие, бросив свое оружие, дали себя убить первому попавшемуся врагу, так как никто, даже если бы он этого хотел, не мог подумать о бегстве…
Рука его подогнулась и он тяжело упал в ящик, стукнувшись затылком о металл.
— Имя! — заорал Хирт, подскакивая к ящику. — Твое имя, легионер!
— Мое имя Виктор, — глухо донеслось из ящика. — Виктор… Меня убили на жертвеннике. Принесли в жертву. Я не хотел умирать…
— Проклятье! — Хирт в ярости ударил кулаком по стенке ящика. — Вы все испортили, Гегель!
Оберштурмбаннфюрер подошел и заглянул в ящик. С лицом римлянина происходили странные вещи. Оно растекалось на глазах, как будто бы плавился лед. Дернулась и отвисла челюсть, демонстрируя почерневшие зубы. Из легких легионера вырвалось странное шипение. Пальцы, только что мертвой хваткой вцепившиеся в край ящика, безвольно разжались — белые кости проткнули расползавшуюся, как гнилое тряпье, кожу.
— Он уходит! — прыгающим голосом проговорил Хирт. — Уходит! Это вы во всем виноваты!
Гегель не ответил. Он стоял и смотрел, как тело легионера Виктора превращается в бесформенную кучу стремительно разлагающейся плоти.
— Лев Николаевич, вы должны остановить войну.
Кто-то огромный и невидимый шептал эти слова на ухо Гумилеву. Темное облако, из которого исходил шепот, пронизывали багровые прожилки, похожие на вены с огненной кровью.
Гумилев шагнул в это облако, ожидая, что сейчас его лицо обожгут пылающие нити, но за клубящейся завесой была только пустота. Он почувствовал, что проваливается в бездонную пропасть, дернулся… и проснулся.
Фосфоресцирующие стрелки часов показывали половину четвертого утра. На улице было еще темно, но небесная ладья солнечного бога Ра уже взмывала в небо над Уралом. В Норильсклаге начинался очередной рабочий день. «Как там Томаш?» — некстати подумал Лев, и понял, что больше уже не заснет.
Последние две недели он пытался возвести стену между своей нынешней жизнью и недавними, столь свежими лагерными воспоминаниями, и порой ему казалось, что это удается. Однако три года, проведенные в лагере, были слишком тяжелым грузом, чтобы сбросить его с плеч в одно мгновение. Даже если это и получилось бы, шрамы на плечах от впивавшихся в тело лямок зажили бы еще не скоро.
Лагерь в его голове был как подкожный нарыв: незаметный для окружающих, он постоянно ныл, болел, а еще невыносимо чесался, так что хотелось уже разодрать его, а лучше — вырезать остро отточенным скальпелем.
Жаркий, прогретый солнцем июль не мог растопить темный кусок льда, вмороженный в сердце жестокими метелями Таймыра. Когда зиму за зимой ты живешь там, где минус шестьдесят, в ласковое лето и васильковые поля над сонной рекой верится с трудом.
Если бы Гумилев попал в любимую им среднеазиатскую пустыню с резкими перепадами между дневным зноем и ночным холодком, шок был бы не так велик. Но тут, в разомлевшем от июльской жары Подмосковье, можно было выйти ночью на террасу в одних трусах — и долго стоять, ощущая голой кожей теплый ветерок. И чувствовать себя сбежавшим из замерзшего ада грешником. Кого там Данте помещал в последний круг своей преисподней, в ледяное озеро Коцит? Предателей?
Он, Лев Гумилев, вроде бы никого не предал. Ему предложили свободу, не требуя ничего взамен — и он согласился. А кто бы отказался на его месте?
И все же покоя в душе не было. «Не требуя ничего взамен» — лукавство, самообман. «Вы должны остановить войну, Лев Николаевич» — вот что от него потребовали, и вот на что он ответил согласием, хотя и знал, что это невозможно. «Вы должны поднять гору Эверест!» «Вы должны превратиться в голубя и взлететь на колокольню Ивана Великого!» Есть, товарищ капитан! Разрешите выполнять, товарищ капитан?
Впрочем, товарищ капитан и сам не знал, каким образом бывший ЗК Норильсклага будет выполнять поставленную перед ним задачу. Всю дорогу до Москвы Лев пытался разговорить его, но капитан Шибанов лишь отшучивался и переводил беседу на другую тему. На аэродроме они расстались: Шибанов сдал Льва низенькому полному кавказцу, потевшему в мешковатом траурного цвета костюме, сел на мотоцикл и укатил, обдав на прощанье синим бензиновым выхлопом. Кавказец Льву представляться не стал, молча махнул пухлой ладонью в сторону автомобиля — садись, мол.
В недрах черного ЗИС-101 со шторками на окнах пахло табаком и офицерским одеколоном. С обоих боков Льва стиснули молчаливые мужики в штатском, но с лицами прапорщиков. Обстановка явно не располагала к разговорам, и Гумилев счел за лучшее воздержаться от вопросов.
Ехали долго. У Льва затекли зажатые штатскими руки. Наконец, машина остановилась, и траурный кавказец, сидевший впереди, обернулся к Гумилеву.
— Сейчас с тобой говорить будут, — сказал он с сильным акцентом. — Отвечай четко, только по делу и только правду. Если будешь юлить…
Он скорчил брезгливую гримасу и замолчал. Прапорщики синхронно открыли дверцы и вылезли из машины. В салоне ЗИСа сразу стало просторно.
Гумилева привезли на какую-то дачу. Высокие сосны качались в неправдоподобно голубом небе — он уже и забыл, что у неба бывает такой цвет. В траве стрекотали кузнечики, в кустах тенькали жизнерадостные пичужки. Сама дача была двухэтажной, в псевдоклассическом стиле, с тяжелым фронтоном и узкими, похожими на бойницы окнами. К дому вела посыпанная крупным гравием дорожка. Кавказец, на ходу снимая брезгливо-высокомерную маску и быстро натягивая почтительно-угодливую, мелкими шажками засеменил по ней к дверям. Льву он напоминал похоронного агента из прошлых времен.
— Пошел, — равнодушно сказал Гумилеву один из прапорщиков.
На крыльце показался человек — плотный, с крупной головой с большими залысинами, в круглых очках на хищном мясистом носу. Лев узнал его сразу же — это был Лаврентий Павлович Берия, нарком внутренних дел. «Похоронный агент» подскочил, начал что-то объяснять — Берия отстранил его ленивым жестом руки.
Гумилев шел к нему навстречу, с интересом разглядывая сильное, похожее на римские скульптурные портреты времен Империи, лицо. Не дойдя пяти шагов, он остановился и по лагерной привычке убрал руки за спину.
— Гумилев? — спросил Берия.
— Так точно, товарищ… — тут Лев запнулся, потому что ЗК не имел права произносить это слово. С другой стороны, обращаться к Берия «гражданин начальник» тоже было довольно глупо. В конце концов, решив, что с сегодняшнего утра он уже свободный человек, Лев продолжил:
— Товарищ народный комиссар внутренних дел.
Берия усмехнулся, оценив происходившую в собеседнике внутреннюю борьбу.
— Это хорошо.
Непонятно только, что хорошо. Что Гумилев? Что не побоялся и назвал его «товарищем»?
— Знаешь, зачем тебя из лагеря вытащили?
Опять ловушка. Что тут ответишь? «Никак нет?» Ну и отправляйся обратно. «Так точно!» Ну, доложи, в таком случае.
— В общих чертах, товарищ народный комиссар внутренних дел.
Берия сморщился, а похоронный агент сделал страшные глаза. Видимо, именно это он и имел в виду, когда предупреждал, чтобы Гумилев не смел юлить.
Лев решил исправить ошибку.
— Товарищ капитан сказал, что я должен остановить войну. Но не уточнил, каким образом.
Берия расхохотался.
— А ты ждал, что он тебе тут же все расскажет? Артист!
Гумилев терпеливо ждал, когда иссякнет приступ начальственного веселья. Берия отсмеялся, снял очки, протер их мягкой тряпочкой и водрузил назад.
— Ты знаешь что-нибудь о предметах, изображающих различных зверей? Предметах, изготовленных из металла, похожего на серебро?
К такому вопросу Лев был готов.
— Я нашел один такой предмет в Туркестане. Это была фигурка попугая.
Глаза-маслины за круглыми стеклышками цепко прищурились.
— У него были какие-нибудь особые свойства, у этого попугая?
— Да, товарищ народный комиссар. Когда я носил его с собой, я мог понимать любые языки и свободно говорил на них.
— Где он сейчас?
— Не знаю. Его отобрали у меня при аресте. Это было семь лет назад.
Берия опять досадливо поморщился.
— Что ты знаешь о других похожих предметах?
— Ничего, товарищ народный комиссар.
— Ничего?
В вопросе явно слышалась угроза. Лев понял, что вновь допустил ошибку.
— Почти ничего. Я, конечно, заинтересовался свойствами предмета и стал искать в источниках сведения о подобных артефактах. Кое-что я нашел, но это легенды… сказки.
— Что за легенды? — Берия смотрел на него, не отрываясь.
— У меркитов… это такой народ монгольского корня… есть легенда, что Чингисхану помогал Железный Волк, зашитый в подкладку его шапки. Якобы этот Волк делал своего хозяина непобедимым в бою. Но меркиты ненавидят Чингисхана, ведь он истребил их племя почти до последнего человека. Может быть, это просто попытка оправдать собственное поражение…
— Если бы он действительно истребил их до последнего человека, — в голосе Берия появилась непонятная задумчивость, — то сказки рассказывать было бы некому.
— Кое-кто все же уцелел. Потомки меркитов смешались с калмыками…
— С калмыками? — взгляд наркома стал жестким. — Ты ничего не путаешь?
— Тотемное животное калмыков — волк, — ответил Гумилев. — Но два клана, ведущие свое происхождение от меркитов, никогда не поклонялись волку.
— И где сейчас этот Железный Волк?
— Видимо, похоронен вместе с Чингисханом. Гробницу ищут много веков, но она слишком хорошо спрятана. Говорят, Чингисхан приказал убить всех, кто строил усыпальницу, а саму ее повелел засыпать землей. Потом специальный отряд воинов порубил и заколол тех, кто расправился со строителями. Третий отряд расстрелял мечников из луков. Лучников отравили на обратном пути. Что случилось с отравителями, не знает никто; тайна могилы Чингисхана скрыта надежно.
Берия одобрительно покивал.
— Предусмотрительный был человек. Это все, что тебе удалось узнать?
— Нет, — поколебавшись, ответил Лев. — Я нашел упоминания о существовании древнего манускрипта, озаглавленного «О владельцах артефакций и Царстве Божием», авторство которого приписывают чуть ли не Блаженному Августину. В этом трактате почти наверняка имеются истории о волшебных предметах. К сожалению, он недоступен, так как хранится в библиотеке Ватикана.
— Точно больше ничего не можешь мне рассказать? — прищурился Берия. — А про карту?
— Карту, которую я нашел вместе с попугаем? Она была зашифрована, и я не смог подобрать ключа к тайнописи.
Нарком презрительно фыркнул.
— Но хоть какое место было изображено на этой карте, ты понял?
Гумилев внезапно обнаружил, что вспотел — не от жары, в тени сосен было прохладно — а от физического ощущения жестокой силы, исходившей от собеседника.
— Мне кажется, это было Закавказье. Южный берег Каспия, Арарат, возможно, северный Иран.
Где-то в глубине дома зазвонил телефон.
— Ладно, — сказал нарком, поворачиваясь к похоронному агенту. — Рафаэль, отвезешь товарища Гумилева на базу. Выдать ему одежду и накормить.
И, не дожидаясь ответа, исчез в дверях.
— Пойдемте, Лев Николаевич, — перемена в поведении похоронного агента была поразительной. Он стал улыбчив, любезен и доброжелателен. — Сейчас я отвезу вас в одно чудесное местечко.
Дальше ехали уже без прапорщиков, которых агент отпустил слабым движением руки. Доверие к Гумилеву возросло настолько, что были подняты шторки на окнах машины, и Лев смог полюбоваться пролетающими за стеклом пейзажами. Лес, речка, распаханное поле, снова лес, пологие, поросшие люпином холмы, блестящая гладь озера, полуразрушенная церквушка, покосившиеся заборы, старые, вросшие в землю домики… ЗИС проехал по раздолбанному бомбежкой, но починенному на скорую руку мосту — под колесами грохотали плохо закрепленные доски. Кроме этого моста, ни одного знака, свидетельствующего о том, что страна ведет тяжелейшую, смертельную войну, Гумилев не увидел.
С бетонки свернули на уходящую в поля грунтовку. Грунтовка нырнула в лес, попетляла между поросшими ельником холмами, и, наконец, уперлась в крашенные зеленой краской ворота с большими красными звездами.
Шофер дал гудок. Появился красноармеец с винтовкой, подошел к машине, отдал честь. Внимательно изучил протянутые документы, заглянул в салон и долго рассматривал Гумилева. Потом широко улыбнулся и снова козырнул.
— Проезжайте, товарищ полковник!
«Кто ж тут из нас полковник?» — подумал Лев. Сам он был, что называется, «рядовой необученный». Шофер вряд ли тянул выше сержанта. Оставался только похоронный агент, которого Берия назвал Рафаэлем.
Ворота раскрылись, и ЗИС медленно вкатился на территорию базы.
Официально база именовалась «С-212». Буква «С» означала «специальная», однако весь личный состав называл базу не иначе, как «Синица» или «Синичка». Здесь действительно было много этих птах, они весело сновали по кустам и то и дело задорно перекликались друг с другом: «ци-фи», «ци-ци-фи». Пара синиц обитала неподалеку от домика, в котором поселили Гумилева. По утрам они слетали к открытой форточке и деловито стучали клювиками по фанерной дощечке кормушки. Это была придумка Василия: по вечерам он крошил туда столовский хлеб, не доеденный за ужином. В комнату птицы не залетали — боялись, но по карнизу расхаживали, как по тротуару. Василий предполагал, что это муж и жена, и называл их Иван и Марья.
Когда Гумилев, разомлевший от сытного ужина (щи с косточкой, гречневая каша с луком, компот — последний раз он ел так три года назад), получил у лысого каптенармуса комплект новенькой военной формы и яловые сапоги и перешагнул порог своего нового жилища, ему показалось, что он попал в сказку. Домик был одноэтажный, на четыре комнаты, с большой открытой террасой, откуда открывался вид на тихую реку, над которой нависали купы плакучих ив. Комнаты были одинаковые, в каждой стояли четыре панцирные кровати, четыре же прикроватные тумбочки и один платяной шкаф. Умывальники находились во дворе, под раскидистой липой. Восемь «мойдодыров» над жестяными раковинами, при каждом — брусок хозяйственного мыла и кусок пемзы.
Меньше всего это было похоже на казарму, да и вообще на военный объект — скорее, на бывший пионерлагерь, приспособленный для нужд армии.
На базе были и настоящие казармы, но они располагались с другой стороны от дороги, ближе к лесу. Там же находилось и стрельбище, откуда постоянно доносились выстрелы. А здесь, у реки, атмосфера была какой-то вызывающе штатской — как будто ЗК Гумилева вывезли за город для поправки здоровья. Кормили на убой, спать давали сколько хочешь (ужин в восемь, завтрак в семь — одиннадцать часов можно дрыхнуть), литературу, список которой он, осмелев, передал коменданту, привезли к вечеру следующего дня — все книги были со штемпелем «Библиотека им. В. И. Ленина». В домике, рассчитанном на шестнадцать человек, они жили вдвоем — Лев да Василий, которого привезли за два дня до него. Василий был мужик хитрющий, из тех, что не пропадут нигде — ни на фронте, ни на зоне. Среднего роста, жилистый, ухватистый, со смеющимися зелеными глазами на обманчиво простоватом лице.
Ко Льву он сразу же проникся симпатией, а когда увидел стопку библиотечных книг — то еще и уважением. То, что Гумилева привезли сюда прямо из лагеря, Василия явно не смущало — мало ли что может случиться с человеком по жизни.
— Слышь, Николаич, — сказал он Льву в первый же день знакомства, — у меня подход простой — главное, чтоб человек не был гнида. Я вижу, ты там с блатными пообтесался, ухваточки кой-какие от них перенял, но это все пустое. У нас на фронте тоже таких хватало с присыпочкой. Другое важно: что у тебя внутри. А внутри ты путевый мужик, я чую.
Разговор, разумеется, происходил не за чашкой чая — по случаю прибытия нового жильца Василий выставил литровую бутыль мутноватого картофельного самогона. Закусывали салом и огурцами. На вопрос — откуда такая роскошь? — Василий неопределенно махнул рукой.
— Там, за рекой, бабка одна гонит.
— И кабанчика держит? — подмигнул Лев.
— Нет, сало я у повара в карты выиграл…
Посидели душевно. Василий рассказывал про фронт, про то, как гибли один за другим батальоны на Ржевском выступе, как, захлебываясь в собственной крови, стояла до последнего наша пехота, по которой прямой наводкой лупила немецкая артиллерия… Льву про лагерь говорить не хотелось, и он отвечал рассказами из древней и средневековой истории — про подвиг трехсот спартанцев у Фермопил, про то, как двести всадников Кортеса разметали стотысячную толпу ацтекских воинов при Отумбе, про истребление цвета французского рыцарства в битве у Креси. Василий слушал, не перебивая, цокал языком, глядел уважительно.
— Да, умели воевать деды, — сказал он, когда Лев дошел до подвига батареи Раевского в Бородинском сражении. — И сейчас есть не хуже — взять хотя бы нашего взводного, Витю Хвастова. Ранили его, а патроны у него кончились. Так он десяток фрицев положил — штыком и голыми руками. Они его издали расстреляли, из шмайсеров…
— Как монголы Евпатия Коловрата, — пробормотал Лев. — Это у нас такой богатырь был на Руси, в одиночку против целого войска бился. Тогда монголы камнеметные машины выкатили, и огромными глыбами его забросали…
— Вот! — Василий разлил остатки самогона по стаканам, смел со стола щетинистые шкурки от сала и со вздохом вытащил откуда-то припрятанный огурец. — Я и говорю, Николаич — есть что-то в нашем народе, чего ни в каких других народах нету. Ну, может, у спартанцев твоих еще было, и все. У фрицев, конечно, техника и умение — этого не отнять. Но вот хрен тебе они нас одолеют! Кишка тонка!
— Спорить не буду, — сказал Гумилев, чувствуя, что язык уже не слушается его. — Русский народ… он сейчас не в той фазе… чтобы его победить… Пассионарное напряжение…
— О, Николаич! — Василий разломил огурец и протянул ему половину. — Ты закусывай лучше. А то сейчас у нас разговор начинается уже не про историю, а про электрику.
Лев попытался собраться с мыслями — получалось плохо. После трех лет вынужденной трезвости (не считать же чифирь алкоголем) пол-литра самогонки подействовали на него, как прямой хук в челюсть. Перед глазами все плыло.
— Я тебе потом объясню, — выдавил он, наконец. — Фаза… это не электрика… потом, ладно?
И, как сидел, навзничь опрокинулся на кровать, не выпустив из руки половинку огурца.
Беззаботная жизнь, впрочем, продолжалась недолго. Как-то утром, вернувшись из столовой, Лев с Василием обнаружили у себя в домике новых жильцов.
На террасе ожесточенно терла шваброй пол совсем молоденькая девочка в гимнастерке. Увидев подходивших к дому мужчин, она выпрямилась и оперлась на швабру, как Афина Паллада — на копье.
— Безобразие какое! — набросилась она почему-то на Льва. — Живете здесь вдвоем, а грязь развели такую, словно целый полк квартировал! Неужели так сложно раз в день подмести пол?
Гумилев растерянно посмотрел на Василия. Того напор девчушки явно привел в восторг.
— Ты кто такая будешь, пигалица? — спросил он, молодецки подкручивая ус. — И откуда ты такая строгая взялась?
— Я Катя Серебрякова, — не сбавляя оборотов, представилась пигалица. — Сержант медслужбы. А вам, товарищ Теркин, должно быть стыдно! Вы же опытный солдат, могли бы организовать быт получше. И себе, и товарищу Гумилеву!
— Опа, — сказал Василий, — опа, Америка-Европа! Смотри-ка, Николаич, она про нас все знает!
Он склонил голову, будто признавая превосходство сержанта медслужбы, и медленно пошел на нее, как бык на тореадора. На свежевымытых ступеньках террасы он поскользнулся и едва удержал равновесие. Серебрякова захихикала.
— А ведь и впрямь чисто! — удивился Василий. — Хотел я, между делом, швабру у тебя отобрать да по…
Катя перестала смеяться и уперла руки в бока.
— Продолжайте, товарищ старшина. «Да по…» — что же дальше?
— Да показать, как полы моют! — простецки улыбнулся Теркин. — Но вижу, ты и сама хорошо справляешься. Пойдем, Николаич, пока нас тут к какой-нибудь работе не припахали…
— Идите-идите, — напутствовала их пигалица, — смотрите, ноги вытирайте как следует!
— Ну, все, — вздохнул Василий, открывая дверь, — правильно на флоте говорят: баба на корабле — жди беды…
Он шагнул за порог и остановился, как вкопанный. Лев, заглянувший Василию через плечо, почувствовал, что у него отвисает челюсть.
На кровати у стены лежал, закинув ноги на тумбочку, капитан госбезопасности Александр Шибанов собственной персоной. В руках капитан держал синенький томик Пушкина.
— Здорово, орлы, — сказал он, откладывая книгу и садясь на кровати — панцирная сетка застонала под тяжестью его могучего тела. — С Серебряковой уже познакомились?
— Так точно, — отрапортовал Теркин. — Провели, так сказать, беседу…
— Значит, так, — взглядом, которым наградил Василия капитан, можно было заколачивать бетонные сваи, — балагурить разрешаю, обижать чтобы — ни-ни. За обиду спрошу сам, лично и по всей строгости.
— Да какие из нас обидчики, — хмыкнул Теркин, — нас самих любой шкет обидит.
Капитан предпочел пропустить его иронию мимо ушей. На лице его появилась знакомая Гумилеву золотозубая улыбка.
— Ну что, бойцы, — сказал он, подходя и протягивая Василию широкую ладонь. — Будем работать вместе, вот так причудливо тасуется колода[127]…
Лейтенант Савенко, капитан тральщика «Стремительный», занимался скучнейшим на свете делом — сверял количество поставленных на борт бочек с мазутом и мешков с мукой с цифрами, указанными в бумагах интенданта. Интендант был маленький, круглый, похожий на сказочного Колобка — достаточно было мельком взглянуть на него, чтобы вспомнить Александра Васильевича Суворова, говаривавшего, что любого интенданта после года службы можно смело вешать. Савенко был уверен, что этот штабной Колобок непременно попытается его обжулить, поэтому к рутинному делу приема груза на борт относился чрезвычайно придирчиво. На пристани стояли огромные весы, матросы Журов и Мелихов, кряхтя, взваливали на них шестипудовые мешки с мукой, а боцман Тимофеев, щелкая гирьками, проверял, нет ли недостачи. Каждый раз, заслышав металлический стук гирек, интендант морщился, словно от зубной боли.
— Слушай, лейтенант, тебе что, времени девать некуда? — спросил он, когда боцман взвесил двадцать четвертый мешок. Пока что недовеса, к большому удивлению Савенко, не обнаруживалось. — Вот я же знаю, о чем ты думаешь — раз интендант, значит, штабная крыса, значит, недоверие ему. А у меня в Ленинграде, между прочим, сестра родная — ей из этой муки хлеб печь будут.
«Сестра у тебя там, а ты здесь, и такую харю себе отъел на казенных харчах!», — хотел сказать ему Савенко, но вместо этого отрезал:
— Порядок есть порядок. Ленина читал? Социализм — это учет.
И отвернулся, чтобы не глядеть на масляную физиономию интенданта.
По причалу шли трое. Здоровенные парни, ростом не ниже метр девяноста, в расстегнутых по случаю хорошей погоды гимнастерках, с вещмешками. Лейтенант каким-то шестым чувством угадал, что идут они не абы куда, а именно к нему, на «Стремительный».
— Палыч, — негромко окликнул он боцмана.
Тимофеев оторвал взгляд от весов и обернулся к причалу.
— Пассажиры, — определил он. — Ты же обещал с замкомфлота поговорить, Эдик.
— Я поговорил, — буркнул Савенко. Боцман был в два раза старше, и время от времени позволял себе фамильярничать. Но лейтенант на самом деле просил заместителя командующего флотилией, приходившегося ему дядей, чтобы на «Стремительный» пассажиров не направляли — всю весенне-летнюю навигацию тральщик использовался в основном для перевозки грузов. Основную часть, конечно, перевозили на баржах, но пристани Новой Ладоги не были приспособлены под погрузку тяжелых озерных барж, и их приходилось загружать на расстоянии от берега. Задыхавшемуся же в кольце блокады городу требовались хлеб и топливо — много хлеба и топлива, поэтому каждый корабль, на котором было место для полезного груза, использовался под завязку. Савенко вполне резонно опасался, что однажды это «под завязку» выйдет ему боком: он сам видел, как тральщик «Комсомолец» в похожих условиях словил волну и затонул в бухте Морье. Брать на борт эвакуированных из Ленинграда — пожалуйста, тут Савенко не возражал никогда. Сколько бы их не набивалось, перегруза все равно не выходило — люди были легкие, почти невесомые, похожие на тени. Лейтенант, успевший до войны отучиться два курса на филологическом, чувствовал себя Хароном наоборот — тот перевозил тени в страну мертвых, а он, Савенко, помогал людям вернуться в мир живых.
— Здравия желаю, товарищ лейтенант! — вскинул руку к фуражке самый рослый из троих «пассажиров». — Лейтенант Гусев, радиоразведка.
— Сердечно рад, — кисло сказал Савенко. — И что от меня нужно радиоразведке?
Лейтенант Гусев широко улыбнулся, демонстрируя великолепные белые зубы. Был он белобрыс, краснощек и чрезвычайно напоминал капитану «Стремительного» былинного Алешу Поповича.
— Я и моя группа имеем предписание контр-адмирала Смирнова немедленно переправиться в Ленинград для выполнения особо важного задания, — Гусев протянул Савенко сложенную вчетверо бумагу. — В штабе мне сказали, что первый корабль, который сегодня пойдет в Осиновец — ваш «Стремительный».
Савенко развернул бумагу и загрустил. Береговые радиоотряды подчинялись непосредственно Военному совету флота, минуя разведывательный отдел штаба флотилии. Контр-адмирал Смирнов, чья подпись красовалась внизу документа, был правой рукой вице-адмирала Трибуца — командующего Балтфлотом. Жаловаться дяде на действия контр-адмирала было, как минимум, бессмысленно, а как максимум — небезопасно.
— Вас трое? — зачем-то спросил Савенко, хотя это и так было очевидно.
— Так точно, — еще шире улыбнулся Гусев. — Младший лейтенант Бобров, сержант Круминьш. Вот наши документы, пожалуйста.
«Какой вежливый», — с неприязнью подумал Савенко. Он и сам не знал, чем вызвана эта неприязнь — то ли невозможностью сплавить радиоразведчиков на другой катер, то ли белозубостью и розовощекостью здоровяка Гусева. Документы лейтенант просмотрел очень внимательно — они, впрочем, оказались безупречны.
— Мы отшвартовываемся через час, — сказал он Гусеву. — Свободных мест на катере нет, все занято грузом, поэтому никакого комфорта не обещаю. Разместиться можете у лебедки трала. А еще не худо бы помочь в погрузке мешков, если, конечно, это не помешает выполнению особо важного задания.
Если Гусев и заметил его колкость, то виду не подал.
— Поможем, товарищи? — улыбнулся он своим спутникам. Коротко стриженый, похожий на боксера Бобров едва заметно пожал широченными плечами. Флегматичный сухопарый Круминьш согласно кивнул.
— Ага! — воскликнул боцман, щелкая гирькой. — Да тут у тебя недовесу два кило! Что ж ты мне, складская твоя душа, будешь рассказывать про то, что у тебя все точно как в аптеке и сестра в Ленинграде голодает? Эдик, два ж кило недовесу!
Интендант покрылся холодным потом.
— Не знаю! — забормотал он, подскакивая к мешку и пытаясь его приподнять. — Честное слово, не знаю, почему так вышло! Должно быть, мыши съели.
— Мыши? — спросил Савенко, холодея от внезапно подкатившей к горлу ненависти. — Мыши, которые муки поели, а потом из мешка вылезли и аккуратно его за собой завязали? А может, у этих мышей еще и погоны на плечах, а, ворюга?
Он подступил к интенданту, нашаривая на поясе пистолет. Интендант, став матово-белым, как статуи в Эрмитаже, присел на корточки и закрыл лицо руками.
— Сейчас я его грохну, — сказал Савенко, — и пусть меня потом трибунал судит. Потому что из-за таких, как он, на той стороне люди от голода умирают.
— Погоди, Эдик, — боцман обхватил его сзади за плечи, не давая вытащить пистолет. — Сейчас Журов в комендатуру сгоняет, и разберемся как следует, по закону. Пусть лучше трибунал эту гниду судит, чем тебя.
Матрос Журов, которому явно надоело ворочать тяжеленные мешки, выпрямился во фрунт, всем своим видом выражая готовность бежать за патрулем.
— Стойте, — неожиданно вмешался улыбчивый лейтенант Гусев. — Без комендатуры обойдемся.
Он обошел массивного боцмана, который по-прежнему удерживал Савенко, и склонился над трясущимся от страха интендантом. Схватил его двумя руками за отвороты кителя и рывком поднял на ноги. А потом Савенко не поверил своим глазам — ноги интенданта оторвались от причала и повисли в воздухе в полуметре от земли. Гусев держал его на вытянутых руках так, что студенистое лицо интенданта оказалось как раз напротив его лица.
— Ты, гнида, — сказал Гусев, — сейчас поедешь к себе на склад и все, что ты украл у голодающих защитников Ленинграда, вернешь незамедлительно! А еще ты напишешь бумагу, где признаешься в воровстве и вредительстве, и отдашь ее товарищу Савенко. А если ты этого не сделаешь, сволочь, то я лично переломаю тебе все ребра, понял?
— По-по-понял, — пролепетал Колобок, мелко дергая ногами.
— Тогда охладись немножко, а то ты слишком потный.
С этими словами Гусев без особого усилия швырнул интенданта с причала в воду. Раздался громкий плеск, Колобок изо всех сил заработал руками и ногами, и, поднимая тучи брызг, устремился к берегу.
— Зря ты его отпустил, лейтенант, — зло сказал Савенко. — Надо было его в комендатуру сдать.
— Тогда он не вернул бы украденного, — сверкнул улыбкой Гусев. — А так в Ленинграде смогут испечь еще несколько булок хлеба.
«Москвич, что ли?» — подумал Эдуард. В Ленинграде хлеб покупали буханками. Однако расспрашивать Гусева не стал — нужно было держать дистанцию. И так уже разведчик подверг сомнению авторитет командира Савенко, когда самолично расправился с ворюгой-интендантом.
— Ладно, — махнул рукой лейтенант, — продолжайте взвешивание. А вы, товарищи разведчики, начинайте погрузку в трюм.
В оставшихся мешках недовеса не обнаружилось — Колобок, судя по всему, рассчитывал именно на то, что весь груз сплошняком проверять не станут. Через полчаса взмыленный, но успевший переодеться в сухое интендант вновь появился на причале. В руках у него была корзинка, закрытая тканью.
— Что это? — брезгливо спросил Савенко.
— Гостинцы, — пробормотал Колобок. — Детишкам Ленинграда. Яблоки, шоколад. Ну и муки два килограмма, как договаривались…
— Никто с тобой, сука, не договаривался, — с ненавистью процедил сквозь зубы Эдуард. — Эту муку ты у детей хотел украсть. А шоколад у кого украл?
На интенданта было жалко смотреть.
— Ни у кого! — он прижал пухлые руки к груди. — На складе оставалось, неучтенка. Выписывают плиток на сто человек личного состава, а пока их сюда довезут, двадцать человек уже, считай, убили. А яблоки так вообще из собственного садика!
— Проваливай, — велел ему Савенко, забирая корзинку. — Нет, стой. Ты бумагу-то написал?
— Бумагу? — переспросил Колобок, становясь еще более несчастным. — А это обязательно?
— Обязательно, — отрезал лейтенант. — Когда вернусь, разберемся с тобой, кто ты есть — просто вор или шпион-вредитель.
Перегруженный катер тяжело тащился по Ладоге, оставляя за собой широкий белопенный след. По левому борту виднелся унылый и длинный мыс Песоцкий нос. До Осиновца оставалось еще несколько часов ходу.
— Что-то тихо сегодня, Эдик, — задумчиво проговорил боцман Тимофеев, скребя короткопалой ладонью могучий, заросший седым волосом загривок. — Выходной себе фрицы, что ли, устроили?
Савенко недовольно покосился на боцмана. Обычно пройти от Новой Ладоги до Осиновца и ни разу хотя бы не услышать приближающийся гул немецких бомберов было почти невозможно. Как правило, немцев отгоняли наши истребители, но нередки были случаи, когда «штуки»[128] прорывались сквозь их заслон и бомбили идущие через Ладогу корабли. Противный визг их сирен порой снился лейтенанту по ночам.
— Смотри, не сглазь, Палыч, — сказал он.
За «Стремительным» шли три баржи, груженные продуктами и боеприпасами. Вообще-то защита этих барж от авианалета считалась главной задачей тральщика — в случае опасности труба на баке катера начинала извергать дым, скрывавший грузовые суда от глаз летчиков. По опыту Савенко, дым помогал мало — «лаптежники» бомбили довольно кучно, так что одна или две бомбы все равно находили цель. Куда больше отпугивал фрицев крупнокалиберный пулемет, установленный на носовом мостике. Дважды Савенко приходилось вступать с немцами в настоящий морской бой — на Ладоге действовала сводная немецко-финская флотилия, в которую входили самоходные десантные паромы «Зибель», вооруженные 88-миллиметровыми пушками и скорострельными зенитными автоматами, и даже итальянские сторожевые катера. Вооруженному одним-единственным пулеметом «Стремительному» сложно было противопоставить что-то этим современным кораблям — но капитан тральщика был отчаянно храбр, а экипаж опытен и зол. Поэтому оба раза столкновение заканчивалось в его пользу.
Сейчас, когда они почти дошли до маяка Кареджи, у лейтенанта появилась надежда довести караван до Осиновца без приключений. «Если получится, — загадал он, — завтра вечером позову Танечку Кузнецову на танцы». Как и многие люди, не испытывавшие страха в бою, Савенко был чрезвычайно стеснителен и застенчив в отношениях с противоположным полом.
Офицеры берегового радиоотряда Гусев, Бобров и Круминьш сидели на отведенных им местах у лебедки трала и обедали — клали на ржаные сухари большие ломти розового, с толстыми мясными прожилками сала, и закусывали зеленым луком. В отличие от капитана и боцмана они совсем не были удивлены неожиданной пассивностью Люфтваффе. Более того, они бы искренне изумились, если бы в прозрачном небе над Ладогой появился хотя бы один немецкий самолет.
— Попасть в Ленинград трудно, — сказал им их шеф, Отто Скорцени. — Есть только два пути — по воде и по воздуху. Путь по воздуху мы отметаем сразу. Никаких регулярных рейсов, разумеется, нет, самолеты летают от случая к случаю. Кроме того, их часто сбивают. Поэтому остается вода.
Вместо указки оберштурмбаннфюрер СС Скорцени использовал английский стек. Гибкий конец стека, называемый собачниками «шлепок», прошелся по карте от восточного до западного берега Ладожского озера.
— Это обычный маршрут русских конвоев. Ваша задача — сесть на одно из малых судов, идущих в Осиновец. Впрочем, бумаги, которые подготовят для вас люди Шелленберга, помогут вам попасть на любой корабль, который вам понравится. Важно только сделать это быстро. Как правило, мы бомбим конвои постоянно, но учитывая важность вашего задания, в этот день мы сделаем русским подарок, чтобы ничто не помешало вам добраться до Ленинграда.
— А что насчет вариантов отхода? — спросил практичный Рольф.
— О том, чтобы вернуться тем же путем, можете забыть, — ответил Скорцени. — Ваша задача — найти Гумилева, если он жив, а если умер — то разыскать принадлежащие ему предметы. В этом вам поможет агент Раухер, он живет в Ленинграде с тридцать шестого года и многих там знает. Затем вы вывезете русского из города. Не буду лукавить: сделать это труднее, чем открыть изнутри банку тушенки. Единственный возможный вариант эксфильтрации — пробиться в расположение наших частей в районе Московской Дубровки. Летом прошлого года русские разведчики несколько раз в этом месте форсировали реку на лодках. И чтобы не попасть под огонь с нашей стороны, вы должны трижды передать в эфир кодовый позывной. Всего два слова — «Зигфрид возвращается».
В районе Московской Дубровки дислоцировался 20-й дивизион артиллерийско-инструментальной разведки 20-й моторизованной дивизии, занимавшийся кропотливым изучением вооруженных сил русских на правом берегу Невы. Весной именно данные, собранные разведчиками дивизиона, позволили вермахту выбить бешено сопротивлявшихся русских с крохотного плацдарма на левом берегу, получившего название «Невский пятачок». На следующий день после того, как Отто Скорцени проинструктировал своих коммандос, в штаб 20-й моторизованной дивизии прибыл оберштурмбаннфюрер СС доктор Эрвин Гегель. Он только что провел долгую и довольно нервную беседу с главнокомандующим группой армий «Север» Георгом фон Кюхлером и хотя изрядно устал, выглядел довольным. Разговор с командиром дивизии Эрихом Яшке оказался много приятнее; гость привез из Берлина настоящего ямайского рома, а генерал выложил на стол настоящий крестьянский окорок. Вечером того же дня радист штаба дивизии Гельмут Хазе получил строжайший приказ — услышав в эфире позывной «Зигфрид возвращается» немедленно доложить об этом унтер-офицеру Вальтеру Буффу. В обязанности Буффа входила корректировка артиллерийского огня батарей, стоящих в районе Синявино, но специальный приказ фельдмаршала фон Кюхлера давал ему право отдавать распоряжения всем трем артиллерийским группам, взявшим Ленинград в смертельное кольцо. Группы эти назывались «север», «юг» и «центр». Буфф был чрезвычайно польщен таким высоким доверием, не догадываясь, что фон Кюхлер категорически отказывался подписывать подобный приказ и сделал это только после угрозы доктора Гегеля немедленно связаться с фюрером и доложить ему про саботаж главнокомандующего. Той же ночью Гегель покинул Московскую Дубровку, направившись на машине в расположение штаба финской флотилии на Ладожском озере в порту Лахденпохья. С финнами, контролировавшими северный берег Ладоги, следовало договориться о том, чтобы один из их десантных катеров взял на борт трех боевых пловцов из команды Отто Скорцени.
— Ну, вот и Осиновец, — с облегчением проговорил Тимофеев. — Первый раз так идем — без сучка, без задоринки. Счастливые, видать, пассажиры сегодня у нас!
— Да, — рассеянно откликнулся Савенко. — Зря я их брать не хотел.
Стройный минарет маяка Осиновец, на семьдесят с лишним метров возвышавшийся над свинцовыми водами Ладоги, был уже совсем близко. Лейтенант хорошо видел пирс и сгрудившуюся у ограждения на берегу толпу людей — это была очередная партия эвакуируемых, тех, кому повезло вырваться из железных клещей блокады.
Тяжелые грузовые баржи шли теперь в полумиле к северу — там, в бухте Морье, землечерпалки специально углубили дно, чтобы можно было подойти к берегу.
Пока швартовались у обитого спасательными кругами причала, Савенко думал о том, что, будь его воля, он вывез бы из Ленинграда всех женщин и детей. Вообще всех. И что он, Савенко, в сущности, очень счастливый человек, потому что на войне, где принято отнимать жизни, он их, напротив, спасает.
— Спасибо, товарищ лейтенант, — сказал, подходя, улыбчивый разведчик Гусев. Бобров и Круминьш стояли чуть поодаль и внимательно рассматривали берег. — Очень нас выручили. Я непременно отмечу вашу готовность помочь в рапорте на имя контр-адмирала.
— Да ладно, — Савенко стало неудобно, и он махнул рукой. — Все же одно дело делаем.
— К сожалению, — сверкнул зубами Гусев, — мы не сможем помочь вам с разгрузкой — имеем срочное задание.
— Ничего, тут грузчики есть, — буркнул Савенко. — До свидания, товарищ лейтенант, удачи вам.
Гусев пожал ему руку (ладонь его оказалась словно вырезанной из камня), потом сделал знак своим товарищам и легко перепрыгнул на причал. Бобров и Круминьш, синхронно перемахнув через леера, последовали за ним, и тут только Савенко с запозданием понял, что за все время плавания так и не услышал от них ни одного слова. Он проследил взглядом движение пассажиров — троица, проталкиваясь через толпу бледных, вцепившихся в свои мешки эвакуированных, направлялась к дороге, ведущей к железнодорожной станции Борисова Грива. Савенко удивился — ему отчего-то казалось, что разведчики должны были свернуть к Осиновецкой военно-морской базе Балтфлота. Ну да, в подписанном контр-адмиралом Смирновым документе говорилось что-то о Ленинграде. Хотя и странно — что там делать офицерам береговой радиоразведки?
Но тут на палубу ступил серьезный, как инквизитор, старший интендант Осиновецкой базы майор Клюев с пачкой накладных в руке, и лейтенант Савенко забыл о своих странных пассажирах.
— Ты сильно рисковал, Рольф, — сказал Хаген, когда трое коммандос отошли на порядочное расстояние от маяка. — Зачем ты полез в эту историю с проворовавшимся русским интендантом?
Белобрысый Рольф жестко усмехнулся.
— Если бы там появились люди из комендатуры, у нас могли бы возникнуть проблемы. Военная полиция одинакова повсюду. Это для нашего юного капитана бумажка с подписью контр-адмирала означает, что нужно заткнуться и взять под козырек. А для какого-нибудь дуболома из комендатуры это только повод задержать подозрительных лиц до полного выяснения обстоятельств.
— Русскому интенданту повезло, — проговорил флегматичный Бруно, которого лейтенант Савенко знал под именем сержанта Круминьша. — Бумага с его признанием осталась у капитана. Теперь никто никогда ее не прочтет.
— Да, — согласился Рольф, — мы спасли его от трибунала. И он будет продолжать воровать муку у голодных жителей Ленинграда.
— Приятно делать маленькие добрые дела, — хмыкнул Хаген.
Основной специальностью Бруно были подрывные работы. Бомба с часовым механизмом, которую он установил в трюме «Стремительного», взорвалась, когда катер был на середине пути до Новой Ладоги. Тральщик, на борту которого находились шестьдесят пять эвакуированных из Ленинграда детей и подростков, раскололся надвое и быстро затонул. Может быть, кому-то и удалось бы спастись — вода была довольно теплой, а на поверхности плавало несколько спасательных кругов — но тут с севера налетели «Юнкерсы» и, истошно визжа сиренами, прицельно отбомбились по месту крушения катера. Лейтенанта Савенко прошило пулеметной очередью, когда он пытался затащить на оторванную взрывом крышку якорного ящика маленькую светловолосую девочку. Бортстрелок «Юнкерса» убедился, что пули нашли цель, обернулся к пилоту и поднял вверх большой палец.
Гумилев, стараясь не шуметь, поднялся с кровати (пружины все-таки предательски скрипнули), натянул брюки и рубашку и на цыпочках вышел из комнаты. От реки поднимался туман, нависшие над водой ивы, полускрытые белесой дымкой, напоминали фантастических марсиан из романа Уэллса. Лев попрыгал немного на террасе, разводя руки в стороны и приседая, потом, решив, что достаточно согрелся, побежал по размокшей после вчерашнего дождя тропинке вниз к реке.
Сбросил одежду на влажный от росы куст, пробарабанил пятками по мосткам и, вытянув вперед руки, прыгнул в воду. Вода была холодной, но не слишком. Гумилев нырнул, коснулся пальцами илистого дна, перевернулся, оттолкнулся ногами и всплыл на поверхность. Кролем доплыл до противоположного берега, вернулся обратно, вылез на мостки и затряс головой, вытряхивая воду из ушей.
Какое все-таки восхитительное чувство — свобода!
Шесть лет из своих тридцати Гумилев провел в лагерях и тюрьмах. Он научился ценить личную свободу, какими бы узкими ни были ее рамки. Можно и в остроге чувствовать себя, как на воле, даже если вся твоя воля — это жесткая шконка и шесть часов, отведенных на сон. Главное, чтобы ум оставался свободным, и чтобы никто не мог заставить тебя думать на чужой лад.
Сейчас Лев чувствовал себя сказочно свободным. Он мог купаться, мог гулять, мог в любое время прилечь на кровать с книгой, не боясь окрика вертухая. Правда, теперь десять часов в день отнимала учеба, но и оставшихся четырнадцати было более чем достаточно. Спал Лев немного, будто организм, как следует отдохнув за первую «курортную» неделю, не желал разбазаривать время на сон. Тело требовало физических нагрузок, и он много плавал, крутил «солнце» на турнике, до седьмого пота отжимался на брусьях, боксировал в спортзале с Теркиным. По пятницам ходили в баню, где Василий, оказавшийся большим любителем парилки, устраивал праздник души и тела — с травяными настоями, замоченными в брусничной воде вениками, и ледяным, ломящим зубы квасом, добываемым у повара.
А еще были занятия. Каждый день, не исключая воскресенья, когда тренировались шесть часов против обычных десяти. Радиодело, шифрование, стрельбы из пистолетов и автоматов, рукопашный бой. Инструктором по рукопашному бою был похожий на медведя прапорщик — на вид ему было хорошо за сорок, но дело свое он знал крепко. Во всяком случае, Шибанов, не без оснований считавший себя опытным бойцом, проигрывал ему девять схваток из десяти.
Почему Шибанов оказался на базе, Гумилев так и не узнал. Похоже, это оставалось загадкой даже для самого капитана. К пребыванию в «Синице» он относился как к командировке — непозволительно долгой и весьма комфортной, но все-таки командировке.
— Делать мне больше нечего, прохлаждаться тут с вами, — ворчал он порой. На занятиях, однако, был самым прилежным, не пропускал ни одного слова инструктора, старательно записывая все в толстую тетрадь в картонном переплете.
— В школе учился плохо, — объяснил он как-то Гумилеву, — вот теперь наверстываю.
Лев подозревал, что в той школе, где учился капитан, просто не преподавали ни работу с рацией, ни криптографию — зачем они особистам? А учиться Шибанову явно нравилось. Самому Льву, впрочем, тоже — особенно его заинтересовало шифровальное дело. Обучал шифрованию старенький профессор-математик совершенно дореволюционного вида. Он имел забавную привычку называть курсантов «милостивый государь», чем очень веселил Шибанова и крайне смущал Теркина. К Кате он обращался не иначе, как «сударыня», что ей, похоже, льстило.
— Об одном жалею, друзья мои, — сказал как-то профессор, близоруко вглядываясь в своих слушателей. — Криптография — интереснейшая наука, на изучение которой можно потратить годы! А вы вынуждены познавать только основы ее, самые, так сказать, азы. Впрочем, базовых элементов вполне достаточно, чтобы осуществлять, так сказать, полевую работу, ведь даже самые простые шифры бывает порой весьма нелегко разгадать. Моя задача — обучить вас как раз таким несложным с виду, но при этом обладающим высокой степенью защиты методам. Итак, поговорим сейчас о сообщениях, которые кодируются и декодируются двумя различными ключами, то есть об ассиметричных алгоритмах шифрования…
Стрельбище было вотчиной майора Гредасова — худого желчного мужика с утиным носом и белесыми, лишенными какого бы то ни было выражения глазами. Больше всего Гредасов напоминал Льву не вполне опохмелившегося слесаря. Несмотря на свою непрезентабельную внешность, в оружии майор разбирался как настоящий бог войны. Он мог по звуку выстрела отличить винтовку Симонова от винтовки Токарева, ППД от ППШ, с завязанными глазами собрать и разобрать пулемет, да и сам стрелял на уровне мастера спорта. На стрельбище Гумилев отставал от других курсантов — его пули упорно не желали ложиться в «яблочко», хаотично разбрасываясь по всей мишени, а порой и вовсе уходили в «молоко». Гредасов относился к нему, как к убогому — повторял все по несколько раз, терпеливо и тщательно объясняя, как следует держать оружие, куда пристраивать приклад и как нужно выравнивать дыхание при прицеливании. Когда у Льва все равно ничего не получалось, майор лишь слегка выдвигал вперед нижнюю челюсть, но никогда не ругался — по-видимому, полагая это бесполезной тратой сил и времени.
— Ладно, — говорил он, вздыхая, — ты, это, тренируйся еще. Рано или поздно научишься.
Два часа в день посвящалось немецкому языку. Немецкий знал только Лев, да и то не блестяще — на уровне второго курса университета. Познания Шибанова ограничивались заученными в школе предложениями «Anna und Marta gehen in die Schule» и «Anna und Marta gehen nach Hause»[129], а Теркин вообще знал только общеизвестные «Haende hoch!» и «Sheisse!». Поэтому преподавательнице немецкого, сухопарой старухе Изольде Францевне, приходилось с курсантами непросто.
Был еще спецкурс, который вела Катя — основы медицинской помощи. Вообще-то Катя училась наравне со всеми — стреляла (кстати, у нее были лучшие результаты в группе), бегала кроссы, изучала радиодело. Но три раза в неделю она из курсанта превращалась в преподавателя.
Лев любил эти занятия. Они проходили в медпункте, на стенах которого висели плакаты с анатомическим строением человека и красочными изображениями различных ранений. В медпункте имелся гуттаперчевый манекен, получивший у курсантов прозвище «Жора». Когда его сажали на стул, голова манекена безвольно падала на грудь, придавая ему сходство с пьяным. Используя Жору как наглядное пособие, Катя показывала, как правильно делать перевязку, как накладывать лубки, вправлять вывихнутые суставы и извлекать пули. Потом начинались практические занятия: курсанты учились использовать полученные навыки друг на друге. Гумилев накладывал шину на якобы сломанную руку Василия, Шибанов проделывал ту же процедуру с Катей. Однажды Лев заметил, как заговорщически усмехается, глядя на свою «пациентку», Шибанов. Как будто бы их соединяла общая тайна.
Ну и что, подумал Гумилев, мне-то какое до них дело. Пусть переглядываются. Но это была неправда. Думать о Кате и Шибанове не хотелось. О Кате отдельно — наоборот. Она вся была легкая, светлая, как солнечный лучик. Огромные, синие, как лед на вершинах, глаза. И такие же холодные, кстати.
Нет, непохоже, чтобы между ними что-то было, думал Лев, украдкой рассматривая сержанта медицинской службы. Иначе с чего бы она опустила глаза так, будто все, что ее интересует — это правильно наложенная капитаном шина… А вот Шибанов, похоже, очень хочет, чтобы она смотрела именно на него.
— Николаич, — прервал его размышления Теркин, — ты мне сейчас руку к стулу примотаешь!
Катя тут же повернулась к Гумилеву и строго сдвинула брови.
— Лев! Сколько раз я говорила: надо быть внимательней!
— Извините, товарищ сержант, — вздохнул Гумилев, — увлекся…
Шибанов хмыкнул — до того двусмысленно это прозвучало. И тут Лев внезапно со всей ясностью понял, что действительно увлекся. Ему нравилось смотреть на Катю. Нравилось слышать ее голос. Хотелось, чтобы она говорила с ним. Дотрагивалась до его руки, объясняя, как делать перевязку.
«Я просто изголодался», — сказал себе Гумилев. После трех лет в лагере даже на снежную бабу будешь смотреть с вожделением. Но в глубине души он понимал, что это не так. Видел же он и других женщин в первые несколько дней, проведенных на базе. Повариху Зину из столовой, например. Ядреная бабенка, с куда более пышными формами, чем у Кати. И что? Не просыпался же он по ночам от мыслей о Зине…
А от мыслей о сержанте медицинской службы Серебряковой просыпается. И стоит в предрассветных сумерках на скользких мостках, вытряхивая из ушей воду и думая о том, как рельефно перекатываются под кожей кубики пресса после двух недель занятий в спортзале. И что было бы здорово, если бы Катя это увидела…
Вместо Кати, однако, по тропинке спустился жизнерадостный капитан Шибанов — тоже, надо признать, в отличной спортивной форме, да еще на голову выше Гумилева и гораздо шире в плечах.
— Привет царю зверей! — весело крикнул Шибанов. Скинул короткие черные штаны и с оглушительным плеском рухнул в реку. Завозился и заплескался там, как резвящийся бегемот.
— Чего не спится? — спросил капитан, выбравшись на берег. — Время — пять минут пятого, до побудки еще полтора часа. Будешь потом на занятиях зевать…
— Это вряд ли, — сказал Гумилев. — Мне пяти часов сна вполне достаточно. Наполеон — тот вообще по три часа спал.
— Наполеон, — протянул Шибанов, — это, конечно, сильный пример. «Мы все глядим в Наполеоны; Двуногих тварей миллионы для нас орудие одно; Нам чувство дико и смешно».
— Любите классику, товарищ капитан?
Шибанов серьезно посмотрел на него.
— Если честно — обожаю. «Евгения Онегина», веришь-нет, наизусть знаю. Еще в детстве выучил. А ты?
Лев улыбнулся.
— Я тоже.
— Ну, еще бы, с такими-то родителями, — подмигнул Шибанов. — Сам-то как, стишками не балуешься?
— Нет, — сухо сказал Лев. Улыбка сошла с его лица, уголки губ напряглись. — Не балуюсь.
— Оно и правильно, — Шибанов улыбнулся еще шире. — У нас дела поважнее есть, правда?
…Какие это были дела, оставалось тайной для всех. Курсантов обучали предметам, входившим в программу подготовки разведчиков, действующих в тылу противника — это и ежу было понятно. Но какое именно задание им собирались поручить, никто не знал и даже не догадывался.
«Надо понять, по какому принципу нас здесь собрали, — думал Гумилев. — Ответ на этот вопрос станет ключом к разгадке. Что между нами общего? Да ничего. Я историк, еще недавно не имевший представления о военном деле. Катя — медсестра откуда-то из уральского госпиталя. Теркин — солдат с передовой. Шибанов — особист…»
Стоп, сказал он себе. О чем меня спрашивал Шибанов в Норильсклаге? О попугае и о карте. И Берия интересовался тем же. Может быть, другие тоже как-то связаны с предметами?
Он попытался аккуратно прощупать почву — сначала в разговоре с Василием. Но тот то ли действительно ничего не знал о серебряных артефактах, то ли искусно притворялся — зная его хитрющий нрав, можно было предположить и то, и другое. Потерпев поражение, Лев долго думал, как бы по возможности аккуратнее расспросить об этом Катю — пока судьба не решила все за него.
В воскресенье занятия заканчивались рано, в три часа дня. С утра моросил теплый грибной дождик, и из земли повылазило огромное количество дождевых червей.
— Не пропадать же добру! — решил Теркин, набрал полный газетный кулек извивающихся червяков, взял удочку и отправился на речку рыбачить.
Клев в тот день был отменный — к шести вечера в ведре трепыхалось штук пятнадцать окуньков и пара крупных судаков. Пришедшие проведать товарища Гумилев и Шибанов задумчиво разглядывали улов. Потом Шибанов сказал мечтательно:
— Эх, сейчас бы перчику, петрушки да помидорчиков — я б вам такую ростовскую уху сварганил!
— Это можно, — отозвался Теркин, не отрывая взгляда от поплавка. — Мне повар как раз за последний проигрыш кое-что должен.
— Так что ж ты молчишь, чудило! — обрадовался капитан. — Слушай мою команду — начинаем подготовку к операции «уха». Старшина, отставить рыбалку. Тут уже и так рыбы на целую роту. Давай, дуй к повару, и все, что я выше перечислил, тащи сюда. Теперь ты, товарищ ученый. Тебе задание будет простое, но ответственное — собрать дрова. С таким расчетом, чтобы хватило и на уху, и на просто у костерка посидеть. То есть — много. Все ясно?
Уху Шибанов варить действительно умел. От котелка шел такой невообразимо вкусный запах, что можно было захлебнуться слюной. Дымок костра плыл над рекой, вплетаясь в вечерний туман.
— Как будто и нет войны, — пробормотал про себя Гумилев.
— Что вы сказали, Лев? — спросила Катя, резавшая хлеб — Теркин, помимо помидоров и перчика, притащил из столовой целую буханку черного.
— Спокойно здесь, — Гумилев кивнул на костерок. — Рыбалка, пикник у реки… Трудно поверить, что меньше года назад тут вполне могли стоять немцы…
— Ну, нет, — возразил Шибанов, снимая крышку с котелка и водя носом, — тут немцев отродясь не было. Они с запада шли…
— Прав Николаич, — подал голос Теркин. — Вот даже взять, как нас кормят. Смотри, хлеб какой — не липкий, зернистый! У нас подо Ржевом такого год не видали. Оладушки из ржаной муки за счастье считались. Да и времени их печь не было. Одна атака за другой… Сухари нам, помню, сбрасывали с самолетов — а это, ребята, подвиг был, у фрицев зенитки работали без выходных — так мешки с сухарями ветром к немцам сносило. Они там ржут, большие пальцы показывают — данке шен, кричат, Иван, брот ист гуд! Хорошие, мол, сухари… А мы в окопах сидим, смотрим на них, и в животе одно бурчание… Потом болезнь началась — слепота куриная. Как вечереет, все, на три метра от себя ничего не видишь. И ладно бы у одного-двух — целыми взводами люди слепли. Как тут воевать? Доктор говорит — недостаток витаминов. Ну, в мае отвели нашу часть в деревню Карповку, двадцать километров от линии фронта. А жрать все равно нечего. Сварили нам суп — на триста человек килограмм сои. И что думаешь? С голодухи показалось царским угощением! А потом кто-то прознал, что на полях неподалеку картофель не успели убрать на зиму… Как все туда побежали! Кто штыками, кто лопатами, картошку выкапывают, а она перемороженая, зима-то какая была лютая… Вечером вот у костерка пропекли картошку эту, налопались от пуза. Наутро вся часть — в лежку. У всех животы раздуты, кишки режет так, будто стекла толченого наелись… Два дня мучились, хорошо, не помер никто. А на третий день нам бабы супчик перловый сварили, да хлеб испекли — из той же картошки да отрубей. Мы его «Ржевским» прозвали…
— Лови момент, старшина! — Шибанов взял пучок петрушки и принялся кромсать его остро отточенным ножом, — Как отправят тебя обратно в твои болота, будешь вспоминать ушицу по-ростовски… От зараза!
Он бросил нож и выставил перед собой окровавленный палец.
— Перевязать надо, — сказал Лев. — За бинтом сходить?
— Не надо, — мотнул головой капитан. — Обойдемся без бинтов. Катенька, поможешь?
— Что же вы неловкий такой, товарищ Шибанов, — Катя отряхнула руки от хлебных крошек и подошла к капитану. — Давайте сюда ваш палец…
Дальше произошло что-то непонятное. Катины тонкие ладошки накрыли руку Шибанова, как будто пытались укрыть от ветра невидимую свечу. Глаза сержанта медицинской службы закрылись, на лбу пролегла глубокая складка, сразу сделавшая ее милое лицо очень взрослым. Губы Кати побелели, сжались в две тонкие ниточки. Продолжалось все это недолго, может быть, минуту, потом Серебрякова снова открыла глаза и убрала ладони.
— Все, — произнесла она, как показалось Гумилеву, с облегчением. — И впредь, пожалуйста, будьте внимательнее…
— Как новенький, — удовлетворенно сказал Шибанов, разглядывая палец. — Опять ты меня выручила, Катерина батьковна. Даже не знаю, как тебя благодарить…
— Ух ты, — Теркин присел на корточки возле костра, чтобы получше рассмотреть руку капитана. — Даже следа не осталось!
Он обернулся к Кате.
— И давно ты так умеешь, сестренка?
— Недавно, — почему-то сердито ответила Серебрякова. Видно было, что говорить на эту тему ей совсем не хочется.
— А если рана посерьезней будет — тоже излечишь?
— Старшина, — посуровел Шибанов, — не приставай к человеку, а? Я ж у тебя не допытываюсь, как ты свое умение приобрел — может, с чертом договор кровью подписал?
— Какое умение? — с чисто женским любопытством немедленно спросила Катя.
— Рыбу ловить! — хмыкнул Василий.
«Вот так фокус, — подумал Гумилев. — Катя, значит, умеет останавливать кровь наложением рук. И Шибанова лечит не первый раз… Да и у Василия, выходит, есть какой-то секрет, о котором знает только капитан…»
— Я видел такое в Азии, — сказал он Кате. — Суфийские дервиши иногда останавливают кровь усилием воли. Говорят, был один дервиш, который мог отрезать себе палец, а потом приставить обратно — и тот прирастал на место.
— А кто такие дервиши? — спросила Катя.
— Странствующие аскеты-мистики, что-то вроде бродячих монахов. Они много путешествуют, с детства учатся всяким фокусам и трюкам. Есть у них такой особенный танец — кружение. Кружиться они могут часами, не оступаясь, не падая — считается, что в это время их души выходят за пределы физического тела и могут достичь Аллаха…
— И вы это своими глазами видели?
— Да, конечно. Они забавные — в таких разноцветных круглых юбках, когда крутятся, юбки взмывают вверх и становятся похожи на чашечки цветка…
Лев все время ожидал, что Шибанов вставит какую-нибудь ехидную реплику — это было бы вполне в духе капитана — но никто не перебивал его, все молчали и слушали.
— Вообще в Азии много интересного, — Гумилев подбросил в костер несколько сухих веток, — и даже, с нашей точки зрения, непонятного. Если хотите, я как-нибудь расскажу вам об огнепоклонниках — они до сих пор живут кое-где в труднодоступных горах. Или о потерянном Бактрийском царстве — когда-то это была густонаселенная страна с сотнями больших городов, прекрасными дорогами и каналами. А потом исчезла, как будто ее и не было. Я работал в экспедиции, которая искала бактрийские города, но так ничего и не нашла. Как будто целую цивилизацию бесследно стерли с лица земли[130]…
Лев замолчал и некоторое время смотрел на пляшущие языки пламени.
— Аналогичный случай был в Тамбове, — сказал Шибанов. — В тридцать девятом году. В одну ночь испарилось целое строительное управление вместе с техникой, сейфом и финдиректором. Финдиректора, правда, через месяц нашли в Краснодаре. А сейф — увы…
— Товарищ капитан! — внезапно Лев выпрямился и внимательно посмотрел на энкаведешника. — Может быть, пришла пора раскрыть карты? Мне кажется, если кто-то и знает, почему нас всех здесь собрали, так это вы.
Капитан аккуратно смахнул в уху покрошенную зелень и помешал варево деревянной ложкой.
— С чего ты взял?
— Вы знали, что Катя умеет лечить наложением рук? Знали. Знаете, что какое-то умение есть у Василия, так? Вы всех нас нашли и привезли в Москву. Отсюда можно сделать вывод…
— Да никакого вывода отсюда сделать нельзя, — лениво отмахнулся Шибанов. — Вот у тебя, к примеру, есть какое-нибудь секретное умение?
— У меня — нет, — пожал плечами Гумилев. — Для меня вообще загадка, зачем меня сюда вытащили…
— Тебе что, не нравится? Мог бы, между прочим, сейчас в шахте кайлом махать…
— Ладно вам лаяться, — примирительно сказал Теркин. — Скоро там твоя уха-то поспеет, капитан?
— Погоди, — оборвал его Шибанов. Подошел к Гумилеву и навис над ним, мощный, как гладиатор. — Ты, Лев, не обижайся. Я это все к тому, что не больше тебя знаю. Системы здесь нет никакой, а если есть, то такая хитрая, что нам вовек не догадаться. Но есть она или нет — нам главное выполнять свои обязанности. Помнишь, как у Фадеева?
— Я не люблю Фадеева, — буркнул Лев.
— Ну и напрасно. Хороший писатель. Ладно, замяли дело. И вот оно что — чего ты мне все время «выкаешь»? Даже неудобно как-то. Давай на ты?
— Давай, — Лев пожал протянутую руку. «Хочет увести разговор в сторону, — подумал он. — Все-таки что-то он наверняка знает…»
А потом всем и вовсе стало не до загадок. Уха оказалась изумительно вкусной — Лев, во всяком случае, не едал такой никогда в жизни. Теркин извлек из реки оставленную в холодке бутылку со знакомым уже Гумилеву мутноватым пойлом.
— Э, нет, — сказал Шибанов, — сам не употребляю и вам не рекомендую.
— Обижаешь, капитан! Под ушицу-то — самое милое дело!..
— Про вкусовые пупырышки слышал, старшина? Ты ж после этого никакого вкуса не почувствуешь! Эх, деревня… У нас старики, бывало, в уху стакан водки выливали — но так это другое. Это чтобы запах тины отбить. А тут его и нет — рыба вся чистая…
— Правда, Василий, зачем обязательно выпивать? — поддержала капитана Катя. — Я понимаю, еще на фронте, — там надо напряжение снять. Но у нас-то какое напряжение? И так все хорошо!
Теркин в растерянности посмотрел на Гумилева.
— А ты чего скажешь, Николаич?
— Я? — Лев вспомнил свой предыдущий опыт и запнулся. — Ну, я тоже думаю, что можно и без выпивки обойтись. Тем более, занятия завтра…
— Тьфу на вас, — обиделся Теркин. — Такой вечер испортили!
Но бутылку убрал.
Посидели, впрочем, замечательно и без самогона.
Когда Шибанов с Теркиным затеяли петь песни, Гумилев, считавший себя неспособным к вокалу, ушел от костра и сел на мостках, опустив босые ноги в прохладную воду. Сидел, смотрел на крупные июльские звезды, слушал, как плещутся волны о деревянные столбики мостков, и думал о том, как хорошо было бы дать знать маме, что он уже не в лагере. К сожалению, сделать это было решительно невозможно: во-первых, похоронный агент, оказавшийся на поверку полковником, строго-настрого предупредил его, что местонахождение Льва Гумилева на базе С-212 является военной тайной, за раскрытие которой полагается самая суровая кара, а во-вторых, он даже не знал, где сейчас мама. Если в Ленинграде, то как туда сообщишь? А может быть, ее успели эвакуировать? Проще всего, конечно, было спросить у того же полковника, он-то наверняка был в курсе, но Льву не хотелось, чтобы ведомство, отправившее его в лагерь, а затем неожиданно вытащившее оттуда, лишний раз обращало внимание на маму.
А кроме мамы, и сообщать-то было некому. Любе Пашкевич, увлечению студенческой молодости? Теду Шумовскому и Коле Ереховичу, сокурсникам по университету? Оба осуждены по тому же делу, что и он сам, оба отправлены в лагеря. Коля, кажется, куда-то на Колыму, с Тедом они вместе шли по этапу до Воркуты, а дальше их пути разошлись[131].
Никого, никого не осталось вокруг. Звенящая пустота.
Сзади послышались легкие шаги.
— Не помешаю?
Он резко обернулся, так, что едва не свалился в воду.
— Катя? Не помешаете, конечно! Только имейте в виду — здесь мокро…
Она засмеялась.
— Ничего, не сахарная, не растаю. Что это вы ушли от костра?
— Решил немного охладиться. А заодно поблагодарить духов реки за дарованную нам рыбу.
«Что я несу? — подумал Гумилев в ужасе. — Какие духи реки? Нет, чтобы честно признаться, что не люблю застольного пения…»
Но Катя уже заинтересовалась.
— Вы ученый — и верите в духов?
Чтобы не показаться девушке круглым идиотом, Лев был вынужден развить тему дальше.
— Нет, конечно, — усмехнулся он. — А вот древние люди верили. Для древнего грека, например, эта река была бы обиталищем наяд. Но кроме наяд там жили бы еще и другие духи реки, мужского пола…
— Русалки и водяной! — засмеялась Катя.
— Точно! Видите, у нас тоже были свои речные духи. А вообще-то у каждого народа есть собственная мифология, уходящая корнями в глубокую-глубокую древность. Это называется полидоксия — поклонение духам, которые слабее богов, но куда могущественнее людей.
— А может, правда когда-то все так и было? Могли же рядом с людьми жить какие-то другие существа! А потом просто повымерли, как мамонты…
— В Туркестане много рассказывают про албасты, злого демона в женском обличье, живущего при источниках вод. Есть и мужские особи, называемые «гул». Во время Гражданской войны были случаи, когда их ловили и расстреливали, принимая за басмачей. Так вот, судя по описаниям эти демоны очень похожи на неандертальцев…
Лев украдкой взглянул на девушку — не утомил ли он ее своими историческими экскурсами. Да вроде бы нет — сидит, слушает с интересом.
— Неандертальцы, как принято считать, вымерли пятьдесят тысяч лет назад. Но что, если они не совсем исчезли? Может быть, наши предки, кроманьонцы, просто вытеснили их из привычных ареалов обитания? И они ушли туда, где их никто не тревожил — в глухие леса, в ущелья снежных гор… Не случайно же во многих легендах этих существ называют «снежными людьми»!
— Ужасно хотелось бы хоть одним глазком взглянуть на такого снежного человека, — протянула Катя. — Вот окончится война, надо будет обязательно организовать экспедицию! Вы же не отказались бы, правда?
— Что за вопрос! Знаете, Катя, это, по-моему, самое лучшее, что может быть в жизни…
Лев запнулся.
— Что же? — лукаво спросила она.
— Свобода… и поиск… разгадка неведомого… а еще — дорога. Я очень люблю путешествовать, Катя.
— А из меня никудышная путешественница, — в голосе девушки прозвучала печаль. — Эвакуация из Ленинграда на Урал, да с Урала в Москву на самолете… Ой, Лев, а вы ведь тоже из Ленинграда?
И они заговорили о любимом городе. Где жили до войны («до ареста», — мысленно поправлял девушку Лев, но вслух ничего не говорил), где любили гулять… Выяснилось, что у них были даже какие-то общие знакомые, хотя Гумилев и был старше на одиннадцать лет. Кто-то водил дружбу со старшей сестрой одной Катиной подруги, и этот кто-то вроде бы учился на параллельном потоке в университете в то же время, что и Гумилев… И не имело значения, что это было пять лет назад, что Кате тогда едва исполнилось четырнадцать, и студент университета наверняка казался ей старым и совершенно неинтересным. Тогда это было неважно, а сейчас стало ниточкой, протянувшейся между двумя людьми, потерявшими всех своих близких.
Потом к реке спустились раскрасневшиеся от костра Шибанов с Теркиным, и разговор прервался. Но ни Лев, ни Катя о протянувшейся ниточке уже не забыли.
— Ты это, — сказал на следующий день Шибанов, когда они с Гумилевым возвращались со стрельбища. Лев, как всегда, безбожно мазал, и майор Гредасов оставил его на полчаса для дополнительных стрельб, а капитан остался по собственному желанию. — Ты к Катьке клинья не подбивай, понял?
Гумилев остановился, как будто врезавшись в дерево.
— Нет, — сказал он медленно, — не понял.
— Повторяю еще раз. К Катьке клинья не подбивай. Она занята уже.
Лев почувствовал, что у него деревенеет подбородок.
— Тобой, что ли? — спросил он, поворачиваясь к Шибанову.
Капитан был выше и сильнее, но сейчас это не имело никакого значения. Гумилев не боялся его, как не боялся урок на зоне, даже если их было больше и у них были заточки.
— А если мной? — усмехнулся Шибанов. — Что, морду будешь мне бить?
Он стоял, широко расставив ноги и чуть согнув руки в локтях, и нагло смотрел на Гумилева.
«Провоцирует, — понял Лев. — Он уже подготовился и просчитал все варианты. Если я сейчас дернусь, он сразу возьмет меня на контрприем и отлупит, как Бог черепаху…»
— А сама-то она об этом знает? — вдруг спросил Гумилев. — О том, что ты ее «занял»?
Такого поворота разговора капитан явно не ожидал. Он сделал движение навстречу Льву — точнее сказать, намек на движение — и вдруг замер. Губы его скривились, как если бы он раскусил кислую ягоду.
— Узнает, — бросил он Гумилеву.
Резко развернулся и зашагал по тропинке к дому.
Чтобы добраться от Осиновца до Ленинграда, группе «Кугель» пришлось преодолеть два заградпоста и два КПП — один на станции «Борисова Грива», другой — на Финляндском вокзале.
— Кого они тут ловят? — раздраженно спросил Бруно после очередной проверки документов. — Какой идиот в здравом уме будет пытаться попасть в обреченный город?
— Такой, как ты, — ответил Рольф. — Или такой, как я. Или такой, как Хаген.
Его тоже тревожили меры безопасности, предпринятые русскими. Скорцени объяснял им, что Ленинград до сих пор не капитулировал лишь потому, что НКВД держит его жителей в железном кулаке, однако количество патрулировавших город полицейских превосходило ожидания командира группы. Пока что бумаги, выправленные спецами Шелленберга, у русских подозрений не вызывали, но каждая новая проверка увеличивала шанс нарваться на особо ретивого служаку, который захочет копнуть поглубже.
— По Невскому не пойдем, — решил Рольф. — Слишком рискованно.
Карты города у них с собой не было, но она и не требовалась. Каждый из коммандос потратил несколько часов на изучение топографии Ленинграда — с учетом новейших данных авиаразведки.
Через Литейный мост перешли на другой берег Невы, вышли на набережную к Летнему Саду и пошли вдоль Фонтанки. Пересекли пустынный Невский, и все тою же Фонтанкой дошли до улицы Дзержинского (бывшая Гороховая).
— Здесь совсем нет животных, — сказал Бруно, когда они прошли уже полгорода. — Ни кошек, ни собак.
— Они их съели, — улыбнулся Рольф. Он вообще часто улыбался, у него были превосходные зубы.
— Тогда должны были расплодиться крысы.
— А они и крыс съели. Крысы питательны.
— И птиц совсем нет. Одни воробьи.
— А ты попробуй, поймай воробья. В нем мяса меньше, чем в половине мизинца.
— Фюрер был прав, когда не стал штурмовать Ленинград, — сказал Бруно, подумав. — Этот город выжрет себя сам изнутри.
Ленинград был похож на огромный склеп. Выбитые окна старинных домов казались мертвыми глазницами. Народу на улицах было довольно много, но эти люди больше напоминали призраков — худые, с тонкими, как ветки, руками и ногами, они двигались по мостовым, словно серые тени. Только тени скользят над землей, а эти люди шли, тяжело передвигая ноги и наклоняя туловище вперед, как будто в лицо им дул сильный ветер. Иногда они останавливались и поднимали лицо к небу, греясь в лучах нежаркого солнца.
— Жуткий город, — заметил Бруно. — Они все здесь, как мертвецы. Видели их глаза? Совершенно неподвижные. И лица, как маски, с обтянутыми кожей носами. Никакой мимики.
— Мы попали на тот свет, — засмеялся Рольф.
Навстречу им шла женщина, державшая за руку малышку трех-четырех лет. Малышка смешно ковыляла на уродливо искривленных тоненьких ножках. Когда они поравнялись с коммандос, малышка вдруг закричала:
— Дядя солдат! Дядя солдат!
— Что тебе, девочка? — спросил Хаген, наклоняясь к ней.
— Поля! — сказала вдруг женщина молодым звонким голосом, и Рольф с изумлением понял, что это совсем юная девушка, вряд ли старше шестнадцати лет — вот только лицо и осанка у нее были старушечьи. — Поля, не приставай к дяде! Сколько раз я тебе говорила!
— Дядя солдат, — затараторила малышка, — ты, пожалуйста, убей там побольше немцев, чтобы война поскорее закончилась! А то у нас тут совсем уже нечего кушать, дядя солдат…
На малоподвижном лице Хагена не отразилось никаких эмоций.
— Хорошо, девочка, — сказал он, — я так и сделаю.
Он потрепал ребенка по русой головке и выпрямился. Женщина — теперь Рольф был уверен, что это не мать девочки, а ее старшая сестра — уже тащила Полю прочь.
— Вы извините ее, товарищ офицер, — сказала она, стараясь не смотреть Хагену в глаза. — У нас отец весной на фронте погиб, вот она и пристает ко всем, кто в форме…
— Ничего, — сказал Хаген.
Когда они отошли метров на двадцать, он проговорил задумчиво:
— Шеф ошибался, когда говорил, что все дело в НКВД.
— Почему? — спросил Бруно. — Разве мало особистов на улицах?
— Эта девочка никогда не слыхала про НКВД, — сказал Хаген. — Но она тоже не хочет капитулировать.
До нужного им дома на углу Фонтанки и Дзержинского коммандос добрались уже под вечер. Вопреки ожиданиям Рольфа, на патрули они больше не натыкались — по-видимому, основная их часть была сконцентрирована на подступах к городу и у стратегически важных объектов. Набережная была почти пуста, только высокий и прямой, как жердь, старик, стоял у моста, опершись вытянутыми руками на парапет и глядя на воду.
Подойдя ближе, Рольф заметил, что бледные и тонкие губы старика беззвучно шевелятся. «Молится», — подумал он. И тут же понял, что он ошибся — старик не молился, он читал стихи.
«Он сошел с ума, — подумал Рольф. — Человек не может читать стихи в городе, где нечего есть».
Вслух он сказал:
— Добрый вечер, товарищ. Мы ищем Федора Николаевича Свешникова. Вы, случайно, не знаете такого?
Старик вздрогнул и повернул голову. У него было худое, строгое лицо византийского святого.
— Я знаю Федора Николаевича, — сказал он медленно. — А по какому делу вы его разыскиваете?
— Его сестра, Варвара Николаевна, просила ему передать письмо и посылочку, — широко улыбнулся Рольф. — А нас тут как раз в Ленинград перебросили, грех не исполнить просьбу. Я лейтенант Гусев из береговой радиоразведки.
Старик ничего не выражающим взглядом смотрел куда-то сквозь Рольфа.
— Я покажу вам, где он живет, — сказал он, наконец. — Но Федор Николаевич едва ли откроет дверь незнакомым людям.
Он оторвал руки от парапета и, механически переставляя ноги, двинулся к парадному. Трое коммандос последовали за ним.
Они поднялись на третий этаж — по каменной лестнице с выщербленными ступенями. Старику явно было тяжело идти, он то и дело останавливался передохнуть, и у Рольфа всякий раз возникало желание вскинуть его на плечо и потащить наверх, как мешок с мукой. Наконец они остановились у двери квартиры под номером восемь. Одной рукой старик оперся о дверной косяк, а другой зашарил в кармане пиджака. Вытащил оттуда ключ и вставил его в замочную скважину.
— У вас есть ключ от квартиры Федора Николаевича? — удивился Рольф.
Некоторое время старик молчал. Потом с усилием повернул ключ в замке и потянул дверь на себя.
— Квартира большая, — сказал он ровным голосом. — Федор Николаевич живет в последней комнате по коридору направо.
«Это же общая квартира! — запоздало догадался Рольф. — Как русские их называют — коммуналка? Додуматься же надо — поселить несколько семей вместе!»
— Большое вам спасибо, — поблагодарил он старика. — Извините, что побеспокоили.
Дверь в комнату Свешникова была, как и следовало ожидать, заперта. Бруно несколько раз постучал по ней костяшками пальцев.
За дверью молчали. Бруно постучал еще несколько раз.
— Может, он спит? — предположил Рольф. — Мы же не знаем, сколько ему лет.
— Тише, — сказал Хаген. — Там кто-то движется.
За дверью действительно слышались какие-то звуки — словно некто, маленький и легкий, осторожно крался по паркету. Потом раздалось слабое покашливание, и тихий старческий голос спросил:
— Кто там?
— Федор Николаевич, я лейтенант Гусев. У меня есть для вас письмо и посылка от вашей сестры из Казани.
Может быть, Свешников действительно редко открывал дверь незнакомым людям, но услышав о сестре из Казани, медлить не стал. Замок щелкнул и дверь открылась.
— Входите, пожалуйста, товарищи, — проговорил стоявший на пороге старик дрожащим голосом. — Располагайтесь, прошу вас.
Рольф потянул носом — в комнате Свешникова пахло грязным тряпьем, давно немытым телом и почему-то порошком от клопов. Обстановка была чрезвычайно бедной — стул, узкий топчан, лежавший прямо на полу, крохотная закопченная буржуйка и сваленные в углу ватники. «Располагаться» здесь было решительно негде, да и не очень-то хотелось.
— Ваша посылка, — сказал Рольф, протягивая Свешникову перевязанный веревкой пакет. Старик развернул его дрожащими пальцами. Пакет был плотно набит серыми кубиками бульонного концентрата.
— О, господи, — пробормотал Свешников. Руки его тряслись. Он несколько раз шмыгнул носом и посмотрел на Рольфа блестящими от слез глазами, как старая и верная собака.
— Вы не представляете… товарищи, вы даже не представляете, что это такое… это же спасение… спасение!
— У вас хорошая сестра, — сверкнул белозубой улыбкой Рольф.
— Да, Варечка прекрасная женщина… прекрасная… Это же суп! Много, много замечательного, вкусного супа! Каждый кубик можно разделить на четыре части… а если добавить в кастрюлю лебеды или щавеля, то получится великолепный овощной суп на мясном бульоне! Товарищи…
Он подошел к Рольфу и обнял его. Старик едва доставал диверсанту до плеча, и потому уткнулся лицом в обтянутую новеньким зеленым сукном грудь Рольфа. И заплакал.
Рольф терпеливо ожидал, пока Свешников успокоится.
— Есть еще письмо, Федор Николаевич, — сказал он.
Письмо было в узком солдатском конверте. Старик бережно положил пакет с кубиками на топчан и трясущимися пальцами разорвал конверт.
Содержание письма, изготовленного все теми же специалистами Шелленберга, Рольф знал наизусть. Сестра Варвара сообщала, что у них в Казани все хорошо, продуктов хватает и даже с избытком, поэтому она совершенно не стесняет себя, посылая брату несколько кубиков бульонного концентрата. Все свято верят в скорую победу над фашистской гадиной и своим ударным трудом стремятся приблизить день, когда Красная Армия освободит Ленинград и пойдет дальше, на Берлин.
«Дорогой Федор, — говорилось в конце. — У меня есть к тебе одна частная, но очень важная просьба. Здесь у нас в эвакуации есть одна пожилая женщина из Ленинграда. У нее в городе остался сын, Лёва. Она не может с ним связаться — письма с их старого адреса возвращаются с пометкой «адресат выбыл». А она, как мать, конечно же, очень переживает. Не мог бы ты помочь ей в поисках сына? Его полное имя Лев Николаевич Гумилев, он родился 1 октября 1912 года, жили они на Литейном. Если бы ты мог оказать советской матери помощь, это было бы благородное и достойное советского человека дело».
Рольф подождал, пока Свешников дочитает письмо до конца.
— Товарищи, — сказал старик, оборачиваясь на пакет с бульонными кубиками. — А вы… э-э… надолго в Ленинград?
— Как командование решит, — пожал плечами Рольф. — Но неделю наверняка здесь пробудем.
— Это… э-э-э… было бы очень удачно. Моя сестра просит отыскать одного человека… для своей, э-э-э, знакомой. Впрочем, она, возможно, вам говорила?..
— Что-то такое упоминала, — улыбнулся Рольф. — Кажется, какой-то Лев Гумилев, да?
— Именно. Так вот, я думаю, что если бы я нашел его, то передать через вас весточку было бы вернее… письма на Большую Землю часто не доходят, вы же знаете, какая обстановка вокруг города…
— А вы уверены, что сможете его найти? — прищурился Хаген. — И сколько времени вам на это потребуется?
Свешников еще раз посмотрел на пакет.
— Времени это может занять… э-э, много. Но если кто и способен найти потерявшегося человека в блокадном Ленинграде, то это я, товарищи. Не знаю, говорила вам Варвара или нет, но я служу… то есть служил… старшим статистиком справочной службы по городу Ленинграду.
И о Федоре Николаевиче Свешникове, и о его сестре Варваре оберштурмбаннфюрер Отто Скорцени узнал от своего приятеля Фрица Штайнера, директора разведшколы «Нахтигаль». Штайнер подчинялся руководителю штаба «Валли» Гейнцу Шмальцшлегеру, и не имел права предоставлять секретную информацию представителю другого ведомства, но со Скорцени их связывала давняя дружба. К тому же в разговоре с приятелем Скорцени ни разу не упомянул имя Вальтера Шелленберга, бывшего на ножах с руководством Абвера. Он просто рассказал Штайнеру, что его людям необходимо найти в блокадном Ленинграде одного человека, и спросил, не знает ли Штайнер, как это можно сделать наиболее простым и элегантным способом.
— Ты обратился как раз по адресу, старина, — ответил ему Штайнер, роясь в папках на своем рабочем столе. — В моей школе учится человек, который может тебе очень в этом помочь. Вот, Свешников Василий Иванович, бывший сержант Красной Армии, сдался в плен в январе 1942 года под Лозовой, содержался в концентрационном лагере, где почти сразу же высказал желание сотрудничать с Абвером. Вот его личное дело. Учится он хорошо, будем делать из него диверсанта.
— У меня своих хватает, — отмахнулся Скорцени.
— Я не собираюсь отдавать его тебе, — рассмеялся Штайнер. — Просто у этого парня в Ленинграде есть один очень интересный родственник…
— Когда мне к вам зайти, Федор Николаевич? — спросил Рольф.
— Зайдите… э-э, завтра вечером. Ну, или послезавтра — это уже наверняка. Я сообщу вам все, что смогу узнать.
— Тогда мы, пожалуй, пойдем, — Рольф приложил ладонь к фуражке. — Честь имею, товарищ Свешников.
— Погодите, погодите, — заволновался старик, — ужели вы так просто возьмете и уйдете? Может быть, посидите еще немного? Расскажете, как дела на фронте…
— Нет, Федор Николаевич, — покачал головой Рольф. — Мы уже и так опаздываем в штаб полка. Но я постараюсь зайти к вам завтра вечером.
На прощание Свешников обменялся с ними рукопожатием. Рольфу показалось, что ладонь старика была не толще папиросной бумаги.
Когда гости ушли, Федор Николаевич Свешников, не подозревавший о том, что его племянник, сын любимой сестры Варвары, числится ныне курсантом разведшколы Абвера «Нахтигаль», поставил на буржуйку почерневшую кастрюлю и налил туда два ковшика воды из стоявшего в углу ведра. Дождался, когда закипит вода, и осторожно, кончиком ножа отрезал от бульонного кубика тонкую коричневую полоску — не четвертую часть, а скорее, осьмушку.
Некоторое время он сидел, вдыхая запах из кастрюли, потом прикрыл ее крышкой и вышел в коридор, предварительно приперев дверь чурбачком, чтобы не захлопнулась от сквозняка. Доковыляв до середины коридора, он постучал к соседу.
— Я лежу, — недовольно сказали из-за двери.
— Савушка, — проговорил Свешников, — Савушка, ты уж, пожалуйста, поднимайся. Поднимайся, Савушка, дело у меня к тебе важное.
— Что ты, Федор, беспокойный какой, — заворчали за дверью. — Не даешь человеку полежать после вечернего моциона…
Щелкнул замок. На пороге комнаты стоял высокий старик с иконописным лицом, полчаса назад читавший стихи над Фонтанкой. Он снял пиджак и брюки и был в поношенной, но чистой пижаме.
— Савушка, — зашептал Свешников, — у тебя щавель есть? Или лебеда? Хотя бы немножечко? Понимаешь, Варя, сестра моя, прислала из Казани гостинец — бульонный концентрат… И теперь я варю суп, Савушка! Я приглашаю тебя на суп! Неважно, есть у тебя щавель или нет, хотя лучше, конечно, чтобы был. Собирайся и приходи, скоро все будет готово!
Старик, которого он назвал Савушкой, строго посмотрел на него.
— Вот как? Это хорошо. У меня есть несколько листочков щавеля и даже немного капустных листьев. Можешь их взять. Однако мне нужно переодеться, я не могу идти в гости в пижаме.
Федор Николаевич, лучась от счастья, схватил подаренную зелень и поспешил к супу. Минут через десять он потушил огонь и, причмокнув губами, попробовал с ложки получившееся варево. Вкус был божественный.
— Что же Савушка-то не идет, — пробормотал он. — Остынет же!
Еще через пять минут он решил поторопить соседа. Дверь в его комнату была открыта, а сам он сидел на стуле, спиною к Свешникову.
— Савушка, — позвал Федор Николаевич, — ну что же ты так долго!..
Потом он увидел, что подле стула неряшливым комом лежит пижама. Савушка переоделся, но не успел убрать ее в шкаф.
— Савушка! — испуганно прошептал Свешников. Подошел на цыпочках, вгляделся.
Старик с лицом византийского святого смотрел куда-то сквозь него остановившимися, мертвыми глазами.
Спустя две недели после начала занятий курсанты познакомились с новым преподавателем.
Это произошло на уроке немецкого. Войдя в класс, они обнаружили, что вместо старенькой Изольды Францевны за столом сидит худощавый черноволосый мужчина с крупным носом и цепкими, похожими на маслины, глазами. Одет он был в штатское — свободные черные брюки и белую рубашку с коротким рукавом.
— Здравия желаю, — на всякий случай гаркнул Шибанов.
Мужчина слегка поднял брови — мол, зачем же так кричать?
— Разрешите вопрос!
— Спрашивайте, капитан.
— А что с Изольдой Францевной?
— Она больше не будет вести у вас немецкий, — ответил черноволосый. — Немецкий у вас буду вести я. А также многое другое.
«У него акцент, — подумал Лев. — Несильный, едва заметный, но все же акцент. Француз?»
— Меня зовут Жером, — словно прочитав его мысли, продолжал мужчина. — Я назначен командиром вашей группы. Группе, кстати, присвоено кодовое название «Синица». Вопросы?
«Он похож на д’Артаньяна, — подумал Гумилев. — Не такого молодого, как в «Трех мушкетерах», но и не такого старого, как в «Двадцать лет спустя». Где-то посередине. Интересно, он из Интербригад? В Испании сражалось много французов…»
— Товарищ Жером, вы военный? — не унимался Шибанов.
Черноволосый сдержанно улыбнулся.
— Да, капитан. Я майор государственной безопасности. Но будет лучше, если вы станете обращаться ко мне, как сейчас — «товарищ Жером».
— Разрешите узнать, каковы задачи нашей группы, — неожиданно выступила вперед Катя. — А то мы уже две недели гадаем, зачем нас здесь собрали…
Жером легко поднялся со стула и зачем-то подошел к окну. Подумал и задернул штору.
— Разумеется, я отвечу на все ваши вопросы, — сказал он. — Но прежде вам предстоит пройти что-то вроде экзамена.
— По немецкому? — разочарованно спросил Теркин. — Так я не сдам…
— Немецкий здесь не при чем, — успокоил его черноволосый. — Экзамен вы будете сдавать в индивидуальном порядке, много времени он не займет. Начнем, пожалуй, именно с вас. Остальных попрошу подождать за дверью.
— Ни пуха, ни пера, — сказал Шибанов, хлопая Василия по плечу. — Смотри, не подведи, пехота…
Выйдя на улицу, устроились в тени большого дуба. Гумилев достал папиросы, закурил. Курева им выдавали по пачке в день, причем папиросы были хорошие, явно из довоенных еще запасов — «Борцы» или «Дели». Кроме Льва, в группе курил только Теркин, но тот в основном смолил припасенную махорочку, а папиросы копил и обменивал на что-нибудь ценное.
— Отсядь, Николаич, — попросил Шибанов, — сам здоровье гробишь, так хоть других не обкуривай.
— Сдается мне, капитан, ты хочешь жить вечно, — процитировал Гумилев безымянного английского капрала эпохи Первой мировой войны, но отодвинулся.
— А что, — задумчиво проговорил Шибанов, — это мысль интересная. Вот если бы открыли такой способ, чтоб можно было жить лет двести-триста и не стареть… Это ж сколько за всю жизнь можно увидеть! Пушкин сто с хвостиком лет назад еще жив был, стихи писал! А еще за сто лет до этого Пугачев родился… Да мало ли великих людей в России было…
— Их и сейчас не меньше, — усмехнулся Лев. — Только, как справедливо заметил еще один поэт, «большое видится на расстоянье». Ты уверен, капитан, что смог бы определить, кто из твоих современников действительно велик?
Шибанов сорвал травинку, сунул в рот и принялся жевать.
— В чем-то ты, конечно, прав, Николаич. Но все равно прожить триста лет было бы здорово…
— А мне бы хотелось, чтобы изобрели такое средство, чтобы люди вообще не болели, — сказала Катя. — Пусть живут не триста лет, а семьдесят — но только здоровыми.
— Да чего тут изобретать? — удивился Шибанов. — Не пей, не кури, спортом занимайся — вот и не будешь болеть.
По лицу Кати пробежала тень.
— У меня мама не пила и не курила. А потом заразилась тифом и умерла.
Капитан крякнул.
— Извини, Катюш. Я ж не про заразу…
Повисло неловкое молчание. Гумилев, чтобы разрядить обстановку, спросил:
— Как думаете, этот Жером — он француз или испанец?
— Маловато данных, — тут же откликнулся Шибанов. — Вообще у нас в Таганроге и в Ростове таких тоже хватало. На армянина он не слишком похож, а вот на осетина — вполне.
— А акцент?
— Ну, пожил за границей, вот и акцент…
Открылась дверь, и во двор вышел Теркин. Вид у него был обескураженный.
— Катюша, тебя просят.
— А чего там было-то? — Катя вскочила, поправила падавшую на глаза светлую челочку. — О чем спрашивал?
— Не велено рассказывать, — покачал головой Василий. — Но ты иди, не боись. Он не кусается.
— Я и не боюсь, — обиженно дернула плечиком Катя. — Подумаешь…
И гордой походкой двинулась к казарме, в которой размещался класс немецкого.
— Ладно, пехота, колись, чем там этот Жером интересуется, — сказал капитан, когда Катя скрылась за дверью. — Тут все свои.
— Думаешь, я шутки шучу? — нахмурился Василий. — Он мужик серьезный, не то, что некоторые. До тебя очередь дойдет, сам все узнаешь. Николаич, дай папироску.
— Ну и ладно, — Шибанов сплюнул травинку. — Ты у меня тоже чего-нибудь попроси…
Катя отсутствовала минут пятнадцать. Вернулась бледная и как будто бы чем-то испуганная, но говорить, что происходило в классе, тоже наотрез отказалась.
— Саша, теперь ты иди, — сказала она, садясь на траву. — А Лев после тебя…
— Можете меня даже не спрашивать, о чем мы с этим Жеромом разговаривали, — буркнул Шибанов. — Все равно не скажу.
Капитан пробыл в классе дольше всех — около получаса. Для Гумилева время тянулось мучительно медленно. Он пытался представить себе, в чем может заключаться экзамен, и почему Жером запрещает курсантам о нем рассказывать, но так ничего и не придумал. Проще всего было предположить, что экзамен как-то связан с загадочными способностями Кати и Теркина. Но имелись ли такие способности у Шибанова, Лев не знал, а в отсутствии их у себя был совершенно уверен. О чем же тогда будет его спрашивать Жером? Опять о туркестанской находке? И что там так долго делает капитан?
Наконец, Шибанов вышел из класса и расслабленной походкой направился к дубу. Подойдя, бросил неприязненный взгляд в сторону Теркина.
— Ну, старшина, ты и жук…
Что ответил ему Василий, Гумилев уже не услышал. Он шел к казарме, пытаясь унять непонятно откуда взявшуюся дрожь в коленках. Странно — Берия не боялся, а теперь вот трясется, как осиновый лист…
Жером стоял спиной к двери у зашторенного окна. На столе были разбросаны бумаги с символами — треугольник, ступенчатая пирамида, две пересекающихся сферы, восьмиконечная звезда. Несколько листов были придавлены граненым хрустальным шаром, вроде тех, какие используют маги и предсказатели будущего.
— Проходите, Лев Николаевич, — приветливо сказал Жером, поворачиваясь к Гумилеву. — Не обращайте внимания на этот реквизит, к вам он никакого отношения не имеет. Что, не терпится узнать, в чем будет состоять экзамен?
Льву показалось, что майор госбезопасности ему подмигнул.
— Не терпится, — сказал он хриплым голосом.
— В сущности, никакого экзамена не будет. Так, поговорим кое о чем. Ваши товарищи, наверное, уже предупредили вас, что все, о чем мы будем беседовать, не должно выйти за пределы этой комнаты?
— Так точно.
— Ну и замечательно. Смотрите, Лев Николаевич, здесь у меня есть фотоснимки из разных уголков Европы и Азии. Приглядитесь, может быть, какой-нибудь пейзаж покажется вам знакомым?
Жером щелкнул замками большого портфеля из желто-коричневой кожи. Извлек оттуда пачку фотографий и разложил поверх бумаг с символами.
На нескольких фотографиях были запечатлены виды гор — со снежными вершинами или покрытых лесом. Гумилев повертел в руках карточку с живописным ущельем, по которому струился быстрый поток — что-то она ему напоминала — но так ничего и не вспомнив, отложил ее в сторону.
Другие фотографии были явно сделаны в Тибете — сливавшиеся со скалами крепостные стены и квадратные башни невозможно было перепутать ни с чем. В Тибете Лев не бывал никогда, хотя много раз видел изображения тибетских монастырей, поэтому без колебаний убрал эти карточки из стопки.
Осталось всего несколько фотографий: на трех изображена пустыня, на четвертой и пятой — горное озеро немыслимой красоты. Озеро сразу показалось Льву знакомым.
— Это ведь Рица? — спросил он у Жерома.
— Да. Известное изображение, даже на обертке конфет есть. Вы там бывали?
— Нет, к сожалению. На Кавказ так и не довелось съездить. А вот эти пейзажи напоминают Туркестан, но что-то определенное сказать трудно — пустыня везде пустыня…
Жером сложил отвергнутые Гумилевым фотографии в стопку.
— Тем не менее, вы правы, это Восточный Туркестан. А то ущелье, с горной рекой — оно тоже показалось вам знакомым?
Лев пожал плечами.
— Сначала вроде бы да. Но это непохоже ни на Саяны, ни на Памир. Может быть, Крым?
— Нет, не Крым. Ладно, будем считать, с фотографиями мы разобрались. Теперь взгляните сюда.
Жером развернул перед Гумилевым старую, потертую на сгибах карту. Явно еще дореволюционную — названия населенных пунктов писались с «ятями», в нижнем левом углу был фиолетовый оттиск «Имперскiй Генеральный Штабъ».
— Та карта, которую вы нашли в Черной Башне в Туркестане, имела какие-либо общие детали с этой?
Гумилев вздрогнул и выпрямился на стуле.
— Почему вы назвали ее Черной Башней?
— А как же еще мне ее называть? Лев Николаевич, вам повезло — вы побывали в одной из Семи Башен Сатаны, и вернулись оттуда живым.
Гумилев никак не предполагал услышать такое из уст майора госбезопасности. Некоторое время он тупо разглядывал карту, потом сказал:
— Я ничего не знаю ни о каких Башнях Сатаны. Это был памятник зороастрийской культуры, в тех краях они встречаются…
— Рядом с башней имелся выход на поверхность подземного газа? — спросил Жером. — Что-то вроде неугасимого пламени?
— Да. Я уже рассказывал об этом следователю…
— Кстати, о следователе. Вы помните его фамилию?
— Помню, разумеется. Это было не так давно. Фамилия следователя была Бархударян, по имени-отчеству он мне не представлялся.
— С вами работал только один следователь?
Жером говорил мягко, но Лев чувствовал, что этот человек умеет допрашивать не хуже следователей в «Крестах». Просто он умнее и тоньше, да и задачи перед ним поставлены другие — Бархударяну и компании важно было выбить показания и поскорее засадить человека за решетку.
— Нет, был еще один… но как его звали, я не знаю. Он присутствовал на двух или трех допросах.
— Можете его описать?
— Среднего роста, рыжеволосый, в очках. Все время грыз кончик карандаша. Мне он показался похожим на еврея.
— А чем этот второй интересовался больше всего, не помните?
Гумилев невесело усмехнулся и постучал согнутым пальцем по карте.
— Вот как раз тем, чем вы сейчас. Очень его интересовал мертвый англичанин. Ну, и еще шифр на его карте.
Жером одобрительно посмотрел на него.
— Замечательно, что вы помните все эти детали, Лев Николаевич. Про карандаш особенно интересно.
— Шутите, товарищ майор?
— Товарищ Жером, — мягко поправил его черноволосый. — Нисколько. Такие детальки… они как крючки, зацепившись за которые, можно размотать целый клубок воспоминаний. Давайте вернемся к карте. Она была зашифрована, так?
— Да. Все пояснения давались цифрами. Например, так — 48 15 16 23 42. Или 1888. Или, редко — 66/14. Буквы встречались очень редко, причем всякий раз это были последние буквы латинского алфавита — x, y, z.
— Похоже на обозначения осей в какой-то системе координат, не так ли?
Лев решил пойти ва-банк.
— Вы что-то знаете об этой карте, товарищ Жером?
Черноволосый покачал головой.
— Ровным счетом ничего. И очень рассчитываю узнать с вашей помощью. А вот о мертвом англичанине кое-какие догадки у меня имеются.
Он извлек из портфеля толстый альбом в переплете из черного бархата. Положил на стол перед Гумилевым, но открывать не спешил.
— Это, Лев Николаевич, журнал тайного общества «Золотая Заря», основанного в Лондоне в 1888 году. Сейчас это общество уже не существует, но когда-то считалось одним из самых могущественных в Европе, куда там масонам… В 1902 году член «Золотой Зари», некий полковник Диксон, был направлен в Афганистан с топографической миссией — он должен был разграничить зоны русского и английского влияния, а также нанести на карты нейтральную территорию в центре страны. Эта миссия была им выполнена, и в 1907 году Англия и Российская империя заключили соглашение, положившее конец так называемой Большой Игре за Центральную Азию. Но Диксон в Великобританию не вернулся, хотя там его ждало повышение по службе — он испросил отпуск по болезни и остался на Востоке. В 1912 году, как можно судить по записям в этом журнале, он отправил последнее сообщение своим «братьям» по обществу «Золотой Зари», и после этого следы его затерялись.
— Вы думаете, я нашел труп этого Диксона?
— Во всяком случае, он кажется самым подходящим кандидатом. Посмотрите, вот фотография полковника, сделанная за несколько лет до его исчезновения.
Жером раскрыл заранее заложенную шелковой ленточкой страницу альбома. Оттиск с пожелтевшего йодистого снимка изображал худого, облаченного в пыльную колониальную форму мужчину с бородкой и пышными усами. Понять, похож ли он был на найденный Гумилевым на вершине башни истлевший труп, было решительно невозможно.
Так Лев и сказал Жерому.
— А не сохранилось ли у него усов? — спросил тот. — Жаркий и сухой климат тех мест должен был законсервировать волосяной покров.
Гумилев кивнул.
— Да, я знаю. Иногда мы находили в Туркестане старые черепа с остатками бород. Но про англичанина ничего определенного сказать не могу. К тому же это была ночь, хотя горящий газ давал достаточно света.
— И все-таки мне кажется, что вы нашли именно полковника Диксона. Хотя бы потому, что общество «Золотая Заря» чрезвычайно интересовалось Черными Башнями, или Семью Башнями Сатаны, как их еще называют. Ну и еще потому, что способ шифрования, который вы описали — цифрами, меняющими свое значение в зависимости от осей координат — это, можно сказать, фирменный трюк членов общества. Вот, полюбопытствуйте.
Он перевернул еще несколько страниц, не выпуская альбом из рук. Целый разворот альбома занимали какие-то непонятные чертежи, свивающиеся в кольца спирали и странные, составленные из входящих один в другой цилиндров, сооружения. Подписи под чертежами были выполнены уже знакомым Гумилеву шифром.
— Да, очень похоже, — сказал Лев. — А что это общество искало в Черных Башнях?
— Вероятно, фигурки, подобные вашему попугаю, — Жером закрыл журнал и отодвинул его на край стола. — Они очень давно интересуют оккультистов и мистиков. А последнее время и куда более серьезных людей.
Он поднялся и снова подошел к окну. Гумилеву показалось, что Жерому хочется отодвинуть край шторы и быстро взглянуть на улицу, но он этого не сделал. «Это у него такая привычка, — подумал Лев. — Постоянно проверять, не следят ли за ним».
— Вы уже наверняка заметили, Лев Николаевич, — сказал Жером, не оборачиваясь, — что в команде «Синица» вы занимаете особое положение. У ваших товарищей есть некоторые необычные способности, у вас — нет. Зато вы единственный, кто видел и держал в руках предмет, который эти способности дает.
— Одну способность, — поправил Гумилев. — Всего лишь знание языков.
— Это неважно. Предметов много, и способности они дают разные. Кстати, вы никаких изменений в своей внешности не замечали, когда пользовались попугаем?
— Вы и об этом знаете? — удивился Лев. — Следователю я об этом не рассказывал…
Жером повернулся к нему.
— Про то, что глаза обладателя предмета меняют цвет, я узнал не от Бархударяна. Как и о том, что у тех, кто владеет предметами не по праву, глаза остаются такими же, как и были — впрочем, и новых способностей не появляется. Вернемся, однако, к вам. Когда ваши глаза приобрели прежний цвет?
— Я не обращал внимания. В тюрьме, знаете, как-то не очень часто приходилось смотреться в зеркало.
— Но другие-то должны были заметить! Неужели никто ничего вам не говорил?
— Нет. Вероятно, все случилось достаточно быстро.
— И способность говорить и понимать иностранные языки вы потеряли мгновенно?
Лев невесело засмеялся.
— Да нет же! Эта способность была у меня только когда я держал попугая в руке. Ну, или когда он висел у меня на шее, на шнурке и соприкасался с кожей. Стоило засунуть его в карман, я переставал что-нибудь понимать.
Жером выглядел очень довольным.
— Постарайтесь вспомнить что-нибудь еще о предмете, Лев Николаевич, — попросил он. — Это крайне важно. А пока будете припоминать, взгляните еще раз на карту. Вот эту, да. Смотрите — полковник Диксон работал где-то в этих краях. Касре — Ширин — Исфахан — Йезд. Это была граница русской сферы влияния. И мы знаем, что у него была при себе карта с зашифрованными топонимами. Давайте поиграем. Наложим ту воображаемую карту на эту, и посмотрим, совпадут ли какие-нибудь детали.
— Боюсь, не получится. Я не так хорошо помню ту карту…
— Но карандаш, который грыз рыжий следователь, помните? Значит, и карту сможете восстановить в памяти. Наш мозг способен еще и не на такие трюки, надо только его правильно стимулировать. Ну так что, попробуем?
— Попробуем, — без особого энтузиазма отозвался Лев. — Я уже говорил товарищу наркому внутренних дел, что на карте, возможно, было изображено Закавказье…
На упоминание Берия товарищ Жером никак не отреагировал — значит, был в курсе всех бесед, которые проводились с Гумилевым.
— То есть вот эта часть карты, — Жером очертил пальцем овал. — Правильно?
— Разные масштабы, — покачал головой Лев. — Та карта была очень подробной, может быть, один к десяти. Мне показалось, что я узнал южное побережье Каспия и часть Большого Кавказского Хребта.
— А озеро Рица на этой карте было изображено?
Гумилев задумался.
— Возможно. Честно говоря, не помню. Восточную часть карты почему-то помню лучше… если, конечно, это вообще был восток.
Он запнулся и уставился на карту Генштаба.
— А если расположение частей света на карте не соответствовало общепринятому? — будто прочитав его мысли, спросил Жером. — Может быть, все эти иксы, игреки и зеты как раз и дают ключ к тому, где на ней восток, запад, север и юг?
— Тогда то, о чем вы просите, бессмысленно, — уверенно сказал Лев. — То, что я принимал за южный берег Каспия, вполне может оказаться восточным берегом Черного моря, и тогда Рица, конечно, будет отображена на карте. Но не имея перед собой самой карты, мы никогда этого не узнаем.
— Есть замечательная английская поговорка — «Никогда не говорите «никогда», — улыбнулся Жером. — Итак, мы выяснили, что вы знаете довольно много, хотя сами и не отдаете себе в этом отчет.
— Много — о чем?
— О предметах. Карта, которую вы нашли, скорее всего, содержала в себе информацию о тайниках, где эти предметы были спрятаны. Во всяком случае, это вряд ли была карта Черных Башен — иначе пришлось бы допустить, что они скучились на сравнительно небольшом куске земной поверхности, а это не так. Понятно, что информация эта необычайно важная и ценная, поэтому карта и была зашифрована. И большая удача, что один из этих предметов все-таки был обнаружен полковником Диксоном и в конечном счете попал к вам в руки, пусть и ненадолго.
— Знаете, — сказал Гумилев, — у меня все время такое впечатление, что вы со мной специально разговариваете загадками. Вроде бы что-то объясняете, а на поверку выходит, что загадок становится еще больше. Может быть, все-таки расскажете, в чем тут дело, зачем нас собрали вместе и почему капитан Шибанов сказал, что я должен остановить войну?
Черные, похожие на маслины, глаза Жерома весело заблестели — этот человек, похоже, умел улыбаться одними глазами.
— Конечно, Лев Николаевич. Пришла пора все объяснить.
— Если мы задержимся здесь еще на несколько дней, то пожалеем, что отдали этому старому хрычу столько бульонных кубиков, — сказал Хаген.
Рольф хрюкнул. Он скоблил свою щеку опасной бритвой, глядя в тяжелое, вставленное в золоченую раму зеркало. Зеркало уцелело чудом — вся остальная мебель в особняке была зверски раскурочена. Все, что годилось на растопку, унесли, видимо, еще зимой.
Коммандос устроились на ночлег в двухэтажном доме, стоявшем в глубине небольшого сада. Дом выглядел совершенно заброшенным — при бомбежках ему досталось, крыша была проломлена, флигель превращен в руины. Окна были выбиты взрывной волной, но на втором этаже нашлась большая комната, или, скорее, зал, с чудом сохранившимися шторами.
Там и заночевали. У входной двери и на лестнице устроили растяжки, которые звоном должны были предупредить о вторжении непрошенных гостей. Из окон хорошо просматривался весь сад, незамеченным к особняку подобраться было сложно.
Ночь прошла тихо. В городе таких нежилых домов наверняка была не одна сотня, и вряд ли НКВД проверял их все. Да и вообще вряд ли проверял.
Вечером Рольф наведался к Свешникову, но тот ничего еще не узнал — оказалось, что накануне у него умер сосед, и он весь день провел, занимаясь похоронами. Рольф вернулся в особняк крайне раздосадованный.
На следующее утро коммандос, не разжигая огня, позавтракали остатками сала и сваренными вкрутую яйцами. Сильно истощившиеся за последние два дня запасы и вдохновили Хагена на его шутку.
— Не переживай, Хаген, — сказал Рольф. — Мне показалось, с утра я слышал мяуканье.
— Надеюсь, так долго мы здесь не задержимся, — Бруно осторожно подошел к окну и выглянул в щель между шторами. — Хотя старик мог бы и поторопиться. Боюсь, Рольф, мы идем по ложному следу. Нам надо найти того «крота», о котором говорил шеф.
— Как ты его здесь найдешь? — усмехнулся командир группы «Кугель». — Выйдешь на Невский проспект с шарманкой и запоешь «Ах, майн либер Августин»? Всех немцев интернировали из города давным-давно.
— Он жил здесь под русским именем, — возразил Бруно. — И если он его не сменил, то мы могли бы найти его через того же Свешникова.
Рольф задумался. Скорцени сообщил им кличку агента — Раухер[132] — и имя, под которым он жил в Ленинграде в тридцать шестом году — Николай Леонидович Морозов. Когда-то, восемь лет назад, связь с Раухером осуществлялась через ленинградскую филармонию. Связнику следовало прилепить к сиденью одного из кресел последнего ряда записку, в которой говорилось, где и во сколько влюбленный кавалер ждет свою даму сердца. Простейшая система условных знаков меняла места свидания так, чтобы контрразведчики не смогли бы ни о чем догадаться: если в записке говорилось, например, «у Исаакия в шесть», а в правом верхнем углу было нарисовано сердце, это означало «у Таврического дворца в семь», а если в левом нижнем, то «у входа в Летний сад в восемь», и так далее. Когда Скорцени рассказал им об этой системе связи, Рольф, который терпеть не мог классическую музыку, мимолетно пожалел «крота» — тому приходилось едва ли не ежедневно посещать филармонию. Но теперь слова Бруно подтолкнули его мысль в другом направлении.
— Даже если он и сменил имя, — усмехнулся Рольф, — я, кажется, знаю, как его найти.
Он аккуратно вытер голубоватое лезвие опасной бритвы и убрал ее в кожаный футляр. И футляр, и бритва были сделаны в Золингене, но коммандос хорошо знали, что многие советские солдаты предпочитали трофейные бритвы советским.
— Ничем не могу вас порадовать, молодой человек, — сокрушенно развел руками Свешников, когда «лейтенант Гусев» вновь явился навести справки о Льве Гумилеве. — Такого человека в картотеке справочной службы не значится. Есть, правда, некая Елена Гумилева, родившаяся 14 апреля 1919, может быть, родственница?
— Все возможно, — кивнул Рольф. — Вы записали ее адрес?
Свешников втянул сморщенную шею в плечи, отчего сразу стал похож на черепаху.
— Нет, не догадался… ай-яй-яй, старая моя голова… надо же было, конечно, записать…
— Ничего, — успокоил его Рольф. — Мы с товарищами задержимся в городе еще на пару дней, так что если вы сможете достать мне адрес этой Елены Гумилевой к завтрашнему вечеру, все будет в порядке.
— Конечно! — Свешников прижал к груди тонкие руки. — Разумеется, я запишу его завтра. Извините, ради Бога, что я сегодня так опростоволосился. Знаете, как говорят — и на старуху бывает проруха…
Этой русской пословицы Рольф не знал, и поэтому немного напрягся. Но Свешников явно не имел в виду ничего важного.
— Знаете что, Федор Степанович, — сказал он, когда Свешников перестал сокрушаться по поводу своей дурной головы, — если вы уж все равно завтра будете снова рыться в картотеке, не сочтите за труд, отыщите мне Морозова Николая Леонидовича, дату рождения не знаю, а лет ему сейчас должно быть около сорока. Хорошо?
Свешников посмотрел на него с легкой укоризной.
— Милостивый государь, вы, должно быть, полагаете, что это так легко — найти в трехмиллионном городе человека с именем Николай Морозов? Ладно еще Лев Гумилев, все-таки редкая и славная фамилия, да и имя не слишком распространенное, а Колей Морозовых в Ленинграде далеко не один человек! Как вы себе это представляете?
— А я дам вам подсказку, — улыбнулся Рольф. — Этот Коля Морозов до войны работал — а может, и сейчас работает — в ленинградской филармонии.
К следующему вечеру у них было два адреса — и только две плитки горького шоколада. Группу «Кугель» не готовили для длительного выживания в условиях блокадного города, она должна была, оправдывая свое название, пронзить его навылет, точно пуля.
— Начнем с Елены, — решил Рольф. — Литейный, 36. Это тут недалеко.
Когда они уже выходили из особняка, смутное предчувствие заставило Рольфа остановиться.
— Вот что, — сказал он, — пойдем порознь. Я впереди, метрах в ста, вы за мной.
— Почему? — спросил Хаген.
— Просто так.
Город окутывали светлые балтийские сумерки. Рольф шел по пустынной улице, на ходу придумывая легенду для Елены Гумилевой. В данных обстоятельствах требовалась универсальная легенда, обходящаяся без поддающихся проверке деталей. Можно, конечно, представиться сотрудником милиции — соответствующий документ у Рольфа имелся. Это избавило бы от лишних вопросов, но сделало бы сам визит психологически недостоверным: как может милиция не знать, где находится советский гражданин?
Патруль вырос словно бы из-под земли. Двое красноармейцев с винтовками за плечами и широкоплечий капитан с ромбами НКВД перегородили Рольфу дорогу.
— Проверка документов, — сообщил капитан, цепко поглядывая на Рольфа снизу вверх. — Предъявите, товарищ лейтенант.
Рольф вытащил пачку документов и протянул капитану. Тот внимательно изучил бумагу, подписанную контр-адмиралом Смирновым, и удивленно поднял брови.
— Радиоразведка, значит? И что офицер берегового отряда делает в Ленинграде?
Капитан Сергей Смыков полгода назад окончил училище НКВД имени Клима Ворошилова. В апреле училище перевели в Саратов, а Смыков остался защищать родной город от разной нечисти. Осенью сорок первого, когда голод уже начал собирать первую жатву, в булочную, где в очереди за хлебом стояла сестренка Смыкова, Галя, ворвался провокатор и принялся разбрасывать хлеб с прилавков, крича: берите! берите все без карточек! коммунисты хотят уморить вас голодом! в городе полно хлеба! Когда его попытались задержать, провокатор легко разбросал слабых от недоедания людей и убежал. При этом он так толкнул Галю, что она ударилась затылком о чугунную батарею и через несколько дней умерла.
Смыков ловил провокаторов, выявлял саботажников, выслеживал людей, разбрасывавших на улицах листовки с призывами к свержению советской власти, и все время думал о Гале. Зимой он долго охотился на людоеда, нападавшего на детей у Кировского завода, а когда нашел, то застрелил без суда и следствия. Он хорошо помнил, какая сытая, гладкая была ряшка у этого людоеда.
Лейтенант, которого они остановили на пустынной улице, не понравился ему с первого взгляда. У него тоже было лицо человека, не знавшего голода.
Конечно, это ничего не значило — в Ленинград все время прибывали новые части, и вновь прибывших отличали, как правило, именно по внешнему виду. Но Смыков решил на всякий случай проверить этого откормленного верзилу как следует.
Он с интересом прочитал подписанное контр-адмиралом предписание. Надо же додуматься отправлять парней с Ладоги, где они делом занимаются, в Ленинград. Финские подводные лодки в Ольгинском пруду выслеживать, что ли?
— И что офицер берегового отряда делает в Ленинграде?
— Выполняю задание, товарищ капитан, — ответил Гусев. — Виноват, не имею права его раскрывать.
Смыков быстро взглянул ему в глаза. Не нервничает, взгляд не бегает. Бумаги как бумаги — и подпись, и печать на месте. Придраться было особенно не к чему, но почему-то очень хотелось.
— Откуда сам-то, лейтенант? — спросил Смыков, складывая предписание и начиная разбираться с другими документами.
— Из Киева, — улыбнулся Гусев. Улыбка у него была хорошая, открытая, а вот поди ж ты — не нравилось что-то в нем капитану — и все. — Киевское военно-пехотное училище, знаете?
— Знаю, — кивнул Смыков. Документы были в порядке, хотя и выглядели подозрительно чистыми. Конечно, теоретически можно допустить, что лейтенант Гусев из берегового отряда радиоразведки ни разу не попадал под дождик и не мок в ладожских водах… и все-таки что-то здесь было не так. Смыков вспомнил, чему их учили опытные пограничники — на наших документах всегда остаются ржавые следы от скрепок, у немцев же скрепки из нержавейки, поэтому в верхнем левом углу их документов бумага всегда чистая.
Он еще раз пролистал документы. Никаких следов ржавчины на них не было.
Улыбка Гусева стала чуть более напряженной. Видимо, он почувствовал, что капитана что-то насторожило, и теперь пытался понять, что именно.
— А это что у тебя тут? — Смыков извлек из пачки документов довоенный билет спортобщества «Динамо». — Так ты спортсмен?
Он старался говорить как можно более добродушно, чтобы не спугнуть оборотня. В том, что перед ним оборотень, Смыков уже почти не сомневался.
— А по мне не видно? — в тон ему ответил Гусев. — «Динамо» — это ж лучший клуб страны!
— Ого! — воскликнул Смыков. — А я за ЦДКА всю жизнь болел. И тут еще можно поспорить, кто лучше. Как наши вашим в сорок первом в Киеве наваляли? Гринин-то две банки забил! Так-то!
Он щелкнул ногтем по динамовскому билету Гусева и вернул ему документы. Напряжение, сковывавшее лейтенанта, исчезло. Он сложил бумаги и спрятал их в карман кителя.
— Подумаешь, две банки, — сказал он, улыбаясь. — Мы после войны отыграемся.
Смыков вытащил из кобуры пистолет и направил его на Гусева.
— А теперь, — приказал он, — медленно поднял руки, убрал за голову и повернулся спиной. Шерстюк, забрать у лейтенанта оружие!
«Где-то я прокололся, — подумал Рольф, глядя в холодные глаза русского капитана. — А может быть, бомба Хагена не сработала, и «Стремительный» все же вернулся обратно? Нет, его в любом случае должны были уничтожить «Юнкерсы». Значит, я допустил ошибку. Какую?»
— Матча не было, — словно отвечая на его мысли, усмехнулся энкавэдэшник. — Он должен был состояться 22 июня, но утром ваши самолеты бомбили Киев. Ты такой же «динамовец», как я балерина.
Рольф поднял руки и медленно повернулся.
Красноармеец вытащил у него из кобуры ТТ.
Коммандос носили это оружие исключительно для маскировки. Оно было тяжелым и неудобным, к тому же отсутствие предохранителя делало его крайне опасным — достаточно было уронить пистолет на пол, чтобы он выстрелил от удара. Чтобы избежать этого, приходилось не досылать патрон в патронник, а пистолет, который не может выстрелить мгновенно — это просто кусок железа.
Настоящее оружие — полицейский «Вальтер РРК» — было примотано к левой лодыжке Рольфа эластичным бинтом. Но Рольф не собирался пускать его в ход.
Он не знал, кто обучал этих русских солдат, как вести себя с предполагаемым диверсантом. Но кто бы это ни был, он выполнил свою задачу из рук вон плохо.
Красноармеец подошел к нему не сбоку, как следовало это делать, а сзади, полностью перекрыв капитану НКВД линию огня. Рольф резко развернулся и его каменная ладонь врезалась солдату под подбородок. Этот удар отключал человека на несколько секунд — Рольф успел перехватить оседающего красноармейца и заслониться им, как щитом.
Капитан Смыков мог застрелить диверсанта — пули ТТ прошили бы два тела насквозь — но тогда он убил бы и рядового Шерстюка. А Шерстюк, хоть и оказался растяпой и дураком, позволившим превратить себя в живой щит, смерти все-таки не заслуживал. К тому же Смыков хотел взять диверсанта живым. Поэтому он махнул рукой вскинувшему винтовку сержанту Авдеенко — не стрелять! — и медленно опустил ствол пистолета.
— Что ж ты такой нервный, Гусев, — проговорил он. — Чуть что — сразу в морду… Отпусти парня, а я тебя отпущу.
— Положи пистолет, капитан, — спокойно отозвался диверсант. — И сержант твой пусть положит винтовку на мостовую. Иначе я сломаю парню шею.
Шерстюк уже пришел в себя и хлопал глазами, пытаясь понять, что произошло, но помощи от него ждать не приходилось.
— Я не шучу, капитан. Положи оружие и разойдемся миром.
— Хорошо, хорошо, только не нервничай, — Смыков сделал вид, что наклоняется, чтобы положить ТТ на землю. В действительности он готовился выстрелить диверсанту в ногу.
Заслониться Шерстюком полностью «лейтенант Гусев», конечно, не мог — хотя бы потому, что был значительно выше и крупнее. Вся левая нога диверсанта была, как на ладони — и Смыков рассчитывал влепить ему пулю в голеностоп. Стрелял капитан хорошо, и в успехе своей задумки был уверен.
Как оказалось, зря.
Он услышал, как что-то свистнуло в воздухе, и страшно захрипел Авдеенко. Повернулся — сержант осел на колени, вцепившись обеими руками в винтовку, а из горла у него торчало что-то темное, похожее на плавник.
Смыков не успел даже выругаться. Страшный удар выбил пистолет у него из руки — ТТ улетел в сторону и упал на цветочную клумбу. Капитан попытался ударить левой, но рука попала в жесткий захват. Он услышал, как хрустит кость.
— Значит, матча не было, капитан? — услышал он насмешливый голос улыбчивого диверсанта. — Спасибо за науку, товарищ.
Лезвие десантного ножа вошло Смыкову под ребра.
— Вот почему я приказал вам идти поодаль, — сказал Рольф, когда они затащили трупы в темную подворотню. — Если бы мы шли втроем, этот подозрительный капитан наверняка сразу вызвал бы подкрепление.
— Мы бы отбились, — хмыкнул Хаген.
— Пришлось бы стрелять. А я предпочитаю обходиться без стрельбы.
— Я тоже не люблю шума, — сказал Бруно, аккуратно вытирая свой метательный нож. — Рояльные струны и войлочные тапочки — что еще нужно человеку нашей профессии?
Елены Гумилевой по полученному от Свешникова адресу не оказалось. Точнее, не оказалось вообще никого — большая, захламленная квартира, в одной из комнат которой была прописана Гумилева, была пуста. Возможно, последние жители покинули ее не так уж давно — об этом говорило отсутствие пыли на большой коммунальной кухне — но спросить об этом было некого. Коммандос быстро обыскали квартиру, но ни писем, ни документов, имеющих отношение к Гумилевой, не обнаружили.
— Можем переночевать здесь, — предложил Хаген. — Лишний раз рисковать ни к чему.
— У нас есть второй адрес, — сказал Рольф. — И нам нужно его проверить.
— Думаешь, это все-таки он? Раухер?
— Вероятность того, что в филармонии работал другой Николай Морозов, не имеющий отношения к нам, очень мала, — Рольф задвинул ящик стола, в котором не было ничего, кроме порванной на мелкие кусочки бумаги. — А способ связи, выбранный Раухером, говорит о том, что он не просто часто посещал филармонию, а мог ходить по залу после концерта, не возбуждая подозрений. А тот Морозов, которого нашел нам старик, работал администратором филармонии. Я уверен, что он и есть наш Раухер.
Николай Морозов жил далеко от центра, на улице Красной Конницы[133]. Когда коммандос добрались до него, было уже совсем поздно.
— Ждите на лестнице, — сказал Рольф. — Если понадобится, я вас позову.
Он подергал массивную ручку двери — заперта. Рольф посветил фонариком — на табличке, прикрепленной под номером квартиры, было написано — «Лебедевы — звонить 1 раз, Захаровы — 2 раза, Граббе — 3 раза, Морозов — 4 раза».
«Представляю, как будут рады все эти люди», — подумал Рольф, четыре раза нажимая кнопку звонка.
Когда последние раскаты на редкость громкого и противного звонка отгремели в недрах уснувшей квартиры, Рольф приложил ухо к замочной скважине. Тишина. Полная тишина. Неужели он своим нахальным вторжением в два часа ночи никого не разбудил? Ни Лебедевых, ни Захаровых, ни Граббе?
Прошла минута, и Рольф почувствовал, что за дверью кто-то стоит. Кто-то, не выдающий себя даже дыханием, кто-то очень тихий и очень испуганный.
Тогда он заколотил в дверь кулаком — ему почудилось, что притаившийся за ней человек даже отпрянул.
— Кто? — спросили из-за двери прыгающим голосом. — Кто там?
— Я к Морозову, — сказал Рольф. — К Николаю Леонидовичу Морозову.
— Кто вы? — повторил голос после некоторого молчания. — Что вам нужно?
— Мне нужны семена белых морозостойких георгинов, — усмехнувшись, ответил Рольф. — И ничего больше.
Пароль для экстренной связи с агентом Раухером явно придумала какая-то старая дева из конторы Шелленберга. Впрочем, в тридцать шестом это была еще контора Гейнца Йоста[134].
За дверью молчали. Или там стоял не Раухер, или за шесть лет слова отзыва напрочь вылетели из головы агента. Впрочем, такого, конечно, просто не могло быть.
— Сейчас не сезон для высаживания георгинов, — с усилием проговорил, наконец, тот, кто стоял за дверью. — Но я могу предложить вам прекрасные ноготки.
Послышался металлический скрежет открываемого замка. Загрохотали цепочки, защелкали отодвигаемые засовчики. Дверь заскрипела, и, наконец, открылась.
В дверном проеме стоял человек среднего роста, с простоватым лицом славянского типа. У человека были редкие светлые волосы и впалые щеки.
Рольф специально держал фонарик так, чтобы свет не слепил глаза хозяину квартиры, но тот все равно растерянно моргал. Возможно, не ожидал увидеть на пороге лейтенанта Красной Армии.
— Николай Леонидович Морозов? — спросил Рольф. — Или лучше называть вас Раухер? Может быть, разрешите все-таки войти?
— Да, разумеется, — глухо сказал человек, открывший ему дверь. — Проходите, пожалуйста.
— Я не один, — предупредил Рольф. — Со мной двое друзей.
Человек пожал плечами.
— Какая разница? Места хватит на всех…
Кличку «Раухер» агенту дали явно не зря — большая комната, где он жил, вся пропахла дешевым табаком. Курил Морозов какую-то дрянь, больше похожую на сушеную траву, но Рольф терпел. Бруно и Хаген слонялись по огромной квартире — слушать излияния Морозова им явно не хотелось — а Рольфу приходилось это делать по долгу службы. Как руководитель группы «Кугель» он обязан был наладить с агентом, долгое время находившимся в законсервированном состоянии, психологический контакт. Фляжка со шнапсом, которую Рольф держал специально для этого случая, весьма в этом помогала.
Морозов выговаривался. Он рассказывал Рольфу о жутком нервном напряжении, которое владело им все довоенные годы, о том, как он считал дни до прихода вермахта, о безумной надежде, что дивизии фельдмаршала Лееба вот-вот возьмут город. О том, как он едва не сошел с ума, узнав, что решение о штурме отменено, и что вместо этого группа «Север» замкнула кольцо вокруг Ленинграда и начала многомесячную осаду.
— Я же ничем не отличался от других граждан, — повторял он Рольфу. — У меня не было спецпайка, не было никаких льгот! Я был обречен на смерть вместе с обычными ленинградцами.
— Но вы как-то выжили, — усмехнулся Рольф. — И в общем, даже не очень похудели.
Раухер закашлялся и немедленно сунул в рот новую папиросу.
— Поверьте, это было нелегко! Мне приходилось подделывать продуктовые карточки, а это было черт-те знает как опасно! Несколько раз я забирался в чужие квартиры и воровал карточки у мертвецов. Представляете, до чего я докатился? Да нет, к черту, ничего вы не представляете…
Рольф разлил шнапс по чашкам — никакой иной посуды у Раухера не оказалось.
— Прозит! — сказал он, отхлебывая крошечный глоток. Морозов осушил свою чашку до дна.
— Особенно страшной была зима, — проговорил он, затягиваясь папиросой. — Люди ели землю! Когда осенью сгорели продуктовые склады, сахар, который там хранился, расплавился и ушел в землю. И масло тоже расплавилось. Эту землю выкапывали и продавали на рынке! Она была жирная и сладкая, как творог.
— А куда делись ваши соседи? — спросил Рольф. — Умерли от голода?
В испуганных глазах Морозова что-то мелькнуло. Что-то, очень похожее на злобу.
— А вам-то что до них?
— Соображения безопасности, — пояснил Рольф. — Нужно быть уверенным, что никто не придет и не увидит нас тут с вами.
Лицо Морозова исказила нервная гримаса.
— Можете не беспокоиться. Никто сюда не придет.
В комнату заглянул Хаген.
— Командир, — сказал он, — там на кухне есть мясные консервы. Притащить?
Прежде чем Рольф успел ответить, Морозов вскочил со своего стула и бросился к двери.
— Нет! — крикнул он с неожиданной силой. — Не трогайте консервы! Они… они плохие!
Рольф за его спиной покрутил пальцем у виска.
— Мы не будем трогать ваши запасы, — сказал он успокаивающе. — Но вы должны нам помочь. Наверное, вы понимаете, что мы нашли вас спустя столько лет не за тем, чтобы беседовать о тяготах блокады.
Морозов подозрительно прищурился.
— Я полагал, что вы пришли, чтобы вытащить меня из этого ада.
Рольф покачал головой.
— Сожалею, но у нас другой приказ. Мы могли бы взять вас с собой, но только в том случае, если вы поможете нашей группе выполнить задание.
— Какое?
— Мы должны отыскать одного человека.
Некоторое время Морозов непонимающе смотрел на него.
— Вас действительно послали не… не за мной?
«Он сейчас сорвется, — подумал Рольф. — Он и так уже почти сошел с ума. Надо его успокоить».
— Операция состоит из двух частей. Первая — найти вас. Вторая — с вашей помощью найти одного русского ученого.
Морозов молчал. Пальцы его нервно барабанили по краешку стола.
— Ну, старина, не стоит так переживать, — мягко улыбнулся Рольф. — Вам чертовски повезло — у вас появился хороший шанс выбраться. Все, что для этого нужно — помочь нам.
— Как вы меня нашли? — голос Морозова прозвучал неожиданно сухо. Рольф понял, что первоначальный шок прошел — теперь перед ним сидел недоверчивый, просчитывающий ситуацию профессионал. — Почему не использовали обычный канал связи?
— Через филармонию? — удивился Рольф. — Разве она не закрыта?
Раухер хмыкнул.
— Нет, она работает. Русские — сумасшедшие. Половина ленинградцев умерла от голода, но те, что остались в живых, ходят на концерты и в музеи. В Эрмитаже читают лекции, как до войны, и на них приходит масса народа! И в филармонии во время концертов почти все места заняты!
— Так вы продолжаете работать?
— Естественно. Я каждый день хожу на службу. Если я не приду, то кто-нибудь из моих товарищей (он произнес это слово по-русски) непременно навестит меня, чтобы узнать, не заболел ли я. А если я не появлюсь на работе несколько дней без уважительной причины, то мной займется НКВД.
Рольф налил Морозову еще шнапса, плеснув для вида и себе.
— Честное слово, старина, если бы я знал, как обстоят дела, то воспользовался оговоренным каналом связи. А вы что, все это время продолжали проверять, нет ли для вас записок?
— Каждый день, — с гордостью ответил Морозов. — Сообщений мне не передавали с сорокового года, но я продолжал пунктуально проверять кресла последнего ряда. И все-таки, как вы меня нашли?
— С помощью одного старика, работающего в городской справочной службе.
У Раухера дернулся уголок рта.
— Почему же вы не смогли найти таким же образом этого вашего ученого?
— Потому что его нет в картотеке. Но мы точно знаем, что до войны он жил в Ленинграде.
Морозов задумался.
— Такое может быть, только если его арестовали и осудили на большой срок. Тогда сведения о нем могут быть изъяты из картотеки. Как зовут этого вашего ученого?
— Гумилев, — ответил Рольф. — Лев Николаевич Гумилев.
Рука Раухера дернулась, шнапс выплеснулся из чашки на стол.
— Как вы сказали? Лев Гумилев? Сын Николая Гумилева и Анны Ахматовой?
Рольф пожал плечами.
— Насчет его родителей я ничего не знаю. А вы что, знакомы?
Морозов покачал головой.
— Нет, я никогда его не видел. Но я хорошо знаю деда его сестры, Николая Энгельгардта. Он часто посещал филармонию… пока был в состоянии.
— Он умер? — спросил Рольф.
— Не знаю, — пожал плечами Раухер. — Возможно, его эвакуировали зимой. Вы знаете, что некоторых ленинградцев эвакуируют? Особенно стариков и детей. Кому нужны старики? Зимой, когда Ладога замерзает, по льду идут целые караваны грузовиков… многие проваливаются под лед и тонут. Это называется у них «Дорога Смерти»[135].
— А как звали сестру Гумилева?
— Кажется, Елена. Молодая и довольно ограниченная особа…
— В первую очередь нас интересует именно Лев, — перебил его Рольф. — Когда вы сможете достать необходимую информацию?
Морозов побарабанил пальцами по столу.
— Мне придется нанести несколько визитов, — сказал он. — Это займет время. Может быть, два дня. У вас нет еды?
— Питательный концентрат. А зачем вам?
— Для гостинцев. Это необязательно, но считается хорошим тоном. Если приходишь в гости и приносишь с собой еду… к тебе лучше относятся.
Рольф покачал головой.
— Придется обойтись без подарков. И вообще, имейте в виду — чем скорее мы найдем этого Гумилева, тем скорее вернемся домой, в фатерланд. А там много еды, товарищ Морозов. Много хорошей, вкусной еды.
— Можете называть меня Макс, — сказал Раухер. — Когда-то в прошлой жизни меня звали именно так. А шнапс у вас еще остался?
Рольф с готовностью пододвинул ему свою чашку.
— Вы ничего не пили, — понимающе усмехнулся Раухер. — А я напился… первый раз за весь этот страшный, безумный, проклятый год… Что ж, у всех когда-то наступает момент, когда нет больше сил сдерживаться. Я рад, что вы нашли меня, господа.
Он опрокинул в себя содержимое чашки и мучительно закашлялся.
— Я помогу вам найти этого Гумилева. А потом вы заберете меня домой.
— Такие дела, братцы-кролики, — задумчиво сказал Шибанов, когда группа возвращалась домой. — Попали мы с вами, как кур в ощип.
— Скажи еще, что ты ничего не знал, — буркнул Лев.
— Чудак-человек, — капитан даже мотнул головой от удивления. — Кто ж мне такую тайну доверил бы?
— Ты нас по всей стране собирал, — поддержал Гумилева Теркин. — Уж наверное не вслепую.
— Именно что вслепую! — вскипел Шибанов. — Думаешь, мне что-нибудь объясняли? Пойди туда, принеси то… Проверь, правда ли старшина Теркин в бою неуязвим, а у медсестры Серебряковой раненые с того света возвращаются…
— Ну а я? — спросил Лев. — Та фраза, которую ты мне сказал — «вы должны остановить войну»?
— Что мне велели передать, то я и передал. Я и сам удивился, а толку? У наркома особенно не повыспрашиваешь, что к чему…
— Можете считать меня дурой, — сказала Катя, — но я почти ничего не поняла. Что это за предметы такие?
Шибанов покосился на Гумилева.
— А никто не знает. Разве что Лев тебе разъяснит.
Гумилев вытащил из кармана пачку «Дели», сунул в рот папиросу.
— Катя, я видел только один предмет. Он… они… ну, как бы волшебные. Вот у вас есть дар исцеления — и никто не понимает, как это получается. Но он только ваш, собственный. А есть, допустим, такой предмет, который дает своему хозяину такую же способность. И если он будет у меня или у Василия — мы сможем лечить людей не хуже вас.
— А тот предмет, про который товарищ Жером говорил?
— Орел? Он заставляет людей верить его хозяину. Это вроде гипноза, только очень сильного. И потом, гипноз действует на одного человека, а орел может подчинять своей воле даже толпу.
— И нам нужно этот предмет спереть, — хмыкнул Теркин. — У самого Адольфа. Делов то!
— А вы думали, нас тут за красивые глаза кормят и поят? — развел руками Шибанов. — Ласку Родины отрабатывать надо!
Лев подумал, что капитан ошарашен не меньше других. Наверное, его и вправду использовали втемную.
— Хорошо, что этот Жора с нами пойдет, — сказал вдруг Василий. — Он мужик опытный, я нутром чую…
— Теперь мы все время будем работать вместе, — сказал им Жером на прощание. — Программа подготовки усложнится, времени у нас мало, а научиться следует многому. С завтрашнего дня — прыжки с парашютом и маскировка на местности. Немецкому вы за оставшиеся дни все равно не научитесь, поэтому на немецком просто будем разговаривать — в том числе, и во время тренировок. А через неделю вас ждет сюрприз, так что готовьтесь.
— А что за сюрприз? — немедленно спросила Катя.
— На то и сюрприз, чтобы не раскрывать его раньше времени, — улыбнулся Жером. — А теперь можете отдыхать. Увидимся через час на стрельбище.
…Стрелял Жером так, что майор Гредасов на его фоне выглядел подающим надежды новичком. С двух рук, на бегу, качая маятник, вслепую, из-за плеча, в прыжке и с перекатом. Пистолеты казались частью его тела. Пули ложились точно в центр мишени, ни одна не отклонилась даже на полсантиметра.
— Форсит, — вынес свой вердикт Шибанов. Капитану мучительно хотелось показать такой же класс, но в Ростовской школе НКВД подобным трюкам не учили.
— Стрельба с двух рук, — сказал Жером, отстреляв последнюю обойму, — на самом деле довольно проста. Есть один прием, который называется «македонский захват» — вы держите пистолеты в каждой руке, а большие пальцы ваших рук плотно цепляются друг за друга. Получается нормальный стрелковый треугольник, но уже с двумя стволами.
— А целиться как? — спросил Теркин.
— Как удобнее. Можете ловить цель одновременно правым и левым глазом — отлично. Не можете — цельтесь из одного пистолета, а второй держите параллельно. Эту методику придумали американские ганфайтеры, которые первыми начали стрелять из двух револьверов. Только македонского захвата они в те времена еще не знали, поэтому просто плотно прижимали руки одна к другой.
— А кто такие ганфайтеры? — Теркин, похоже, решил досконально разобраться в этом вопросе.
— Профессиональные стрелки. Была такая интересная работа на Диком Западе… Среди вас есть левши?
— Нет, — ответил за всех Шибанов.
— Тогда все просто. Цельтесь левым глазом, стреляйте из правого пистолета. Левый у вас будет вспомогательным. Даже если вы вообще не будете из него стрелять, точность ваших попаданий повысится.
— Почему? — удивилась Катя. — По-моему, это очень неудобно — держать два тяжелых пистолета…
Жером подошел к ней, взял руку и прошелся пальцами по запястью и ладони.
— Да, у вас, пожалуй, кисти недостаточно тренированы для стрельбы по-македонски. Придется добавить вам силовых упражнений, а пока будете стрелять по-старому, из одного пистолета. Когда кисти окрепнут, вы поймете, что масса второго пистолета уменьшает отдачу стреляющего ствола, и не позволяет ему сильно сбиваться после выстрела. Уверяю вас, на самом деле это очень удобно.
— Спасибо, — почему-то покраснев, проговорила Катя. — Я постараюсь научиться.
— Ну, а у вас с руками должно быть все нормально, — сказал Жером, поворачиваясь к мужской части команды. — Так что ожидаю хороших результатов. Кто первый?
Хороших результатов в этот день не показал никто. Даже Шибанов, у которого впервые на памяти Гумилева две пули улетели в «молоко». Хотя, справедливости ради, надо сказать, что отстрелялся капитан все же лучше других. Для Гумилева и Теркина новая методика стрельбы оказалась чересчур мудреной.
— Не беда, — утешил их командир, собрав листочки мишеней. — С первого раза мало у кого получается. Главное — мышечная память. Когда пальцы, руки и плечи запомнят, какое положение они должны занимать, и с каким усилием следует вести стрельбу, дело пойдет гораздо быстрее.
Так и вышло. С каждой новой тренировкой результаты становились все лучше и лучше. К тому же Жером оказался на редкость хорошим учителем — куда там майору Гредасову.
«Не зацикливайтесь на прицеливании, — говорил он. — Концентрируйтесь на руках, вы должны чувствовать их все время сцепленными вместе. Главное — это руки. Цель они найдут сами».
Спустя несколько дней даже Лев приноровился стрелять с двух рук так, что начал чувствовать себя настоящим ковбоем.
Но, как выяснилось, это были только цветочки, потому что, добившись от курсантов первых успехов, Жером принялся гонять их по стрельбищу, как зайцев. Теперь поражать мишени нужно было на бегу. Это оказалось по-настоящему сложным: Льву никак не удавалось освоить перекрестный шаг, при котором обе ноги ставятся носками в одну сторону и туловище заносит, как автомобиль на скользкой дороге. У остальных получалось лучше: Шибанов и Теркин даже соревновались, кто больше попадет в «яблочко». Катя, по-прежнему стрелявшая из одного пистолета, осваивала снайперскую винтовку Мосина. Жером был ею очень доволен.
А вот прыгать с парашютом Гумилеву неожиданно понравилось. Это было увлекательное занятие, и оно очень напоминало спорт. Для начала Жером научил их, как правильно укладывать парашюты. Перед тем, как уложить парашют, его необходимо было детально осмотреть, удостоверившись, все ли его многочисленные детали в порядке. Чаще всего, как сказал Жером, проблемы возникали с резиновыми сотами чехла купола, которые имели неприятную особенность рваться. Соты были сменными, и их следовало тут же заменить новыми — заклеивать их строго запрещалось.
Укладывали парашюты обязательно вдвоем, один курсант выполнял роль укладывающего, второй — помогающего. Потом роли менялись, поскольку сложить следовало два парашюта — основной и запасной. Каждый, таким образом, отвечал не только за свою жизнь, но и за жизнь товарища. Жером ходил между парами, подавая команды и внимательно проверяя, как они выполняются.
— Товарищ Жером, — спросил у него Шибанов, — разрешите вопрос.
— Спрашивайте, капитан.
Все уже привыкли к тому, что спрашивать командира можно о чем угодно, как и к тому, что на большинство вопросов он давал весьма уклончивые ответы.
— А сами вы где парашютному делу учились?
До войны капитан несколько раз прыгал с парашютом и кое-что помнил. Жером, по его словам, делал все «вроде бы и правильно, но вроде как-то не по-нашему».
— В Африке, — неожиданно ответил командир. — И там были совсем другие парашюты.
Больше он на эту тему не распространялся, а Шибанов счел за лучшее вопросов больше не задавать.
Когда курсанты научились складывать парашюты, пришло время первого прыжка.
Это было страшно и увлекательно одновременно. После завтрака команду отвезли на маленький аэродром и посадили в выкрашенный зеленой краской «ПС-84». Самолет, рассчитанный на втрое большее количество пассажиров, казался непривычно пустым.
— Самый тяжелый прыгает первым, — сказал Жером. — Капитан, я думаю, это ваша привилегия.
— Говорила мне мама в детстве — не ешь столько каши, сынок, — проворчал Шибанов и полез в хвост салона.
— Старшина, сколько вы весите?
— Семьдесят, — бодро отозвался Теркин. — Отъелся на казенных-то харчах.
— А вы, Лев Николаевич?
Гумилев, каждый раз переживавший, что командир обращается к нему не по воинскому званию, которого не было, а по имени-отчеству, пожал плечами.
— Не знаю точно. Думаю, килограммов шестьдесят.
— Отлично. Сержант медслужбы у нас самая легкая, мы ее даже спрашивать не будем. Во мне — шестьдесят восемь, я прыгаю после старшины. За мной — Лев Николаевич, а за ним — Катя.
— А проверять кто будет? — недоверчиво спросил Лев.
— Что проверять? Парашюты сложены. Как прыгать, вы знаете. В чем проблема?
Гумилев замялся.
— Ну, если кто-то вдруг замешкается… собьется с темпа…
— Если «кто-то» будет помнить, что от этого зависит его жизнь, то не замешкается, — успокоил Жером. — Прыгаем с двух с половиной тысяч метров. Вполне достаточно, чтобы обдумать все свои действия и, если нужно, что-то исправить. Предупреждаю сразу — сегодня не прыжок, а увеселительная прогулка. Вот когда будем прыгать со ста метров, придется поработать.
Пока самолет разгонялся и взлетал, Гумилев незаметно следил за товарищами. Шибанов казался непрошибаемо спокойным, Теркин хозяйственно ощупывал свой ранец с парашютом, Катя не отводила взгляда от Жерома. Неужели никто из них действительно не нервничает?
Жером что-то рассказывал Кате, оживленно жестикулировал, улыбался, но из-за рева моторов Лев его совершенно не слышал.
Гумилев сложил руки на коленях так, чтобы кисти свободно свисали вниз, и прикрыл глаза. Главное — не перепутать последовательность действий, думал он. Прыгать надо быстро, чтобы не приземлиться далеко от товарищей. Купол раскроется сам, а если вдруг не раскроется, нужно дернуть кольцо запасного парашюта. Ну, а если совсем запаникуешь или забудешь, что нужно дергать — сработает автомат, называемый КАП-3. Так что даже если очень захочешь разбиться, это вряд ли у тебя выйдет.
А дальше — лети себе, подтягивай стропы, контролируя снижение, любуйся пейзажем…
«Ли-2» закончил, наконец, взбираться на заданную высоту, перестали натужно реветь моторы, и сразу стал слышен голос Жерома, кричавшего:
— Приготовились!
Люк открылся и Гумилев увидел небо.
Оно было ярко-синим, и эта синева яростно врывалась в полутемный салон самолета.
Где-то под потолком завыла сирена.
— Пошел! — скомандовал Жером.
Шибанов шагнул в люк так буднично, как будто переходил из одной комнаты в другую. Его широкоплечая фигура на мгновение четко вырисовалась на фоне синего неба, а затем исчезла.
Теркин, наклонив голову, уже бежал к люку.
«Сейчас очередь командира, — подумал Лев. — А потом и мне надо будет прыгать».
Он почувствовал, что у него ослабли ноги. Нужно было встать и сделать несколько шагов к ярко-синему прямоугольнику, но мышцы не слушались. «Позор какой, — подумал Гумилев. — Это же все увидит Катя…»
— Поднимайтесь, курсант, — Жером хлопнул его по плечу. — Не задерживайтесь, прыгайте сразу за мной.
«Он думает, что я испугался, — метнулась в мозгу Гумилева жуткая мысль. — Жером с самого начала считал меня слабым звеном…»
Он даже не заметил, как вскочил на ноги. Жерома в салоне уже не было, и Лев покрыл расстояние до люка одним прыжком.
В последний момент ему невыносимо захотелось раскинуть руки и вцепиться в металлические ребра самолета, но он этого не сделал. Просто продолжил движение и вывалился в синеву и слепящий солнечный свет.
Бездна распахнулась перед ним.
Первые несколько секунд Лев ничего не соображал. Воздух свистел в ушах, где-то внизу крутились какие-то пятна. «Я лечу со скоростью двести километров в час», — вспомнил он уроки Жерома. «Да и то, если планирую на животе, как лягушка… А я, как дурак, падаю ногами вниз, значит, и скорость выше…»
Потом его резко рвануло вверх. Лев задрал голову — над ним разворачивался круглый белый купол. Значит, все прошло штатно, и автомат не понадобился. Он увидел уходящий в направлении солнца самолет, и тут сердце его замерло: от самолета отделилась маленькая темная фигурка и стремительно полетела вниз, к земле.
«Катя», — понял Гумилев. Значит, после того, как он выпрыгнул из самолета, прошли считанные мгновения — а казалось, он успел подумать обо всем на свете… Когда же раскроется ее парашют?
Словно отвечая на его вопрос, над приближавшейся фигуркой раскрылся купол — словно распустился белый цветок. Катя, как показалось Льву, повисла в воздухе в сотне метров у него над головой. На самом деле оба они, конечно, падали, просто их скорость замедлилась в несколько раз.
Лев помахал Кате рукой, но она, кажется, этого не увидела. Тогда Гумилев опустил голову и стал высматривать товарищей — один парашют был уже у самой земли, два других медленно планировали в сторону небольшой рощи. Где-то далеко, у самого края горизонта, виднелись очертания больших зданий, вздымались к небу дымные трубы — это была Москва.
Роща с высоты казалась зеленой пеной, взбитой кисточкой безумного парикмахера, решившего побрить землю. Справа и слева ее обнимала жирно блестевшая на солнце пашня. «Надо приземляться на поле, там почва мягче», — подумал Лев. Он уже отчетливо различал скачущих по глубоким бороздам черных грачей. Земля приближалась гораздо быстрее, чем он предполагал, и Гумилев снова запаниковал. Потом догадался, что его гонит вниз сильный ветер, и попробовал развернуться к нему боком. Это неожиданно получилось — падение замедлилось, черная чаша земли лениво кружилась у него под ногами. И все равно все случилось слишком быстро — уже приземляясь, Лев понял, что не успел как следует насладиться полетом.
Как и учил их Жером, Гумилев слегка согнул ноги в коленях и постарался удержать равновесие, чтобы не упасть. Ботинки с высоким голенищем вонзились в мягкую землю, и он почувствовал, как все его тело пронзила дрожь — ощущение было сродни тому, которое испытываешь, прыгая с крыши какого-нибудь сарая на утоптанную почву.
Дальше Лев все делал на автомате — схватил нижние стропы и потянул их на себя, действуя так уверенно, будто проделывал это уже не один раз. Парашют, не успевший раздуться парусом, послушно расстелился по земле.
«Сейчас соберу его, — подумал Лев, — и предъявлю Жерому. Вот тогда и посмотрим, кто тут у нас слабое звено…»
Но собрать он ничего не успел, потому что рядом приземлилась Катя, и приземлилась, судя по всему, не очень удачно — завалившись на бок. Лев бросил стропы и побежал к ней.
— Привет, — улыбнулась девушка, — с приземлением вас…
Она упорно продолжала говорить Гумилеву «вы», хотя с Шибановым уже давно перешла на «ты». Льва это задевало, но попросить сержанта медслужбы перестать ему «выкать» он стеснялся.
— Все в порядке? — спросил он озабоченно. — Вы не ушиблись, Катя?
Она звонко расхохоталась.
— По-моему, немножко странно спрашивать у человека, который только что первый раз в жизни прыгнул с парашютом, не ушибся ли он! А если бы и ушиблась — ведь все это такая ерунда по сравнению с полетом!
Она поднялась на ноги, деловито отряхнула брюки и гимнастерку.
— Знаете, Лев, я просто счастлива! Это так здорово — лететь в небе и видеть под собой всю эту красоту! Как птицы… Лев, я в детстве мечтала летать, а вы?
— Послушайте, Катя, — решился, наконец, Гумилев, — может быть, бросим все эти китайские церемонии? Мы же, в конце концов, теперь братья по небу! Давайте перейдем на «ты», а?
— Я не против, — девушка откинула со лба челку и принялась подтягивать стропы. — Братья по небу — это вы… то есть ты, отлично придумал!
— Ну что, товарищи курсанты, — сказал, подходя, Жером. — Поздравляю вас с первым прыжком. Справились хорошо, молодцы. Есть предложение это дело сегодня вечером отметить. Скажем, часов в девять.
Первый прыжок отмечали в домике Жерома, стоявшем совсем уже на отшибе базы, у густых зарослей орешника-лещины. Домик был меньше, чем тот, в котором размещались курсанты, всего на две комнаты, но Жером жил там один.
Когда курсанты подошли к домику, Жером разводил огонь под закопченным мангалом.
— Настоящего шашлыка, к сожалению, предложить не могу, — сказал он, вытирая руки о полотенце, — но опыт показывает, что жареные сосиски, если подавать их с особым соусом, обладают ничуть не меньшими достоинствами.
Сосиски, действительно, оказались невероятно вкусными — слегка жестковатая корочка их лопалась, стоило чуть сильнее надавить зубами, наполняя рот восхитительным мясным соком. Соус, приготовленный, судя по всему, из граната, еще больше оттенял их вкус. На большой тарелке лежала целая гора зелени и тугие красные помидоры. К мясу хозяин выставил бутылку сухого «Саперави», и тут не удержалась даже не одобрявшая алкоголь Катя.
— А вы знаете толк в кулинарном искусстве, товарищ майор, — одобрительно проговорил Шибанов, расправляясь с очередной сосиской. — Как настоящий кавказский мужчина, да.
Жером только усмехнулся. За последние дни капитан много раз пытался вывести его на разговор о родных краях, но безуспешно.
— Зря стараешься, — сказал Шибанову Лев. — Твои примитивные подходцы видны невооруженным глазом.
С неприятного разговора на тропинке прошло уже несколько дней, но Гумилев с капитаном продолжали смотреть друг на друга косо.
Воцарилось неловкое молчание. Катя протянула руку к помидору и храбро откусила половину. По точеному ее подбородку медленно стекала красная струйка сока.
— Я пять лет прослужил во французском Иностранном Легионе, — неожиданно сказал Жером. — В основном в Марокко, хотя несколько месяцев провел в Сирии. Это был самый простой способ получить французское гражданство.
Команда «Синица» уставилась на него, как на привидение. «Вот тебе и Интербригады, — подумал Гумилев. — Legion etrangere, прибежище бандитов, уголовников и прочего сброда… Хорошенькое место службы для майора госбезопасности!»
— В Марокко тогда шла война, — продолжал, между тем, Жером. — С одной стороны коммунисты, поддерживавшие племена берберов в их борьбе за независимость, с другой — французские и испанские легионеры. Все шло неплохо, пока франкистам не удалось переманить на свою сторону часть наиболее агрессивных племен. Берберы, надо отдать им должное, дрались как черти, не ведая страха. У коммунистов была неплохая техника — танки БТ и Т-26, пулеметы и пушки — но воевали они, честно говоря, хуже.
— То есть вы воевали с коммунистами? — недоверчиво спросил Шибанов.
Жером усмехнулся.
— Я, как мог, помогал коммунистам — хотя мог я, честно признаюсь, немногое. Один раз подстрелил верблюда…
— Верблюда? — прыснула Катя.
— Да, жалко было животное. Но на этом верблюде были навьючены тюки с бутылками с бензином, которыми легионеры поджигали наши танки. Иногда хватало одной бутылки, чтобы Т-26 сгорел, как спичка… Бутылки, конечно, были обернуты в вату, чтобы не стукнуться друг о друга, к тому же верблюд ходит очень плавно… но когда он упал, несколько бутылок разбилось и бензин разлился. А дальше нужно было только поднести зажигалку… впрочем, это уже детали. Понятно, что часто устраивать такие диверсии я не мог, поэтому по большей части помогал нашим информацией. Благо шифровальщик при штабе полка был моим приятелем, обязанным мне жизнью… в общем, доступ к кое-каким документам у меня имелся.
Жером задумчиво поднял свой бокал, посмотрел сквозь него на тлеющие в мангале угли и медленно отпил глоток.
— Так вот, о чем я, собственно, хотел вам рассказать. Самой привлекательной стороной службы в Легионе была еда. Кормили так, словно в распоряжении командования находились все рестораны Марокко, а их повара состояли на службе. Помню, сидели мы однажды в окопах на вершине горы, до ближайшего города километров семьдесят… сторожили караваны с оружием, которые должны были пройти по ущелью… и кормили нас так — суп с лапшой, заправленный чесноком, помидорчиками и луком, фасоль с мясом и цветной капустой, каракатица, жаренная в собственном соку, телятина с жареной картошкой, финики или грецкие орехи, пилав из ракушек… Ну и еще большой белый хлеб, по одному на человека. А вино красное вообще в счет не шло — его вместо воды пили, с водой там как раз было туговато.
— Вместо воды? — переспросил, прищурившись, Шибанов. — Это что же, весь личный состав постоянно был под мухой?
— Ну, трезвых я там встречал мало. В арабских частях — там да, не пили, им Аллах запретил. Хотя тоже кто как. Мухаммед, видите ли, сказал, что первая капля вина губит человека. Поэтому те, кто действительно любил выпить, окунали в стакан палец и стряхивали эту каплю на землю — про другие-то пророк ничего не говорил.
Жером снова отпил из своего бокала.
— Так вот, познакомился я там с одним местным бербером. Он держал небольшой постоялый двор в одном маленьком городке. Надо сказать, что постоялый двор этот был очень удобен в качестве места для конспиративных встреч, и я проводил там довольно много времени. И как-то так вышло, что бербер этот начал учить меня готовить. За полгода столько мне всего показал, что я, перебравшись потом во Францию, всерьез думал открыть собственный ресторан. Но самое главное — он научил меня нескольким важным секретам.
— Каким это? — немедленно спросила Катя.
— А вы очень любопытны, — сказал Жером, улыбнувшись. — То, что вкусная еда хорошо влияет на настроение человека, конечно, не тайна. Есть даже такая аргентинская пословица — «Поел — сердцем подобрел». Но вот то, что некоторые блюда могут менять не только настроение, но и психологию, и даже физиологию — это известно не всем.
— Расскажите, товарищ Жером! — Катя смотрела на командира широко открытыми глазами, и Гумилев почувствовал укол ревности — несколько дней назад на берегу реки она смотрела так на него. — Вы, наверное, имеете в виду растительные яды?
Командир засмеялся.
— Нет, не яды. Хотя глупо отрицать, что они влияют на нашу физиологию. Но помимо ядов, существуют еще средства, способные вызвать у человека определенные реакции. Например, труса могут сделать храбрецом. Или, скажем, афродизиаки. Это такие вещества, которые усиливают любовное влечение, делают обычного человека Казановой или превращают застегнутого на все пуговицы сухаря в игрушку безумных страстей.
— И что, их можно добавлять в еду?
— Мой бербер научил меня готовить по меньшей мере три блюда, которые являются сильнейшими афродизиаками, — усмехнулся Жером. — Как-нибудь потом я могу поделиться рецептом. Нет-нет, не волнуйтесь, жареные сосиски к этим блюдам не относятся.
С утра было солнечно, теплые лучи косо падали из окошка, еще зимой заклеенного до середины — золотили пол, рисовали на нем медовые соты. Ах, если бы это был настоящий мед! Лена закрыла глаза и представила себе баночку своего любимого липового меда. Почти прозрачного, чуть зеленоватого, очень-очень сладкого. Одну, только одну баночку! Она растянула бы ее на несколько месяцев. Мед дает много сил, она могла бы встать и дойти до пустыря, на котором растут лебеда и щавель. И тогда можно было бы жить дальше…
Все это были пустые мечтания — встать с постели она еще могла, а спуститься по лестнице, и тем более подняться обратно — уже нет.
Вчера приходила тетя Зина, приносила немного хлеба. Совсем немного — у нее ведь своя семья, дети, которых надо кормить. Но все же она подкармливала Лену. Правда, за это Лена отдала ей свои карточки. Все равно она не смогла бы ходить в магазин сама. «Я тебе буду половину отдавать, — сказала тетя Зина. — Ты лежишь, тебе хлеба надо меньше. А так пропадут карточки, и все». Это была правда: продавщицы хлеб за прошедшие дни не выдавали, и никого не волновало, болел ты в это время или нет. Тетя Зина отдавала, кажется, меньше, чем половину, но Лена на нее не сердилась. Если бы не тетя Зина, она умерла бы недели две назад. Как умерли все ее родные — дедушка, бабушка, мама.
Все из-за той девчонки. Если бы не она, вся ее семья осталась бы жива. Ну, и конечно, если бы дед не был таким упрямцем.
Лена любила деда. Николай Александрович был добрым, красивым стариком с длинной седой бородой и большой лысиной, которую обрамляли длинные серебряные пряди. Он носил смешные круглые очки в железной оправе, которые делали его похожим на дореволюционного профессора. Но он был очень упрям, и переспорить его не удавалось никому — ни бабушке, ни маме, ни дяде Борису.
Лена хорошо помнила то утро первого марта. Накануне Энгельгардтам выдали продовольственные карточки на месяц. Надо было идти в булочную, получить хлеба на два дня, а после булочной следовало зайти в продовольственный и обменять талоны на сахар и крупу. Начало месяца всегда было праздником.
Обычно за хлебом ходила Лена, но в то мартовское утро ее вдруг скрутил жуткий кашель. Вообще-то она была здоровой девушкой, но накануне целый день простояла в очереди за шротом и дурандой, которые выдавали по дополнительным талонам, и промерзла насквозь. Очередь была огромная, человек пятьсот, и шрота на всех не хватило. Не хватило и Лене, зря только простудилась. А талоны на шрот и дуранду пропали — они ведь были февральские.
За хлебом надо было подниматься рано — в пять утра. Мороз в такую рань стоял страшный, Лена натягивала на себя все теплые вещи, которые были в доме, и повязывала на голову несколько платков. Но пока она кашляла в ванной, дед забрал все ее платки, надел потертую, но вполне еще теплую шубу и влез в свои старые валенки. Платками он закутал голову так, что были видны только блестящие стекла очков.
— Ты никуда не пойдешь, Елена, — строго сказал он, надевая огромные рукавицы. — У тебя явный бронхит. Тебе надо лежать в тепле и пить горячую воду. Много горячей воды.
Лена попробовала с ним спорить, но это было бесполезно. Дед забрал карточки и ушел. Его не было целый день. А когда он все-таки вернулся, на него страшно было смотреть.
Дед плакал. Он, видимо, плакал уже давно, потому что серебряные усы и борода его совершенно обледенели. И он весь трясся, как будто за один день состарился еще на двадцать лет.
У него не было ни хлеба, ни сахара, ни талонов. Когда он возвращался из продовольственного магазина, на него бросилась из подворотни какая-то девочка-подросток, худая, но ужасно сильная. Так сказал дед, но девочка могла быть совершенно обыкновенной — просто сам дед ослаб так, что и ребенок мог с ним справиться. Сытый ребенок, конечно.
Девчонка вырвала у него кошелку с продуктами, а потом сильно толкнула в грудь. Дед поскользнулся и сел на снег. Тогда девчонка ловко, как профессиональный карманник, забралась к нему под шубу, вытащила карточки и убежала.
Николай Александрович был так ошеломлен этим нападением, что даже не позвал на помощь. Да и зачем? Девчонка все равно была уже далеко.
Только потом он понял, что грабительница забрала хлебные карточки и продовольственные талоны на всю семью — понял и закричал в голос…
Энгельгардты остались без еды. Совсем без еды. Весной сорок второго года это означало только одно — смерть.
Первым умер дед. Лена была уверена, что он умер не от голода, а от стыда за то, что погубил семью. Последние дни он совсем не вставал с кровати, лежал, отвернувшись лицом к стене. Перед смертью он позвал Лену и сказал ей:
— Елена, ты должна выжить. Ты непременно выживешь. Тебе нужно вытерпеть еще двадцать дней. Не говорите никому, что я умер. Скажите — заболел. Тогда в апреле ты сможешь получить карточки на меня. Поняла, Елена?
До последней минуты дед думал о карточках.
Бабушка пережила его на пять дней. Лена с мамой остались вдвоем.
Скрыть смерть стариков, конечно, никто и не подумал — для этого их нужно было бы оставить в квартире, и, хотя трупы людей, погибших от голода, быстро мумифицировались, дедушку и бабушку похоронили по-человечески, на кладбище. Когда возвращались с Волковского, мама неожиданно сказала:
— Если бы твоего отца не расстреляли, он не дал бы нам умереть.
— Как это? — не поняла Лена.
— В первые годы революции тоже было очень голодно, — сказала мама. — И Коля, твой отец, чтобы мы не страдали с тобой от голода, отвез нас в Бежецк, к своим родным. Там жил и твой брат, Лев. В Бежецке с едой было гораздо лучше, но там было ужасно скучно, делать было совершенно нечего, и я, например, там просто бесилась. Я была чуть старше, чем ты теперь, мне хотелось общества, хотелось, в конце концов, просто жить со своим мужем. А Коля оставил нас с тобой на попечение своих зануд-тетушек. Как я тогда его ругала! А потом поняла, что он спас и тебя, и меня. Маленькая девочка не выжила бы в голодном Петрограде, а если бы что-то случилось с тобой, умерла бы и я.
— Но куда бы он отвез нас сейчас? — спросила Лена.
— Не знаю, — грустно улыбнулась мама. — Но он обязательно что-нибудь придумал бы. Он был очень умный и хитрый, твой отец. Говорили, что он бессердечен, но это неправда. Никто лучше меня не знает его. И эта змея, его первая жена, тоже не знает. Его упрекали в том, что он отдал тебя в детский приют, потому что детский визг, видите ли, отвлекал его от написания стихов. Но это полная глупость.
— А меня отдавали в приют? — изумилась Лена.
— Да, ненадолго. Отчасти в этом виновата я — мы все-таки приехали в Петроград из Бежецка, потому что я не могла больше выносить этих глупых теток. А отец жил тогда в Доме Искусств, его там кормили, но на меня, конечно, никакого пайка он получить не мог. Мы ели с ним в столовой по его карточке — все делили пополам — а тебя кормить вообще было нечем. И тогда Коля придумал. Он пошел к своей знакомой, которая была тогда директором детского приюта, и стал расспрашивать ее о том, как живется в приюте детям. А эта знакомая, Лозинская, была большой энтузиасткой, она водила его по приюту, показывала, как замечательно там все устроено, рассказывала, что дети всегда сыты, носят чистую одежду, с ними занимаются педагоги… Тогда твой отец сказал: отлично, завтра я приведу сюда Леночку. Лозинская ужасно удивилась и принялась отговаривать его, объясняя, что в приют берут детей всяких асоциальных элементов, бродяг, гулящих женщин, но твой отец был непреклонен. «Вы же сами сказали, что детям у вас хорошо, — возражал он. — Значит, и Леночке тоже будет хорошо». И он оказался прав.
— И долго я там пробыла? — Лена вдруг поняла, что ничего не помнит об этом периоде своей жизни.
— Не очень. Полгода, или около того. Потом я уехала обратно в Бежецк и мы забрали тебя из приюта. Ты была такая розовощекая, такая здоровая! Мы никогда не смогли бы кормить тебя так, как это делали в приюте.
— А вам не было без меня одиноко? — спросила Лена.
Мама погладила ее по щеке.
— Было, конечно. Во всяком случае, мне. Твой отец был не слишком сентиментален, и поэзия всегда была для него важнее семьи. Но… так и должно было быть. Твой отец — великий поэт, а великие поэты всегда живут в другом мире.
Мама помолчала.
— И все-таки он заботился о нас, как и о Льве. И сейчас, я уверена, он нашел бы какой-нибудь способ, чтобы нас спасти.
На следующий день мама куда-то ушла, а когда вернулась, то в руках у нее была целая коробка столярного клея. Из этого клея мама сварила студень, отвратительный на вкус, но все же питательный. На студне они кое-как протянули еще неделю.
Маму погубили блинчики из горчицы. Кто-то рассказал ей, что из горчицы можно делать очень вкусные блинчики, надо только уметь их готовить. Горчицу удалось выменять на самовар; все равно никакого чая уже давно не было, а воду можно было греть и на буржуйке. Мама взяла две пачки горчицы, замочила их в воде. Мочить надо было неделю, постоянно сливая воду, чтобы вышла вся горечь. Но на неделю терпения у мамы не хватило, и через четыре дня она решила, что горчица уже достаточно отмокла. Блинчиков получилось всего два, они были действительно очень вкусные. Но как только Лена проглотила последний кусочек, то почувствовала, что кишки ее словно режут ножом. Она схватилась за живот и закричала. Мама смотрела на нее с ужасом, а потом закричала тоже. Боль была невыносимая. Они обе катались по полу и кричали. На крики прибежала тетя Зина, всплеснула руками и побежала за врачом. Врач пришел быстро; он был уже пожилой и, видимо, очень опытный.
— Горчица? — спросил он, понюхав воздух.
— Да! — крикнула Лена. Говорить нормально она не могла — в животе словно завелась безумная злая крыса.
— Много съели? — спросил врач.
— Нет! Один! Один блинчик!
— Это хорошо, — сказал врач спокойно. — Тогда есть надежда.
Он дал Лене и маме истолченного угля — больше у него ничего не было. Уголь помог, но совсем немного. На следующий день мама потеряла сознание и уже не очнулась, а Лена как-то выкарабкалась. Рези в животе продолжались еще неделю, но уже не такие сильные, чтобы лезть на стену. А мама умерла. «Горчица кишки съела», — сказала тетя Зина.
Это был уже самый конец марта, через несколько дней Лена получила свои продуктовые карточки. Соврать паспортистке, что мама больна, Лена не смогла. Да паспортистка наверняка и так все уже знала.
Оставшись одна, Лена быстро начала угасать. Страшная зима прошла, и в городе опять запахло весной и надеждой, но ей уже все было безразлично. Силы быстро покидали ее, сначала она перестала ходить на службу, потом вообще выходить из дому. С середины мая она почти все время лежала на кровати и вспоминала своих родных. Иногда она разговаривала с мамой.
— Мамочка, — говорила она, — зачем же ты меня тут оставила одну? Лучше бы я умерла вместе с тобой.
— Что ты, — отвечала мама, — глупая Ленка-коленка, ты должна жить! И кто тебе сказал, что ты одна? Есть еще дядя Александр, он сейчас в Грузии. И есть твой брат Лев, который так тебя любит! Ты обязательно выживешь и встретишься с ними.
— Лев в лагере, — возражала Лена, — и может быть, он оттуда не вернется.
— Он обязательно вернется! Он очень похож на твоего отца — у него такой же дар выходить живым из самых опасных переделок.
— Но папу же расстреляли, — говорила Лена.
— Это ты так думаешь, — улыбалась мама. — А его мама, Анна Ивановна, до конца жизни была убеждена, что он обманул чекистов, сбежал и отправился в свою любимую Африку. Поэтому никогда его и не оплакивала.
Потом мама клала Лене на лоб свою прохладную руку, и Лена засыпала. А когда просыпалась, никакой мамы рядом уже не было.
Однажды тетя Зина принесла откуда-то целый мешок мать-и-мачехи. Взяла большую стеклянную банку, натолкала туда травы плотно-плотно и густо посолила сверху. Соль не считалась ценностью, ее в Ленинграде было много.
— Подожди пару дней, — велела она Лене, — а потом понемножку ешь. Там витамины, они полезные.
Но Лена не вытерпела, сразу же съела половину банки, и у нее вспух живот. А от соли ужасно хотелось пить, и ей приходилось выползать на кухню, где стояло большое ведро воды. Принести ведро в комнату она не могла — сил не хватало, — а жажда все не отпускала. Так она и заснула в конце концов на кухне, привалившись спиной к табурету.
«Почему я сейчас об этом вспомнила? — подумала Лена. — Это же было давно, еще в мае. Наверное, потому, что очень хочется пить…»
Пить действительно хотелось даже больше, чем есть. Солнечное медовое пятно уже перебралось с пола на кровать. В комнате было жарко и душно — законопаченные окна не открывали с прошлого лета.
Надо было встать и идти за водой. Вот только сил на это не было совершенно никаких.
— Пить, — жалобно позвала Лена. — Дайте, пожалуйста, воды…
Но никто, конечно, ее не слышал. Тетя Зина жила этажом выше, а в квартире, которую занимала когда-то большая и дружная семья Энгельгардтов, кроме Лены, никого не было. Лена заплакала. Она думала о том, что если бы кто-то из ее родных остался бы жив, то и ей не нужно было бы умирать. «Твоя беда в том, что ты несамостоятельная», — сказала как-то мама. Но она же в этом не виновата! Это бабушка и мама так ее разбаловали. Да и на службе — Лена работала счетоводом в лесозаготовительной конторе — отношение к ней было всегда снисходительное. «У Ленки ветер в голове», — смеялись сослуживцы.
И вот она осталась одна, и некому было даже побранить ее за несамостоятельность. И никто не мог принести ей стакан воды. Следовало собрать последние силы и идти на кухню самой. Лена попыталась напрячь мышцы ног, но безуспешно. Ног она больше не чувствовала. Вообще. У нее всегда были очень красивые, длинные и стройные ноги. Мужчины на них заглядывались. А теперь они безобразно отекли, круглые когда-то колени стали какими-то шишковатыми, а стопы распухли. Да еще вдобавок ноги перестали ее слушаться. Лена заплакала снова, на этот раз от бессилия.
— Пить, — шептала она сквозь слезы, — я хочу пить…
И случилось чудо.
Ее высохших, пергаментных губ коснулся металл, и в рот Лене потекла струйка воды. Прекрасной, холодной, чистой воды с едва заметным лимонным привкусом.
Лена открыла глаза, но они были полны слез, и сначала она видела только качающиеся над ней размытые тени.
— Пей, — сказал голос в недосягаемой вышине. — Пей, сколько хочешь.
Это было восхитительно — пить, сколько душе угодно. Но как только угасла жажда, Лена снова почувствовала вгрызающийся во внутренности голод.
Она ничего не произнесла вслух, но тот, кто напоил ее водой из фляжки (Лена уже видела, что это плоская офицерская фляжка), очевидно, понял все и без слов. Он осторожно, двумя пальцами, положил ей на язык что-то твердое и очень-очень сладкое.
Шоколад!
Лена не ела шоколада с прошлого июля. И не надеялась, что когда-нибудь снова почувствует во рту его вкус. Но это был самый настоящий шоколад, он постепенно таял на языке, и Лена сглатывала сладкую слюну, боясь проглотить кусок целиком.
— Ешь, — сказал голос. — Потом я дам тебе еще.
Теперь Лена видела, кто говорит с ней. Это был высокий светловолосый военный, с красивым, но немножко рубленым лицом. Такой скандинавский красавец-викинг. До войны такой тип мужчин не слишком нравился Лене, но сейчас военный казался ей самым прекрасным человеком на свете.
— Ну что, — спросил он, улыбаясь, — пришла в себя, сестренка?
Улыбка у него была замечательная — широкая, белозубая. Лена постаралась улыбнуться ему в ответ, с ужасом думая о том, что уже несколько дней не причесывалась.
— Да, — прошептала она, чувствуя, что краснеет. — Спасибо… вам.
— Можешь говорить мне «ты», — сказал военный. — Меня зовут Олег. Лейтенант Олег Гусев, радиоразведка.
«Ему совершенно не идет это имя, — подумала Лена. — Вот если бы его звали Харальд или Эйрик… как героев исландских саг… это подошло бы ему больше».
Вслух она сказала:
— Спасибо, Олег. Я очень давно не ела шоколада…
— Тебе сразу много нельзя, — как будто оправдываясь, сказал Гусев. — Но я тебе оставлю, у меня тут целая плитка.
«Целая плитка!».
Лене хотелось петь и смеяться от радости. Но ни на то, ни на другое у нее не было сил, поэтому она просто благодарно прикрыла глаза.
— Я к тебе, сестренка, вот по какому делу, — сказал викинг. — Брата я твоего разыскиваю, Леву. Мы с ним когда-то вместе в университете учились.
— Леву? — переспросила Лена непонимающе. — Моего брата Леву?
— Ну да, — в голосе викинга послышались нетерпеливые нотки. — Нас в Ленинград прислали на неделю, срочная командировка… вот я и решил его отыскать. А он не с тобой живет, сестренка?
— Нет, — тихо ответила Лена. — А вы что же, совсем ничего не знаете?
— О чем?
— Ну, вы же учились вместе… должны были знать…
— Я после второго курса в Киев уехал, — улыбнулся викинг. — А на письма Левка мне почему-то не отвечал.
— Его арестовали, — сказала Лена. — Еще в тридцать… тридцать девятом. Нет, в тридцать восьмом.
Она задумалась, припоминая. Да, ей как раз исполнилось девятнадцать лет. Лев должен был прийти к ней на день рождения, но не пришел, потому что накануне его и еще двух студентов с его курса забрали в Большой дом. А через неделю после его ареста их с мамой вызвал следователь и долго расспрашивал о Льве. Какие-то странные он задавал тогда вопросы… что-то про экспедицию в Среднюю Азию…
— В тридцать восьмом? — удивился Гусев. — А я ведь как раз в тридцать восьмом уехал в Киев. Как нехорошо получилось! И что с ним, с Левкой, стало потом?
— Отправили в лагерь. Что же еще? Куда-то на север, кажется, в Норильск.
— Вот черт! — воскликнул викинг. — А за что? Чем Левка-то провинился?
— Пожалуйста, — попросила Лена, — дайте еще шоколаду…
— Погоди, сестренка, тебе столько сразу нельзя, а то плохо станет. Ты расскажи мне лучше, за что же Левку в лагерь засунули?
«Какой глупый, — подумала Лена про викинга. — Почему он задает все эти вопросы мне?»
— Я же не следователь, — проговорила она, — я не знаю… Вы у него спросите лучше.
— Какой следователь? — лицо Гусева приблизилось, Лена различала красные прожилки в уголках его глаз — видимо, лейтенант давно не спал. — Ты знаешь, какой следователь вел его дело?
Простой этот вопрос поставил Лену в тупик. Ей очень хотелось шоколада, и желание это вытесняло из головы все прочие мысли. Конечно, она знала, какой следователь вел дело Льва, он же потом с ней разговаривал, а после разговора («Это не допрос, Елена Николаевна, никоим образом не допрос») пригласил ее встретиться вечером, сходить в кино и погулять в Летнем саду. И они встретились, и встречались потом еще раза три, и следователь был ничего, довольно симпатичный и обходительный, ухаживал очень красиво… Он обещал, что поможет Льву, если тот расскажет что-то про Среднюю Азию, и попросил ее, Лену, написать брату письмо. А потом, когда она написала это письмо, следователь… как же его звали? Сергей? Нет, вроде бы не Сергей… Он был армянин, и фамилия у него была армянская, кажется, Бархударян… а звали его смешно — Сурен. Да, так вот, когда она написала письмо, где просила брата рассказать все, о чем будет спрашивать его следователь, Сурен пригласил ее в ресторан. И они очень весело провели время, было много вкусной еды, шампанского и фруктов… а после ресторана Сурен отвез ее к себе. У него была большая комната на второй линии Васильевского острова, и там он подарил ей цветы — огромный букет роз — и сказал, что она самая прекрасная девушка, которую он видел в своей жизни. А когда Лена хотела уйти, Сурен сказал, что от ее поведения зависит, какое наказание ждет ее брата. И Лена, конечно, никуда не ушла…
Следователь, наверное, сдержал слово, потому что в тридцать девятом дело Льва неожиданно направили на пересмотр. Лев уже к этому времени был в лагере, в Медвежьегорске. Его снова привезли в Ленинград и началось новое следствие. Но вел его уже не Бархударян, а другой следователь по фамилии Лизерман. Этот с Леной не заигрывал, говорил жестко. Его интересовал какой-то предмет, который Лев нашел в экспедиции, кажется, фигурка птицы. Лизерман спрашивал, давал ли ей Лев этот предмет, и Лена созналась, что да, давал, один раз, когда она в школе сдавала экзамен по немецкому. «Это вроде талисмана, — сказал ей тогда брат. — Ты просто зажми его в кулаке, и отвечай, и ничего не бойся». Она так и сделала, и талисман помог, она сдала экзамен на пять, и преподаватели потом удивлялись, как это безалаберная Лена Гумилева, у которой по немецкому никогда выше тройки оценок не было, отвечала без запинки на прекрасном языке Шиллера и Гете. Да она и сама удивлялась, если честно.
Лизерман ей показывал эту фигурку, но в руки не давал. Да, они забрали ее, еще когда арестовали Льва, вместе с другими его личными вещами. Показывал ей следователь и какую-то старую карту, но Лена о ней ничего не могла сказать — она всегда плохо разбиралась в географии, а на этой карте еще и написано все было не по-русски.
— Значит, их интересовала карта и фигурка? — спросил Гусев, и в этот момент Лена вдруг очень ясно поняла, что он никакой не однокурсник Льва, а тоже, наверное, следователь.
— Вы из Большого дома? — спросила она испуганно.
Но викинг не понял ее.
— Откуда? — переспросил он.
— Так здесь называют главное управление НКВД, — тихо подсказал чей-то голос сбоку. — Оно находится на Литейном проспекте.
Лена повернула голову. В нескольких шагах от кровати стоял невысокий блондин с невыразительным лицом. Лене он показался смутно знакомым. Где-то она его уже видела, но где?
— Я не из НКВД, — покачал головой викинг. — Я же говорю, я друг Льва. Но меня очень интересуют его вещи и письма. Он писал тебе письма, Лена?
«Я не говорила, как меня зовут, — подумала девушка. — Конечно, ему мог сказать сам Лев, но почему-то мне кажется, что это не так. И разговаривать он стал совсем по-другому — уже не играет в простачка. Может быть, зря я ему все это рассказала?»
— Ты же сама говорила Николаю Александровичу, что Лев писал тебе письма, — мягко сказал блондин. И тут Лена его вспомнила — это был знакомый деда, работавший в филармонии. До войны дед посещал филармонию каждую неделю, иногда вытаскивал с собой и Лену, хотя она терпеть не могла ту скучную музыку, которую там играли. И там она несколько раз видела этого блондина, как же его звали… кажется, Николай Леонидович.
— А вы что здесь делаете, Николай Леонидович? — спросила Лена. — Тоже ищете Льва?
Блондин с лейтенантом переглянулись. Гусев едва заметно кивнул.
— Да, — ответил блондин, — я тоже разыскиваю Льва. Так получилось, что он нам очень нужен. И находки, которые он привез из экспедиции — тоже. Если мы сможем их отыскать, то это, возможно, поможет Льву.
— Находки — в Большом доме, — сказала Лена. Разговор вымотал ее и она все сильнее хотела шоколада. — А письма Льва — в секретере, в верхнем правом ящике. Только пожалуйста, не забирайте их насовсем…
Викинг обернулся и сделал кому-то знак. Значит, в комнате кроме него и Николая Леонидовича были и другие люди.
Послышался скрип выдвигаемого ящика. Потом кто-то выругался по-немецки.
— Друзья, — торопливо проговорил Николай Леонидович, — друзья, мне кажется, не стоит…
— Sowieso sie ist schon tot, — произнес чей-то насмешливый голос. Лене стало страшно. Она плохо училась в школе и по немецкому до выпускного экзамена у нее были одни тройки, но эту фразу она поняла. «Она все равно мертва», — произнес человек у секретера. Но ведь она была еще жива!
В этот момент Лене вдруг отчаянно захотелось жить. Как она могла быть такой размазней и нюней? Ну и что, что ей тяжело вставать с постели! Она сумеет, она обязательно сумеет! Она попросит у тети Зины обратно свои карточки и будет ходить в булочную сама. Сейчас лето, и она может собирать мать-и-мачеху и лебеду. И постепенно ноги снова расходятся, главное их все время тренировать. Может быть, если викинг оставит ей немного шоколада, это придаст ей недостающих сил.
— Дайте шоколада, — жалобно попросила она. — Я же помогла вам, я все вам рассказала…
Но викинг покачал головой.
— Тебе нельзя столько шоколада сразу, Лена. Тебе может стать плохо. А мы же не хотим, чтобы тебе стало плохо, правда?
— Пора уходить, — нервно проговорил Николай Леонидович. — В любую минуту может зайти соседка…
— Письма здесь, — сказал стоявший у секретера обладатель насмешливого голоса. — Пять штук.
— Их было пять, Лена? — спросил викинг. — Ты помнишь, сколько писем написал тебе Лев?
— Не помню, — чуть не плача, ответила девушка. — Пожалуйста, оставьте мне шоколад…
Лейтенант Гусев вздохнул.
— Конечно, — сказал он. — Конечно, мы оставим тебе шоколад, милая Лена.
Его большая рука погладила Лену по впалой щеке. Прикосновение было приятным и даже нежным.
— А сейчас поспи, милая Лена. Ты очень устала, тебе надо отдохнуть.
Крепкие пальцы викинга вдруг сомкнулись вокруг ее шеи, как будто он хотел приподнять голову Лены с подушки, чтобы поцеловать в губы. Лена широко открыла глаза и встретилась с лейтенантом взглядом. Лейтенант улыбался, но глаза у него были холодные, как две голубые льдинки.
Тетя Зина, зашедшая к Лене спустя полчаса, увидела безжизненно свесившуюся с кровати тонкую руку, и сразу все поняла.
— Вот дурища-то, прости Господи, — прошептала она. — Не могла еще пять деньков протянуть — я бы августовские карточки за нее получила. А ведь старалась, хлебушек тратила…
И в сердцах плюнула на затоптанный чьими-то сапогами пол.
— Сегодня у нас водные процедуры, — сказал Жером на следующее утро. — Будем форсировать реку.
— Да ее курица вброд перейдет, — хмыкнул Теркин. — Чего там форсировать…
— Ширина реки — около тридцати метров, — продолжал Жером невозмутимо. — Глубина — от полутора до четырех метров. Мы будем учиться форсировать ее бесшумно, так, чтобы условный противник на том берегу ничего не заметил бы. Это не так просто, как вам кажется. Поэтому тренироваться мы начнем прямо сейчас, а экзамен у нас будет ночью.
Он раздал курсантам водонепроницаемые прорезиненные мешки.
— Это для оружия и боеприпасов. Существует несколько способов преодоления водных преград, и один из них заключается в том, чтобы снять с себя одежду и вместе с оружием сложить вот в такой мешок. На том берегу вы переоденетесь и приступите к выполнению задания. На первом этапе условным противником будут чучела, но ночью там будут дежурить настоящие солдаты. Стрелять они, конечно, будут холостыми, но вот по шее могут надавать вполне серьезно.
Все свое детство Лев провел в городе Бежецке, стоявшем на крутых берегах реки Мологи. После широкой, разливавшейся на полкилометра Мологи, безымянная речка, в которой курсанты купались и ловили рыбу, казалась несерьезным препятствием. Для Теркина, время от времени совершавшего вылазки в стоявшую на другом берегу деревню, задание тоже не выглядело сложным. И Катя, и Шибанов прекрасно плавали… Так в чем же здесь подвох?
Когда курсанты первый раз пересекли реку, Жером, переправившийся раньше на лодке, встретил их у самого берега. В руках он держал срезанную с куста ореха ветку.
— Это автомат, — объяснил он. — А я — солдат противника.
Командир навел ветку на них и изобразил автоматную очередь. Выходившие из воды курсанты застыли в недоумении.
— Задание вы провалили.
— Это нечестно! — возмутился Шибанов. — Вы же знали, что мы сюда приплывем! А по условиям задачи часовые стоят вон там, у ограды!
Он показал пальцем на чучела. От берега до чучел было метров двадцать.
— Я там и стоял, — терпеливо объяснил Жером. — Но вы так шумели и плескались, что я, естественно, решил посмотреть, не завелся ли в реке бегемот.
— Шумели? — удивилась Катя. — А по-моему, мы очень тихо плыли…
Командир покачал головой.
— Увы, нет. Хотите, устроим проверку? Вы, Катя, оставайтесь со мной, а остальные возвращаются на тот берег и делают еще одну попытку. Если Катя скажет, что вы плыли бесшумно, будем считать, что вы готовы к ночному экзамену.
— Жук французский, — процедил сквозь зубы Шибанов, когда они вернулись на «свой» берег. — Ему только бы с Катькой наедине остаться…
Лев бросил удивленный взгляд на капитана. Жером и Катя, накинувшая на плечи гимнастерку, но оставшаяся голоногой, шли к чучелам, о чем-то оживленно переговариваясь.
— Да ты просто Отелло какой-то, — усмехнулся Гумилев. — Теперь к командиру ревнуешь?
— А ты что, слепой? Не видишь, как он на нее смотрит?
— Ладно, хлопцы, — примирительно сказал Теркин, — давайте лучше думать, как реку переплывать будем. Ты, капитан, в прошлый раз очень сильно ногами молотил. Я, конечно, понимаю, что у тебя ноги как у жеребца, но все-таки поаккуратнее надо. А ты, Николаич, когда рукой загребаешь, плещешься громко.
— А ты вообще плаваешь, как дерьмо в проруби, — буркнул обидевшийся на критику Шибанов.
— Зато тихо, — сказал Теркин, и все рассмеялись.
На этот раз Гумилев решил взять водонепроницаемый мешок в зубы — это позволяло работать руками почти бесшумно. Шибанов вообще нырнул и плыл под водой, лениво двигая мускулистыми ногами. Василий плыл на боку, придерживая мешок рукой, но ухитрялся при этом двигаться совершенно беззвучно.
Из воды выходили по одному, стараясь глубоко наступать всей ступней в мокрый песок — это позволяло избегать хлюпанья. Шибанов молча ткнул пальцем в свой мешок — переодеваемся, мол.
Но переодеться они не успели. Катя сбежала вниз по склону, лицо у нее было растерянное.
— Ребята, вы только не обижайтесь, но вас очень хорошо было слышно. Особенно, Лев, тебя. Но и остальных тоже. Товарищ Жером сказал, что на месте часовых просто открыл бы огонь по воде, еще когда вы были на середине…
— Вот те нате, хрен в томате, — разочарованно протянул Теркин. — Старались-старались, и все, выходит, зря?
— Почему «зря»? — удивился Шибанов. — Значит, будем тренироваться, пока не получится. А ты, Катюша, будешь с нами плавать, или так всю дорогу на бережку прозагораешь?
— Буду, конечно! — девушка аккуратно упаковала свою гимнастерку в мешок и закинула его за плечо. — Ну, что, поплыли — кто первый на тот берег?
Наплавались в тот день так, что Гумилеву казалось — еще немного, и у него отвалятся руки. Сначала Жером не давал им даже вылезти из воды, но ближе к вечеру смягчился и несколько раз подпустил к чучелам. Там отличился Теркин — неслышно подполз к «часовому» сзади и, мгновенно выпрямившись, перерезал ему горло десантным ножом. Шибанов поступал проще — обхватывал голову противника своими здоровенными лапами и резко сворачивал шею. Лев, понимая, что на такой трюк у него просто не хватит силы, старался повторять действия Теркина, но это оказалось непросто — на то, чтобы встать из травы, у него неизбежно уходило несколько секунд, за которые стоявший за чучелом Жером успевал развернуться и наставить на него оружие.
— Не майся дурью, — сказал Льву Шибанов, — толкай его под колени, прыгай сверху и режь горло. Только точно надо попасть, вот сюда, — он показал, куда именно.
Лев попробовал — свалить чучело таким образом оказалось совсем несложно, но что будет с живым человеком? Жером, глядя на его старания, только качал головой.
— В вас, Лев Николаевич, нет злости. А она должна быть. Иначе вы проиграете бой, даже если противник будет слабее и… нерешительнее вас.
Командир гонял их до ужина — ни стрельб, ни радиодела в этот день у «Синицы» не было.
— В ноль часов тридцать минут — сбор на берегу, — распорядился он. — Задача остается прежней — пересечь реку, снять часовых, дойти до ограды. «Снимать» часовых будете вот этим — он раздал курсантам куски угля. Задача — провести черную полосу на шее условного противника. В вашем случае, капитан — после того, как будет сымитировано скручивание шейных позвонков.
— Поспать надо, — сказал рассудительный Теркин, когда они возвращались с ужина. — Пять часов как-никак. Заодно и тело отдохнет.
Но Лев не смог заставить себя уснуть. Стоило закрыть глаза, как перед ними начинали плескаться зеленые воды реки. Мышцы болели так, как будто их прокрутили через мясорубку. Гумилев ворочался на койке, с завистью прислушиваясь к ровному сопению Теркина и всхрапыванию Шибанова. В конце концов, это ему надоело и он вышел на террасу.
Солнце садилось за далекий лес на другом берегу реки. Лев вспомнил, что, прыгая с парашютом, видел где-то в той стороне смутные очертания огромного города. Значит, их база расположена почти точно к востоку от Москвы.
За его спиной скрипнула дверь. Гумилев обернулся.
— Не спится? — негромко спросила Катя. — Вот и мне тоже. Немножко волнуюсь.
— Ну, тебе волноваться нечего, — сказал Лев. — Ты же часовых снимать не будешь…
По разработанному Жеромом плану, Катя оставалась у реки, на случай, если курсантов надо будет прикрыть огнем.
— А если с вами там что-то случится? Что я одна буду делать в тылу врага?
— Ты слишком близко к сердцу все принимаешь, — сказал Лев. — Это же тренировка, игра.
— Это сейчас игра. А как забросят нас к немцам в логово, что тогда?
— Ну, вот тогда и будешь волноваться. Ты же не боялась, когда мы вчера прыгали?
— Ничего ты не понимаешь, — сказала Катя с досадой. — Я вообще не про страх. Просто во всем должен быть какой-то смысл. Смысла мне оставаться одной на берегу я не вижу. Что значит — прикрывай огнем? Там же не видно ничего. Если начнется стрельба, как понять, где свои, где немцы? А если я в кого-нибудь из вас попаду? По-моему, это глупость.
— Знаешь, — сказал Лев, — я бы с тобой поспорил, но не стану. В тактике я ничего не понимаю, а Жером, мне кажется, в этих диверсионных операциях большой дока. Так что я ему просто верю — и все. Если он говорит, что тебе надо оставаться и прикрывать, значит, так лучше для всех.
— От такого умного парня можно было ожидать большего, — фыркнула девушка.
— От него или от меня?
— Какой ты наглый, оказывается!
Лев жестко усмехнулся.
— Был бы не наглый, меня бы урки закололи еще в Крестах…
— Слушай, — Катя замялась, — не хотела тебя спрашивать, но раз уж ты сам… Лев, а за что тебя посадили?
— Вообще-то меня сажали несколько раз. Последний раз дали десять лет за участие в студенческой террористической организации прогрессистов.
— А кто такие прогрессисты? — после некоторого молчания неуверенно спросила Катя.
— А черт их знает! — весело отозвался Лев. — Нас всего трое было, причем с одним из «прогрессистов» я познакомился только в камере… Да это же понятно, как делается — приходит на факультет разнарядка, нужны трое, или четверо, или пятеро террористов… или фашистов… или еще каких-нибудь врагов народа. А в деканате уже решают, кто лучше подходит на эту роль.
— Да что ты такое говоришь, Лев! — возмутилась Катя. — Этого просто не может быть. У нас просто так не сажают.
— Я и не говорю, что просто так. Для того, чтобы тебя посадили, необязательно действительно быть врагом народа, понимаешь? Это все объективные законы истории. А поскольку законы истории действуют не столько на отдельных людей, сколько на массы, то обижаться бессмысленно. Я могу сколько угодно доказывать, что меня посадили несправедливо, но даже если мне удастся доказать свою невиновность, это не отменит закона. И завтра посадят еще двадцать невиновных. А потом еще сто.
Катя отодвинулась.
— Иногда, — сказала она напряженным голосом, — я не знаю, как к тебе относиться…
Лев негромко рассмеялся.
— Что здесь смешного?
— Ничего. Просто я последнее время пытаюсь найти ответ на тот же вопрос.
— Какой?
— Как мне относиться к сержанту медицинской службы Кате Серебряковой.
Повисло молчание. Катя положила локти на перила веранды и делала вид, что полностью поглощена созерцанием затухающего заката.
— Ты мне очень нравишься, Катя, — сказал Гумилев.
Ночное форсирование реки прошло успешно. Плыли так тихо, что слышно было, как шуршат под тихим ветерком прибрежные камыши. Выбравшись на берег, решили не переодеваться, поползли по склону в одних трусах. Ползти было колко, Лев оцарапал себе живот какой-то колючкой. Потом прямо перед ним внезапно возник силуэт часового — это был невысокий узкоплечий паренек в не по размеру большой гимнастерке. В отличие от чучел, на которых они тренировались днем, паренек стоял к нему не спиной, а боком. Пока Лев раздумывал, что ему делать, где-то справа послышался шорох и звук падающего тела. Паренек, сдергивая с плеча винтовку, развернулся на звук и тут Лев прыгнул и ударил его, как и учил Шибанов, под коленки. Часовой, оказавшийся неожиданно легким, упал плашмя, не успев даже выставить руки. Гумилев навалился ему на спину и принялся тыкать в шею зажатым в кулаке куском угля. Паренек барахтался под ним, бормоча сквозь зубы: «Пусти, пусти, сволочь», но Лев и не думал его отпускать. Внезапно склон залило ярким светом — это включились прожектора на столбах ограды.
— Все, — раздался громкий голос Жерома, — отставить борьбу в партере. Разойтись всем.
Курсанты, отряхиваясь, поднялись. Паренек, на котором сидел Лев, ухитрился пнуть его сапогом в лодыжку.
— Товарищ майор, этот гад мне шею свернул, — жалобно проговорил сидевший в траве верзила, которому посчастливилось встретиться с Шибановым. — И ухи чуть не оторвал! Говорили же, что схватка учебная будет…
— Уши, деревня, — сказал капитан, — а с шеей твоей ничего не случится. Хочешь, обратно заверну?
— Ну тебя к черту! — испугался верзила и жаловаться перестал.
— Курсанты, за мной, — скомандовал Жером и повел всех к берегу. — Так, где у нас сержант Серебрякова?
— Я здесь, товарищ Жером, — донесся от реки испуганный голос. — Я тут в камышах позицию заняла.
— Выходите, — велел командир. Раздался плеск, и в свете бьющих сверху фонарей показалась Катя — блестящая от воды, похожая на русалку. В руках у нее была снайперская винтовка.
— А это вам зачем? — нахмурился Жером. — Вы же должны были прикрывать группу автоматным огнем…
— Боялась зацепить своих. А с винтовкой я бы не ошиблась.
Жером прикусил губу.
— Товарищ сержант, вы хотите сказать, что могли бы стрелять из снайперской винтовки в полной темноте?
Катя потупилась.
— Ну, вообще-то не в полной. Силуэты часовых я хорошо различала…
Жером хмыкнул.
— Может быть, ваши удивительные способности не исчерпываются врачеванием? Может, вы еще и в темноте видите, как кошка?
Он покачал головой.
— Ладно, будем считать, экзамен вы сдали. Хотя то, что вы не переоделись на берегу, конечно, минус.
— Почему? — удивился Шибанов. — Действовали по обстановке, как вы и учили…
— Голый диверсант, — сказал Жером, — как и мокрый диверсант — зрелище довольно комичное. Впрочем, для первого раза сойдет. Теперь можете отдыхать. Завтра в девять снова едем на аэродром — на сей раз прыгать будем с полутора тысяч.
Дома Лев вытащил из водонепроницаемого мешка свою форму и аккуратно сложил ее на тумбочке. Задумчиво повертел в руках мешок.
— Вот это вещь, — одобрил расстилавший свою постель Теркин. — В ней хоть сало из деревни таскай, хоть самогон. И руки свободны…
— Вот-вот, — рассеянно сказал Лев, убирая мешок под кровать. — Главное — руки свободны…
— Слушай, Василий, — сказал он на следующее утро Теркину, когда они умывались под липой, — а ты в деревню как бегаешь?
— А там в ограде дырка есть, кусачками проделанная, — старшина брызнул себе на лицо ледяной воды и заурчал от удовольствия. — Видно, кто-то из прежних курсантов постарался. Ну, я в нее шмыгну — и через поле. А что, Николаич, тебе чего-то надо? Так скажи, я принесу…
Лев оглянулся. Капитан Шибанов крутил «солнце» на турнике метрах в десяти от умывальников.
— В самоволку хочу сходить, Василий. Только ты меня не сдавай, ладно?
Теркин с интересом посмотрел на товарища.
— Ладно, коль просишь. И далеко собрался?
— В Москву.
Идея эта возникла у Гумилева, когда они в очередной раз переплывали реку. Водонепроницаемый мешок позволял осуществить ее просто и элегантно.
— Москва далековато, — покачал головой Теркин. — Как думаешь обернуться?
— В воскресенье вечером уйду, в понедельник утром — назад. Тут главное, чтобы Сашка не начал волну гнать.
— Думаешь, станет?
— Кто его знает, — пожал плечами Лев. — НКВД все-таки. Но лучше ему все узнать после того, как я вернусь.
Но все получилось даже проще, чем он рассчитывал. Вечером в субботу Жером отозвал в сторону Шибанова и о чем-то с ним поговорил. К товарищам Александр вернулся довольный, сияя, как новенький пятак.
— Чего такой радостный? — спросил Теркин. Он тренировался, кидая в стенку ножик — не десантный, а простой, кухонный, со стертой деревянной ручкой. — Медаль, что ли, дадут?
Шибанов отобрал у него нож и метнул в дверь с такой силой, что он вошел едва ли не по рукоятку.
— Догонят и еще дадут! Уезжаю я от вас, братцы-кролики. Так-то вот. Надоели вы мне до чертиков.
— Что значит — уезжаю? — не понял Гумилев. — Куда?
— Для начала — в Москву, — Шибанов от наслаждения даже глаза закатил. — А там — куда пошлют.
— За новыми бойцами? — догадался Теркин. — Еще кого-то хитровывернутого нашли, не иначе…
— Этого мне не сообщили, — капитан рухнул на свою койку и с хрустом потянулся. — А только сидеть здесь мне уже осточертело. Я казак, человек вольный, мне в четырех стенах — могила! А так завтра уже в Москве буду.
Мечтательная улыбка вдруг сползла с его лица — как будто с руки стянули перчатку.
— Вы тут мне смотрите, к Катьке не подкатывайте. Если что — ноги повыдергиваю.
Теркин хмыкнул. Лев хотел ответить колкостью, но промолчал — слишком велика была свалившаяся на него удача, ее страшно было спугнуть.
Вместе с Шибановым уехал и Жером, пообещав, что вернется к обеду понедельника. После этого задача, стоявшая перед Гумилевым, упростилась до предела. Он сложил в водонепроницаемый мешок свою гражданскую одежду (ту, что Шибанов когда-то привез ему в Норильсклаг), сандалии и кепку. Теркин, проводивший его до реки, забрал военную форму и ткнул пальцем в том направлении, где в ограде была прорезана щель.
— Ну, ни пуха тебе, Николаич, — сказал он, сильно ударяя Льва по плечу. — Привези там что-нибудь из столицы.
Гумилев бесшумно — сказывались уроки Жерома — пересек реку и переоделся в гражданское. Найти указанную Теркиным дыру оказалось несложно — сложнее было протиснуться в нее, не порвав одежду. Наконец, Лев оказался на вспаханном поле за оградой.
— Получилось, черт возьми! — воскликнул он и поднял голову к небу. В небе плыли легкие, как пух, облачка. Лев чувствовал себя таким же облачком, невесомым и свободным.
До деревни он добрался за пятнадцать минут, и у бабки, снабжавшей Теркина самогоном, выяснил, как отсюда люди добираются до Москвы. Дальше все пошло как по маслу: он подсел на телегу к словоохотливому дедку, лошадка которого везла хрестоматийный хворосту воз, и довольно скоро оказался на московской трассе.
Вскоре рядом с ним затормозила старенькая полуторка. Водитель, чумазый веселый парень, высунулся из окна.
— Что, земеля, в Москву?
Гумилев кивнул.
— Залезай!
В кабине жутко воняло дешевой махоркой. Лев полез в карман и вытащил пачку «Дели».
— Ух ты! — воскликнул водитель. — Уважаю марку! Откуда такая роскошь?
— Да выдают нам. Хочешь — бери, у меня еще есть.
Водитель сгреб несколько папирос, одну засунул за ухо, вторую — в рот, остальные ссыпал в карман.
— Богато живешь, земеля! Сам откуда?
— Из Ленинграда. Здесь на учебе.
Лев предполагал, что расспросы могут продолжиться, и приготовил правдоподобную версию, исключавшую вариант с самоволкой, но водителя его история, как видно, не очень интересовала.
— А я костромской, — сказал водитель. — В армию не взяли, у меня, видишь, рука одна сухая, а шоферить — пожалуйста.
— Как же ты одной рукой-то? — изумился Гумилев.
— Да чего там делать! Я вообще без рук могу. Передачи вон зубами переключаю, хошь, покажу?
И парень заливисто расхохотался.
Под шутки и прибаутки веселого водителя до Москвы доехали быстро. Впрочем, Гумилев помнил, что когда его вез на базу похожий на похоронного агента полковник, дорога от дачи Берия заняла не больше полутора часов.
— Ну, вот и столица, — сказал парень, когда они въехали в город. — Тебе куда?
— Хорошо бы в центр.
— Извини, земеля, я сейчас в Сокольники. До Красносельской могу еще подкинуть, а дальше уж сам. Идет?
Когда Лев вылезал из кабины у станции метро «Красносельская», водитель вдруг протянул ему левую руку — была она совершенно здоровая, ничуть не сухая.
— Грамотно я тебя наколол? — спросил водитель, сам же засмеялся своей шутке и, лихо развернувшись поперек Краснопрудной улицы, рванул обратно к Сокольникам.
Гумилев, улыбаясь, смотрел ему вслед.
Июльская Москва навалилась на него, как наваливается на человека большая и добрая собака, сенбернар или ньюфаундленд. Московский воздух был тяжелым и вязким, и липкий сок тополей капал Гумилеву на плечи, как капают слюни из жаркой собачьей пасти.
Лев не торопясь прошелся по утопающей в зелени Краснопрудной до Трех вокзалов, спустился в метро и доехал до «Площади Свердлова». Вышел и остановился в раздумье — куда идти дальше. Москву он, как всякий уважающий себя ленинградец, считал городом запутанным и нелогичным, поэтому маршрут следовало выбирать так, чтобы не заблудиться. В конце концов он свернул к гостинице «Москва», дошел до Красной площади, над которой висели заградительные аэростаты, полюбовался золотыми маковками Кремля, и повернул обратно. Широченная улица Горького была торжественно пуста; только сверху, от Пушкинской площади, неспешно катился разноцветный, синий с желтым и зеленым троллейбус. Витрины больших магазинов были заставлены мешками с песком, но двери магазинов были открыты, а значит, они работали. Лев ради интереса зашел в один: продуктов было немного, и все они выдавались по карточкам. Карточек же у него не было.
Из всех продуктов ему, впрочем, был нужен только один, в магазине отсутствовавший. Лев потолкался в очереди, присмотрел интеллигентного вида старичка в золоченых очках и, когда тот обменял свои карточки на хлеб и сахар, вышел на улицу вслед за ним.
— Прошу прощения, вы не могли бы мне помочь? Дело в том, что мне очень нужно купить шоколадных конфет. А в магазине, я вижу, их не продают.
Старичок изумленно воззрился на него.
— Шоколадных конфет? Молодой человек, да вы, наверное, смеетесь! Шоколада нет в Москве с начала войны!
Такого Лев не ожидал. Он почему-то думал, что в Москве есть все, надо только поискать.
— А зачем вам конфеты? — подозрительно спросил старичок, оглядывая Льва с головы до ног. — Вы что, сладкоежка?
— Нет, — засмеялся Гумилев. — Мне нужно… в подарок девушке. Это очень для меня важно.
Старичок прищурил бесцветные глазки.
— Ну, раз для девушки, то я вам скажу. Поезжайте на колхозный рынок. Если у вас есть деньги, а еще лучше — что-нибудь на обмен, вы сможете достать там ваши конфеты. Но имейте в виду, это будет дорого!
— Спасибо! — поблагодарил старичка Лев. — А где находится этот рынок? Я в Москве совсем недавно, и плохо здесь ориентируюсь…
— Рынков много, но вы идите на Цветной бульвар, молодой человек. Там самый лучший рынок и самые свежие продукты. Вам объяснить, как идти?..
Стоило Льву свернуть с улицы Горького, как он словно попал в другой город. Вдоль всего Тверского бульвара стояли крытые брезентом армейские грузовики, окна домов были закрыты грубо сколоченными деревянными ставнями, кое-где на крышах виднелись тонкие силуэты малокалиберных зениток. Еще совсем недавно Москва была прифронтовым городом, всего полгода назад немецкие мотоциклисты проводили рекогносцировку в районе Сокола. Но сейчас враг был отброшен на сотни километров к западу, и город вновь жил своей обычной жизнью, оставаясь при этом спокойным и собранным, как опытный боксер, только что выдержавший тяжелый раунд. Лев шел по улицам, выискивая взглядом следы бомбардировок, но ничего похожего не видел. Потом он понял, что встречавшиеся время от времени пустые асфальтовые площадки обозначают места, где когда-то стояли дома, разрушенные немецкими бомбами.
Он спустился вниз по залитому закатным светом Петровскому бульвару. На углу Крапивинского переулка он едва не налетел на выросший как из-под земли военный патруль.
— Осторожнее, студент! — засмеялся командир патруля. — На свидание, что ли, спешишь?
— Да, — автоматически ответил Лев. — На свидание.
«Вот влип, — подумал он, — сейчас потребуют предъявить документы, а что я им покажу? Справку из лагеря?»
— Ну так беги, — подмигнул ему лейтенант. — Хотя она, конечно, все равно опоздает.
Гумилев заставил себя улыбнуться и опустил руку, тянувшуюся к карману пиджака. Как же он сразу не сообразил? Патруль был военный, а он одет в гражданскую одежду. Но почему лейтенант назвал его «студентом»? Ему все-таки почти тридцать!
— Спасибо, товарищ лейтенант!
Он заскочил в первую же попавшуюся на пути парикмахерскую и долго разглядывал себя в зеркало. Вместо угрюмого худющего зэка, который месяц назад вышел за ворота Норильсклага, на него смотрел довольно упитанный розовощекий молодой человек вряд ли старше двадцати трех-двадцати четырех лет.
— Желаете побриться? — спросил пожилой парикмахер. — Или стрижечку?
— Нет, — пробормотал Лев, пятясь к выходу. — Нет, я лучше потом зайду…
«Мне никто не поверит, — подумал он. — Если я наткнусь не на военный, а на милицейский патруль, меня примут за шпиона. Таких ЗК не бывает».
Нужно было скорее делать то, ради чего он сорвался в самоволку. В кармане его пиджака похрустывали двести рублей — таким богатым Лев не чувствовал себя уже много лет.
Центральный рынок поразил его воображение — Лев с трудом представлял себе, что в военное время на прилавках может быть такое изобилие. Везде высились горы овощей и фруктов, упоительно щекотал ноздри аромат свежей зелени, расплавленным золотом светились банки с подсолнечным маслом, белели крупные деревенские яйца. В мясных рядах густо пахло парной говядиной и свининой, вытянув копытца, грустно лежали молочные поросята, кое-где попадались довольно упитанные куры и гуси.
Лев ходил вдоль рядов, делая вид, что приценивается к товару. Цены были совершенно фантастическими — за килограмм свинины просили четыреста рублей, за килограмм сливочного масла — восемьсот, за десяток яиц — сто пятьдесят. Гумилев начал сомневаться, что суммы, которую он еще час назад считал вполне приличной, хватит ему для осуществления задуманного.
Двести рублей выдали ему, когда он покидал лагерь — это было премиальное вознаграждение за последние два месяца работы в шахте[136]. Что стало с остальными деньгами — а за четыре года в Норильсклаге Лев, разумеется, заработал гораздо больше, он не спросил — в тот момент его занимали совсем другие вопросы. Поскольку на базе «Синица» тратить деньги было абсолютно не на что, Гумилев чувствовал себя счастливым обладателем ключей от сейфа с миллионами. Но вот теперь выяснилось, что денег, на которые в лагерном ларьке можно было купить достаточно продуктов, чтобы устроить пир всему бараку, здесь, на Центральном рынке, не хватило бы даже на триста грамм сливочного масла.
Он несколько раз спрашивал про конфеты у продавцов мяса и овощей, но все только смотрели на него как на сумасшедшего или крутили пальцем у виска. Наконец, сердобольная бабулька, торговавшая свеклой по пятьдесят рублей за кило, тайком показала Льву внушительного вида усатого толстяка, стоявшего за прилавком с фруктами.
— Вот у него спроси, милок, дядя Боря все знает, где что купить, как что продать…
Лев последовал ее совету. Усатый дядя Боря, казалось, совершенно не удивился.
— Тысяча рублей, — сказал он с заметным южным акцентом.
У Гумилева отвисла челюсть.
— Сколько?
— Тысяча, дорогой. Сейчас война, так? А конфеты — баловство. Когда война, баловство дешево стоить не может.
Лев выругался сквозь зубы, повернулся и побрел прочь.
— Эй, студент, — крикнул ему в спину дядя Боря, — хорошо, за восемьсот отдам!
С тем же успехом он мог предложить Льву скинуть цену в два раза. Гумилев шел мимо дурманящих запахами продуктов, думая о том, что в это самое время в двухстах километрах к северо-западу однополчане Теркина сидят в окопах и грызут испеченный из картофельных отрубей хлеб. А в его родном Ленинграде люди умирают от голода, потому что у них нет даже такого хлеба.
Он шел, опустив глаза в пол, и не заметил, как налетел на хорошо одетую полную даму, едва не выбив у нее из рук авоську с овощами.
— Осторожнее, молодой человек! — закричала дама, с силой отталкивая его в сторону. — Смотреть же надо, а то несетесь, как танк!
— Прошу прощения, мадам, — Лев учтиво поклонился, — я просто задумался.
— Господи! — из-за широкой спины дамы выдвинулся низенький мужчина в рубашке-сетке и шляпе-канотье. — Это же Левушка! Полинька, это же Левушка Гумилев, сын Аннушки! Левушка, дорогой, что ты здесь делаешь?
Гумилев непонимающе глядел на мужчину.
— Ну, Лева! — укоризненно протянул тот. — Нехорошо забывать старых друзей!
И тут Лев его вспомнил.
Это был Петр Петрович Анцыферов, московский друг последнего маминого мужа Коли Пунина. Петр Петрович вместе с Полинькой (бывшей тогда раза в два стройнее) частенько приезжали в Ленинград и останавливались в большой квартире Пуниных в Фонтанном доме. Лев не любил их приезды — Пунин, ссылаясь на то, что в доме слишком много народу, выгонял его ночевать к друзьям, приговаривая при этом: «В конце концов, я же не могу кормить весь Ленинград!». Умом Лев понимал, что Анцыферовы здесь не при чем, а Пунин просто жмот, использующий их визит как предлог, чтобы сбагрить с глаз долой нелюбимого пасынка, но поделать с собой ничего не мог. Поэтому сейчас он смотрел на Петра Петровича, не выражая ни малейшей радости по поводу нечаянной встречи.
— Здравствуйте, Петр Петрович, — сказал он сдержанно. — Здравствуйте, Полина Аркадьевна. Еще раз прошу прощения, что толкнул вас.
— Господи, да какая ерунда! — всплеснул руками Анцыферов. — Левушка, ты непременно должен нам все рассказать! Как у вас дела? Как матушка? Как поживает Николай Николаевич?
— Левушка, ты торопишься? — снизошла к Гумилеву царственная Полина Аркадьевна. — Может быть, зайдем к нам, выпьем чаю?
— Благодарю вас, — церемонно ответил Лев, — но я, к сожалению, действительно спешу.
В этот момент легкая тень пробежала по добродушному круглому лицу Петра Петровича, и он незаметно толкнул супругу локтем в бок.
— Левушка, — пробормотал он, — а как же… тебя что, выпустили?
Лев физически почувствовал страх, густой волной исходивший от Анцыферова. Страх — и еще желание оказаться как можно дальше от опального сына Ахматовой и Гумилева.
— Реабилитировали подчистую, — сказал он весело. — А вот что с мамой, я не знаю. Вы давно ее не видели?
— О, очень давно, — ответила Полина Аркадьевна. — Она, кажется, в эвакуации сейчас, в Ташкенте. Там, говорят, гораздо лучше с продуктами, чем у нас.
— Куда уж лучше, — криво усмехнулся Лев, обводя рукой ломившиеся от еды прилавки. — Только вот цены, конечно, фантастические. Тысячу рублей за коробку конфет!
— Левушка! — Петр Петрович, которого после слов «реабилитировали вчистую» слегка отпустило, выглядел изумленным. — Ты что, пришел покупать конфеты на Центральный рынок? Вот же святая простота! Все, что производится государственными предприятиями, продается не здесь.
— А где же? В магазинах все по карточкам…
— Существует еще такая вещь, как черный рынок, — доверительно понизив голос, сказал Анцыферов. — И там ты свои конфеты сможешь купить рублей за триста, а если повезет, то еще дешевле!
— И где же этот черный рынок находится?
Петр Петрович и Полина Аркадьевна переглянулись.
— Это не какое-то конкретное место, понимаешь? Но если хочешь что-нибудь такое купить не по карточкам, то лучше всего походить по переулкам вокруг Колхозной площади. Это совсем недалеко отсюда. Только я тебе ничего не говорил!
— Спасибо, Петр Петрович, вы меня очень выручили! Я, пожалуй, побегу, а то у меня скоро увольнительная заканчивается…
Зачем Лев сказал про увольнительную, он и сам не очень понял. Видимо, сыграло роль тщеславие — пусть эти надутые москвичи видят, что перед ними не просто вчерашний ЗК, а боец Красной Армии, пусть даже и в штатском.
— Беги, конечно, Левушка, — с облегчением сказал Петр Петрович. — Если увидишь матушку или будешь ей писать, передавай от нас привет ей и Коленьке!
— Непременно! — пообещал Гумилев. — Но и вы, пожалуйста, если представится такая возможность, сообщите ей, что я жив-здоров и со мной все в порядке.
Из здания Центрального рынка он вылетел, как ошпаренный. Было уже совсем поздно, а ведь ему еще предстояло возвращение на базу. Пробежавшись по вечерней прохладе вдоль Садового кольца, Лев свернул на Сретенку и тут же заблудился в лабиринте похожих один на другой переулков.
Здесь был какой-то совсем другой город: скрытный, темный, населенный тихими серыми людьми, мелькавшими в арках старых домов, внимательно наблюдавшими из окон, присматривавшимися к чужаку — зачем он здесь? чего ему надо? Несколько раз Лев вскидывал голову, ловя настороженный взгляд из окна — но ничего в окне не было, только колыхалась занавеска. Никаких следов черного рынка он не находил — и уже совсем было решил, что Анцыферовы ввели его в заблуждение, когда из полутемной подворотни его окликнули.
— Эй, парень, ищешь чего?
Гумилев обернулся, присмотрелся. К стене подворотни прислонилась невысокая женщина в по-деревенски повязанном платке. Подходить к ней не хотелось, но это все-таки был шанс, хотя и призрачный. Лев обреченно шагнул в тень.
— Мне нужно кое-что купить.
Тетка была пожилой, лет шестидесяти. Но лицо у нее было круглым и сытым, а глаза — внимательными и цепкими.
— Что купить-то?
— Конфеты, — сказал Лев, стыдясь своей наивности. — Шоколадные.
— Шоколад есть, — проговорила тетка равнодушно. — «Гвардейский». Восемьдесят рублей плитка.
«А цены здесь божеские», — подумал Лев.
— Мне нужны именно конфеты.
— Нету конфет, — отрезала тетка. — Шоколад брать будешь?
Лев покачал головой. «Гвардейский» им выдавали и так — в нем было повышенное содержание теобромина, и он считался незаменимой пищей диверсантов.
Он уже повернулся, чтобы выйти обратно на улицу, и тут тетка вдруг дернула его за рукав.
— Погоди, — сказала она. — А денег сколько дашь?
— А сколько надо?
— Двести.
Лев вздохнул. Он хотел купить еще цветов, но их, в отличие от конфет, можно было нарвать на клумбе.
— Двести дам. Так что, есть все-таки?
— Есть, кажется, одна коробка. Но старая, с довойны осталась. «Южная ночь». Пойду, посмотрю сейчас, если на месте лежит, принесу.
Тетка сделала какое-то трудноуловимое движение и исчезла — как показалось Гумилеву, войдя прямо в стену дома. Он пригляделся — в стене имелась дверь, но такая узкая и темная, что разглядеть ее было непросто.
Он подождал несколько минут. Тетки не было. Лев решил вернуться на улицу и дождаться ее там — в подворотне было неуютно и воняло кошачьей мочой.
Внезапно в подворотне стало еще темнее. Дорогу Льву заступили две широкоплечие фигуры.
— Эй, фраер, — проговорил хриплый, словно простуженный, голос. — Клифт снимай, гаманец сюда клади. И быстро, тогда живой уйдешь.
Гумилев даже не успел понять, что произошло. В одно мгновение все, чему он учился последний месяц, сошло с него, как сходит кожа с ошпаренной кипятком руки. Он снова был в лагере, и перед ним снова стояли урки.
— Это что еще за фартыпер, — угрожающе спросил он, — будет тут под косматого косить? Ты за грача меня держишь, баклан? Смотри, чтоб я тебя за сам за хомут не подержал.
— Знает музыку, — удивленно сказал второй. — Битый фраер. Ты, Сеня, подожди его щупать…
Но хриплый не внял голосу разума.
— За хомут? — ощерился он, и в руке его сверкнул нож. — Ну, подержи, сука!
В следующую секунду нож звякнул об асфальт, а хриплый Сеня скорчился от боли, получив коленом в бок. Гумилев уже стоял у него за спиной, крепко держа пальцами за кадык.
Это оказалось так просто — гораздо проще, чем снять часового, — что Лев удивился больше, чем бандиты. Второй урка благоразумно отступил и поднял ладони кверху.
— Ладно, ладно, — сказал он примирительно. — Ты на блатного не очень-то похож, вот и обознались мы…
— Ну и канайте дальше, — буркнул Лев. Он удостоверился, что хриплый не представляет опасности и оттолкнул его подальше от себя. Наклонился и поднял с асфальта нож — это оказалась остро заточенная финка с разноцветной наборной рукоятью.
— Было ваше, стало наше, — сказал он, опуская финку в карман. Сеня простонал что-то о том, что он сделает с оборзевшим фраером, когда немножко отдышится.
— Исчезли оба, — велел Лев. — Пока я этого фуфлыжника наглухо не загасил.
Благоразумный бандит подхватил Сеню под мышки и поволок куда-то в глубину подворотни.
Гумилев поспешил выйти на улицу. Легкость, с которой он дал отпор гоп-стопщикам, пьянила и кружила голову, и это было опасно. Насколько он знал такую публику, они могли вернуться в любой момент и в куда большей компании, а то и со стволами.
— Ты далеко собрался, парень? — спросил знакомый уже женский голос.
Тетка опять стояла в подворотне — как будто и не уходила никуда. В руках она держала какой-то сверток.
— Вот твои конфеты. Давай, иди, расплачиваться будем.
— Нет уж, — сказал Лев. — Хочешь продать — иди сюда.
Он быстро огляделся. Переулок был пуст в обе стороны, только у водосточной трубы сидела, почесываясь, облезлая рыжая псина.
Тетка, недовольно щурясь, подошла к Гумилеву и продемонстрировала ему сверток, завернутый в папиросную бумагу и перевязанный синей ленточкой. Тетка потрясла его — внутри что-то застучало.
— Разверни, — велел Гумилев.
— Ты что? — возмутилась тетка. — Думаешь, я тебя обманывать стану?
К этому моменту Лев был уже уверен, что гоп-стопщики появились в подворотне не случайно. Тетка была наводчицей, и ожидать от нее можно было чего угодно. Поэтому он повторил железным голосом:
— Разверни.
Это действительно оказалась коробка конфет «Южная ночь», в которой лежали настоящие шоколадные сердечки и ромбики. Кое-где шоколад покрылся светло-коричневым налетом, но Лев решил, что счистить его будет делом пяти минут.
— Ну, убедился, Фома Неверующий? — прошипела тетка. — Гони деньги.
Гумилев отдал ей двадцать мятых лагерных червонцев, забрал коробку и быстрым шагом направился в направлении Сретенки.
В четыре часа утра, с коробкой конфет и букетом цветов, сорванных в разрушенном немецкой артиллерией Ботаническом саду (там среди разбитых оранжерей и воронок от снарядов цвели невероятной красоты бархатные розы), Лев вернулся к дыре в ограде базы «Синица». Он устал как собака — полдороги от Москвы ему пришлось идти пешком, пока сердобольный колхозный шофер не посадил его в кузов перевозившего овощи грузовичка. Брюки его были в грязи до колена, рубашка пахла капустой. И все же он был счастлив, как, наверное, мог быть счастлив средневековый рыцарь, заколовший дракона и чудом оставшийся после этого в живых.
Лев аккуратно протолкнул в щель букет и конфеты. Потом полез сам, и тут накопившаяся усталость подвела его — он зацепился рубашкой за проволоку. Попытался перевернуться на бок, чтобы попробовать вытащить проволоку, и услышал треск разрываемой ткани.
Лев выругался на фарси — эту привычку он приобрел после туркестанской экспедиции, персидские ругательства были цветисты и очень ему нравились — и замер. Ему показалось, что невдалеке послышались шаги.
Неужели часовых выставили и в эту ночь? Но зачем? До вчерашнего дня периметр базы охранялся из рук вон плохо, не зря же Теркин бегал в деревню, как к себе домой. Может быть, есть еще какая-то группа, которой тоже устроили экзамен?
Шаги приближались. Лев дернулся, но вышло только хуже — острый конец проволоки, пробив ткань, впился ему в кожу.
Из сероватой предрассветной мглы выступил человек в военной форме. Остановился, рассматривая лежащие на траве розы, потом сделал еще шаг и склонился над попавшим в ловушку Гумилевым.
— Ну что, Николаич, вернулся? — спросил человек голосом Теркина. — А то тут уже полный шухер. Жорка наш из Москвы приехал, хотел с тобой о чем-то поговорить, а тебя-то и нет. Ну, пришлось сказать, что ты в расстроенных чувствах бродишь где-то у реки. Так он отправил меня тебя искать.
— Давно? — прошептал Лев.
— Да уж часа три.
Василий отогнул кусок проволоки, за который зацепился Гумилев, и помог ему вылезти из дыры.
— Форма твоя у меня с собой. Давай, Николаич, переодевайся, и пойдем сдаваться. А трофеи твои я пока что у нас в комнате спрячу.
Здание в начале проспекта Володарского (до революции — Литейный проспект), дом 4–6, известное также как Большой дом, считалось самым страшным местом в городе.
О нем ходило множество черных легенд. Говорили, что под землей в нем столько же этажей, сколько и над ней — то есть еще восемь. Шептались, что на верхнем этаже выстроенного в 1932 году административного корпуса держат пленных высокопоставленных немецких офицеров, и поэтому летчики Люфтваффе не бомбят это здание. Слухи слухами, но за год блокады на Большой дом действительно не упало ни одной бомбы, а четная часть проспекта почиталась наименее опасной во время артобстрелов. Вот только не торопился никто прятаться от рвущихся мин и снарядов под сенью монументального монстра, занимавшего целый комплекс зданий ОГПУ — НКВД; слишком велик был страх перед адресом, куда вызывали и откуда уже не возвращались. На протяжении десяти лет здесь исчезали люди — кто надолго, а кто и навсегда.
Рольф разглядывал Большой дом в бинокль с чердака дома, углом выходившего на улицу Чайковского[137]. Раухер примостился у стены, сидел на корточках и смолил очередную папиросу. Рольфа эта его привычка начинала бесить.
— Расскажите мне еще раз про систему охраны, — попросил он Раухера.
Агент Раухер, он же администратор ленинградской филармонии Николай Леонидович Морозов, был сексотом, или, проще говоря, осведомителем НКВД. Его завербовали в тридцать седьмом как человека, имеющего множество знакомых в среде интеллигенции. Вот бы удивились энкавэдешники, если бы узнали, что вербуют германского «крота», подумал Рольф. Но они, конечно, ни о чем не догадывались — просто им был нужен человек, который регулярно сообщал бы о настроениях в среде ленинградских меломанов.
Как секретный сотрудник, Морозов довольно часто посещал Большой дом. За пять лет работы на чекистов он побывал на разных этажах и в разных помещениях здания, и хорошо знал, где расположены посты охраны. Когда Рольф изложил ему свой план, Раухер поначалу пришел в ужас, но потом согласился, что проникнуть в Большой дом может оказаться проще, чем это кажется на первый взгляд.
— Знаете, — сказал он Рольфу, — у ленинградцев есть такой анекдот. Идут двое по Литейному, останавливаются возле дверей Большого дома. А там, видите — висит табличка «Посторонним вход воспрещен». И тут один ленинградец спрашивает другого: «А если бы было разрешено, ты бы сам вошел?»
— На это весь расчет, — кивнул Рольф. — Может быть, оттуда трудно выйти, но вряд ли русские ждут, что кто-то по доброй воле полезет в логово НКВД с улицы. Мы проникнем туда ночью, когда кроме дежурных в здании не будет никого.
— В Большом доме никогда не спят и там всегда есть люди, — возразил Раухер. — Но во время сильных артобстрелов и бомбежек весь персонал спускается в бомбоубежище. Под зданием есть огромный подвал, где может укрыться больше тысячи человек. Я был там дважды, туда спускаются даже охранники.
— Отлично, — сказал Рольф. — Значит, мы навестим особистов во время бомбежки.
Теперь коммандос сидели на чердаке и ждали, когда над городом загудят тяжелые моторы самолетов Люфтваффе.
Капитан Шибанов прилетел в Ленинград за пять минут до полуночи. У-2 сел на аэродроме в Озерках. Аэродром был еще тот — небольшая взлетно-посадочная площадка длиной чуть больше километра и два деревянных домика. На поле стояли несколько раскрашенных в маскировочные цвета МиГов, пара стареньких И-15 и даже один американский «Киттихоук». Местность была совершенно дачная: сады, озера и никакого намека на близость Ленинграда, разве что Шуваловский карьер неподалеку.
— Ну, кто тут в город едет? — спросил Шибанов, входя в неказистую хибару, на двери которой висела гордая надпись «Комендант аэродрома». — Я с ним.
Довольно быстро выяснилось, что никто из находившихся в Озерках военнослужащих в Ленинград не собирается. А если бы и собирался, то ехать все равно было не на чем: полчаса назад на единственной полуторке отбыли на передовую переброшенные из-под Вологды артиллеристы.
— Такое, значит, отношение, — проговорил капитан с непонятной (но чрезвычайно не понравившейся коменданту) интонацией и потребовал телефон — позвонить в управление НКВД.
В управлении, после некоторых колебаний, пообещали выслать за капитаном мотоцикл с коляской. О том, что этот мотоцикл должен был поджидать Шибанова к моменту его прилета, дежурный по управлению слышал впервые в жизни и искренне этому обстоятельству удивился, из чего капитан сделал вывод, что шифрограмма из Москвы, сообщавшая о его визите, застряла где-то по пути.
Вопреки известной пословице, утверждающей, что ничего нет хуже, чем ждать и догонять, капитан Шибанов догонять вполне любил и умел. Да и против ожидания (например, в засаде) он ничего не имел, если только на это ожидание не расходовалось драгоценное время. Сейчас же, расхаживая вдоль взлетно-посадочной полосы, он ярился, как тигр, запертый в тесной клетке. Задание было предельно простым: забрать из архива Большого дома личное дело Льва Гумилева и отыскать в спецхранилище изъятые у него при аресте предметы. Сесть на самолет и вернуться обратно в Москву. Точка. Все это при некоторой сноровке можно было выполнить за двенадцать часов — три часа полета до Ленинграда, три часа на обратную дорогу, шесть часов на то, чтобы найти фигурку попугая и карту. Недопустимо много, учитывая тот факт, что уже идет ночь с воскресенья на понедельник, а завтра день рождения Кати. Конечно, отмечать она будет не раньше девяти, после того, как закончатся занятия, но если полночи ожидать мотоцикла, то можно не успеть и к вечеру.
Короче говоря, Шибанов был в бешенстве, и не преминул сорвать накопившуюся злость на ни в чем не повинном мотоциклисте, появившемся в Озерках только в начале шестого утра.
— Стесняюсь спросить, — ледяным голосом осведомился капитан, — как называется ваш удивительный агрегат, сержант? Может быть, это самодвижущаяся коляска Уатта? Или паровоз братьев Черепановых? А почему я не вижу перед ним марширующего трубача, который должен предупреждать граждан об опасности попасть под колеса этого чуда техники?
Сержант растерянно хлопал глазами, явно не успевая следить за потоком красноречия московского гостя.
— Так точно, — сказал он, когда капитан, наконец, иссяк.
— Что «так точно»? — рявкнул Шибанов. — Ты почему пять часов сюда добирался? Я бы за это время пешком до Литейного дошел!
— Так обстрелы ведь, — пожаловался сержант. — Когда стреляют, ехать нельзя.
— Болван, — сказал Шибанов, плюнув на землю. — Чтоб обратно домчал меня, как птица-тройка удалая. Все понятно?
— Так точно, — отозвался сержант и завел мотор.
Они проехали проспект Энгельса, выехали по прямой на проспект Карла Маркса (мелькнул по ходу Сампсониевский собор со снятыми колоколами), вырулили на Пироговскую набережную и стрелою понеслись по ней, когда акварельное небо разорвалось над ними с оглушительным треском. В воздухе что-то зашипело, словно на раскаленную сковороду плеснули масла, и угол здания, к которому они подъезжали, с грохотом обрушился на мостовую. Мотоциклист вильнул и объехал гору обломков.
— Обстрел! — крикнул он, оборачиваясь к Шибанову. — Надо в подворотню спрятаться!
— Я тебе дам — прятаться! — рявкнул капитан. — Гони давай, инвалидная команда!
Ветер наотмашь бил ему в лицо. Пространство расползалось перед Шибановым, словно ветхая ткань. И слева и справа ухало и гремело, шрапнелью летели каменные осколки, но мотоцикл, подбадриваемый веселым матерком капитана, изо всех сил несся к назначенной цели…
Потом Шибанов увидел, как поперек дороги медленно падает фонарный столб, вырванный из асфальта взрывной волной. Он падал так медленно, что капитан до последнего надеялся проскочить. Не успели — столб рухнул аккурат перед ними, мотоцикл налетел на него передними колесами, перекувырнулся в воздухе и рухнул.
Разлеживаться на острых обломках мостовой Шибанов не стал. Поднялся, отряхнул гимнастерку, помог встать ошарашенному сержанту. Мотоцикл лежал на боку, одного колеса у него не было.
— Последний рейс «Веселой черепахи», — заметил Шибанов сочувственно. — Что ж, машинку все равно уже давно было пора сдавать в утиль.
В двадцати метрах от них разорвался снаряд, обдав их каменной крошкой. Сержант испуганно присел.
— Вот что, — проговорил Шибанов, глядя на него сверху вниз. — Тут пешком долго ли добираться?
Сержант помотал головой.
— Да нет, километра два осталось. Товарищ капитан, давайте переждем обстрел и меньше, чем за полчаса, доберемся.
— Беги, сержант, — махнул рукой Шибанов. — Прячься. А я, пожалуй, пойду. Ты мне только дорогу объясни.
До Большого дома он не дошел совсем немного. Неподалеку от моста вдруг тяжело грохнуло сзади, и капитан почувствовал, что его подхватывает и несет на большой мягкой ладони невидимый гигант. Потом гигант со всего размаху швырнул его лицом на мостовую, и Шибанов потерял сознание.
Авианалет начался в три часа ночи. Тишина над городом наполнилась ревом моторов, вдали загремели первые взрывы, затряслась земля. Рольф не шелохнулся, продолжая наблюдать в бинокль за главным входом в Большой дом.
— Сейчас там зазвучал сигнал воздушной тревоги, — сказал из угла Раухер. — Через десять минут весь персонал будет в бомбоубежище.
— Отлично, — не оборачиваясь, ответил Рольф. — Через пять минут выходим на улицу.
Морозов сунул в рот очередную папиросу.
— Да, кстати, — добавил Рольф, — курево оставите здесь.
— Это еще почему?
— Дым демаскирует. Вас этому не обучали?
— Я не полевой разведчик, — буркнул Раухер. — Я, между прочим, профессиональный музыкант.
Он чувствовал себя скверно. Надежда вырваться из мертвого города, вспыхнувшая было при виде сильных и уверенных в себе парней Отто Скорцени, гасла с каждой минутой. И зачем только он согласился на эту авантюру?..
— Значит, парень, за которым мы сюда пришли, сидит в лагере, — задумчиво сказал Рольф, прочитав последние из писем Льва Гумилева сестре. — В таком случае нам нужно добыть хотя бы найденные им предметы.
— Как это — «добыть»? — спросил Раухер. — Их же забрали следователи НКВД!
— А мы заберем их обратно, — спокойно ответил Рольф.
— Это безумие! Что такого ценного в этих предметах, чтобы лезть прямиком в пасть тигру?
Рольф посмотрел на него и улыбнулся.
— Я не знаю. Но этот парень и его находки заинтересовали больших людей в Берлине настолько, что они уговорили старину Отто рискнуть тремя своими лучшими головорезами. Значит, что-то в них все-таки есть.
Раухер пожал плечами. После того, как Рольф на его глазах хладнокровно задушил Елену Гумилеву, он побаивался этого вечно улыбающегося диверсанта. Кроме всего прочего, Рольф был чертовски проницателен.
— Признайтесь, дружище, вы ведь поддерживаете кое-какие неформальные отношения с местной тайной полицией? — спросил он, когда они вдвоем сидели у Морозова на кухне и ели разогретую на огне тушенку. Раухеру все-таки пришлось поделиться с гостями своими консервами — их собственные запасы уже закончились.
— С чего вы взяли? — сердито буркнул Морозов.
— Слишком вы сытый, — усмехнулся Рольф. — Я за эти дни повидал немало ленинградцев — большинство из них похожи на ходячие скелеты. А у вас на кухне одних консервов двадцать банок. Откуда?
Раухер поерзал на табурете.
— Я предусмотрительно запасался продуктами.
— Сколько же вы их запасли? Два вагона? Если есть по банке тушенки в день, за год ушло бы не меньше трехсот шестидесяти пяти банок. Бросьте, дружище. Консервы вам выдают по какому-то особенному пайку, не так ли?
Морозов молчал, сосредоточенно разглядывая стол.
— Потом, вы живете один в огромной квартире. Куда девались ваши соседи? Умерли от голода в то время, как вы обжирались тушенкой? Или логичнее было бы предположить, что их забрала тайная полиция? Например, по чьему-либо доносу. А поскольку вас не забрали, то сама собой напрашивается мысль, что этот донос написали вы. Соседи вам мешали, и вы от них попросту избавились. Ну, и карточки их, вероятно, забрали себе. Так?
— А вам-то что? — обозлился Раухер. — Каждый выживает, как умеет!
— Это верно, — добродушно согласился Рольф. — Мораль меня не интересует, это дело попов. А вот то, что действительно важно для меня и моего задания — это ваша осведомленность о том, что происходит внутри Большого дома.
Прижатый к стенке Морозов был вынужден рассказать все, что он знал о системе охраны ленинградского НКВД. «Это твой пропуск в фатерланд, — сказал ему Рольф. — То, что ты раздобыл адрес девчонки, конечно, хорошо, но этого мало. Поможешь нам отыскать предметы, и мы возьмем тебя с собой на ту сторону».
Коммандос, по-прежнему одетые в советскую военную форму, вышли из дома и споро пересекли проспект Володарского, который ленинградцы по привычке называли Литейным. На другом берегу Невы бушевал сильный пожар — его отблески дрожали на серых стенах Большого дома, от чего здание казалось еще более зловещим. Раухер безуспешно пытался унять озноб.
К зданию НКВД подошли со стороны улицы Каляева. Здесь располагался еще один подъезд Большого дома, хорошо известный Раухеру — сексоты опасались заходить в здание через главный вход. Рольф отсчитал четыре окна от этого подъезда и кивнул Хагену — давай.
В отличие от Рольфа и Бруно, Хаген не был профессиональным военным. До того, как присоединиться к мальчикам Отто Скорцени, он специализировался на кражах со взломом. Когда Скорцени понадобились специалисты в некоторых деликатных областях, он не поленился потратить несколько вечеров на изучение картотек тюрем Третьего Рейха и отобрал с десяток известных в криминальном мире персонажей. Хаген, мотавший пятилетний срок в тюрьме Штадельхайм за взлом сейфа в одном из мюнхенских банков, стал одним из самых удачных его приобретений.
В вещмешке Хагена находился плоский ящик с инструментами. Диверсант извлек оттуда алмазный стеклорез и четыре резиновые присоски. По знаку Рольфа Бруно опустился на четвереньки и Хаген влез к нему на спину. Сквозь грохот разрывов послышался противный звук разрезаемого стекла.
— Все готово, — сказал Хаген спустя минуту. — Осторожнее, я спускаюсь.
Он слез со спины Бруно, аккуратно держа в руках вырезанный стеклянный прямоугольник. Прислонил его к стене и одну за одной отлепил от него присоски.
— Можно лезть.
Раухер ошеломленно смотрел, как коммандос лезут в окно — быстрые, ловкие, как огромные кошки. Потом Рольф легонько подтолкнул его.
— Пошевеливайтесь, старина. Бруно подаст вам руку.
Морозов, двигаясь как во сне, ухватился за длинные сильные ладони Бруно и, скребя ботинками по стене, полез наверх. Миг он балансировал на подоконнике, потом спрыгнул на пол.
— Тише, — недовольно прошептал Бруно. Он держал в руке пистолет и цепко оглядывался по сторонам. — Шумите, как медведь в лесу.
В этот момент в уши Раухеру ввинтился пронзительный свист пикирующей «штуки». Где-то неподалеку оглушительно грохнула тяжелая авиационная бомба.
Бруно хлопнул его по плечу.
— А впрочем, можете шуметь. Вряд ли русские сейчас прислушиваются к каждому шороху.
— Где мы сейчас? — спросил Рольф, забравшийся в окно последним. — Вы можете провести нас к центральной лестнице?
Морозов огляделся. Они находились в каком-то кабинете в левом крыле здания.
— Могу, — сказал он. — За дверью должен быть коридор, он-то нам и нужен.
— Бруно, займись маскировкой, — велел Рольф. — Хаген, открывай дверь, мы выходим.
К удивлению Раухера, Бруно вытащил из вещмешка свернутые в рулон советские газеты и сноровисто заклеил ими вырезанное окно.
— Когда люди видят, что в окне нет стекла, это вызывает подозрение, — объяснил Раухеру Рольф. — Но когда они видят вместо стекла старые газеты, им кажется, что, возможно, здесь идет ремонт.
Хаген открыл дверь и высунул голову в коридор.
— Все спокойно, — доложил он. — Можно выходить.
— Идите первым, — приказал Рольф Раухеру. — И если наткнетесь на охрану, не оборачивайтесь и не давайте им понять, что за вами еще кто-то идет. Не бойтесь, в обиду мы вас не дадим.
Морозов скрипнул зубами. Он понимал, что его используют, как ягненка при охоте на тигра, и это было обидно, но спорить с командиром диверсантов он не осмеливался.
Длинный коридор был освещен слабыми мигающими лампочками. Под потолком с регулярными интервалами завывала сирена противовоздушной обороны.
Раухер, которому не раз доводилось бывать в этих стенах при свете дня, почувствовал липкий, обессиливающий страх. Ему показалось вдруг, что если он обернется, то обнаружит себя в полном одиночестве — под дрожащим мертвенным светом… Что может быть страшнее?
Он остановился, пытаясь унять разыгравшееся воображение, и тут же получил мягкий тычок в спину. Удивительным образом этот почти оскорбительный тычок мгновенно успокоил Раухера. Он двинулся дальше, дошел до поворота коридора и осторожно заглянул за угол.
Никого. Такой же длинный, пустынный коридор с рядами одинаковых дверей слева и справа.
Морозов махнул рукой, подавая знак диверсантам, и уже смелее пошел вперед.
Огромное здание выглядело непривычно пустым. И даже на посту охраны у главного входа, где обычно дежурили два сержанта госбезопасности, сейчас никого не было.
— Идем в архив, — скомандовал Рольф. — У нас мало времени, налет может закончиться в любую минуту.
— Я не знаю дороги, — покачал головой Раухер. — Я же говорил вам… Кто бы меня туда пустил? Все, что я знаю, это то, что он находится где-то в правом крыле здания. Во всяком случае, секретарши ходили за личными делами подследственных именно туда.
— Значит, идем в правое крыло. Остальное — наша забота.
Архив искали долго. Диверсанты передвигались по пустынным коридорам и лестницам бегом, и не слишком тренированный Морозов быстро начал задыхаться. В конце концов он отстал, и Рольфу пришлось возвращаться, чтобы тащить его на себе.
— Вы слишком много курите, — усмехнулся он. — Даже коммунистическая тушенка не идет вам впрок.
После получаса бесплодных поисков Бруно обнаружил в одном из коридоров дверь с табличкой «Архив».
Хаген вытащил из кармана несколько отмычек, надетых на стальное кольцо. Присмотрелся к замку, попробовал одну отмычку, затем другую. Наконец, замок щелкнул и дверь открылась.
Архив представлял собой длинное узкое помещение, от пола до потолка заставленное металлическими стеллажами. На стеллажах вплотную друг к другу стояли картонные и дерматиновые папки — личные дела тех, кто попал в жернова следственной машины НКВД.
— Ищите дело Гумилева, — велел Рольф. — Времени даю десять минут.
Коммандос разошлись между стеллажами. Раухер в изнеможении опустился на корточки и прислонился к стене. Ему невыносимо хотелось курить.
— Вот, нашел, — Бруно торжествующе поднял над головой толстую картонную папку. — Дело Гумилева!
— Ну-ка, покажи, — Рольф выхватил у него папку, взглянул на корешок и быстро перелистал страницы. — Нет, это не то. Это какой-то другой Гумилев, его расстреляли в двадцать первом году.
— Дайте посмотреть, — Морозов протянул руку. На сером картоне было каллиграфическим почерком выведено: «Личное дело поэта Гумилева Н. С.». Раухер раскрыл папку и на колени ему выпала старая пожелтевшая фотография снятого в профиль коротко стриженного молодого человека. У молодого человека был высокий лоб, длинноватый, правильной формы нос и резко очерченные татарские скулы.
— Это его отец, — сказал Морозов Рольфу. — У русских принято уничтожать врагов народа целыми семьями. Где вы нашли эту папку? Ищите поблизости, дело Льва Гумилева должно быть рядом.
Он положил фотографию обратно в дело и рассеянно перелистнул страницы. Протоколы допросов, чьи-то донесения, черновики стихов. Последняя страница дела поэта Гумилева содержала выписку из заседания президиума Петроградской губернской ЧК: «Гумилев Николай Степанович, 35 лет, б. дворянин, филолог, член коллегии издательства «Всемирная литература», женат, беспартийный, б. офицер, участник Петроградской боевой контрреволюционной организации, активно содействовал составлению прокламаций контрреволюционного содержания, обещал связать с организацией в момент восстания группу интеллигентов, кадровых офицеров. Которые активно примут участие в восстании, получил от организации деньги на технические надобности»[138]. Под этим текстом стояла чья-то резолюция — «верно» — и приписка: «Приговорить к высшей мере наказания — расстрелу».
Ни подписи, ни печати. Раухер хмыкнул и захлопнул папку.
Внезапно сирена, завывавшая под потолком, смолкла. Стало очень тихо.
— Ну что, парни, — рявкнул Рольф, — увольнительная кончилась! Начинаем работать всерьез!
Капитан Шибанов открыл глаза. Голова гудела, как церковный колокол.
— От души приложился, — пробормотал он. — Эх, имел бы мозги, было бы сотрясение…
Мир вокруг плыл и кружился, но сквозь мелькание разноцветных пятен капитан все-таки разглядел, что находится вовсе не на улице, а в выкрашенной свежей белой краской больничной палате.
— Это что за фокусы, — сказал он недовольно, — мне разлеживаться некогда…
Он попытался встать. Тело послушалось неожиданно легко — оно было как резиновый шарик, надутый теплым воздухом.
«Ну, вот так-то лучше», — подумал капитан. Карусель, крутившаяся перед глазами, раздражала и мешала ориентироваться.
— Эй, сестра, — крикнул чей-то хриплый голос, — тут контуженный встал!
— Сам ты контуженный, — сказал хриплому Шибанов. — Ты лучше скажи, где тут дверь?
Он сделал шаг и тут под черепом снова разорвалась бомба. Шибанов почувствовал, что его затягивает вглубь гигантского калейдоскопа.
— Товарищ капитан! — донеслось до него из немыслимого далека. — Вам же категорически нельзя вставать!..
«Катя? — удивленно подумал Шибанов. — А она-то что здесь делает?»
Ноги у него подкосились, и он тяжело рухнул на пол, ударившись подбородком о край железной кровати. Капитан, впрочем, этого уже не почувствовал — разноцветный водоворот успел затянуть его в темные и тихие глубины, где не было ни времени, ни боли.
В подвал вела узкая лестница, на ступенях которой сложно было разминуться двоим.
Разговоры о восьми подземных этажах, разумеется, оказались вымыслом досужих обывателей. Большой дом стоял слишком близко к Неве, чтобы зарываться глубоко в землю. Коммандос спустились на три пролета вниз и оказались перед выкрашенной коричневой краской металлической дверью. Табличка на ней извещала, что за дверью находится спецхранилище.
Для того чтобы открыть замок спецхранилища, Хагену потребовалось три минуты. Бруно щелкнул выключателем, и под низким сводчатым потолком загорелись зарешеченные лампочки.
За дверью располагался еще один пост охраны. Простой фанерный стол, стул, ящик с ключами на некрашеной цементной стене. На посту никого не было.
— Если у русских везде такой бардак, — хмыкнул Хаген, — то, пожалуй, надо предложить папе Отто выкрасть из Кремля Сталина.
— В эти подземелья никто по своей воле не спускается, — сказал Раухер. — Говорят, тут где-то есть подвал с огромной электрической мясорубкой, куда кидают трупы тех, кто не выносит пыток. А кровь по специальной трубе сливают в Неву, отчего вода приобретает красноватый оттенок.
— Хватит болтать, — перебил его Рольф. — Нам надо найти этот чертов ящик. И чем быстрее мы его найдем, тем больше у нас шансов выбраться отсюда живыми и невредимыми.
В личном деле Льва Гумилева, которое, как и предполагал Морозов, обнаружилось на той же полке, что и дело его расстрелянного отца, говорилось, что изъятые у него вещественные доказательства были переданы в спецхранилище и находились в ящике М 58/77.
К счастью, долго искать спецхранилище не потребовалось: там же, в архиве, обнаружился подробный план Большого дома, датированный тридцать четвертым годом. В спецхран можно было спуститься со второго этажа левого крыла по специальной лестнице.
Само хранилище было оборудовано в подвале, напоминавшем средневековые винные погреба. Вдоль стен тянулись одинаковые металлические шкафы, выкрашенные грязно-зеленой краской. Шкаф, обозначенный М 0–100, нашли довольно быстро. Хаген вскрыл его очередной отмычкой из своего универсального набора. На одном из выдвижных ящиков стояла маркировка М 58/77.
— Вот оно, — удовлетворенно сказал Рольф. Он вытащил ящик и вытряс его содержимое прямо на пол. Шкатулка из светло-желтого дерева, нефритовые четки, тетрадь в черном коленкоровом переплете, небольшой бархатный мешочек. Рольф развязал тесемки мешочка и на ладонь ему выпала фигурка из похожего на серебро металла, изображавшая попугая.
— Бруно, — велел командир группы «Кугель», — собирай все это барахло, живо. Мы нашли то, что было нужно папе Отто.
Сержант госбезопасности Андреев, возвращавшийся на свой пост после отмены воздушной тревоги, заметил полоску света, пробивавшуюся из-под двери хранилища. «Опять выключить забыл», — с досадой подумал он. Андреев не любил дежурить в спецхране — там было жутковато и все время слышались какие-то шорохи и стуки. Пожилые охранники рассказывали страшные байки о призраках, бродящих в ночи по подвалам Большого дома, но Леха Андреев, парень молодой и закончивший ФЗУ, в эти россказни не верил. Однако, подойдя к двери, он явственно услышал доносившиеся из-за нее голоса.
Если бы сержант был трусом, он бы постарался бесшумно подняться обратно по лестнице и вызвать подкрепление. На свою беду, Леха Андреев трусом не был. Он вытащил из кобуры табельный наган и распахнул дверь спецхранилища.
Он увидел двух красноармейцев и одного штатского, стоявших около шкафа в секции М. Дверцы шкафа были распахнуты. Сидевший на корточках красноармеец перекладывал в свой вещмешок содержимое одного из ящиков, второй красноармеец и штатский смотрели на дверь, в проеме которой стоял он, сержант Андреев.
— А вот и дежурный, — сказал рослый красноармеец с погонами лейтенанта. — Что же вы, товарищ дежурный, оставляете свой пост? За такое и под трибунал пойти недолго.
— Стоять! — крикнул Андреев, наводя на лейтенанта наган. — Руки вверх, не двигаться!
Он прекрасно знал, что никаких посторонних в помещении спецхранилища быть не должно. И даже если он по случайности не погасил в спецхране свет, то уж забыть запереть дверь на замок он не мог ни при каких обстоятельствах.
— Ладно, ладно, — миролюбиво улыбнулся лейтенант, поднимая руки. — Не надо так нервничать, товарищ. У меня есть пропуск, подписанный самим товарищем Ждановым.
Он попятился назад, будто пытаясь спрятаться за спину штатского.
— Я сказал — не двигаться! — рявкнул Андреев, рефлекторно делая шаг вперед. Он перешагнул порог и целился лейтенанту в плечо. — Всем лечь на землю, живо!
Боковым зрением он заметил какое-то движение справа, но среагировать уже не успел. Прятавшийся за дверью Хаген со всей силы ударил его по затылку рукояткой своего «Вальтера».
Наган в руке сержанта дернулся и выстрелил. Пуля ушла вбок и, срикошетив от железного шкафа, оцарапала Раухеру ногу.
Хаген прыгнул сержанту на спину и выбил у него револьвер. Подоспевший Рольф ударом ноги сломал Андрееву шею.
— Расслабились, дурачье, — бросил он. — Один лопоухий солдатик чуть нас всех не положил!
Бруно лихорадочно запихивал в вещмешок содержимое ящика М 58/77. Раухер, закатав штанину, пытался перевязать царапину носовым платком.
— Нет времени, — Рольф схватил его за плечо и подтолкнул к двери. — Уходим, быстро!
Перед тем, как покинуть хранилище, Хаген подтащил мертвого сержанта к стулу и усадил так, что издали его можно было принять за спящего.
Обратный путь занял у группы «Кугель» пятнадцать минут. Коммандос управились бы и быстрее, но их тормозил хромающий Раухер. Царапина, полученная им, была неглубокой, но очень болезненной. Морозов скрипел зубами и сдавленно стонал, вызывая у Рольфа сильное желание свернуть ему шею. К счастью, они не встретили больше ни одного человека — глухие стены подземного хранилища надежно гасили все звуки, и единственный выстрел, который успел сделать сержант Андреев, так и остался не услышанным.
— Представляю, как русские удивятся, — сказал Рольф, когда они вылезли на улицу через заклеенное газетами окно. — Наверняка НКВД еще никто ни разу не грабил.
— Ну, теперь-то ваше задание выполнено? — спросил сквозь зубы Раухер. — Мы можем отправляться назад?
— Терпение, — ответил Рольф. — Время, конечно, не ждет, но лезть в пекло, не подготовившись как следует, неразумно. Нам нужно кое-кого кое о чем предупредить.
Радист штаба 20-й моторизованной дивизии Гельмут Хазе заступил на дежурство в точном соответствии с расписанием, в полночь по местному времени. А спустя три часа его скрутило сильнейшей желудочной коликой.
Хазе и раньше страдал несварением желудка, вызванным простой варварской пищей, которой ему приходилось питаться в Московской Дубровке. Парное молоко, репа, сало — все это не слишком способствовало здоровому пищеварению. Многие знакомые Хазе решали эту проблему, потребляя огромное количество деревенского самогона, но Хазе был убежденным трезвенником.
Приступ был так силен, что радист свалился со стула и принялся кататься по полу, задевая ногами мебель. На шум прибежал дежурный по штабу дивизии, который тут же сориентировался в ситуации и вызвал врача — майора медицинской службы Эрнста Хашке.
Хашке быстро осмотрел больного и уверенно поставил диагноз — острый аппендицит. Хазе перенесли в помещение полевого госпиталя и стали готовить к операции, а его место у приемника занял отдыхавший после своей смены радист разведывательного батальона 20-й дивизии Ганс Граф. Граф был отличным солдатом и опытным радистом, но он, к сожалению, ничего не знал об инструкции, касающейся позывного «Зигфрид возвращается».
Линия фронта к востоку от Ленинграда проходила по излучине Невы. Шлиссельбург был в руках немцев, но небольшой плацдарм на левом берегу реки, получивший название «Невский пятачок», семь месяцев удерживался советскими войсками. «Пятачок» был действительно крайне невелик — два километра в длину и меньше километра вглубь от береговой линии. Но Красная Армия вцепилась в него мертвой хваткой: отсюда планировалось вести наступление для соединения с войсками Волховского фронта и прорыва блокады. Однако силы были слишком неравны, и в конце апреля сорок второго года советские части отступили с левого берега, заняв позиции в районе Невской Дубровки. На господствовавших на левом берегу высотах закрепилась немецкая артиллерия.
Именно этот участок фронта, ставший могилой для двухсот тысяч советских и пятидесяти тысяч немецких солдат, выбрал Отто Скорцени в качестве коридора для возвращения группы «Кугель». Решение могло показаться парадоксальным, но только на первый взгляд. Интенсивность немецкого огня и высокий уровень потерь среди советских частей, удерживающих правый берег Невы, почти автоматически означали низкий уровень контроля со стороны НКВД. Если человека, двигавшегося в направлении Ладоги, проверяли на каждом шагу, то смертников, отправлявшихся в Невскую Дубровку, вряд ли проверяли вообще. Пересечь Неву в этом месте было практически невозможно: немецкая артиллерия немедленно открывала шквальный огонь при каждой попытке установить переправу. Поэтому для всех, кто пытался покинуть город в этом направлении, дорога заканчивалась на правом берегу Невы — дальше начиналась территория смерти.
Трижды передав в эфир позывной «Зигфрид возвращается», Рольф разбил рацию несколькими выстрелами из «Вальтера». Затем обошел особняк, методично поливая бензином шторы и мягкую рухлядь, разбросанную по комнатам.
— Никогда не оставляйте следов, старина, — подмигнул он Раухеру. — Хотя мы и так порядочно наследили, оставив в подвале этого идиота-сержанта.
Он критически оглядел Морозова с ног до головы. Раухер выглядел довольно жалко — перевязанная лодыжка, порванный пиджак, трехдневная щетина, зато во рту неизменная мятая папироса.
— Вам надо будет достать солдатскую форму, — сказал ему Рольф. — И хотя бы какие-то документы.
— У меня есть прекрасные документы, — возразил Морозов. — Я с этими документами жил тут шесть лет.
Рольф улыбнулся, но на этот раз его улыбка показалась Раухеру улыбкой тигра.
— Мы собираемся проникнуть на передовую, — снисходительно объяснил он. — Штатским там не место.
— И где же мы достанем солдатскую форму? — подозрительно спросил Морозов. Ему все больше казалось, что диверсанты воспринимают его как досадную помеху, и что они с удовольствием бросят его на произвол судьбы при первой подвернувшейся возможности. Может быть, отсутствие формы — это только предлог для того, чтобы его здесь оставить?
— Убьем кого-нибудь, — равнодушно пожал плечами Бруно. — Кого-нибудь, похожего на вас.
Раухера передернуло. Он был кабинетным разведчиком и чурался насилия. Когда Рольф на его глазах сломал шею мальчишке-сержанту, его чуть не вывернуло наизнанку. Коммандос, которых он уже не воспринимал как своих спасителей, легко говорили об убийстве, и еще легче убивали. На мгновение у него мелькнула сумасшедшая мысль: убежать, незаметно отстать от группы, исчезнуть в проходных дворах. Возможно, еще вчера он бы так и сделал, но после того, что диверсанты не без его помощи натворили в подвалах Большого дома, оставаться в Ленинграде было бы безумием.
— Надеюсь, мне не нужно будет принимать в этом участия? — спросил он тихо.
Коммандос переглянулись и рассмеялись.
— Нет, — ответил Хаген. — Вам не о чем беспокоиться, если только вы не боитесь носить сапоги мертвеца.
Следующий час был самым длинным в жизни Раухера. Они с флегматичным долговязым Бруно сидели в пропахшем бензином особняке и ждали, когда вернутся Рольф и Хаген. Бруно предложил Раухеру перекинуться в картишки, но разведчик, которого била нервная дрожь, отказался.
Коммандос вернулись, неся с собой завязанную в узел солдатскую форму и документы на имя Варенцова Петра Федотовича, русского, 1904 года рождения. С фотографии глядело на Раухера туповатое лицо лысого невзрачного человечка. «Неужели я похож на этого недоноска?» — подумал Морозов.
— Варенцов, конечно, был не такой упитанный, как вы, — усмехнулся Рольф, — но вряд ли кто-то станет обращать на это внимание. А вот с шевелюрой вам придется проститься.
Он вытащил из кожаного чехла опасную бритву. Раухер отшатнулся.
— Вы же не собираетесь брить меня этим?
Рольф с серьезным видом кивнул. «Он меня зарежет, — в панике подумал Морозов. — Перехватит за горло, как барана, и полоснет бритвой по артерии!»
Он вскочил и отбежал к стене.
— Нет! Я не хочу! Вы мне всю голову изрежете!
Коммандос расхохотались. Рольф, продолжая смеяться, сложил бритву и кивнул Хагену.
— Пожалеем нашего друга. У тебя ведь была с собою машинка?
— Да, — ответил Хаген, проведя ладонью по своему короткому ежику. — В отличие от некоторых, я всегда слежу за своим внешним видом.
— Только побыстрее, — велел Рольф. — Нам нужно успеть добраться до Невской Дубровки до наступления темноты.
Второй раз капитан Шибанов пришел в себя к вечеру. Он понял это по дынному оттенку солнечных лучей, падавших на его койку. Голова болела так, будто он выстоял несколько раундов против Николая Королева[139], будучи связанным по рукам и ногам.
— Какой сегодня день? — прохрипел капитан в пространство.
— Понедельник с утра был, — сказали ему.
— Врача позовите!
— Эй, сестричка! — закричал кто-то. — Капитан врача требует!
На Шибанова дохнуло крахмальной свежестью, и он увидел склонившееся над ним миловидное лицо черноволосой медсестры. К сожалению, это была не Катя.
— Вам нельзя разговаривать! — строго сказала сестра. — Врач осмотрит вас завтра утром, во время обхода.
— Слышь, чернявая, — с усилием проговорил Шибанов. — У меня срочное спецзадание. Мне в управление НКВД надо, на Литейный. А вы меня в госпитале вашем мурыжите…
— Тише, — медсестра приложила палец к губам. — У вас тяжелейшая контузия, вам нельзя двигаться! Сегодня утром вы уже пытались встать, и чем это закончилось? Сейчас я вам укольчик сделаю, и вы заснете. А утром доктору все расскажете.
— Какой, на хрен, укольчик! — рявкнул капитан, приподнимаясь на локтях. Голова отозвалась яркой белой вспышкой боли, но никакого кружения разноцветных пятен больше не было. — Говорят же, мне на Литейный по делу, срочно!
Чьи-то сильные руки уперлись капитану в плечи и уложили его обратно на подушку. Что-то острое кольнуло его в бедро, и сейчас же вверх по позвоночнику прокатилась теплая и мягкая волна, смывшая все мысли и тревоги. «Ну и ладно, — подумал Шибанов, закрывая глаза. — Все равно на день рождения я уже опоздал…»
— Вот ваша Дубровка, — закричал водитель «студебеккера», тормозя около разрушенного прямым попаданием тяжелого артиллерийского снаряда дома. — Километр по тропинке протопаете — и на месте.
Четверо красноармейцев выбрались из кузова. Высокий здоровяк с погонами лейтенанта подошел к кабине и протянул водителю банку тушенки.
— Держи, земляк. Выручил разведку.
Водитель рассмеялся и дал газу. «Студебеккер», пыля по разбитой дороге, умчался в сторону Кузьминки.
— Зачем вы отдали ему консервы? — недовольно проворчал Раухер. — Он бы и так нас довез.
— Лишний груз, — ответил Рольф. — Не переживайте, если все пойдет по плану, сегодня ночью вы будете обжираться сардинами в масле.
Коммандос зашагали по дороге, указанной водителем. Впереди, в малиновом закатном небе, поднимались дымные султаны пожаров.
— Легенда такая, — сказал Рольф, оборачиваясь к Раухеру. — Мы специальный отряд радиоразведки, который должен установить на левом берегу Невы несколько радиомаяков. Необходимое для этого предписание у нас есть. Вы, Петр Федотович, в эту легенду не вписываетесь. Согласно вашим документам, вы боец третьей гаубичной батареи 70-й стрелковой дивизии. Делать на том берегу вам нечего. Поэтому, пока мы будем договариваться с командованием и готовиться к переправе, вы должны сидеть тихо и не высовываться.
— Как же вы меня заберете?
— Переправляться все равно будем ночью. В темноте вам нетрудно будет пробраться в лодку незамеченным. Главное — чтобы вас не обнаружили раньше. Вдруг вам встретятся друзья покойного товарища Варенцова.
— Спрятаться я смогу, — сказал Раухер, подумав. — Но как же мне дать вам знать, где именно я прячусь?
— Вы умеете кричать выпью? — поинтересовался Бруно. Раухер растерянно помотал головой. — Жаль, очень жаль.
— Брось свои шуточки, Бруно, — сказал Рольф. — Этот вопрос решается просто. Мы спрячем нашего друга сами, и ему останется только просидеть в своем укрытии несколько часов.
— Но вы точно вернетесь за мной? — с тревогой спросил Раухер.
Рольф посмотрел на него долгим взглядом.
— Знаете, дружище, если бы мы хотели вас бросить, проще всего было бы оставить вас там, в горящем доме. А теперь не задавайте больше вопросов и молча выполняйте все мои приказы, ясно?
Раухер кивнул. Он вспомнил, как пылал подожженный диверсантами особняк. Там, вместе с расстрелянной Рольфом рацией, сгорели документы на имя Николая Леонидовича Морозова. Дороги назад у него не было.
— Мы сделаем крюк и обойдем поселок с севера, — сказал Рольф. — Переправляться все равно будем ниже по течению.
Уже почти стемнело. Ветерок, дувший со стороны реки, приносил запахи железа и бензиновой гари. Время от времени на западе бухали тяжелые гаубицы и отрывисто лаяли зенитки.
— Тихо сегодня, — заметил Раухер.
Рольф хмыкнул.
— Зигфрид возвращается.
Раухеру нашли укрытие в пустом лодочном сарае, неизвестно каким чудом уцелевшем в километре к северу от Невской Дубровки. Он забился в самый темный угол, накрылся какой-то вонючей рогожкой, а Бруно и Хаген завалили его гнилыми досками и рваными рыболовными сетями. В этом убежище Раухер просидел четыре часа.
Страх понемногу отпускал его. Самое худшее было позади — им удалось выбраться из Ленинграда. Там, в городе, властвовала всемогущая тайная полиция — здесь, на передовой, действовали совсем другие законы, и, хотя они были почти непонятны Раухеру, он нутром чувствовал, что тут безопаснее.
Раухер использовал доставшиеся ему четыре часа вынужденного безделья с толком — он отдирал от себя крепко приросшую шкуру Николая Морозова и пытался привыкнуть к новому образу. Вживаться в роль недалекого русского солдатика не хотелось, но он утешал себя тем, что это ненадолго. Уже к утру он сможет окончательно расслабиться и стать самим собой.
Неторопливо текли минуты. Время от времени с левого берега лениво стреляло тяжелое орудие, и пол, на котором скорчился немецкий разведчик, начинал ходить ходуном.
Затаившись в темноте пропахшего рыбой сарая, Раухер медленно превращался в бойца гаубичного батальона Петра Варенцова.
Рольф вернулся за ним в два часа ночи. Луч его фонарика скользнул по дощатой стене сарая и уперся в бесформенную кучу сетей и деревянных обломков, громоздившуюся в дальнем углу.
— Эй, Петр Федотович, — позвал он негромко. — Вылезайте, пора возвращаться на родину.
У полусгнившего причала темнела большая резиновая лодка, в которой сидели Бруно и Хаген. Бруно протянул Раухеру руку и помог спуститься в лодку. На дне лежали завернутые в бумагу металлические штыри.
— Радиомаяки, — объяснил Хаген. — Когда доплывем до середины реки, сбросим их в воду.
— Настоящие? — спросил Раухер.
Хаген коротко мотнул головой.
— Металлолом.
— Все прошло на удивление гладко, — Рольф спустился в лодку и оттолкнулся веслом от причала. — Оказывается, где-то ниже по течению уже работает одна русская разведгруппа, так что комполка решил, будто мы присланы им в помощь. Лодку нам выдали без звука.
— Надо будет сразу же сообщить нашим, — озабоченно сказал Раухер.
— Ну, вот вы и сообщите, — усмехнулся Рольф. — А нас ждут дела поважнее.
Они отплыли метров на двадцать от берега и Рольф приложил палец к губам.
— А теперь тихо. Если мы будем орать на всю Неву, русские могут заподозрить неладное.
Капрал разведывательного батальона 20-й моторизованной дивизии Вилли Шнайдер по прозвищу Кузнечик лежал в прибрежных кустах и внимательно изучал противоположный берег Невы. Громоздкий прибор ночного видения, крепившийся к его шлему и известный в профессиональных кругах как «стаканы Холста», придавал ему сходство с огромным насекомым с фасеточными глазами. Прозвище Кузнечик Шнайдер получил именно из-за этого прибора.
В окуляры «стаканов» было видно, как от правого берега Невы отделился темный продолговатый предмет. Скорее всего, малая десантная лодка — складные понтоны НЛП были длиннее почти в два раза. Лодка довольно быстро продвигалась на середину реки.
Вилли удивился. После того, как русские отступили с Невского пятачка в конце апреля, они редко предпринимали попытки вернуться на левый берег. Им было прекрасно известно, что немцы наладили на своем берегу превосходную систему слежения, одним из элементов которой являлся наблюдательный пункт капрала Шнайдера. «Может быть, это отвлекающий маневр?» — подумал Кузнечик.
Впрочем, времени на раздумья не было. Шнайдер змеей скользнул в высокой траве к скрытой за бугорком переносной рации. Нацепил эбонитовые наушники и вызвал дежурного радиста штаба 20-й дивизии.
— Эй, Гельмут, — сказал он, — Иваны задумали нанести нам визит. Они переправляются на лодке в квадрате Б-4. Пусть наши корректировщики ими займутся.
— Вас понял, — отозвался радист, — только это не Гельмут, а Ганс. Гельмута режут наши эскулапы в полевом госпитале.
Именно в это время Гельмут Хазе пришел в себя после лошадиной дозы хлороформа и, скрипя зубами от боли в только что зашитом животе, закричал:
— Кто-нибудь, предупредите радиста о возвращении Зигфрида!
Лодка отдалилась уже на двести метров от берега, когда Рольф скомандовал:
— Железо — в воду, только тихо.
Бруно и Хаген принялись вытаскивать завернутые в бумагу металлические пруты и опускать их в воду. Один из прутов все-таки выскользнул у них из рук и с довольно громким плеском упал за борт.
— Тихо, бараньи головы! — выругался Рольф.
Внезапно с левого берега ударил ослепительный луч прожектора. Он пополз по антрацитовым волнам, неумолимо приближаясь к носу лодки. В следующую секунду ночную тишину распорол оглушительный свист и в пятидесяти метрах от лодки взметнулся огромный фонтан воды.
Взмыленный вестовой ворвался в здание штаба 20-й моторизованной дивизии и, прогрохотав сапогами по коридору, распахнул дверь аппаратной.
— Сержант! — крикнул он Гансу Графу. — Вы получали позывной «Зигфрид возвращается»?
Граф медленно повернулся к вестовому. Глаза у него были красные от недосыпания.
— Да, еще утром. Я доложил о нем старшему офицеру связи.
— Немедленно доложите унтер-офицеру Буффу! — скомандовал вестовой. — Это условный сигнал, о котором вас должен был предупредить Гельмут Хазе.
— Есть доложить Буффу, — пожал плечами Граф и потянулся к рации.
В течение нескольких секунд на лодку, в которой плыли коммандос и Раухер, обрушился настоящий огненный ад.
— Это русские? — крикнул Бруно.
— Нет, — заорал в ответ Рольф. — Стреляют с нашего берега!
Прямо по курсу лодки в воде разорвался гаубичный снаряд. Шипящая стена воды подкинула лодку на несколько метров и шутя вышвырнула из нее людей.
— Ныряем! — скомандовал Рольф.
Бруно и Хаген синхронно ушли в глубину. Рольф обернулся к Раухеру и схватил его за руку.
— Нам надо погрузиться метров на десять. Сможете?
— Не знаю! — крикнул разведчик. — Я никогда не пробовал нырять так глубоко!
— Плывите за мной, — скомандовал Рольф. — Постарайтесь набрать побольше воздуха и сильно работайте ногами. Ну, пошли!
Он отпустил Раухера и, перевернувшись, вертикально ушел под воду. Раухер заметил, что вещмешок, в котором находились украденные в Большом доме предметы, по-прежнему был у Рольфа за плечами.
Последовать за Рольфом он не успел. В следующее мгновение над головой у Раухера что-то грохнуло и он ослеп от выжигающей сетчатку белой фосфорной вспышки.
— Группы «север», «юг» и «центр», — торопливо скомандовал унтер-офицер Вальтер Буфф, выслушав сбивчивый доклад радиста, — прекратить огонь по цели в квадрате Б-4. Повторяю — немедленно прекратить огонь по цели в квадрате Б-4.
Рольф, Бруно и Хаген выбрались на крутой левый берег Невы спустя десять минут после окончания обстрела. Их шатало, как моряков после сильного шторма. Бруно склонился над прибрежными кустами, и его вырвало.
— Все целы? — хрипло спросил Рольф.
— Меня, кажется, осколком зацепило, — прыгающим голосом отозвался Хаген. — Где-то под лопаткой.
Рольф подошел к нему и распорол ножом советскую гимнастерку.
— Ерунда, — сказал он, — царапина.
— А где наш смелый друг? — спросил Бруно, оглядываясь.
— Боюсь, он утонул, — Рольф посмотрел на противоположный берег, над которым плясали лучи прожекторов. — Что ж, по крайней мере он отдал свою жизнь не напрасно.
— Руки вверх! — скомандовал чей-то властный голос с нависающего над рекой обрыва. — И без глупостей, вы окружены.
Коммандос послушно подняли руки.
— Приятель, — сказал Рольф, — если бы ты только знал, как я рад слышать настоящую немецкую речь. Можете брать нас в плен, только передайте командующему дивизией, что Зигфрид, наконец, вернулся к своей Кримхильде со свадебными дарами.
В нескольких километрах ниже по течению разведгруппа Второй ударной армии, проводившая рекогносцировку для готовящегося наступления на Синявинские высоты, возвращалась на правый берег Невы.
— Подуспокоились фрицы-то, — заметил старшина Сухоручко, кивая в направлении позиций немецкой артиллерии. — А то как начали лупить, я уж думал, нас засекли.
— Сопли пусть сначала подберут, — хмыкнул сержант Басавридис, три поколения предков которого были черноморскими контрабандистами. — Эй, смотрите, что там в реке плывет?
Темный предмет приближался. Разведчики перестали грести, и вскоре увидели, что течение несет на них обломок понтона, на котором, раскинув руки, лежит человек.
— Надо вытащить, — сказал Сухоручко. — Вдруг он еще живой.
Все посмотрели на командира. Лейтенант Волков едва заметно кивнул.
— Вытаскивайте, только тихо.
Из ушей человека текла кровь, кусок гимнастерки на правом боку был выдран вместе с кожей, а его пальцы намертво вцепились в кусок дерева. Но он был еще жив. Когда Сухоручко и Басавридис все-таки разжали ему пальцы и втащили в лодку, человек открыл глаза и прохрипел:
— Товарищи, я свой, свой…
— Да уж видим, что не немец, — фыркнул Сухоручко. — Откуда ты, братское сердце?
— Семидесятая стрелковая дивизия, — одними губами ответил раненый, — третья гаубичная батарея… рядовой Варенцов…
— Это, наверное, новенький, — сказал Басавридис. — Им на днях пополнение с Вологды прислали. Ты вологодский, что ли? А как в реке оказался?
Раненый прикрыл глаза.
— Вологодский, да, — совсем уже беззвучно проговорил он. — Мы понтон для гаубицы проверяли… вот снарядом меня и шарахнуло… Спасите меня, товарищи…
— Это по ним, наверное, фрицы-то и лупили, — догадался Сухоручко. — Тоже мне, нашли время понтон испытывать.
Раненый застонал и потерял сознание.
— Повезло вологодскому, — усмехнулся лейтенант Волков. — Сегодня в семь на большую землю как раз борт улетает с ранеными. Может, и ему местечко найдется. Недолго же ты, рядовой Варенцов, невский рубеж защищал…
В шесть утра командующий 20-й механизированной дивизией вермахта генерал Эрих Яшке был разбужен ординарцем, доложившем ему о трех взятых в плен офицерах в советской форме, утверждающих, что они выполняют специальное задание главного диверсанта рейха оберштурмбаннфюрера Отто Скорцени.
— Они просили передать вам, что Зигфрид вернулся со свадебными подарками Кримхильде, — добавил ординарец.
— Где они? — рявкнул Яшке.
— Задержанные находятся в комендатуре, — ординарец вытянулся в струну. — Их допрашивает майор Федерер.
— К черту Федерера! Приведите их ко мне и распорядитесь, чтобы накрыли к завтраку стол. Белый хлеб, курица, помидоры — и шнапс. Много шнапса. Парни это заслужили!
Когда ординарец умчался выполнять приказ, Яшке снял трубку и попросил соединить его со штабом группы армий «Север» в Пскове.
— Оберштурмбаннфюрер? — сказал он, услышав на другом конце провода заспанный голос доктора Эрвина Гегеля. — Это генерал Яшке. Кажется, у меня для вас есть хорошие новости.
Ночка выдалась та еще. Я вам, ребята, прямо скажу — если б Николаич вернулся хоть на час позже, Жорка, товарищ Жером то есть, объявил бы ЧП по всей базе, и территорию начали бы прочесывать с собаками. Потому что мы, как ни крути, находились на особом положении, и интересовался нами сам нарком внутренних дел товарищ Берия, и забыть об этом мог только такой чудак-человек как наш Левка. Вы только не думайте, что я на Левку качу бочку: он парень мировой, и голова у него светлая, и душа добрая, порой так даже слишком. Но если уж вожжа ему под хвост ударит — тут он мог плюнуть на все на свете с высокой палубы, и никто ему был не указ. Когда он мне открылся, я даже не стал спрашивать, зачем ему в Москву — и так все ясно. У Катюхи на следующий день было деньрождение, она как-то обмолвилась об этом, ну, а Николаич, конечно, запомнил. Голова у него, ребята, была как Дом Советов. Память — исключительная. Сколько раз я его после занятий подловить пытался — а чего там про устройство рации нам сказали? а чем лечат то-то и то-то? — и он каждый раз отвечал так четко, будто по бумажке читал. И даже если что-то вдруг забывал, то в тетрадку не смотрел, а становился эдак странно, как статуя, подпирал рукой лоб и что-то шептал себе под нос. Я как-то прислушался, он бормочет: «Жером сидел на краешке стула, вертел в руках мел… свет падал косо, освещал половину класса… я смотрел на ветку за окном, и думал о переселении народов…» И вот, представьте, доходит он до этого переселения народов, и что-то в глазах у него такое мелькает, он улыбается и четко на мой вопрос отвечает! Ну, вы подумайте — пять минут назад ничего не знал, а тут вдруг все вспомнил, до мелочей! Эх, мне бы так…
Короче, помог я ему выбраться. Злой, конечно, как черт — вместо того, чтоб кемарить, полночи караулю его у этой дырки. Знал бы, что так выйдет — ни за что про нее не рассказал.
А он довольный стоит, лыбится во все тридцать два зуба! Конфеты свои дурацкие к груди прижимает. Дитё, одно слово, дитё малое.
— Давай, говорю, Николаич, по-быстрому переодевайся в форму, и бегом к Жоре. Ох, чувствую, вставит он тебе фитиль…
А он мне так озабоченно:
— Ты, говорит, Василий, только за цветами да конфетами пригляди, чтоб их никто не увидал раньше времени. Цветы надо в воду поставить, а стебли обрезать снизу, они тогда дольше стоять будут.
Вот же чудак! С него сейчас стружку снимать будут — причем, насколько я знаю Жору, без всякой жалости, — а он о цветах волнуется.
— Ладно, — говорю, — Николаич, не дрейфь, не случится ничего с твоими подарками. Получит их завтра Катерина в лучшем виде.
Он на меня смотрит, как на козу говорящую.
— А ты, — спрашивает, — Василий, откуда знаешь, что это для Кати?
— А что, — говорю, — может, ты это мне приволок? Или капитану? Ну так я сладкое не люблю, а Сашка когда еще вернется — розы-то завянут.
Тут до него что-то начинает доходить, и он как хлопнет меня по плечу!
— Не ошибся, — говорит, — я в тебе, Василий, с тобой и вправду в разведку идти можно!
— Успеется еще, — говорю, — в разведку, ты давай пока думай, чего Жоре сказать.
Переправились на наш берег, я домой пошел — цветы в воду ставить, — а он, значит, к командиру на разнос. И не было его, ребята, без малого час. Я лежу без сна, свет не выключаю, думаю, чем же все это дело кончится.
Потом приходит — лицо серое, губы все искусанные. На меня не смотрит — ладно на меня, на цветы свои тоже не посмотрел, — упал на койку лицом вниз и лежит. Ну, думаю, отпарафинил его товарищ Жером по самое не балуйся. Даже жалко парня.
Но с расспросами не лезу. По себе знаю — лучше в такие минуты помолчать. Встал только, свет погасил — а в комнате уже все равно светло, начало шестого.
Лежал он лежал, а потом и говорит:
— Эх, Василий, какого же я дурака свалял…
Я обратно молчу. Хочет выговориться, так без моих вопросов обойдется.
И точно. Тут Левку как прорвало! Оказывается, Жора-то не просто так рано вернулся, а специально за ним, за Левкой! Капитана-то нашего возили к самому Лаврентий Палычу, и тот поручил ему вывезти из Ленинграда то, что у Левки когда-то при аресте отобрали — птицу серебряную и карту. А Шибанов уперся — без Гумилева, говорит, ничего не получится, нас вместе с ним в Ленинград надо. Нарком ему — шиш тебе, капитан, а не Гумилев, он слишком ценный для страны кадр, чтобы в Ленинград его посылать. Потому что в Ленинграде сейчас хуже, чем на линии фронта. На что ему Шибанов отвечает: воля ваша, товарищ народный комиссар, а только без Гумилева я за успех операции не отвечаю.
Вы, ребята, представьте только — капитанишко какой-то самому наркому в лицо дерзит! Ладно, соглашается удивленный Лаврентий Палыч, если успеете за три часа обернуться за вашим Гумилевым, полетите вместе, только ты, капитан, за него даже не головой отвечаешь, а кое-чем поценнее. После этого Шибанова везут на аэродром, где стоит уже заправленный У-2, а товарищ Жора летит стрелой на базу, чтобы вытащить из постели Левку. Не зная, само собой, что Левка вовсе не в постели, а гуляет где-то по Москве, можно сказать, под носом у Лаврентия Палыча.
Ты только представь, Василий, — Левка мне говорит, — какого я дурака свалял! Ведь я же мог сейчас уже в Ленинграде быть! Ну, ладно, не сейчас, туда, конечно, так просто не попадешь, но завтра к вечеру-то наверняка! А ведь это же мой родной город. Да и Сашку я, получается, подвел. Он же без меня не хотел лететь! Знал, что без меня ему не справиться. А теперь его туда одного отправили — три часа-то давно истекли. Вот скажи мне, Василий, какой из меня боец-разведчик, если я товарища своего так могу подвести?
Тут у меня всякая жалость к нему сразу пропала — ну не люблю я, когда умные люди такую ерунду начинают нести.
— Николаич, — говорю я ему эдак вежливо, — хочешь, я тебе объясню, зачем капитан тебя требовал?
— Потому что я один знаю, как выглядит попугай и карта, — отвечает.
— А то, — говорю, — без тебя он попугая с жирафой спутает. Дурак ты, Николаич. Он не хотел тебя тут с Катькой оставлять, вот и все.
— Ладно тебе, — огрызается Левка, — при чем тут Катька…
— А при том, — говорю. — Он как прикинул, что это командировка не на день и даже не на два — сразу о ней подумал. И о том, что ты здесь будешь с ней все это время. А парень он шебутной, ты же сам знаешь. Вот и решил тебя к себе пристегнуть. Вроде как спокойнее.
Вижу, он уже не так убивается. Значит, проняли его мои слова.
— Ты правда так думаешь? — спрашивает.
— Зуб даю, — отвечаю. — Ты мне лучше скажи, что ты Жорке-то на уши повесил.
И вот тут он меня удивил — без дураков удивил.
— Правду рассказал, — говорит. — Как в Москву ездил, как конфеты эти искал, как с урками дрался. Только про тебя не рассказал — что ты меня прикрывал, и про Анцыферовых.
— Про каких Анцыферовых? — спрашиваю тупо. А сам думаю — ну, про меня ты мог и не рассказывать, Жорка и сам допрет, мужик-то с соображением.
— Знакомые одни, — машет он рукой, — на рынке случайно встретились.
Молчу, не знаю, что на это сказать. А он видит, что у меня рожа кислая стала, и говорит:
— Да ладно, Василий, не переживай. Товарищ Жером меня не очень-то и ругал.
Ага, думаю, чего тут ругать, напишет бумажку, и погонят нас отсюда — Левку обратно в лагерь, меня — в окопы.
— Даже сказал, что ожидал чего-то подобного, но не от меня.
— От меня, что ли?
Пожимает Левка плечами — и такое у него сразу лицо становится растерянное, ну точно как у ребенка несмышленого.
— Он не уточнил. Но по его словам выходит, что плох тот диверсант, который не попробует хоть раз сходить в самоволку, воспользовавшись полученными умениями. И еще, я так понял, дырку эту в заборе не случайно не заделывают.
Тут он меня совсем с толку сбил.
— Так что, говорю, правда не ругал, что ли?
Он смеется эдак невесело.
— Ругал, ругал. Только не за то. За то, что план заранее не продумал. Что документами не обзавелся — на случай, если бы меня милиция остановила. За то, что второго бандита не вырубил… короче, много за что.
Да, думаю, непростой человек этот Жора. Может, и правда обойдется, и не станет он писать бумажку?
Ну, так и вышло. Никто о Левкиной самоволке ничего не узнал. Только на следующий день гонял нас Жорка нещадно, хотя и знал, что мы оба совсем не спали. А может, специально так делал, кто его поймет. На рукопашке метелил Левку, как сидорову козу, да и я от него пару раз таких плюх в голову словил, как никогда раньше. Так что может, и специально. Бегали с полной выкладкой по пятнадцать кэмэ, а после бессонной ночи это удовольствие еще то. Но зато — никаких бумажек и никаких разговоров в особом отделе. По мне так оно и лучше.
К вечеру мы были почти неживые, а у Левки к тому же еще под глазом фингал красовался — это его Жорка коленом приложил. Но зря, что ли, он все эти муки терпел? (я-то зря, честное слово, бабка моя покойница говорила в таких случаях — «в чужом пиру похмелье»). Вымылся, побрился, переоделся в чистое, взял свой букет и конфеты и поперся Катерину поздравлять.
Я лежу на койке, радуюсь, что живой и кости все целы, и только слышу — он в соседнюю дверь — стук-стук. И Катеринин голос — жур-жур-жур. И Левка чего-то там бормочет — быр-быр-быр. И так довольно долго они там журчали и бормотали, я даже засыпать стал.
А потом дверь распахивается, и на пороге Левка, без букета, с фингалом — но счастливый, как австралийский кенгуру. Нет, вы не подумайте, я никогда этих кенгуру не видал, это у нас взводный, Витя Хвастов, которого потом фрицы из шмайсеров покрошили, так любил приговаривать — счастливый, как кенгуру, дохлый, как кенгуру, тупой, как кенгуру… Вот Николаич и был похож на такое кенгуру — счастье у него только что из ушей не брызгало.
— Собирайся, — говорит, — Василий, нас Катерина в гости зовет, деньрождение праздновать.
Она, оказывается, пока нас Жорка и в хвост и в гриву гонял, пошла на кухню и с Зинкой моей договорилась — та ей муки дала, капустки, сковородку выделила, маслица — в общем, все, что нужно, чтобы испечь пироги. Какая Зинка, спрашиваете? А я не рассказывал? Ну, так я о личном не очень люблю. Повариха одна, я к ней с первого дня симпатию почувствовал. Мы с ней встречались тайно, я же не пацан какой, чтобы все свои сердечные дела напоказ выставлять, как эти петухи, Сашка с Николаичем… А продукты, которые она мне совала, я карточным выигрышем объяснял — мол, у повара выигрываю. Знал, что никто проверять не станет, хотя повар тот, Ашот Вазгенович, был мужик до того ушлый, что я с ним не то, что в карты — я бы и в шахматы с ним играть не сел, поостерегся.
Короче, испекла Катерина пирогов и зовет нас чай пить. Ну, приходим мы оба — Левкин букет стоит в трехлитровой банке на окне, и такой он огромный, что пол-окна загораживает. На столе — пироги, а на самом видном месте — коробка с конфетами «Южная ночь». И как-то по всему понятно, что довольна Катерина его подарками, и не просто довольна — а очень! Ну, думаю, капитан госбезопасности, не вовремя ты в командировку упорхнул, и не зря так хотел Николаича с собой забрать. Пока ты там нужные для страны штучки-дрючки добываешь, Катерину у тебя уведут.
Николаич, похоже, ту же думку думает, потому что лицо у него становится совсем уж счастливое, аж до глуповатости. Но только не успевает он свое тактическое преимущество использовать, потому что в эту минуту в дверь вежливо так стучат и на пороге появляется дорогой наш товарищ командир Жора.
И тоже с цветами. Точнее — с одним цветком. Как этот цветок называется, я сказать не могу, но очень красивый. Такой… фиолетово-голубой, что ли. И протягивает он этот цветок Катерине, а потом целует ей ручку.
И Катерина становится цветом как те розы, что ей Николаич подарил. А у Левки все его глупое счастье с лица как тряпкой стирают, и опять он становится похож на кенгуру, только уже дохлого.
— Спасибо, — говорит Катерина тихо, — товарищ Жером. Жаль, мне поставить его некуда.
— Это не беда, — говорю я. — Сейчас чего-нибудь придумаем.
И быстрей-быстрей в нашу комнату, где у меня под кроватью пустая бутыль из-под самогона лежит. Как знал, что пригодится — не выкидывал. Наполняю ее водой, возвращаюсь обратно — там вроде все немножко подуспокоились. Командир вертит в руках коробку конфет, и я понимаю, что не зря Николаич ему всю правду выложил, совсем даже не зря. Потому что соври он тогда хоть что-нибудь, сейчас бы Жора ему учинил допрос с пристрастием, а может, не только ему, но и Катерине.
— Замечательные конфеты, — говорит Жора, наконец. — Я такие ел последний раз лет десять назад.
Катерина смотрит на Левку, как бы спрашивая: что мне делать? А командир смотрит на нее, слегка усмехается и продолжает:
— Все нормально, Катя, не переживайте за Льва Николаевича. Он доложил мне о своих ночных похождениях, так что откуда взялись эти конфеты, я знаю.
Левка, гляжу, сейчас пол взглядом просверлит. Но Жора тему развивать не стал. Положил коробку обратно и пирожок с тарелки взял.
— Кстати, — говорит, — пирожков с капустой я тоже очень давно не пробовал.
Ну, и начали мы пить чай и есть пироги — вкусные, чего уж там. Зинка моя, конечно, не хуже печет, но она все ж таки повариха, а Катерина — медсестра.
— Эх, — говорю, — жаль, капитана с нами нету. Он поесть-то любит.
— Ничего, — отвечает Жора, — если все пройдет нормально, послезавтра капитан Шибанов вернется на базу.
— А долго нам еще учиться, товарищ Жером? — спрашивает Катерина.
— По уму если, то год. Только года этого у нас нет. Боюсь, что и месяца нет.
— Значит, недели две?
— Сроки операции определяю не я, — отвечает командир. — Многое зависит от того, с чем вернется капитан.
Тут Левка начинает что-то про себя бормотать — не по-русски и не по-немецки. Я ни слова не понимаю, но Жорины уроки дают себя знать — даже сейчас могу повторить, что он тогда сказал.
— Aut cum scuto, aut in scuto[140].
— Ну да, — соглашается командир, — лучше бы, конечно, cum. В любом случае, сразу же после возвращения капитана вас ждет тот самый сюрприз, о котором я уже говорил.
…А сюрприз этот, ребята, оказался такой, что до сих пор в страшных снах мне снится. Я много чего повидал на свете: и в атаку ходил без патронов, и в рукопашку один против троих, и в грязи сутками лежал, пока по мне артиллерия фрицевская пристреливалась. Но все это я готов пережить снова, если понадобится. А вот сюрприз, который нам товарищ Жора устроил — не хочу. Один раз попробовал — и хватит с меня.
Было это, как сейчас помню, в пятницу. Шибанов в Ленинграде своем задержался — ожидали его в среду, а он вернулся только в четверг к вечеру. Вернулся злой, так что похоже было — ничего у него не вышло, зря только казенное топливо пожег. Но нам он, понятное дело, не докладывался, пошел к товарищу Жоре и о чем-то они там допоздна разговаривали. А наутро будят нас в половине шестого, ни завтрака, ничего — даже умыться как следует не дали — сажают в грузовик и везут на аэродром. Там уже ждет бомбардировщик ТБ-3 — огромная такая махина, хоть полк на нем перевози. А к нему сзади привязан маленький пузатый самолетик, выкрашенный в желто-зеленые защитные цвета — деревянный, ребята! Деревянный, как табуретка!
Даже У-2, которые фрицы называли «рус фанэр», и то больше похожи на самолет, чем это изделие мебельной промышленности. Стоим, дивимся, а товарищ командир нам показывает — залезайте, мол. Не сомневайтесь, туда, туда. Ну, погрузились. Ранцы с парашютами с собой, это уж как обычно. С какой, спрашиваю, высоты на этот раз прыгать будем?
Прыгать сегодня не будем, отвечает Жора. Отрабатываем новую технику — посадка на планере. Это, говорит он, новейший планер «Рот Фронт», который может садиться в любых условиях — хоть на поле, хоть на лес, хоть на реку. Ваша задача очень проста — уцелеть при посадке. Остальное — забота не ваша, а летчика.
Ну, летчика так летчика. Сидим, прижавшись друг к другу, потому что в новейшем планере «Рот Фронт» довольно тесно. Бомбер, тем временем, начинает разбегаться, нас трясет, как больного падучей, потом вдруг — хлоп, и подкидывает в воздух. И мы летим, но как-то криво, косо, то на одну сторону завалимся, то на другую. В общем, не полет, а сплошное недоразумение. И продолжается это все довольно долго. Катерину, вижу, начинает мутить — она становится зеленой, как подорожник, и начинает шнырять глазами по сторонам — не иначе, ищет какое-нибудь место поукромнее. Николаич сидит белый, как полотно, глаза полуприкрыл и что-то про себя, как обычно, бормочет. Даже капитан и тот с лица сбледнул, виду не подает, но выглядит не браво. Один Жора молодцом — проверяет чего-то по карте, то на компас посмотрит, то в тетрадь свою командирскую — одним словом, делом занят. Про себя не скажу, мне со стороны не видно, только радуюсь про себя, что с утра пожрать нам не дали.
И так проходит, может, полчаса. Потом чувствуем — сильный рывок, будто назад нас пинком отбросило. И вдруг вся тряска прекратилась, и мы летим так плавно, словно из бурного моря в тихую бухту попали. Слышно только, как воздух снаружи свистит.
— Ну, — говорит командир, — первый этап операции прошел успешно. Мы отцепились от буксировщика и находимся сейчас в свободном полете. Нам предстоит пролететь шестьдесят пять километров над территорией условного противника и совершить посадку в равнинно-лесистой местности. Сейчас, я надеюсь, все пройдет гладко, но в условиях реальной, а не учебной операции, по нам могут вести огонь зенитки противника. Если планер будет подбит, мы покинем его с парашютами по отработанной ранее схеме. Вот для чего нужны были прыжки со сверхмалой высоты — мы сейчас летим, почти прижимаясь к земле, и, если нас подобьют, упадем очень быстро.
— Эх, — говорю, — умеете вы подбодрить личный состав, товарищ майор!
— Умения, — отвечает Жора, — тут особенного не нужно. А вот чтобы в живых остаться, когда планер втыкается носом в поле, тут да, кое-какая тренировка требуется.
Я парень не трусливый, кто меня знает, может подтвердить. Но после слов командира даже мне что-то не по себе стало. Хорошо еще, думаю, если снаряд в крыло попадет. Тогда хоть кто-то выпрыгнуть успеет. А ну как прямо в брюхо залепят? Самолетик-то фанерный, его ткни посильнее сапогом — он и развалится.
— Ладно тебе, старшина, — говорит командир, — что-то ты, я вижу, загрустил.
— Не по себе мне в воздухе, — отвечаю, — я больше землю люблю.
— Ну, земля от тебя никуда не денется, — рассудительно говорит Жора. — А планеру нашему ты зря не доверяешь. Эти «Рот Фронты» знаешь, сколько оружия, лекарств и продуктов партизанским отрядам за линией фронта перевезли? И сбить их, если честно, почти невозможно. Они же деревянные, летят низко, радары их не видят. Тем более, что полетим-то мы, скорее всего, ночью, а не днем, как сейчас.
Поболтали мы еще таким манером минут пятнадцать, а потом под потолком лампочка синяя загорелась и сигнал противно так взвыл, как кошка, которой на хвост наступили.
— Приготовились, — говорит командир, — идем на посадку.
И вот тут, ребята, самое страшное-то и началось. Объяснить, что там было страшного, я вам вряд ли смогу. Просто поверьте — было. В окошки эти круглые ничего не видно, но как-то чувствуется, что мы очень близко от земли. И вот-вот о нее ударимся.
А потом мы и правду ударились. Но не о землю, потому что если бы мы на такой скорости врезались даже во вспаханное поле, от «Рот Фронта» нашего одни щепки бы остались. А так нас начало подкидывать, планер пружинил, его кидало из стороны в сторону, в окошках мелькало что-то темное, уши закладывало от оглушительного треска.
— Посадка на лес! — крикнул Жора.
Вот оно, значит, что, думаю. Это деревья трещат, верхушки которых наш планер, как пилой, срезает. А если где-нибудь впереди прогалина? А если какая-нибудь толстая ветка пробьет фанерный пол «Рот Фронта»?
Но виду не подаю, сижу на попе ровно.
На все, думаю, судьба. Подо Ржевом не помер — ну и здесь Господь упасет.
И упас. Проскрипели мы еще по деревьям немного — и остановились. Пилот из кабины своей вылез, зашел к нам.
— Мы, — говорит, — висим на уровне двадцати метров над землей на верхушках сосен. Выбирайтесь через задний люк по одному, для спуска используйте крючья. В хвосте не толпиться, иначе планер потеряет равновесие и может упасть на землю. Все ясно? Тогда начинайте!
Первым, как обычно, Шибанов полез. Только он из планера выбрался, как «Рот Фронт» наш подозрительно накренился и что-то под ним страшно заскрипело. Пилот кричит:
— Один человек в хвост! Быстро!
Ну, моя очередь и так следующая. Пошел к люку. Иду, а пол под ногами качается — туда-сюда, как качели детские. Вытащил из вещмешка крючья и кое-как вылез из планера.
Когда уже на сосне висел, смотрю — «Рот Фронт»-то на соплях держится. Одно крыло вот-вот соскользнет. Кричу им:
— На правый борт перейдите! На правый!
Они, вроде, услышали. Планер качнулся и уперся правым крылом в развилку могучей сосны. Все же поспокойнее.
Ползу вниз, весь уже, конечно, в смоле и иголках. Вижу — за мной пилот вылезает. И только он вылез, планер на левый бок — хрясь! И пилота какой-то хреновиной, подвешенной под фюзеляжем — по башке. Его, конечно, шлем выручил — если бы не шлем, голова бы у него сразу треснула. А так он просто разжал руки и свалился, как кукла тряпичная, на толстую ветку метрах в пяти ниже меня.
Я быстро к нему спустился, смотрю — дышит, хотя и слабо. Глаза закрыты, изо рта кровь идет. Тут мне сверху командир кричит:
— Что смотришь, старшина? Пристегивай его к себе карабином!
И точно, думаю, у меня же на поясе специальные крючки. Присмотрелся, нашел у него такие же. Щелк, щелк — пристегнул его, прижал к себе, как девушку на танцах, и опять спускаюсь. Только на этот раз спускаться мне в два раза тяжелее, и каждую секунду я думаю, что сейчас вот сорвусь и грохнусь оземь — да не один, а с пилотом.
Но обошлось. Добрался до земли и повалился в мох. Капитан мне помог пилота отстегнуть — он вроде глаза открыл, губами шевелит, но как рыба — ничего не слышно.
Я припоминаю, что нам Катерина на занятиях рассказывала, стаскиваю гимнастерку, делаю из нее валик и под голову ему засовываю. Хуже всего, конечно, если он позвоночник сломал, но тогда бы у него ноги вряд ли шевелились, а они подергиваются, как у собаки, которая во сне бежит.
Тут сверху спускается командир. Быстро так, по-деловому, осматривает пилота и, вижу, губы у него сжимаются плотно-плотно. А это верный признак, что дела неважнец. Жора вообще не из тех, которые свои мысли напоказ выставляют, но если к нему долго приглядываться, то можно заметить, что на некоторые вещи он по-особому реагирует. А я приглядывался, тем более, что он сам нас этому и учил — наука эта называется физиогномика.
— Что, — спрашиваю, — все хреново?
— Бывает, — говорит, — и хреновей, но довольно редко. Надо его срочно отсюда эвакуировать и в госпиталь, иначе загнется наш пилот в течение двадцати четырех часов. А у нас четыре часа на все про все, и оставаться здесь мы не можем по условиям поставленной перед нами задачи.
Я смотрю на него и вижу, что он не шутит.
— Задание-то учебное, — говорю. — А мужик спиной всерьез приложился. Может, все-таки в госпиталь его, а задание — потом?
— Не получится, — отвечает. — Бросать его здесь, мы, ясное дело, не будем, но и в госпиталь не потащим.
— С собой, что ли, возьмем? — Шибанов спрашивает.
Тут к нам Николаич присоединился. Он-то по деревьям ловко лазает, что твоя обезьяна. Легкий и цепкий — чего еще надо.
— Значит, так, — говорит командир. — Будь мы нормальной диверсионной группой, у нас было бы два варианта действий. Первый — вызвать помощь по рации, нарушая тем самым режим радиомолчания. Вероятнее всего, за пилотом бы прилетели, но и нас после такой цыганочки с выходом немцы взяли бы за жабры очень быстро. Второй — облегчить раненому страдания и избежать его возможного попадания в плен.
— Это как? — спрашиваю. — Добить его, что ли?
Товарищ Жора смотрит на меня своими черными глазами, и у меня от этого взгляда натурально мороз по коже.
— Не забывайте, старшина, что раненый, возможно, находится в сознании и слышит нас. Так что выбирайте, пожалуйста, выражения.
И тут Николаич, светлая голова, вдруг как ляпнет:
— Но у нас же Катя есть! Может, она не только кровь умеет останавливать?
Командир поворачивается к нему и одобрительно кивает.
— Я не случайно сказал — будь мы нормальной диверсионной группой. Но мы группа необычная. У каждого из вас — ну, кроме Льва Николаевича — есть исключительные особенности. И забывать о них глупо. Старшина, думаете, я просто так приказал вам пристегнуться карабинами к поясу пилота?
Ну, я молчу. Не люблю я обсуждать эту тему. Хотя, если по правде, ребята, которых я на фронте из-под огня выносил, действительно живы оставались.
— Так что ждем Катерину, — подводит итог командир. — А дальше действуем в зависимости от того, сколько времени ей потребуется, чтобы вылечить нашего пилота.
А Катерина, как назло, задерживается. То есть она лезет, конечно, но так медленно, как будто вообще первый раз в жизни на дереве оказалась (так оно, кстати, и было — это уж она мне потом по секрету призналась). И мы ее все ждем, а пилот, как назло, начинает кровью харкать, и кажется, что промедли она еще чуточку, он прямо тут концы и отдаст.
Но вот спустилась, наконец, Катерина, и товарищ Жора ей без всяких предисловий приказывает:
— Сержант Серебрякова, приступайте к выполнению обязанностей. Обследуйте раненого и примите все меры для его скорейшего лечения.
— Есть, — отвечает Катерина, — приступить к выполнению.
Повозилась с пилотом, приподняла ему голову, пульс пощупала, потом исподнее на нем задрала и говорит:
— Переверните его на живот.
Ну, мы с Николаичем осторожно так переворачиваем, а он как начнет криком кричать! Командир ему тут же какую-то тряпочку к носу — раз — и пилот сразу же затихает.
— Хлороформ, — поясняет товарищ Жора.
— У него очень сильный ушиб внутренних органов, — докладывает, между тем, Катерина. — Еще, видимо, трещина в пятом и шестом шейных позвонках. Ну, и сотрясение мозга, но это уже не так серьезно.
— Лечите, — приказывает командир. — И помните — времени у нас нет.
И начинает Катерина свое лечение. Да только не лечение это вовсе, а ворожба какая-то. Одну руку держит у пилота на шее, другой водит над спиной, как будто гладит. И лицо у нее при этом становится такое, как будто ей не двадцать лет, а все сорок.
Шибанов рот открыл, чтобы что-то спросить, но товарищ Жора сразу палец к губам — тишина! И стоим мы вокруг Катерины, смотрим беспомощно, как она над переломанным пилотом колдует, а вокруг тихо-тихо, только сосны в вышине скрипят да дятел вдалеке — тук-тук-тук, тук-тук-тук.
И проходит так десять минут, двадцать. А потом командир по часам своим пальцем щелкает — все, нету больше времени. И Катерину за плечо трогает — заканчивай, мол.
Она поднимается, а ее шатает, как пьяную. И глаза такие, словно она не спала трое суток.
— Все, — говорит, — товарищ Жером, я, что могла, сделала. Теперь все, что ему нужно — это воротник на шею и полный покой. Транспортировать его отсюда пока что крайне нежелательно.
— Жить будет? — спрашивает командир.
— Не только жить, — пытается улыбнуться Катерина, только плохо это у нее получается. — Уже через пару дней вернется в строй. А если бы я еще час с ним поработала — то и раньше.
— Старшина, — говорит мне Жора, — сооруди товарищу пилоту жесткий воротник из подручных средств.
Ну, это дело несложное. Взял ножик, нарезал бересты, в несколько слоев свернул — вот тебе и воротник.
Одели мы это сооружение пилоту нашему на шею. Командир дал ему понюхать какой-то гадости из тюбика — он очнулся.
— Слушайте меня, товарищ летчик, — говорит Жора. — Травмы ваши не опасны, если только вы ходить не будете и головой вертеть. Вот вам фляга с водой, вот сухпай, а вот пистолет с двумя обоймами, чтобы от диких зверей отстреливаться. Хотя никого крупнее ежика в этих лесах, по-моему, не встречается. Лежите, отдыхайте. Часов через шесть-семь мы вас заберем.
— Как не опасны, — цедит пилот сквозь зубы, — если я с такой высоты на спину упал? Вызовите помощь или пристрелите меня здесь к чертовой матери!
— Отставить истерику, — командир ему отвечает. — Приказываю лежать и отдыхать. А если вы через два-три дня не будете снова летать, то можете считать меня лжецом и бесчестным человеком.
Короче, оставили мы пилота под сосной прохлаждаться, подхватили свои вещмешки, да и побежали вслед за Жорой в лес.
— А что, — спрашиваю, — планер-то наш так и останется на деревьях висеть?
— Да, — говорит, — у нас был билет в одну сторону. Обратно по-другому добираться будем.
Пробежались по лесу километров этак десять. Катерина совсем выдохлась — так-то она бегает будь здоров, а тут, видно, у нее все силы на лечение и ушли.
— Привал, — командует, наконец, Жора. Ну, нас дважды просить не надо — повалились в траву, как подрубленные.
Тут он достает из внутреннего кармана запечатанный сургучом пакет и смотрит на часы.
— Сейчас двенадцать ноль-ноль. Согласно полученному мной приказу, в это время я должен вскрыть пакет с подробным изложением нашего учебного задания.
Мы лежим, дышим. Не до задания нам.
А Жора бодрый, как будто не бежал сейчас первым, продираясь через бурелом и перепрыгивая через бочажины. Даже не запыхался ни разу — двужильный мужик.
— Итак, задание. Скрытно проникнуть на территорию охраняемого объекта «Ставка» и обнаружить штаб условного противника. Установить личность главнокомандующего войсками противника и изъять принадлежащий ему предмет. При выполнении задания огневой контакт с противником свести к минимуму, убивать главнокомандующего запрещается. Примечание: предмет представляет собой серебряные часы на цепочке. После выполнения задания группа должна отступить на охраняемый аэродром, расположенный к юго-юго-востоку от объекта «Ставка», захватить один из подготовленных к взлету самолетов и вылететь в точку «В». Примечание: на аэродроме постоянно находятся два заправленных и готовых к взлету транспортных самолета.
Прочитал он нам всю эту лабудень и аккуратно сжег бумажку и пакет на огне зажигалки.
— Все, — спрашивает, — ясно?
— Ну да, — отвечает Шибанов, — ясно, что с такого задания не возвращаются. Если это ставка Адольфа, то нас к ней и близко не подпустят, нашинкуют из пулеметов.
— Ну так надо постараться, чтобы не нашинковали, — отвечает командир. — И вот еще что — поскольку пилота с нами нет, то с возвращением у нас возникают проблемы. Поэтому пути отхода надо продумать заранее.
— А вы что же, — ехидно так Шибанов спрашивает, — самолет разве водить не умеете?
— Я-то умею, — спокойно говорит Жора, — только если и со мной что-нибудь случится, кто вас вывозить будет? Надо было, конечно, еще летному делу вас обучать на всякий пожарный. Но теперь уж поздно.
— Добрая мысля приходит опосля, — соглашается капитан. — Но вообще-то я тоже немножко умею.
— Действительно? — спрашивает товарищ Жора с внезапно возникшим интересом. — В вашем личном деле это не отражено.
— Ну, мало ли что там не отражено. Я У-2 только пилотировал, дядька у меня в сельхозавиации работал, ну и показывал, что да как. А когда подрос, то и за штурвал пускал.
— Замечательно, — говорит командир. — Тогда план оставляем без изменений. Ну, отдышались? Тогда встали и пошли.
Ну, а дальше, ребята, началась такая катавасия, что рассказать о ней связно у меня таланту не хватит. Объект, конечно, был учебный, но солдатиков туда согнали — сотни две, не меньше. Тут нам вся наша учеба и пригодилась — и как через речку незаметно перебираться, и как часовых бесшумно резать, и как под колючей проволокой ужом скользить. Все шло нормально, пока мы в центр пробирались — а была эта база, вроде нашей «Синицы», только очень чистенькая и вся какая-то отутюженная, как солдатская форма в части, где генерала с проверкой ждут. Домики стоят фанерные, на наши непохожи, перед ними цветнички, дорожки, гравием посыпанные, все культурно. Но чем ближе к центру, тем охраны больше. В конце концов, нашли мы этот штаб — а вокруг него оцепление. Не пройти, не проехать. Мы лежим за штакетничком, обмозговываем ситуацию. И тут Николаич — ну светлая же голова, говорю! — шепчет:
— Тут где-то коммуникации должны быть подземные! Может, по ним попробуем?
Товарищ Жора говорит:
— Ну, ищите.
Стали искать. Подобрались к водокачке — рядом с ней два часовых с автоматами. Мы их сняли так быстро, что они даже пикнуть не успели. Тут надо пояснить, что оружие и у нас, и у солдатиков было настоящее, только патроны холостые, но шуметь было ни в коем случае нельзя — сбежится охрана и расстреляет нас, как куропаток. Поэтому мы аккуратно этих часовых спеленали, рты им заклеили и в кирпичный сарай при водокачке оттащили. И тут нам очень повезло, потому что в сарае этом обнаружился люк, и был он входом в те самые коммуникации, о которых Николаич твердил.
Проползли мы по ним, все время с компасом сверяясь, чтобы выйти как раз к оцепленному автоматчиками штабу. Ползли долго, в дерьме извозились, что твои золотари, но это ничего, нет такой грязи, чтобы водой нельзя было отмыть. Вылезли в подвал под штабом, послушали, где сверху голоса бубнят — видно, там совещание. Потом выбили люк, что выходил в соседнюю комнату, и посыпались из подпола, как тараканы.
В штабе человек двадцать было, в основном офицеры, а охраны мало. Мы первым делом, конечно, охрану вырубили — тут капитан отличился, как пошел поршнями своими махать, ну чисто молотилка. Да и товарищ Жора, несмотря на то, что помогать нам он как бы не мог, а только приглядывал, пару человек носом в пол все же уложил.
Рассказывать об этом долго, а на самом деле все это за секунды происходило. Я сам не понял, как очутился в центре комнаты, рядом с креслом, в котором плюгавый такой генерал сидел. Чем он мне так приглянулся — не знаю; может, орденов у него было поболе, чем у прочих, а может, охрана, пока ее Шибанов, как кегли, не расшвыривал, первого его кинулась защищать.
В общем, тычу я ему в висок ствол, а сам лезу в карман его кителя — проверить, не там ли часы. В левый, в правый залез — пусто. Потом за отворот и во внутренний карман — вот они, родимые. Тяжелые такие, круглые, как серебряное яйцо. Я их вытащил, цепочку рванул, руку вверх поднял и кричу:
— Есть! Есть часы! Вот они, часики-то!
Почему мне показалось, что как только я часы эти сцапаю, враги наши оружие тут же побросают — не знаю. С дури, наверное.
Тут мне товарищ Жора тихонько так шепчет:
— Хорошо, старшина, предмет ты добыл, теперь уходить надо.
А как тут уйдешь? На улице шухер, в окна, в двери лезут автоматчики. Офицеры, которые в штабе были, пока мирно лежат на брюхе, как их капитан с Николаичем положили, но начнись стрельба, хорошего от них тоже не жди. В подпол обратно прыгать? Ну так теперь-то они знают, откуда мы появились, пустят газ да передушат, как котят. А бой принимать — силы слишком неравные. Что делать?
И тут до меня медленно, но доходит, что никто ведь в нас не стреляет! И не стреляет потому, что я этого плюгавого генерала до сих пор на мушке держу! А стоит мне руку с пистолетом от виска его отвести, как затишье это немедленно кончится.
Я кричу:
— Катерина, целься в моего генерала, быстро!
Молодец девка, два раза повторять не просит. Тут же свою винтовку ему в пузо наставила.
— Так, — говорю, — товарищи солдаты, сейчас мы отсюда свалим вежливо, а вы нас пропустите. Потому что иначе от главнокомандующего вашего только рожки да ножки останутся. А если вы без глупостей обойдетесь, то вернем мы его вам в целости и сохранности, зуб даю.
И пошли мы. Сначала капитан с двумя пистолетами, за ним я с генералом, за мной Катерина с винтовкой, в генерала через плечо мое нацеленной, а за ней Николаич с автоматом. Ну, и следом товарищ Жора, который вроде как не при делах, но выглядит очень довольным.
Вышли из штаба, вокруг — толпа. Я кричу:
— Расступись, товарищи, дорогу главнокомандующему!
Расступились. Только у выхода с площади какой-то резкий лейтенант на меня все-таки прыгнул, но Сашка его почти не глядя из обоих стволов снял.
Добрались до аэродрома. Там трофейные «Юнкерсы» стоят. Мы сразу к тому, вокруг которого охраны больше.
— Экипаж где? — ору. — Где экипаж, курицыны дети?
Ждем минут десять. Потом появляются двое — пилот и бортмеханик. Шибанов их сразу на прицел берет.
— Заводи, — говорю, — шарманку. Покатаемся.
Аэродром, между тем, окружают со всех сторон. Подкатывает пара танкеток, на деревья, смотрю, солдаты с винтовками карабкаются. Ну, думаю, сейчас тут будет жарко.
Хватаю я этого плюгавого и высовываю в люк.
— Так, — говорю, — если в течение пяти минут танкетки и снайперы не уберутся, с товарищем генералом неприятность случится. Все ясно?
Может, они ждали, что я перед взлетом его из самолета выкину, но зря. Когда экипаж двигатели раскочегарил, и винты заревели, я плюгавого обратно в салон втянул и люк захлопнул.
— Извините, — говорю, — товарищ генерал, за такое обращение, но очень нам желательно отсюда живыми убраться.
Он смотрит на меня злыми глазками.
— Какой, — говорит, — я к чертям свинячьим тебе генерал! Я Марк Подрабинек, заслуженный артист Конотопского драматического театра! Трагик, между прочим. Гамлета играл! И угораздило же меня родиться похожим на этого поца Гитлера. Теперь таскают по всяким учениям, недели не проходит, чтоб какой-нибудь ухарь-сержант вроде тебя по шее не насовал!
Мне, конечно, смешно, но я сдерживаюсь, вида не подаю.
— Я, — говорю, — не сержант, а старшина. Если чего не так — прошу прощения.
В общем, взлетели мы. У них там вокруг аэродрома зенитки были понатыканы — но по нам никто стрелять, конечно, не посмел. Два самолета в воздух только поднялись и вслед за нами пошли.
Тут товарищ Жора говорит Катерине:
— Доставайте рацию, вызывайте авиаподдержку. Идем в квадрат Р-17.
— А как же режим радиомолчания? — Катерина спрашивает.
Он хохочет.
— Какое уж тут радиомолчание, когда вы самого Гитлера в заложники взяли! Всего мог от вас ожидать, но такого!
Короче, вызвала Катерина подкрепление. И у самого леса, где мы пилота нашего оставили, встретили нас три ястребка. Боя, понятное дело, никакого не было, те самолеты, что за нами шли, крыльями покачали и повернули назад.
Сели мы на картофельном поле, около леса, капитан с товарищем Жорой за пилотом отправились, а мы с Николаичем, Катериной и актером-трагиком Подрабинеком стали костерок жечь и картошку выпекать — целый день на голодный желудок бегали, проголодались.
Через час они вернулись, причем пилот на своих двоих шел, хотя Шибанов с Жорой его и поддерживали. Подошли они к нам, пилот вдруг Катерину к себе прижал да как расцелует в обе щеки.
— Рассказали мне, сестренка, что если б не ты, лежать бы мне парализованному. Я теперь твой должник навеки.
Катерина в краску. Шибанов говорит:
— Ладно девчонку смущать, садись ешь вон давай.
Не нравится ему, когда кто-то к Катерине лезет, пусть даже и с благодарностями. Эх, думаю, капитан, это ж ты еще про цветочки не знаешь…
Сидим, едим. Так хорошо — будто побывал в самом пекле, и оттуда вернулся. Сейчас бы, конечно, водочки граммов сто — еще лучше было бы.
— Слышь, земляк, — спрашиваю я пилота, — у тебя авиационного спирта случайно на борту не заныкано?
И тихо так вроде спрашиваю, но у Жоры ушки на макушке.
— Отставить спирт, — говорит. — Операция завершена, и завершена успешно, но у меня есть целый ряд замечаний к личному составу.
Мы молчим, ждем, чего дальше будет.
— Назначенный мной старший группы, капитан Шибанов, вел себя безынициативно, командиром и руководителем операции себя не проявил.
— Позвольте, — вспыхивает Шибанов, — я не был готов к тому, чтобы взять на себя такую ответственность. Вы же сообщили о том, что не будете командовать, за несколько минут до начала операции!
— В реальных условиях меня могли бы просто убить, — отвечает Жора, и голос у него лязгает, как железо. — И вы, как старший по званию, обязаны были принять на себя командование группой, вне зависимости от того, готовились вы к этому или нет. А вы вели себя так, словно все время ожидали от меня подсказки.
Потом поворачивается и смотрит на Николаича.
— Несколько лучше проявил себя товарищ Гумилев. Он был достаточно инициативен, изобретателен, его идея с подземными коммуникациями во многом помогла выполнить задание. Однако и у него были серьезные недочеты. Вы, товарищ Гумилев, чаще всего действовали индивидуально, без оглядки на товарищей. В некоторых ситуациях это могло стоить жизни и вам, и вашим друзьям. Вам следует обратить особое внимание на отработку взаимодействия в группе.
Левка, гляжу, потупился, сидит, ковыряет палочкой землю.
— Вы, товарищ сержант, — говорит Жора Катерине, — отлично выполнили задание. К вам у меня претензий никаких нет.
Ну, думаю, сейчас меня песочить начнут.
Но ошибся я.
Потому что командир поворачивается к пилоту и чеканит:
— А вас, лейтенант, я бы отдал под трибунал. И ваше счастье, что это был учебный вылет. Потому что в боевых условиях ваше стремление пофорсить могло бы стоить жизни всей группе и сорвать выполнение важнейшего государственного задания.
Пилот, гляжу, делается белый, как снег.
— Почему это — пофорсить? — спрашивает он, а голос у него дрожит. — Место для посадки я выбирал, руководствуясь…
— Руководствуясь личными предпочтениями, — перебивает его командир. — Мне хорошо известно, что вы участвовали в испытаниях планеров А-7 и Г-11 и несколько раз сажали их на лес. Но здесь неподалеку поле, которое можно было использовать для посадки, не рискуя ни планером, ни десантниками. А вы…
— Виноват, — говорит пилот деревянным голосом, — товарищ майор, больше не повторится.
— Ну, а вы, товарищ старшина, проявили себя молодцом, — улыбается мне командир. — Идея с заложником была блестящей. Не говоря уже о том, что предмет добыли именно вы.
Мне, конечно, такие слова слышать приятно. Будь я девчонкой, наверное, покраснел бы. А так только улыбнулся чуть-чуть и говорю:
— Служу Советскому Союзу, товарищ майор.
И в этот торжественный момент в наш серьезный мужской разговор влезает заслуженный артист Конотопского драмтеатра Марк Подрабинек:
— Я, конечно, дико извиняюсь, но можно мне получить обратно свои часы? Это, между прочим, наследство от дедушки, Хаима Лазаревича, который получил их в подарок от самого одесского генерал-губернатора…
Капитан Шибанов вернулся из Ленинграда в отвратительном настроении.
Контузия его оказалась действительно тяжелой, и из госпиталя он смог выбраться — угрожая медицинскому начальству всеми возможными карами — только утром в среду. Его все еще пошатывало и временами мутило, хорошо хоть исчезли мельтешащие перед глазами разноцветные пятна.
Добравшись, наконец, до Большого дома, он выяснил, что его там не очень-то и ждут. Возможно, дело было в том, что сержант-мотоциклист, которого он отпустил искать убежище во время бомбежки, обратно так и не вернулся — словил случайный осколок. Прямо в его гибели Шибанова, разумеется, не винили, но смотрели довольно косо.
Затем выяснилось, что майор Веретенников, которому было поручено оказывать всяческое содействие московскому гостю, в срочном порядке убыл на очень секретный объект, и вернется не раньше пятницы.
Рассвирепевший Шибанов, размахивая подписанной наркомом внутренних дел бумагой, вытащил из кресла какого-то лысого подполковника и заставил сопроводить его в архив. По мере приближения к архиву лысина подполковника поменяла цвет с оливкового на багровый и покрылась жемчужными каплями пота. Еще у него обнаружилась одышка и астма. Не дожидаясь, пока подполковника хватит удар, Шибанов прислонил его к стене и внятно потребовал объяснений.
Подполковник промямлил что-то о небывалом ЧП, загадочным образом связанным с целью визита Шибанова в Ленинград. Из архива пропало личное дело Льва Гумилева, а сержант госбезопасности, дежуривший в спецхранилище в ночь с понедельника на вторник, был найден на посту мертвым. Из-за этого, по словам подполковника, все начальство ленинградского управления НКВД уже третий день стояло на ушах.
Шибанов похолодел от страшного предчувствия. Он обшарил архив и действительно не нашел там никаких следов дела Льва Гумилева. Дело исчезло вместе с указаниями на то, где хранились изъятые у Гумилева предметы.
Затем капитан в сопровождении двух опытных сыскарей спустился в спецхранилище и принялся прочесывать его ящик за ящиком. Хранилище было огромным и обыскать его целиком вряд ли удалось бы за месяц. Но тут Шибанову неожиданно повезло. Кто-то из сыскарей вспомнил, что все вещдоки, попавшие в хранилище после тридцать седьмого года, хранились в шкафах с литерами «Л», «М» и «Н». Поскольку Гумилева арестовали в тридцать восьмом году, круг поиска сужался в несколько раз. К тому же в хранилище имелись подробные описи, занимавшие два десятка толстенных гроссбухов.
Ни в одном из шкафов, отмеченных этими литерами, изъятых у Гумилева предметов, однако, обнаружить не удалось. Шибанов перетряс все ящики и заставил сыскарей сверить находившиеся там вещдоки с описями. Здесь его ждал очередной удар: согласно записям в гроссбухах, предмет из серебристого металла, изображавший птицу, и карта с неизвестным шифром должны были находиться в ящике с маркировкой М 58/77. Капитан бросился проверять ящик и обнаружил, что он пуст.
Ситуация складывалась аховая: личное дело Гумилева и обнаруженные им в Туркестане предметы исчезли, единственный человек, который мог что-то знать об обстоятельствах их исчезновения, был мертв. Шибанов не без труда выяснил, кто из следователей вел дело о гибели сержанта Андреева и пробился к нему в кабинет. Поначалу следователь, рослый здоровяк с погонами майора, наотрез отказывался сообщать ему какую-либо информацию и едва ли не хамил Шибанову в лицо. В конце концов капитан потерял терпение и прямо из кабинета следователя позвонил порученцу Берия Саркисову.
Следующие пятнадцать минут Шибанов злорадно наблюдал, как майор становится меньше ростом и уже в плечах. Отборный мат Саркисова было слышно даже на лестнице.
К тому моменту, когда порученец Берия израсходовал большую часть своего богатого запаса обсценных выражений, следователь был уже полностью укрощен и готов к сотрудничеству. Дрожа от перенесенного потрясения, он рассказал Шибанову, что сержанту Андрееву, скорее всего, сломали шейные позвонки профессионально нанесенным ударом из арсенала боевого самбо, и что убийство совершено, вероятно, теми же злоумышленниками, которые проникли в здание управления со стороны улицы Каляева, вырезав стекло в окне первого этажа.
— Интересно тут у вас, — проговорил капитан, представив себе крадущихся по коридорам Большого дома злоумышленников. — И что, часто к вам этак по-свойски воры залезают?
— Клянусь! — рыдающим голосом закричал майор, зачем-то прижимая к груди телефонную трубку. — Первый раз за пятнадцать лет! Никто! Никогда! Даже подумать не мог! Чтобы! Покуситься!
— Следы хоть какие-нибудь остались? — спросил Шибанов, уже догадываясь, что ответит ему следователь.
— Нет! Все чисто! Только в хранилище пулю нашли от нагана и пятна крови. А так они даже стекло, которое вырезали, тряпочкой протерли!
«Профессионалы работали», — подумал Шибанов. Он поднялся и с легким сожалением взглянул на следователя.
— Колыма тебе светит, майор, — сказал он и вышел.
Тем же вечером Шибанов вылетел в Москву. Когда У-2 пролетал над позициями немцев в районе Луги, по нему открыла огонь зенитная батарея. Капитан с интересом обнаружил, что совершенно не испытывает страха.
«А может, ну его к черту, — подумал он, — пусть лучше собьют… Меньше позора будет».
Но то ли ему везло, то ли судьба хранила его, как бычка, предназначенного на заклание. У-2 благополучно миновал немецкие огневые рубежи и спустя три часа сел на одном из подмосковных аэродромов.
Выйдя из самолета, капитан крепко задумался. В Ленинград его посылал лично Лаврентий Павлович Берия, и докладываться он должен был именно ему. Но что-то подсказывало Шибанову, что если он примчится к наркому с информацией о пропавших из спецхранилища ленинградского НКВД предметах, то из кабинета Берия он может отправиться не на базу «Синица», а прямиком в Лефортово. С одной стороны, он, Шибанов, вроде бы ни в чем и не виноват, а с другой — кража была совершена именно в то время, когда он валялся в беспамятстве на больничной койке. Для подозрительного наркома этого может оказаться достаточно, чтобы подвергнуть незадачливого эмиссара допросу с пристрастием.
В Лефортово капитану не хотелось. И он решил пойти ва-банк: прежде, чем предстать перед наркомом, доложить о ЧП в Большом доме своему непосредственному начальнику, Виктору Абакумову.
Было начало третьего ночи. Абакумов, скорее всего, еще сидел в своем кабинете на площади Дзержинского, но туда Шибанову хода не было: слишком много внимательных глаз могли заметить, что он навестил шефа раньше, чем Лаврентия Павловича. Поэтому капитан поехал к Абакумову домой, в Телеграфный переулок.
Окна большой пятикомнатной квартиры комиссара госбезопасности были темны. Шибанов прислонился к стене дома напротив и приготовился к долгому ожиданию.
Ждать, ему, впрочем, пришлось не больше часа. Черный «ЗИС» со шторками на окнах бесшумно подкатил к подъезду Абакумова в четыре часа утра. Шофер выскочил и распахнул перед Абакумовым дверцу.
— Поезжай домой, Степа, — распорядился комиссар госбезопасности. — Завтра заедешь за мной в двенадцать ноль-ноль.
Гулко хлопнула дверь подъезда. Когда «ЗИС» завернул за угол, Шибанов сорвался с места и стремительной тенью пересек переулок.
Абакумов поднимался по лестнице медленно, усталой походкой человека, заканчивающего долгий и трудный день. Услышав, что кто-то вбежал за ним в подъезд, он тут же обернулся и сунул руку в карман плаща.
— Товарищ комиссар госбезопасности, — торопливо проговорил капитан, — это я, Шибанов.
— Что ты тут делаешь? — спросил Абакумов, не вынимая руку из кармана. Капитан понял, что одно неверное слово или движение — и он может получить пулю.
Шеф не видел его уже три недели — с того самого момента, как по личному распоряжению Берия Шибанова отправили на базу «Синица». За эти три недели с капитаном могли сделать все что угодно — перевербовать, запугать, обколоть наркотиками или просто убедить в том, что его начальник — враг народа.
— У меня для вас очень важная информация, — сказал Шибанов, глядя на шефа снизу вверх. — Никто не должен знать, что я с вами встречался. Поэтому я позволил себе прийти к вам домой. Если об этом узнает товарищ нарком, мне крышка.
Абакумов засопел и вытащил руку из кармана.
— Поднимешься? — спросил он будничным тоном. — Или так и будем на лестнице стоять?
В огромной квартире было пусто — жена и сын Абакумова летом жили на даче. Комиссар госбезопасности жестом пригласил капитана в кухню, открыл холодильник, достал оттуда початую бутылку водки и глиняную тарелку с солеными огурцами.
— Выпьешь?
— Я же не пью, товарищ комиссар госбезопасности.
— Пьяниц не люблю, трезвенников опасаюсь, — проворчал Абакумов, наливая себе полстакана водки. — Не я сказал, а сам товарищ Горький. Ну, и что там у тебя стряслось, капитан?
Он выпил водку залпом и вкусно захрустел огурцом.
— В воскресенье по личному распоряжению наркома внутренних дел я был направлен в Ленинград, — начал Шибанов, но шеф перебил его.
— Это ты мне можешь не рассказывать. Все, что связано с операцией «Вундеркинд», я курирую лично.
«А я думал, нас товарищ Берия курирует», — подумал Шибанов. Вслух он сказал:
— В Ленинграде ЧП, товарищ комиссар госбезопасности. Из хранилища ленинградского управления НКВД похищены предметы, изъятые у Льва Гумилева летом тридцать восьмого года.
Абакумов посмотрел на него тяжелым взглядом. Глаза у него были красные от недосыпания.
— Что-то я не понял, капитан, — сказал он медленно. — Что значит — похищены?
Шибанов коротко и четко доложил ему все, что узнал в Ленинграде. С каждой минутой Абакумов мрачнел все больше.
— Ты понимаешь, что это значит? — спросил он.
— Думаю, да. Противник провел на нашей территории наглую операцию. Работали наверняка профессионалы, диверсанты высокого класса.
Абакумов плеснул себе еще водки, выпил, скрипнул зубами.
— А ты отдаешь себе отчет, капитан, какие в этой игре теперь ставки? — спросил он хриплым голосом. — И сколько сил пришлось затратить немцам, чтобы вытащить эти цацки из блокадного города?
Некоторое время шеф сидел, глядя в одну точку. На его сильном лице играли желваки.
— Они знают про Гумилева, — сказал он, наконец. — Возможно, они знают о том, что мы ищем орла. Из этого следует два вывода. Ну-ка, капитан, скажи мне, какие.
Шибанов потер сломанный нос.
— Во-первых, не исключена утечка информации, — сказал он. — Где-то у нас завелась крыса.
Абакумов кивнул.
— Правильно. А во-вторых?
— Будем отменять операцию?
Комиссар госбезопасности внимательно посмотрел на него.
— Ты головой-то сильно ударился? — заботливо спросил он.
— Врачи говорят — сильно, — пожал плечами Шибанов.
— Оно и видно! — рявкнул Абакумов, хлопнув по столу ладонью. — Операцию надо проводить в кратчайшие сроки! Немедленно! Потому что если мы не вернем орла в ближайшие дни, мы не доберемся до него уже никогда! Понял, капитан?
Шибанов вскочил и вытянулся по стойке «смирно».
— Так точно, товарищ комиссар госбезопасности.
— Ты должен был сразу ехать к наркому, — буркнул Абакумов. — Почему поехал ко мне?
— В тюрьму неохота, — честно ответил Шибанов.
— Брось, никто бы тебя в Лефортово отправлять не стал. Но сделал ты правильно. Тебе, кстати, повезло — Лаврентий сейчас у Хозяина, на Ближней даче. Вернется не раньше одиннадцати. Ты к этому времени должен уже час сидеть у него в приемной, понял?
Абакумов с сожалением убрал ополовиненную бутылку обратно в холодильник.
— Я сейчас тут помозгую, как лучше все это повернуть, а утром поеду в контору. Прикрою тебя от Лаврентия. Давай, капитан, двигай. И поспи хотя бы минуток двести, а то у тебя рожа — краше в гроб кладут.
Выйдя на улицу, Шибанов глубоко вдохнул прохладный утренний воздух. Напряжение, владевшее им последние несколько часов, постепенно отпускало свою стальную хватку.
«Почему шеф сказал «если мы не вернем орла»? — неожиданно подумал капитан. — Он оговорился или… проговорился?»
Абакумов наблюдал в окно, как капитан идет к стрелке Телеграфного и Потаповского переулков. Дойдя до перекрестка, Шибанов покрутил головой и вдруг, развернувшись на носках, нанес несколько пушечных ударов невидимому противнику. «Молодой еще, — хмыкнул про себя комиссар госбезопасности. — Детство в заднице играет… боксер хренов…»
Он прошел в комнату и несколько раз крутанул диск рогатого черного телефона.
— Максим Александрович? — сказал он в трубку. — Это Абакумов. Прости, что разбудил. Тут у меня новости. Нет, нехорошие. Лучше ты ко мне. Жду.
Абакумов оказался прав: выслушав рапорт Шибанова о происшествии в Ленинграде, Берия потемнел лицом и пробормотал про себя какое-то грузинское ругательство, но кричать на капитана не стал, а велел ему немедленно возвращаться на базу С-212 и доложить об изменившейся ситуации командиру группы. Когда Шибанов вышел, нарком вызвал к себе своего заместителя Богдана Кобулова, человека, которому доверял почти как себе. Кобулов, огромный, толстый армянин, был начисто лишен каких бы то ни было сантиментов; Берия знал, что во время работы на Кавказе Богдан сам пытал подследственных, вырывая им ногти.
— Поедешь в Ленинград, — велел Берия. — Тамошние чекисты крепко проштрафились, надо их наказать.
— Есть, товарищ народный комиссар внутренних дел, — прогудел Кобулов. — Накажем так, что никому мало не покажется.
— Это не все, — перебил его Берия. — Возможно, там поработала немецкая разведка. И если это так, то мне нужны улики. Настоящие, а не вырванные с мясом, ясно?
…Капитан Шибанов не любил проигрывать. А еще он очень не любил, когда его, как нашкодившего щенка, тычут носом в лужу — да еще на глазах у девушки, которая ему небезразлична.
Когда Жером перед всей группой отругал его за безынициативность, Шибанов едва сдержался, чтобы не полезть в бутылку. Голова у него трещала, как пустой орех, зажатый железными щипцами. После мягкой посадки на лес полученная в Ленинграде контузия снова дала о себе знать, и капитану приходилось тратить массу усилий, чтобы просто не грохнуться в обморок. Какая уж тут инициатива! Но Жерому, похоже, было на это наплевать. А может быть, он специально выделывался, чтобы опозорить капитана перед Катериной?
Шибанов чувствовал, что пока он загорал в ленинградской командировке, на базе происходили какие-то важные события. Во всяком случае, в поведении Катерины угадывалась какая-то отстраненность, которой он не чувствовал раньше. Неужели все-таки Левка, гад, подсуетился, думал капитан, поглядывая искоса на сержанта медслужбы. А что, вполне вероятно. Все-таки пять дней форы у него были.
Когда группа вернулась на базу, капитан улучил момент и шепнул Кате:
— Выходи через полчаса после отбоя на террасу, поговорить надо.
— Если не засну, — Катя улыбнулась, но Шибанову ее улыбка не понравилась. — Устала я сегодня безумно…
Капитан тоже чувствовал звенящую усталость в мышцах, но спать ему не хотелось совершенно. Он лежал в темноте, считая секунды. Шестьдесят секунд, шестьсот, тысяча восемьсот… Ему показалось, что дверь соседней комнаты едва заметно скрипнула.
«Вышла все-таки», — подумал Шибанов и пружинисто поднялся со своей койки.
— Далеко собрался? — сонным голосом спросил Теркин.
— Прогуляюсь, — бросил капитан. Он влез ногами в сандалии и вышел из комнаты. Странно, но на террасе никого не было.
— Катя, — шепотом позвал он. Тишина. Шибанов прошелся по террасе, зачем-то заглянул за перила. Никого. Капитан подумал, потом подошел к двери Катиной комнаты и тихонько постучал.
— Кать, это я, Саша.
Дверь оказалась не заперта. Шибанов усмехнулся и осторожно надавил на нее. «Скромница, — подумал он. — Заманивает!»
— Катя! — позвал он снова. В комнате было очень тихо. Капитан замер, прислушиваясь. Его специально натаскивали на распознавание засад: он умел улавливать почти неслышимое дыхание, легкий скрип половиц, шорох штор, за которыми мог прятаться враг. Сейчас он не слышал ничего.
— Ай-яй-яй, — сказал Шибанов. — Как не стыдно, Катерина, большая девочка, а до сих пор в прятки играешь!
Он шагнул через порог и замер. Слух, обоняние, интуиция — все говорило ему о том, что в комнате никого нет. Но куда же в таком случае делась Катя?
Капитан достал из кармана зажигалку и крутанул колесико. Слабый желтый огонек осветил по-спартански обставленную комнату, стол с кипой тетрадок на нем, аккуратно застеленную кровать… «Она что, еще не ложилась?» — озадаченно подумал Шибанов.
Он вдруг почувствовал себя неудобно. Вторгся в комнату к девушке, невежливо, как хрестоматийный незваный гость… А что, если Катя сейчас вернется и застанет его с глупейшим видом рассматривающим ее койку? Нет, нужно скорее уходить, решил капитан и повернулся к двери.
Поворачиваясь, он краем глаза увидел какой-то темный силуэт, заслонявший половину окна. Щелкнул зажигалкой еще раз — в трехлитровой банке на подоконнике стоял огромный букет роскошных бархатных роз.
— Ах вот как, — одними губами проговорил капитан. Он подошел к окну и провел пальцами по стеблям цветов. Укололся о шип и беззвучно выругался.
«Что ж, Катерина батьковна, — подумал Шибанов, — значит, пока я в Ленинграде контуженый валялся, вас тут цветочками заваливали… Понимаю».
Ему очень хотелось схватить букет и выкинуть его в окно, но он сдержался. Все-таки он находился не у себя в комнате, и сюда его никто не звал.
Шибанов погасил зажигалку и на цыпочках вышел из Катиной комнаты. Постоял немного на террасе, пытаясь успокоиться. Прохладный ветерок с реки ласкал его разгоряченный лоб.
«Прежде всего надо выяснить, кто это сделал, — сказал себе капитан. — Скорее всего, Левка, поступок вполне в его духе… Но надо удостовериться».
Он вернулся в свою комнату, подошел к кровати Гумилева и довольно бесцеремонно пнул ее ногой. Кровать неожиданно легко сдвинулась с места — никакого Гумилева на ней не было.
— Ты чего шумишь, капитан? — недовольно спросил Теркин. — Неужели не спится?
— Где Николаич? — спросил Шибанов, перешагивая через кровать Гумилева и подходя вплотную к койке Теркина. — Где наш враг народа, я тебя спрашиваю?
Теркин приподнялся на локтях и посмотрел на капитана.
— А я что, знаю, что ли? Может, отлить пошел. Я вообще-то спал, пока ты тут бузить не начал.
— Отлить? — с нехорошей интонацией переспросил Шибанов. — А цветы Катьке кто подарил?
— Какие цветы?
— Розы, курицу твою наизнанку! — Шибанов схватил Теркина за плечи, тряхнул. — У нее розы на окне стоят, огромный букет! Что, не видел?
Теркин перехватил его руку.
— Слышь, капитан, — сказал он спокойно, — ты бы охолонул маленько. А то тебя колотит, точно трактор перегретый. Розы Катерине на деньрождение ее подарили, и подарок это, можно сказать, коллективный. А на Николаича ты бочки не кати, он такой же враг народа, как мы с тобой.
Шибанов почувствовал, что рот его наполнился теплой соленой кровью — видно, в гневе он прикусил себе язык.
— Спелись, да? — спросил он, сплевывая кровь на пол. — Спелись тут все? Ну, посмотрим, как он у меня запоет.
Круто развернулся и, хлопнув дверью, вышел из комнаты.
Гумилева он искал почти час. За это время капитан успел передумать всякое. Сначала ему мерещилось, что Лев и Катя гуляют где-то над ночной рекой, держась за руки и шепча друг другу разные глупости. Потом, пройдясь по всем пригодным для романтических прогулок тропинкам, решил, что они отправились на противоположный берег, где им никто не смог бы помешать. Шибанов бросился искать лодку — и нашел ее привязанной к деревянным мосткам, около которых Гумилев обычно купался по утрам. Оставался последний вариант — Лев и Катя могли уединиться в каком-нибудь из учебных помещений. Капитан толкнулся в класс, где группа проходила радиодело — там было заперто. Заглянул в медицинский класс — и не обнаружил никого, кроме резинового Гоши.
— Ну, не на стрельбище же они, в конце концов! — сказал себе Шибанов.
Но на всякий случай отправился и туда. Уже подходя к стрельбищу, он понял, что на этот раз не ошибся — оттуда доносились какие-то странные звуки, тяжелое, прерывистое дыхание и приглушенные возгласы. Капитан, каменея лицом, преодолел последние двадцать метров, отделявших его от стрельбища, и замер, пораженный открывшейся ему картиной.
На пустынной, залитой лунным светом площадке стрельбища, метался человек. Он бегал зигзагами, переставлял ноги перекрестным шагом, падал, перекатывался, вскакивал, выбрасывая вперед согнутые ноги — в общем, делал все, чему учил их Жером, только без пистолетов. Иногда, впрочем, он направлял в сторону мишеней указательные пальцы сцепленных между собой рук и громко говорил «пуф-пуф». В другое время это зрелище только посмешило бы Шибанова, но сейчас он был зол и не расположен к веселью.
— Эй, — окликнул он Гумилева, — эй, ты, царь зверей!
Гумилев оглянулся. Лицо его приобрело растерянно-глуповатое выражение.
— А, Саша, — проговорил он неуверенно. — А я вот тут… тренируюсь.
— Это я вижу, — презрительно сказал Шибанов. Он подошел к Гумилеву и остановился в нескольких шагах перед ним, раскачиваясь с пятки на носок. — Стрелок-ганфайтер…
— У меня пока не очень хорошо получается, — Лев словно оправдывался, — поэтому я иногда занимаюсь по ночам. Ты только Жерому не рассказывай, хорошо?
— Вот что, царь зверей, — сказал капитан, беря его за пуговицу гимнастерки. — Я тебя насчет Катерины предупреждал? Я тебе говорил к ней не лезть?
Выражение лица Гумилева мгновенно изменилось — будто бы прежнее было маской, которую ее владелец отбросил за ненадобностью.
— При чем здесь Катя? — холодно спросил он.
— А при том, — гаркнул Шибанов, наступая на Гумилева. — Я тебе ясно сказал: не трогай ее! А ты ей тут розы носил, пока меня не было? Пока я попугая твоего несчастного искал!
— Нашел?
— Что? — капитан на мгновение запнулся. — Не твое дело, что я нашел, а что нет. Твое дело было — от Катьки подальше держаться. Не смог удержаться — ну, извини тогда…
Он открытой ладонью ударил Гумилева по лицу. Удар был не сильный, но обидный — вроде хлесткой пощечины. К тому же капитан попал Льву по кончику носа, и на гимнастерку Гумилева брызнула кровь.
Шибанов ожидал, что Лев бросится в драку, и был готов свалить его двумя точными ударами. Но Гумилев, напротив, отступил на шаг и выставил вперед пустые ладони.
— Я не буду с тобой драться, — сказал он хрипло. — Ты тяжелее меня на сорок килограммов, и ты лучше боксируешь.
Капитан удивленно поднял брови.
— Это надо понимать так, что ты все понял и просишь прощения?
— Casse-toi, minable, — почему-то по-французски отозвался Гумилев. — Этого ты не дождешься. Я вызываю тебя на дуэль.
Шибанову показалось, что он ослышался.
— Что-что? — переспросил он. — На дуэль?
Гумилев вытер с лица кровь и кивнул.
— Да. Американская дуэль, на двух пистолетах. Как нам рассказывал Жером.
— Ты что, больной? — капитан участливо посмотрел на Гумилева. — На каких, на хрен, пистолетах? Хочешь разобраться по-мужски — давай драться. Не хочешь — вали отсюда, но к Катерине больше не подходи.
— Трус, — сплюнул Лев. — Я так и знал, что ты соскочишь…
— Ты мне свои блатные штучки брось, — сказал Шибанов. — Соскочишь — не соскочишь… Где ты сейчас пистолеты возьмешь — это первый вопрос. Они все в оружейке под замком. И как я потом буду все это Жерому объяснять — это вопрос номер два.
— Почему ты решил, что объяснять будешь ты? — прищурился Гумилев. — Да в общем-то какая разница — все равно ты струсил.
Капитан взбеленился.
— Потому что объяснять будет тот, кто останется в живых. А у тебя шансов нету, салага!
— Ну вот и давай проверим! А оружейка, замок — это все разговоры в пользу бедных. Или тебя не учили вскрывать замки?
— Думаешь, взял меня на слабо? — криво усмехнулся Шибанов. — А ты понимаешь, что с нами сделает начальство, когда узнает про твою дурацкую затею? Я сейчас даже не Жерома в виду имею…
— Я же говорил, что ты трус, — повторил Лев упрямо. — Какая разница, чего ты боишься — пули или выволочки от начальства. Хотя выволочки даже как-то унизительнее…
— Поговори у меня еще, умник, — с угрозой сказал Шибанов. — Тебе хорошо — дальше Магадана все равно не пошлют. А с меня погоны снимут и в штрафбат отправят.
При этих словах он вспомнил закадычного приятеля Лешу Бричкина, вызвавшего на дуэль своего командира. Воспоминание это его расстроило: выходило, что он, Шибанов, сейчас ведет себя как Лешин комполка, трус и мерзавец.
— Что ж, — пожал плечами Гумилев. — Дело твое. Но я оставляю за собой право рассказать Кате о том, как ты струсил принять мой вызов.
Капитан одним прыжком преодолел разделявшее их расстояние и схватил соперника за грудки.
— Только посмей, вошь лагерная!
Гумилев улыбнулся ему в лицо. Кровь тоненькой струйкой стекала из его разбитого носа.
— Вот ты и заговорил на своем языке, гражданин начальник.
Шибанов отбросил его в сторону.
— Ладно! Ищешь смерти — я тебя отговаривать не стану. Пошли за пистолетами.
Солдатика, стоявшего на посту у оружейки, сняли беззвучно и чисто — пригодились уроки Жерома. Парень даже не успел понять, что происходит, а очнулся уже связанным по рукам и ногам и с кляпом во рту.
— Под трибунал пойдем, — прошипел Шибанов Гумилеву, — нападение на часового — это тебе не у Пронькиных плюшки тырить…
Лев презрительно усмехнулся — видимо, считал, что на фоне предстоящей дуэли беспокоиться о столь мелком правонарушении глупо.
— ТТ, «Маузеры» или «Наганы»? — спросил он, не оборачиваясь.
— Предоставляешь мне право выбора оружия? — хмыкнул Шибанов. — Очень благородно с твоей стороны. Что ж, если дуэль у нас американская, то стреляться будем из револьверов.
Гумилев протянул ему пару «Наганов».
— Проверь, — сухо сказал он.
Шибанов крутанул барабаны, пощелкал спусковым крючком.
— Все в порядке.
— Держи, — Лев высыпал ему в ладонь горсть патронов. — Заряжай.
— Слушай, что это ты вдруг раскомандовался?
Гумилев сноровисто загонял патроны в барабаны своих револьверов. На Шибанова он даже не посмотрел.
— Ты когда-нибудь дрался на дуэли, капитан?
— А что? Можно подумать, ты у нас профессиональный бретер!
— Я дрался на трех дуэлях. И все три выиграл.
— Ого! — насмешливо протянул Шибанов. — И все они были на револьверах?
— Последняя была на топорах, — спокойно ответил Лев. — В Медвежьегорске, в лагере. Мы там валили лес, поэтому и оружие выбрали соответствующее. Расстояние — пятнадцать шагов. У каждого по два топора, заточенных так, что ими можно было бриться. Бросали по очереди, и по условиям дуэли, следовало стоять неподвижно. Ты бы смог сыграть в такую игру, капитан?
— И что ты сделал со своим противником? — недоверчиво спросил Шибанов. — Убил?
— Нет, — сказал Гумилев. — Он проиграл, потому что испугался и дернулся.
Пока они готовили револьверы, луна успела юркнуть за чернильную тучу. На расстоянии вытянутой руки человеческий силуэт размывался, превращаясь в сгусток мрака.
— Предлагаю стреляться на двадцати шагах, — сказал Лев. — Иначе только всех перебудим, а вопрос наш так и не решим.
Он сказал это так, что у Шибанова по спине пополз холодок. «А ведь он запросто может меня убить, — подумал капитан. — Повезет дураку — и привет, Александр Сергеевич! Вон Дантесу как подфартило на Черной речке!»
— Тридцать шагов, — сказал он решительно. — Это в два раза ближе, чем до мишеней, а в них мы оба с двух рук стрелять навострились.
— Не в темноте, — возразил Гумилев. — Ну, хорошо, пусть будет тридцать.
Они переговаривались так, будто между ними и не было никакой ссоры — спокойно и буднично. Словно Шибанов не бил Гумилева по лицу полчаса назад и не обзывал его лагерной вошью.
— Что ж, — сказал капитан, когда все приготовления были, наконец, сделаны. — «Пистолетов пара, две пули — больше ничего — вдруг разрешат судьбу его!»
— Теперь — самое сложное, — сказал Гумилев, пропустив мимо ушей классическую цитату. — Секундантов у нас нет. Можно стрелять так, как делали это ганфайтеры на Диком Западе — кто первый выхватит револьверы, но в темноте это не самый лучший вариант. Предлагаю воткнуть в землю спичку и зажечь. Когда она догорит, начнем стрелять.
— Нет, — покачал головой Шибанов. — Спичка должна быть ровно посередине, но она десять раз догорит, прежде чем ты вернешься на свою позицию. Пусть это будет не спичка, а палка, обмотанная тканью.
— Хорошо, — согласился Лев. — Но с места после того, как догорит огонь, сходить нельзя.
Капитан оторвал полоску от своей рубашки и намотал на сухую ветку. Поднес к ткани огонек своей зажигалки.
— Теперь воткни ее в землю и возвращайся на позицию, — велел Гумилев. Он стоял у своего рубежа, скрестив руки на груди. Оба «Нагана» висели в расстегнутых кобурах у него на поясе.
Шибанов хотел ответить колкостью, но сдержался. Какой смысл упражняться в остроумии, если сейчас заговорят пули? На всякий случай он подпалил тряпку с другого конца.
— Стрелять начинаем, когда огонь погаснет, — зачем-то повторил Гумилев.
Капитан быстрой рысью вернулся на свою позицию. Палка горела, но как-то неохотно. Ее мерцающий свет отбрасывал на утоптанную землю стрельбища странные тени.
«Буду стрелять ему по ногам, — решил Шибанов. — Убивать не стану. Главное, чтобы он в меня случайно не попал…»
Ему вдруг стало очень страшно — куда страшнее, чем когда по его самолету лупили немецкие зенитки.
«А ведь Левка же мой товарищ, — подумал капитан. — Мы вместе должны были секретное задание выполнять… Его вон шеф из лагеря специально вытащил… а я ему сейчас пулю в ногу всажу, и все, операция «Вундеркинд» медным тазом накроется… ну, а если не я ему, а он мне, результат будет тот же…»
— Эй, гусар, — крикнул он Льву, — предлагаю решить дело миром. Если хотите, могу даже принести вам свои извинения!
Гумилев не ответил. Огонек догорал, и его фигура теряла четкие очертания, оплывала, превращалась в тень.
— Ну и черт с тобой, потом же сам жалеть будешь! — сплюнул Шибанов. Он чувствовал нестерпимый зуд в кончиках пальцев — так им хотелось поскорее ощутить тепло деревянных щечек рукояти револьверов. Взгляд его метался от угасающего огонька к расплывающейся тени противника. Как понять, когда огонь потухнет окончательно? А если ему примерещится, что он уже потух, а в действительности он еще будет тлеть?
— Приготовились, — мертвым голосом скомандовал Гумилев. — Через несколько секунд он погаснет.
Огонек мигнул последний раз и на стрельбище воцарилась полная темнота. Руки Шибанова метнулись к револьверам. И в это мгновение темноту рассек луч сильного армейского фонаря.
— Оружие на землю! — гаркнул чей-то голос. — Оба!
Капитан замер. Он узнал этот голос. Но ему еще никогда не приходилось слышать, чтобы в нем звенела такая ярость.
— Я сказал — оружие на землю! — повторил Жером, вставая между дуэлянтами. Гумилев нехотя выполнил приказ — оба «Нагана» уже были у него в руках. — Капитан, к вам это тоже относится!
«Вот и все, — подумал Шибанов, — теперь-то уж точно мне одна дорога — в штрафбат…»
Он аккуратно положил револьверы на землю и отошел в сторону.
— Вы оба, — сказал Жером лязгающим голосом, — хуже, чем саботажники. Вас надо судить по законам военного времени. И будьте уверены, на этот раз я вас покрывать не стану.
Он собрал револьверы и проверил, заряжены ли они.
— Что с часовым? — спросил Жером.
Шибанов засопел.
— Да что с ним сделается? Сидит себе в оружейке связанный…
— Пойдете под трибунал, — сказал командир. — Оба.
Он повернулся и зашагал к оружейке.
— Откуда он узнал? — шепотом спросил Гумилев. — Мы вроде не шумели…
Капитан поразмыслил.
— Васька заложил, больше некому. Он знал, что я тебя искать пошел, вот и решил командиру стукануть. Чудило деревенское…
— Сам ты больно городской, — сказала темнота голосом Теркина. — Если бы я Жору не предупредил, один из вас тут бы уже мертвым валялся. А может, и оба. Петухи вы гамбургские…
— Ну, сейчас я до тебя доберусь! — рявкнул Шибанов, бросаясь на звук.
Гумилев схватил его за руку.
— Не надо, капитан. Теркин все правильно сделал.
— Дураки вы оба, — сказал Василий. — Родина вас кормила, поила, обучала всяким премудростям. Как с парашютом прыгать, как бомбы мастерить, как с двух рук стрелять. Не для того же, чтоб вы друг в друга потом палить начали!
Он присел на корточки и принялся скручивать «козью ножку».
— Эх, — сказал он с тоской, — какая команда была! Как мы Гитлера в заложники брали — ведь любо-дорого глядеть было! Все испортили, поганцы…
— Ладно, старшина, — Шибанов от досады закусил губу, — не трави душу, и так тошно…
— И главное — было бы из-за чего! — не обращая на него внимания, продолжал Теркин. — А то — из-за бабы…
— Василий, — не вытерпел Гумилев, — не лезь не в свое дело, пожалуйста!
— Ладно, — пожал плечами Теркин. — Не полезу. Но тогда и ты туда не лезь, Николаич.
— Не понял, — медленно проговорил Лев. — Ты что это имеешь в виду?
— Да то, — Теркин затянулся козьей ножкой. В свежем предутреннем воздухе разлилась крепкая махорочная вонь. — Я, когда понял, что вы смертоубийством заняться решили, сразу к Жорке тыркнулся. Ну, он мне открыл — правда, не сразу. Стоит на пороге, в дом, конечно, не пускает. Но я так через плечо ему гляжу и вижу, в постели у него — Катерина, простыней прикрывается…
— Врешь, старшина! — Шибанов рванулся к Теркину, но тот даже не сделал попытки отстраниться. — Не может быть, чтобы у него!..
— Не веришь? — Теркин поднял взгляд и посмотрел на капитана снизу вверх. — Ну, сходи сам да в окошко ему и загляни. Только побыстрее, пока Жора не вернулся.
Из Шибанова будто выпустили воздух. Из груди его вырвался хриплый полу-крик, полу-стон, колени подогнулись и капитан опустился на землю рядом с Теркиным.
— А ведь я тебя чуть было не убил, капитан, — негромко сказал Гумилев. — Представляешь, какая бы вышла незадача.
— Сука, — сказал Шибанов, сжимая кулаки. — Курва. Убью стерву…
— Остынь, капитан, — Теркин положил руку ему на плечо. — Она тебе чего-нибудь обещала? Может, в верности до гроба клялась? Ну, так что ж ты на нее вызверился?
— Все вокруг умные, — горько сказал капитан, сбрасывая его руку. — Один Александр Сергеевич Шибанов получается кругом дурак. Ну и поделом ему, дураку. Штрафбат так штрафбат.
Он поднялся и, шатаясь, как вылезший из берлоги медведь, побрел куда-то в темноту.
— Я, пожалуй, тоже пойду, Николаич, — сказал через несколько минут Теркин. — Мне все-таки немножко покемарить желательно. Ты как, посидишь еще?
— Да, — глухо ответил Гумилев. — Посижу. Ты иди, Василий. И это… спасибо тебе.
— Нема за что. Зря я тебе раньше не сказал… у меня подозрения уже несколько дней как имелись. Хотя… это Сашке надо было говорить, а он все равно в Ленинграде торчал.
Теркин ушел. Гумилев некоторое время сидел на траве, тупо глядя на косо торчавшую из земли обгоревшую палочку. Потом встал и, неслышно ступая, направился к дому, где жил Жером.
Оперативные документы: директива № 45 от 23 июля 1942[141]
Фюрер и верховный главнокомандующий вооруженными силами
Штаб верховного главнокомандования
Штаб оперативного руководства вермахта
Оперативный отдел
551288/42 Ставка фюрера, 23.7.1942 г.
Совершенно секретно
Только для командования
Передавать только через офицера
О продолжении операции "Брауншвейг"
I. В ходе кампании продолжительностью немногим более трех недель поставленные мною перед южным крылом Восточного фронта дальние цели в основном достигнуты. Лишь незначительным силам вражеских армий под командованием Тимошенко удалось избежать окружения и переправиться на южный берег р. Дон. Следует считаться с возможностью их укрепления войсками из района Кавказа.
Сосредоточение еще одной вражеской группировки происходит в районе Сталинграда, который противник, предположительно, будет упорно оборонять.
II. Цели дальнейших операций.
А. Сухопутные войска.
1. Ближайшая задача группы армий "А" — окружить и уничтожить в районе южнее и юго-восточнее Ростова вражеские силы, ушедшие за р. Дон.
Для выполнения этой задачи с плацдармов, которые следует создать в районе Константиновская — Цымлянская, ввести в бой сильные моторизованные соединения в общем направлении на юго-запад примерно на Тихорецк; пехотным, егерским и горнострелковым дивизиям форсировать р. Дон в районе Ростова.
Наряду с тем остается в силе задача авангардными частями перерезать железнодорожную линию Тихорецк — Сталинград.
Два танковых соединения группы армий "А" (в том числе 24-ю танковую дивизию) для продолжения операций в юго-восточном направлении подчинить группе армий "Б".
Пехотную дивизию "Великая Германия" следует оставить в качестве резерва ОКХ и не продвигать ее далее участка р. Маныч. Подготовить ее отправку на запад.
2. После уничтожения группировки противника южнее р. Дон важнейшая задача группы армий "А" — овладеть всем восточным побережьем Черного моря, тем самым выведя из строя черноморские порты и Черноморский флот противника.
С этой целью, как только станет эффективным продвижение главных сил группы армий "А", переправить через Керченский пролив предназначенные для того части 11-й армии (румынский горнострелковый корпус), чтобы затем пробиваться на юго-восток вдоль шоссе, идущего по Черноморскому побережью.
Силами другой группировки, в которой следует сосредоточить все остальные егерские и горнострелковые дивизии, овладеть переправой через р. Кубань и гористым районом Майкоп — Армавир.
Эта боевая группа, подлежащая усилению своевременно подброшенными высокогорными частями, в ходе своего дальнейшего продвижения к западной части Кавказа и через последнюю должна использовать все доступные горные проходы и таким образом во взаимодействии с силами 11-й армии захватить Черноморское побережье.
3. Одновременно боевой группе, которую следует сформировать в основном из моторизованных соединений, выделив фланговые прикрытия с востока, овладеть районом Грозного и частью сил перерезать Военно-Осетинскую и Военно-Грузинскую дороги, прилагая максимум усилий для захвата перевалов. Вслед за тем наступлением вдоль побережья Каспийского моря захватить Баку.
Группа армий может рассчитывать в дальнейшем на усиление ее итальянским альпийским корпусом. Эти операции группы армий "А" получают кодовое наименование "Эдельвейс".
Степень секретности: сов. секретно.
4. Группа армий "Б" имеет своей задачей, согласно имеющемуся приказу, наряду с созданием линии обороны по р. Дон ударом на Сталинград разгромить формируемую там группировку противника, захватить сам город и блокировать сухопутный перешеек между р. Дон и р. Волга.
Вслед за тем направить моторизованные соединения вдоль р. Волга с задачей продвинуться до Астрахани и также перерезать там главное русло р. Волга.
Эти операции группы армий "Б" получают кодовое наименование "Серая цапля".
Степень секретности: сов. секретно.
Танки шли на восток.
Они катились по бескрайней степи серо-зеленой волной. Земля дрожала под их траками. Ревели моторы. Воздух был синим и горьким от дизельных выхлопов.
С высоты птичьего полета танки были похожи на стадо стальных зверей, вырвавшихся из загона. Степные орлы тревожно кружили в небе, пытаясь понять, что происходит там, внизу, в клубящейся сизой дымке. Орлы никогда не видели таких странных и страшных зверей.
За танками двигались грузовики, автомобили, мотоциклы — точь-в-точь мелкое зверье, которое питается объедками на пиру крупных хищников. Позади, глотая бензиновую гарь, маршировала пехота — ровные колонны серых солдат, выбивавших сапогами пыль из выжженной солнцем земли.
Группа армий «Б» под командованием генерал-полковника Максимилиана фон Вейхса начала наступление на Сталинград[142].
Только безумец решился бы встать на пути у стальной лавины. Достаточно было взглянуть на нее сверху, чтобы понять — нет и не может быть такой силы, которая способна противостоять удару исполинского бронированного кулака.
Степные травы ложились и умирали под лязгающими гусеницами танков.
Но шли дни, и движение стальной армады замедлилось. А потом одна ее часть повернула на юг, а вторая, постепенно теряя темп, продолжала продвигаться к Волге.
Здесь были собраны отборные механизированные дивизии бывшей группы армий «Центр», которая решением фюрера была разделена на две части. На острие удара находилась 6-я армия Фридриха фон Паулюса. Высокий, подтянутый, аккуратный, никогда не снимавший перчаток Фридрих фон Паулюс был не боевым полководцем, а классическим штабным стратегом. За всю свою карьеру он мог похвастаться разве что командованием моторизованным батальоном. Он был в восторге, когда Гитлер отдал ему 6-ю армию, но с самого начала допустил несколько важнейших тактических ошибок.
Паулюс свято верил в полководческий гений фюрера. Если фюрер считал, что наступление на Кавказ важнее, чем взятие Сталинграда, Паулюс ни на секунду не мог позволить себе усомниться в его словах. Гитлер велел Паулюсу взять Сталинград к концу июля, но при этом отдал основные запасы горючего группе армий «А», двигавшейся на Кавказ. Паулюс не посмел возразить, и когда горючее закончилось, его армия остановилась посреди степи.
В ставку фюрера «Вервольф» под Винницей полетели отчаянные депеши. Паулюс просил у фюрера горючего — как можно больше горючего. В двухстах километрах к востоку стояли у Калача 1-я танковая и 62-я армии русских, защищавшие первый рубеж обороны Сталинграда, а он не мог добраться даже до них.
Гитлер согласился неохотно: горючее было нужно не только Паулюсу, а румынские скважины давали не так много нефти, чтобы ее хватало всему вермахту. Он отругал Паулюса за плохую логистику, но распорядился прислать ему дизельного топлива для тяжелых танков и авиационного бензина для легких.
Как ни странно, в организационной структуре вермахта отсутствовала специальная служба, обеспечивавшая армию горючим. Этим занималась служба главного квартирмейстера, который по совместительству являлся начальником военно-промышленного штаба. Поскольку у военно-промышленного штаба было много других забот, накладки с горючим происходили в вермахте постоянно.
Воевать в Европе было легко и приятно — танки мчались по ровным шоссе, останавливаясь на гражданских бензоколонках. Но в украинских степях не было ни шоссе, ни бензоколонок. Горючее приходилось подвозить к месту дислокации танковых соединений на грузовиках, и эти растягивающиеся на много километров конвои были лакомой целью для советских истребителей.
Победа идет по следам танков, гордо провозгласил когда-то Гудериан. Но еще один гений танковой войны, Эрвин Роммель, однажды записал в своем дневнике — «Самые храбрые солдаты не могут ничего сделать без оружия, оружие — ничто без боеприпасов, но в условиях мобильной войны ни оружие, ни боеприпасы не имеют большой ценности до тех пор, пока нет транспортных средств с достаточным количеством бензина для двигателей».
В самом конце июля, когда, по первоначальному плану Гитлера, армия Паулюса должна была уже взять Сталинград, большой конвой с горючим выдвинулся из Молдавии к Волге. В составе каравана были не только грузовики, забитые бочками с топливом, но и специальные автомобили-цистерны, которые могли ехать только по бетонке и застревали на бездорожье. Маршрут конвоя проходил в пятидесяти километрах южнее Винницы.
Здесь, под Винницей, конвой сделал короткую остановку — к нему присоединилась танковая рота, которую Гитлер высылал на подмогу застрявшему в приволжских степях Паулюсу. По пути рота должна была охранять конвой от возможных атак русских. Впереди каравана шли пять легких танков-разведчиков. Еще четыре танка двигались параллельно. В арьергарде, на расстоянии километра, следовал взвод средних танков «Панцеркампфваген-IV». Одним из танков, носившим неофициальное имя «Милая Берта», командовал унтер-офицер Ганс Майер, недавний выпускник военного училища в Кельне.
Командир экипажа «Pz-Kpfw-IV» Ганс Майер вылез на броню, стащил с вспотевшей головы шлем и с удовольствием затянулся папиросой.
Стояла тихая украинская ночь. Крупные звезды перемигивались в темно-фиолетовом небе. Легкий ветерок приносил из степи дурманящие запахи. Спрятавшись под купами плакучих ив, весело журчал невидимый ручеек.
Майеру нравилось на Украине. Здесь пекли чудесный хлеб, здесь в огородах росли крупные сладкие помидоры, а ласковые украинские женщины гнали отличный самогон и готовили превосходное розовое сало. За те два месяца, что он провел на Украине, Майер ни разу не столкнулся с теми ужасами Восточного фронта, о которых рассказывали ветераны, побывавшие прошлой зимой у стен Москвы. Унтер-офицер был оптимистом и надеялся, что так будет продолжаться и впредь.
С грохотом открылся люк отделения управления. Оттуда выбрался вечно недовольный механик-водитель Гельмут Йост.
— Трансмиссия барахлит, — пожаловался он. — Я же поручал этому старому лодырю Шульце проверить, как машина ведет себя на повороте, а он наверняка ничего не сделал.
— Почему же сам не проверил? — лениво поинтересовался Майер.
— Можно подумать, у меня есть время на сложные расчеты! — возмутился Йост. — Тогда бы мы не выехали из Винницы до завтрашнего утра.
— Я ничего такого не заметил, — сказал Майер. — Наверняка это тебе показалось. Слушай, Гельмут, я уверен, что с трансмиссией все нормально. Давай лучше организуем привал. Скажи ребятам, чтобы доставали жратву и разводили костер. А я пока прогуляюсь к реке.
— В одиночестве? — нахмурился Йост. — Это небезопасно, командир.
Ганс усмехнулся и выкинул окурок в траву.
— Мы в самом сердце наших новых восточных владений, Гельмут. Русские армии отброшены к Волге, а местные жители готовы целовать нам руки за то, что мы освободили их от тирании Сталина. Самая большая опасность, которая нам тут грозит — это обожраться жареной свининой.
— А партизаны? — Йост постучал по броне костяшками пальцев. — Я разговаривал с парнями из зондеркоманды, они считают, что каждый третий мужчина в этих краях так или иначе связан с подпольем.
— Партизаны прячутся в лесах, мой дорогой Гельмут, — Майер соскочил с брони на землю и сделал несколько приседаний, разминая затекшие мышцы. — Где ты видел здесь лес? Может быть, это? — он указал на заросли плакучих ив. — И сколько там укроется партизан? Человек пять?
Он демонстративно расстегнул кобуру своего «Люгера» и похлопал ладонью по рукоятке.
— И все-таки, — стоял на своем Йост, — я не стал бы идти туда в одиночку. Вы — командир, и не забывайте, что вы несете ответственность за весь экипаж «Милой Берты».
За то недолгое время, что Майер провел в рядах Панцерваффе, он успел сделать вывод, что спорить со стариной Йостом почти бесполезно.
— Ладно, — махнул он рукой, — можешь составить мне компанию. Хотя, видит Бог, я хотел всего лишь спокойно отлить в кустах да посмотреть в одиночестве на звезды.
— Тогда подождите минутку, — озабоченно проговорил механик-водитель, — я предупрежу Дитмара и Людвига, чтобы они начинали готовить ужин.
— Отличное местечко, — сказал Майер, когда они с Йостом подошли к берегу ручья. Ручей прорыл себе довольно глубокое русло, и танкисты стояли на краю невысокого обрыва. — Когда закончится война, куплю здесь большой участок земли, построю дом и заживу, как барон.
— Мой знакомый из штаба говорил, что ветеранам Восточного фронта будут давать землю бесплатно, — возразил Йост. — А в придачу еще и пару десятков местных жителей, чтобы не горбатиться на этой земле самому. Вроде бы существует подробный план заселения восточных земель, и он сам его видел.
Майер молчал, зачарованный глубиной ночного украинского неба.
— А земля-то здесь жирная, — продолжал беседовать сам с собой Йост, — сама так и просится, чтобы ее как следует обработали да засеяли. Какую пшеницу можно будет здесь растить! Знаете, командир, я, наверное, открою после войны мастерскую по ремонту тракторов и комбайнов — сдается мне, что это будет самое доходное здесь занятие.
— Мастерскую? — рассеяно переспросил Майер. — А, ну да, конечно… А я, пожалуй, умоюсь.
Он скинул черную куртку, стащил через голову гимнастерку и по крутой тропинке побежал вниз, к ручью. Вода была обжигающе-холодной, но Майер с удовольствием зачерпывал ее горстями и щедро поливал разгоряченное дневным переходом тело. Он плескался, фыркал и ухал, пока, наконец, не почувствовал себя свежим и бодрым. Тогда Майер повернулся, чтобы позвать Йоста, и замер.
Йоста на краю обрыва не было.
Конечно, он мог отойти на несколько шагов назад. Но Майер слишком хорошо знал старого ворчливого механика-водителя, чтобы поверить, что он мог оставить своего командира без присмотра.
— Гельмут! — позвал он громко. — Эй, Гельмут!
Ему показалось, что кто-то ему ответил. Тогда Майер вытащил из кобуры пистолет и поспешил вверх по тропинке.
Он уже почти достиг обрыва, когда споткнулся то ли о корень, то ли о неожиданно возникший на пути туго натянутый шнур. Майер упал, как кошка, выставив вперед руки, но сверху на него навалилась чья-то тяжеленная туша, широкая ладонь крепко зажала рот, а «Люгер» вырвали из руки прежде, чем он успел нажать на спусковой крючок.
— Ruhe[143]! — прошептал ему в ухо голос с варварским славянским акцентом. — Пошевелишься или пикнешь — убью!
«Партизаны! — в панике подумал Майер. — Йост был прав! Но где же они прятались?»
В рот ему воткнули какую-то вонючую тряпку. Потом рывком поставили на ноги.
Майер увидел, как весело пляшут вдали языки разожженного Дитрихом и Людвигом костра, отбрасывая тени на стальной борт «Маленькой Берты». Самих ребят он не видел — до костра было метров двести. Двести метров отделяло его от прежней жизни — жизни, в которой была веселая война и мечты о собственном поместье. В новой жизни не было ничего, кроме вонючего кляпа и ствола пистолета, уткнувшегося ему под ребра.
«Убегу, — отчаянно подумал Майер. — Собью с ног этого верзилу и брошусь в степь. Трава высокая, сразу они в меня не попадут. А когда начнут стрелять, ребята тут же поднимут тревогу…»
Он уже почти решился было, уже собрал все силы для отчаянного рывка, когда увидел Йоста. Механик-водитель лежал чуть поодаль в какой-то черной луже и смотрел в звездное украинское небо широко раскрытыми глазами. У него было аккуратно перерезано горло.
— Ну, что будем делать? — спросил капитан Шибанов.
Пленный фриц, голый по пояс, сидел на земле, широко раскинув длинные ноги. Его била мелкая дрожь.
Шибанов притащил его в их убежище под плакучей ивой. Убежище было идеальным — из него степь просматривалась во всех направлениях, но густая листва ивы надежно прятала его от постороннего взгляда.
Гумилев смотрел на пленника во все глаза. Это был первый живой фашист, которого он видел в жизни. Ничего ужасного в его облике не было, наоборот, выглядел он довольно жалко. Молодой парнишка, лет двадцати двух — двадцати трех. Худые плечи, тонкая шея.
— Где его вещи? — Жером рассматривал трофейный «Люгер». — Он что, купался?
— Так точно, — сказал Шибанов. — Его там ефрейтор стерег, ну я его и это…
Он провел ребром ладони по шее.
— Старшина, принесите вещи, — скомандовал Жером. Теркин мгновенно исчез во тьме. — Значит, так. Времени у нас мало. Его могут начать разыскивать в любую минуту. Поэтому задача перед вами, капитан, стоит непростая. Вы должны внушить нашему гостю, что его долг перед фюрером — уничтожить предателей в экипаже его танка. И сделать это ему надо быстро и тихо.
— Как же я ему внушу, товарищ майор, я же по-немецки хреново шпрехаю, вы же сами говорили…
— Ничего, — сказал Жером. — Для того, чтобы объяснить, что ему следует делать, вашего словарного запаса вполне хватит. Только для начала узнайте, как зовут его бойцов.
Гумилев, затаив дыхание, наблюдал за Шибановым. Он уже давно знал, что капитана включили в группу из-за выдающихся способностей к суггестии, но ни разу не имел возможности воочию убедиться в его таланте. Жером занимался с Шибановым отдельно, предупредив курсантов, что капитану строго-настрого запрещено использовать свой дар в отношениях с товарищами по группе.
Шибанов уселся на землю напротив немца. Уставился на него тяжелым немигающим взглядом.
— На меня смотри, — сказал он по-немецки. — Смотри на меня, говорю!
Немец поднял голову и испуганно захлопал глазами.
— Сейчас тебе вынут кляп, — медленно проговорил капитан. — И ты будешь отвечать на мои вопросы и слушать все, что я тебе говорю.
Немец торопливо кивнул. Шибанов сделал знак Гумилеву, и тот, подойдя сзади, освободил пленника от кляпа.
— Как тебя зовут? — спросил капитан. Акцент у него действительно был сильный, но немец явно все понимал.
— Ганс, — ответил он прыгающим голосом, — Ганс Майер…
— Твое воинское звание?
— Унтер-офицер. Я командир танка…
— Как зовут членов твоего экипажа?
— Гельмут Йост, водитель-механик, обергефрайтер. Дитмар Гезе, стрелок-радист, гефрайтер. Людвиг Фегеляйн, наводчик, панцеробершутце. Аксель Бауэр, заряжающий, панцершутце.
— Кто из них был с тобой у ручья?
— Обергефрайтер Йост. Аксель Бауэр вчера сломал ногу и поэтому я пока остался без заряжающего. Завтра должны прислать замену.
— Значит, у танка осталось двое? Дитмар Гезе и этот… Фегеляйн?
— Так точно.
«Он принимает его за старшего по званию, — догадался Лев. — Интересно, гипноз уже начал действовать?»
Все бойцы группы «Синица» были одеты в серую военную форму Ваффен СС. У Шибанова в петлице были три звезды и четыре полосы гауптштурмфюрера, и унтер-офицер Майер смотрел на него, как на бога.
— Слушай внимательно то, что я тебе скажу, — сказал капитан с чудовищным акцентом. — Дитмар Гезе и Людвиг Фегеляйн — предатели. Они твари. Отщепенцы. Они продали фатерланд. Они хотят убить великого фюрера.
Ганс Майер отшатнулся, словно получив пощечину.
— Да, это так. Ты должен остановить их, унтер-офицер. Сейчас ты оденешься и вернешься к своему танку. Ты не должен показывать, что знаешь об их предательстве. Ты дождешься, пока они заснут и убьешь их обоих. Ты сделаешь это тихо. Вот этим.
Шибанов протянул Майеру десантный нож. Тот, слегка поколебавшись, осторожно взял его и принялся с интересом рассматривать.
— Потом ты вернешься и доложишь о выполнении приказа. Ты никому не будешь о нем рассказывать. Ты сделаешь все сам и доложишь об этом лично мне.
— Так точно, господин гаупштурмфюрер, — ответил Майер. Он явно приободрился. — Я уничтожу предателей и спасу фюрера.
Он вдруг заколебался.
— А обергефрайтер Йост? Он тоже предатель?
Шибанов подумал.
— Нет, унтер-офицер. Обергефрайтер Йост честный солдат. Поэтому ты отпустил его в деревню, к его знакомой вдовушке.
— Здесь нет деревни, — покачал головой Майер.
— Значит, он отпросился у тебя выпить шнапсу с друзьями из другого взвода. И он сидит сейчас с ними у костра и играет в карты.
«Неужели он и вправду его загипнотизировал? — спросил себя Гумилев. — Может быть, этот мальчишка просто прикидывается? А сам вернется к своему танку и закричит на всю степь: русские! русские идут!».
Из темноты появился Теркин, бросил на землю перед Майером его гимнастерку и куртку.
— Одевайся, — велел Шибанов. — И иди обратно, быстро.
— Слушаюсь, господин гаупштурмфюрер, — танкист принялся торопливо натягивать на себя одежду. Нож он сноровисто спрятал за голенище сапога.
— Проводи его, — велел Жером капитану. Тот серым призраком скользнул между свисающими до земли ивовыми ветвями.
— Неужели получится? — прошептала Катя. Она была в форме СС-хельферин[144], с серебряной звездочкой офицера войск связи. Гумилев не мог не признать, что вражеская форма ей очень идет.
После несостоявшегося поединка с капитаном Гумилев дал себе слово больше не заглядываться на сержанта медслужбы. Смешно — ведь вначале он даже не поверил Теркину, решив, что тот специально возводит на Катю напраслину, чтобы помирить их с Шибановым. Не поверил — но все-таки прокрался к дому Жерома и, спрятавшись в кустах, прождал несколько часов. И только когда перед самым рассветом дверь домика тихонько открылась, и оттуда вышла Катя — Гумилев окончательно убедился, что Теркин говорил правду. Катя стояла на крыльце, и в сером предутреннем свете ее лицо казалось еще более тонким и одухотворенным, чем обычно. Может быть, потому, что она выглядела очень счастливой…
В тот момент Гумилев четко понял две вещи. Во-первых, Катя была влюблена в Жерома, и изменить это было уже невозможно. Во-вторых, командир по какой-то причине ничего не сказал ей о дуэли.
На следующий день Жером уехал в Москву, сказав, что занятий сегодня не будет. Незадачливые дуэлянты слонялись по территории базы, рисуя в воображении картины будущего трибунала. Друг с другом они не разговаривали, хотя Гумилев с удивлением обнаружил, что больше не чувствует к Шибанову той обжигающей ненависти, которая заставила его вызвать капитана на дуэль.
Жером вернулся поздно вечером. В глазах его плясали злые азартные огоньки.
— Вы оба пойдете под трибунал, — сказал он Гумилеву и Шибанову. — Как я вам и обещал.
Оба дуэлянта молчали, глядя в пол.
— Но есть и хорошая новость — это случится еще не скоро.
Командир выдержал драматическую паузу.
— Не раньше, чем группа «Синица» выполнит свое боевое задание.
Гумилев быстро взглянул на капитана. «Если у меня такое же выражение лица, — подумал он, — то со стороны мы должны выглядеть, как два идиота».
— Приказ о начале операции «Вундеркинд» подписан, — сказал Жером. — Завтра мы вылетаем на юг.
«Как вовремя!», — подумал Лев, но вслух ничего не сказал.
— Можете считать, что вам повезло, — голос Жерома был сух, как папиросная бумага. — Никто, кроме коменданта базы, не знает об инциденте в оружейке. Коменданту я сказал, что мы проводили незапланированные учения. Кстати, на вашем месте я бы извинился перед рядовым Борко. Да, и вот еще. Было бы крайне нежелательно, чтобы о вашей идиотской выходке узнала сержант Серебрякова. Все, я вас больше не задерживаю.
— Да уж, подфартило так подфартило, — задумчиво проговорил капитан, когда они, ошеломленные услышанным, возвращались домой. — Вот уж и вправду — судьба Евгения хранила…
Лев искоса посмотрел на него.
— Ну что ты дуешься, чудак-человек? Подумаешь, по роже ему дали… мне вон Теркин наш при первой встрече так наварил, голова потом три дня гудела…
— Ты извиняешься, что ли?
Шибанов сплюнул.
— Ну, если ты так ставишь вопрос… да, извиняюсь. Сам подумай — нам завтра за линию фронта лететь, а мы с тобой грыземся, как две шавки из-за косточки. Ну, что, мир?
Гумилев остановился.
— И за лагерную вошь извиняешься?
Капитан скрипнул зубами.
— До чего же ты занудный бываешь, Николаич! Хорошо, и за это тоже. Все?
— Все, — сказал Лев, подумав.
Шибанов скорчил страшное лицо и протянул ему руку.
Унтер-офицер Ганс Майер вернулся через два часа.
— Господин гауптштурмфюрер, — доложил он, вытягиваясь перед капитаном. — Ваш приказ выполнен. Оба предателя мертвы.
Шибанов, прибежавший в убежище пятью минутами раньше, одобрительно кивнул.
— Хорошая работа, унтер. Теперь можешь поспать. Ты проснешься в шесть утра, бодрый и полный сил. Ты будешь готов выслушать мой новый приказ. Без моего приказа ты не сделаешь и шагу, унтер.
— Так точно, господин гаупштурмфюрер, — Майер вытянулся во фрунт. — Разрешите выполнять?
Он расстелил на земле свою куртку и свернулся на ней калачиком. Гумилев обратил внимание, что мышиного цвета гимнастерка немца заляпана темными пятнами.
— А он молодец, — усмехнулся Шибанов, когда Майер захрапел. — Сделал все четко, мне даже помогать ему не пришлось. Заколол обоих, как поросят. Один там был, радист, ну очень уж любопытный — интересовало его, куда это ефрейтор их делся. Так наш фриц его первого на нож и поставил.
— А где тела? — спросил Жером.
— Он их в траву оттащил, видимо, чтобы в глаза не бросались. Вдруг кто из другого экипажа подойдет… Хотя они там все уже спать легли.
— Хорошо. Я, сержант и старшина будем ночевать в танке. Вы двое — сторожите пленника. Что делать утром, вы знаете.
Жером пружинисто поднялся на ноги и скрылся за занавесом густых ветвей. Теркин и Катя последовали за ним.
— Удачи вам, ребята! — сказала Катя, обернувшись. Ветви ивы лежали у нее на плечах, и Гумилеву казалось, что на голове у нее корона, сплетенная из зеленых листьев.
— Ну, что? — спросил Шибанов, когда они остались одни. — Кемарим по очереди?
— Давай ты первый, — сказал Лев. — Я все равно вряд ли смогу заснуть.
«Удивительно, — подумал он. — Два часа назад он убил одного немца, потом смотрел, как убивают еще двоих — и совершенно спокойно ложится спать. А меня колотун бьет, хотя я ничего этого и не видел…»
Он просидел около спящего немца до шести утра. Ровно в шесть Майер открыл глаза и принялся искать взглядом Шибанова.
— Эй, гаупштурмфюрер, — Лев толкнул капитана в бок. — Вставай, тебя ждут великие дела…
— Вот так вот прямо сразу, — пробормотал Шибанов по-русски, — ни свет ни заря… а уже работать заставляют…
Унтер-офицер смотрел на них осоловевшими глазами.
— Переходи на немецкий, — посоветовал Гумилев капитану, — а то у него сейчас шарики за ролики окончательно заскочат.
Шибанов повернулся к Майеру, и Гумилев увидел, как меняется его лицо — из заспанного и опухшего оно превратилось в сильное и сосредоточенное.
— Слушай меня, унтер-офицер, — сказал капитан по-немецки. — Сейчас ты сделаешь вот что…
В восемь утра танковый взвод, шедший в арьергарде конвоя, двинулся на юго-восток. На месте осталась одна только «Маленькая Берта».
— Эй, Ганс, — рявкнул из приемопередатчика голос командира взвода, — ты что там застрял?
Командир «Маленькой Берты» щелкнул клавишей «Fu.5».
— Господин лейтенант, — срывающимся голосом доложил он, — у меня проблема с трансмиссией.
— Серьезная? — каркнула рация.
— Нет, господин лейтенант. Не слишком.
— Я вышлю тебе ремонтника.
— Не стоит, господин лейтенант. Мой водитель-механик берется устранить поломку в течение часа.
— Ладно, — голос в динамике «Fu.5» прорывался сквозь шумы и помехи. — Догонишь нас днем, мы все равно притормозим у Немирова.
— Есть, господин лейтенант! — бодро ответил Майер и выключил связь.
— Теперь у нас есть часов шесть форы, — сказал Жером по-русски. — Этого вполне достаточно, чтобы добраться до Винницы.
На Майера было больно смотреть — он никак не мог понять, почему человек с погонами штурмбаннфюрера СС говорит на языке врага.
— Не волнуйся, унтер, — успокоил его Шибанов. — Мы выполняем секретное задание.
— Что будем делать с фрицем? — спросил Теркин. — В танке для шестого человека места нет. Там и пять-то с трудом помещаются.
— Можно здесь оставить, — пожал плечами капитан. — Мавр сделал свое дело, мавр может пойти погулять.
Немец беспомощно переводил взгляд с одного чужака на другого. Видимо, он чувствовал, что в этот момент решается его судьба, но невидимая узда, накинутая на его разум Шибановым, не позволяла ему взбунтоваться.
— Нет, — сказал Жером. — Он нам еще пригодится. К тому же это исключительно гипнабельный экземпляр. Придется что-нибудь придумать.
— Тогда я поеду на броне, — хмыкнул Шибанов. — Все равно, как говаривал один мой приятель, с моими габаритами я не влезу даже в КВ-2…
— Хорошо. Но прежде велите нашему приятелю занять свое место в башне и не делать никаких глупостей. Да, можете внушить ему, что в дороге он должен слушаться меня.
— Не бережете вы меня, — пожаловался капитан. — Расходуете мой ценный дар на всякие пустяки. А у меня, между прочим, после этого голова полдня раскалывается…
Степной орел, паривший над древней степью, хорошо видел, как стадо железных зверей ушло на восток, оставив на берегу извилистого ручья одного-единственного зверя. Орел решил, что одинокий зверь заболел или издох, но не успел он сделать и пары медленно снижающихся кругов, как чудовище вдруг взревело и принялось расшвыривать землю своими страшными круглыми лапами. Окутанное сизым дымом, чудовище развернулось и побежало обратно, на запад, прочь от своих соплеменников. Некоторое время орел следил за тем, как оно исчезает вдали, а затем опустился на вытоптанную им поляну. Там, в кустах, чудовище оставило много вкусной еды. Орел уже давно заметил, что железные звери охотно убивают людей, но никогда не едят их.
А в десяти километрах к западу от того места, где пировал орел, капитан Шибанов ухватился за ствол пулемета и поднялся на броне во весь свой немалый рост. Степной воздух пьянил его, казачья кровь упругими толчками билась в висках.
— Мы идем! — заорал капитан во всю глотку, — Да, скифы мы! Да, азиаты мы! С раскосыми и жадными очами! Мы любим плоть! И вкус ее, и цвет! И душный, смертный плоти запах! Виновны ль мы, коль хрустнет ваш скелет! В тяжелых, нежных наших лапах!
Танк весело несся по благоухающей разнотравьем степи. Его подбросило на небольшом пригорке, и Шибанов едва не слетел с брони на землю, но удержался и развеселился еще больше.
— Что ты там кричишь? — заорал из башенки встревоженный Гумилев.
— Принимай гостей! — гаркнул в ответ Шибанов. — Принимай гостей, Адольф Алоизович!
То, что перечисленные выше герои не появляются на страницах «Тени Зигфрида», вовсе не означает, что они исчезли из пространства романа навсегда. Просто если первая книга «Блокады» была своего рода расстановкой фигур, то ее продолжение — нечто вроде шахматного дебюта. В дебюте же участвуют далеко не все фигуры. Не раскрывая секретов, могу сказать, что одна из основных сюжетных линий третьей книги как раз будет связана с приключениями Марии фон Белов на Кавказе, куда, как вы, возможно, помните, направил ее фюрер.
Что касается Гурджиева, то он тоже еще не сыграл свою роль до конца. Георгий Иванович слишком сложная и масштабная фигура, чтобы мелькнуть однажды на периферии повествования, и кануть в небытие. Рано или поздно читатели узнают, что произошло на ферме «Платан» после того, как туда прибыл штандартенфюрер СС Гельмут Кнохен, и как Жерому удалось не только уцелеть после этой встречи, но и вернуться в СССР.
Будет рассказана в свой черед история превращения Адольфа Гитлера из заурядного неврастеника в харизматического лидера, сумевшего повести за собой целую нацию. Читатель узнает не только о том, откуда фюрер получил Орла, но и о прежних хозяевах этого артефакта. Ну, и, разумеется, Иосиф Виссарионович Сталин тоже вернется на страницы книги. В конце концов, за кулисами операции «Синица» стоит именно он — а Берия и Абакумов не более чем талантливые исполнители его воли.
Непременно будет. Возможно, история английского майора станет даже сюжетом отдельной главы следующей книги (во всяком случае, эта история уже написана). Скажу по секрету: кое-что о майоре Диксоне внимательный читатель сможет узнать из одной из следующих книг проекта «Этногенез», не входящих в серию «Блокада». Что же касается общества «Золотая Заря» (Golden Dawn), то это реально существовавшая организация, основанная английскими оккультистами Уэсткоттом, Мазерсом и Вудмоном в 1888 г. в Лондоне. Ее история весьма интересна и сама по себе могла бы стать темой для остросюжетного мистического романа. Там есть и зашифрованные манускрипты розенкрейцеров, и тайные контакты между английскими и немецкими мистиками, и интриги, связанные с борьбой за власть внутри общества, и тайные Вожди Ордена, которых никто никогда не видел — в общем, полный джентльменский набор для добротного викторианского детектива. Помимо всего прочего, в общество «Золотая Заря» входил самый известный черный маг и оккультист XX века Алистер Кроули, «Зверь 666».
Говорят, что в старые времена кандидата на работу в английской Intelligent Service как бы случайно оставляли на пять минут одного в кабинете, где он проходил собеседование. Когда же хозяин кабинета возвращался, то прежде всего спрашивал кандидата: что лежит в верхнем ящике моего письменного стола? И если испытуемый растерянно пожимал плечами, работа в разведке ему не светила.
Так и здесь: дыра в ограде, о которой командование базы, разумеется, было прекрасно осведомлено, служила тестом для проверки будущих разведчиков. Не случайно Жером совсем не удивился, когда Гумилев признался ему, что ходил в самоволку. Правда, даже Жером не мог предусмотреть, что Лев столкнется в Москве с хорошими знакомыми своего отчима Анцыферовыми (они еще тоже появятся на страницах романа). Этой случайности еще предстоит сыграть свою роль в дальнейших событиях.
Что же касается самой системы подготовки, то она описана далеко не полностью. За кадром остались индивидуальные занятия, которые Жером проводил с каждым из бойцов команды «Синица», обладающим паранормальными способностями. Единственный человек, с которым он этих занятий не вел — Лев Гумилев, у которого таких способностей не было (или, что, возможно, правильнее, о них никто не догадывался).
Безусловно, есть. Каждый, кто прочтет хотя бы одну его книгу, сможет в этом убедиться. Потрясающая историческая интуиция, острый аналитический ум, воображение, позволяющее восстанавливать из мельчайших деталей полноценную картину событий, очевидцы которых давно умерли, не оставив свидетельств. Реальный Лев Гумилев был гением, а гении чрезвычайно многогранны. Конечно, можно возразить, что его способности вряд ли могут помочь решить задачу, поставленную перед командой «Синица», но я бы с этим поспорил. Будущее покажет.
Ну, во-первых, у него есть необходимая диверсионная подготовка — вспомним, что он рассказывал своим бойцам о службе в Иностранном Легионе (и рассказывал, замечу, далеко не все, ограничиваясь в основном анекдотами). Во-вторых, и это самое главное, его выбрал для этой цели сам Сталин, который, в свою очередь, принял такое решение по рекомендации своего старого знакомого Гурджиева. А вот почему Гурджиев рекомендовал послать за Орлом именно Жерома, я рассказывать не буду — не пришло время открывать все карты.
Ну, строго говоря, слово «коммандос» имеет южноафриканское происхождение и пришло к нам из языка буров (потомков голландских колонистов Трансвааля). Во времена англо-бурской войны «коммандос» организовывали партизанские отряды из местных жителей и вели тайную борьбу с оккупантами. А в 1940 г. один офицер английской «special service», родом из Южной Африки, предложил этот термин для обозначения мобильных групп специального назначения (до этого как только их не называли — и «охотники», и «леопарды», и даже «штурмовые группы кавалеристов»). Термин прижился.
Есть сведения, что термин «коммандос» неофициально использовался ветеранами критской кампании (май 1941 г.), в ходе которой немецкие десантники выбили с острова союзные силы англичан, австралийцев, новозеландцев и греков. Вполне возможно, что Рольф и Бруно были в числе высадившихся на Крите парашютистов (Хаген, как мы знаем, поступил на службу в спецподразделение прямиком из тюрьмы). Во всяком случае, известно, что для Отто Скорцени участие в критской кампании было лучшей рекомендацией.
Мне неизвестно, были ли подобные случаи в действительности (надо полагать, если и были, то информация о них засекречена). Но то, что такого рода попытки могли предприниматься, представляется мне весьма вероятным. Вряд ли сотрудники НКВД предполагали, что их ведомству что-то угрожает: слишком велик был в обществе страх перед могущественными «органами». Поэтому, теоретически, проникнуть в управление НКВД изнутри было наверняка проще, чем выйти из него. Но, повторю, это всего лишь предположение.
Не совсем. Опыты по изучению силы «Од» действительно ставились в лабораториях «Аненербе» (другое дело, что Карл Мария Вилигут ко времени описываемых событий находился в почетной ссылке под присмотром сиделок из СС). Что же касается воскрешенного легионера, могу сказать одно — его история получит продолжение. В следующей книге «Блокады» читатель (вместе с оберштурмбаннфюрером Гегелем) узнает о некоторых шокирующих деталях экспериментов доктора Хирта.
Скорее всего, нет. История, которую я хочу рассказать, не укладывается в объем трех книг — уж не знаю, к сожалению или к счастью. Если продолжать аналогию с шахматной партией, сейчас сыгран дебют, но впереди еще и миттельшпиль, и эндшпиль…
Штурмбаннфюрер СС Хайнц Линге считал себя самым счастливым человеком на свете.
Ему было двадцать девять лет, и девять из них он провел рядом с величайшим гением, которого знало человечество.
Даже если самому Хайнцу Линге и не суждены были выдающиеся деяния, место в истории он себе уже обеспечил. Великие люди отбрасывают длинные тени, и именно такой тенью стал он, Хайнц Линге. Безмолвной, как и положено тени. Никогда ни на шаг не отступающей от своего хозяина.
Даже Ганс Раттенхубер, свирепый телохранитель фюрера, не был так близок к нему, как Хайнц Линге. Раттенхубера фюрер отправил куда-то на Кавказ, и тот, скрипнув зубами, вынужден был подчиниться. Линге с гордостью подумал тогда про себя, что он ни за что не выполнил бы подобного приказа, потому что для него не было долга священнее и службы важнее, чем все время быть рядом с Адольфом Гитлером. Линге был готов умереть за фюрера, но оставить его одного, без своей молчаливой поддержки? Нет, никогда.
Линге знал, что его недолюбливают. Ему было все равно. За глаза его называли слугой и лакеем. Пусть. Хайнц Линге гордился своей должностью — камердинер фюрера. Он знал о желаниях и нуждах фюрера все. С Хайнца Линге начинается день великого человека и им же он и заканчивается. Гитлер был совой и, если приходилось вставать до одиннадцати, весь день чувствовал себя разбитым. Но и позже одиннадцати вставать не любил. Для пунктуального Линге было истинным наслаждением дежурить перед спальней фюрера, поглядывая на точнейший швейцарский хронометр. В 10.59 камердинер весь подбирался, взгляд его делался решительным и сосредоточенным, словно впереди ждала битва; наконец, когда тонкая секундная стрелка полностью обегала циферблат, Хайнц Линге набирал в легкие воздуха и негромко стучал в дверь спальни.
В этот момент он чувствовал особую важность своей работы, которую трудно было понять лицам не посвященным: он, мелкий человек, указывает вождю, когда нужно обратить высокое внимание на дела житейские, он отвечает за полноценный сон Гитлера, он следит за его одеждой и питанием, все он!..
Проходило еще несколько секунд, и из-за двери доносилось недовольное ворчание.
— Доброе утро, мой фюрер, — хорошо поставленным голосом приветствовал своего хозяина Линге. — Уже пора!
После этого он выжидал минуту или две. Потом вновь аккуратно стучал в дверь, открывал ее и ввозил в спальню фюрера столик с завтраком. Завтракал великий человек очень скромно: пил свой любимый чай «Роннефельдт», размачивая в нем овсяное печенье, ел нарезанные тонкими дольками яблоки. Фюрера уже несколько лет мучили боли в кишечнике, поэтому в еде он был весьма воздержан.
После завтрака приходила пора принимать лекарства, прописанные доктором Морелем. За спиной у фюрера Теодора Мореля называли шарлатаном и шептались, что от его сомнительных лекарств пациенту становится только хуже. Однако Линге очень уважал Мореля, бывшего некогда самым дорогим венерологом Берлина. Его консультации стоили больших денег, однако Линге, подхватившего дурную болезнь у одной венгерской певички, доктор вылечил совершенно бесплатно. С тех пор Линге испытывал к Морелю почти безграничное доверие, а потому не ведал сомнений, давая фюреру изготовленные им порошки.
Процедура завершалась закапыванием в глаза Гитлеру специальных капель на основе раствора опия. Линге научился это делать так аккуратно, что фюрер даже не морщился. Через несколько минут разноцветные глаза великого человека приобретали нормальный ярко-голубой цвет. Камердинер наблюдал за этим превращением благоговейно, не позволяя себе ни малейшего проявления любопытства. В конце концов, если фюрер не хочет показываться на публике с разноцветными глазами, у него наверняка есть на то веские причины.
Покончив с лекарствами, Линге увозил столик с остатками завтрака и приносил Гитлеру свежую прессу и очки в простой стальной оправе. Фюрер читал много и быстро: толстая стопка немецких, английских, американских и французских газет проглатывалась им за час. К половине первого фюрер вставал с постели, будучи в курсе важнейших новостей мировой политики.
Линге помогал вождю нации одеться, придирчиво осматривая его дневное платье. Гитлер придавал большое значение своему внешнему виду, и Линге, зная об этом, порой осмеливался давать великому человеку советы. «Мой фюрер, у вас на шее растет неаккуратный волос. Позвольте его выщипать». Или: «Эта сорочка не совсем подходит под цвет ваших туфель, мой фюрер. Позвольте предложить вам другую». Ощущение некоей тайной интимности, которое Линге испытывал в такие минуты, наполняло его восторгом.
Счастье — быть рядом с фюрером! Счастье — быть полезным фюреру!
Хайнц Линге был благодарен судьбе за то, что она дала ему такую возможность. И относился к своим обязанностям с величайшим тщанием.
Он сознательно лишал себя всего, что можно было бы назвать личной жизнью. Даже спал, как правило, не в собственной постели, но на стуле подле дверей спальни Адольфа Гитлера — чтобы в случае необходимости сразу же поднести тому стакан воды или лекарство. Узнав о такой самоотверженности своего камердинера, Гитлер распорядился заменить неудобный стул уютным мягким креслом. Но то было в Берлине, а здесь, в полевых условиях, приходилось довольствоваться расстеленным на полу тюфяком, набитым сухой травой.
Впрочем, Линге не жаловался. Спать на тюфяке было даже приятно — ноздри щекотал незнакомый дикий запах русских трав. В открытые окна задувал легкий ночной ветерок, в саду неумолчно стрекотали кузнечики. Иногда Линге просыпался среди ночи от странного и неприятного ощущения: ему казалось, что большая, как плошка, Луна пристально смотрит на него с бархатно-черных небес.
Но на этот раз все было по-другому.
Он проснулся от крика. Мгновенно стряхнул с себя паутину сновидения (привиделось что-то несерьезное — канкан в берлинском кабаре), вскочил на ноги, нашаривая на поясе кобуру. Спал Линге полностью одетым и при оружии.
Крик доносился из спальни фюрера.
На веранду, громко бухая сапогами, уже вбегали охранники во главе с капитаном Бауэром, которого Раттенхубер, уезжая, назначил своим преемником. Бауэр нравился камердинеру — молодой, исполнительный, не такой высокомерный, как Раттенхубер, да и к нему, Линге, относится как к равному. Вот и сейчас Бауэр прежде всего спросил:
— Что случилось, Хайнц?
Линге бросил быстрый взгляд на дверь.
— Вероятно, ночной кошмар.
Сказав это, он понял, что опасается заходить в спальню к фюреру. Но Бауэр тоже не горел желанием идти первым.
— Вам следует проверить, все ли в порядке, Хайнц.
Он был прав. Линге одернул мундир и сделал шаг к двери.
Фюрер порой кричал во сне — ему снились сражения Первой мировой, облака газа, наползающие на немецкие окопы, солдаты, выкашливающие свои легкие. Возможно, так было и на этот раз. И все же требовалось удостовериться, что фюрер жив и здоров.
Линге осторожно постучал в дверь.
И вздрогнул, отпрянув: из спальни донесся новый крик, полный животного ужаса.
— Заходите! — зашипел за спиной Линге Бауэр. — Что вы медлите?
Линге с трудом проглотил скопившуюся во рту слюну. В горле встал ком, в животе заледенело: из спальни текла тяжелая волна страха, он чувствовал ее, как если бы это был сильный порыв холодного ветра прямо в лицо. И Линге, несмотря на собачью преданность вождю, медлил, никак не решаясь перешагнуть порог.
— Черт вас побери! — рявкнул Бауэр. — Пустите!
Этот крик вывел Линге из ступора. Он оттолкнул капитана и решительно повернул ручку двери.
В спальне горел свет — крохотный красный ночник, стоявший на столике у изголовья кровати Гитлера.
Сам фюрер сидел на кровати, обхватив руками колени и трясся от ужаса. При виде ворвавшегося в спальню Линге он перестал кричать и ткнул дрожащей рукой куда-то в темноту.
— Там! — каркнул Гитлер хриплым голосом. — Там, там, в углу!
Камердинер сделал несколько неуверенных шагов в глубину комнаты. Ему показалось, что во мраке действительно затаилось нечто — какой-то неясный силуэт, размытый и зыбкий, колебался, подобно медузе в толще воды, хотя это могло быть всего лишь игрой ночных теней.
— Капитан! — крикнул Линге, расстегивая кобуру. — Включите свет!
Сейчас же в спину ему ударили лучи мощных фонарей охраны. Силуэт на мгновение стал четче, теперь Линге был почти уверен, что перед ним человек, разве что прозрачный как медуза — свет фонарей проходил сквозь него, как через мутноватое стекло. Камердинер вырвал из кобуры пистолет и прицелился в прозрачного человека.
— Стоять! Руки вверх!
— Нет! — тонко вскрикнул за его спиной фюрер.
От неожиданности Линге обернулся.
— Не смейте стрелять! Это же он! Он! — истерически кричал Гитлер.
Ворвавшиеся в спальню люди Бауэра замерли с оружием в руках. По комнате заметались лучи фонарей, но прозрачный силуэт уже исчез, словно растворился в воздухе.
Бауэр подошел к Линге и тронул его за локоть.
— Что вы видели, Хайнц?
Камердинер пожал плечами.
— Как будто чью-то тень… потом я на мгновение отвернулся, и тень пропала.
— Обыщите помещение, — приказал Бауэр охранникам. Линге сунул пистолет обратно в кобуру и приблизился к Гитлеру.
— С вами все в порядке, мой фюрер?
Какой глупый вопрос! То, что с фюрером творилось что-то неладное, было видно невооруженным глазом. На землистом лице великого человека выступил пот, губы побелели и тряслись. Гитлер дрожал так, что тяжелая кровать с панцирной сеткой ходила под ним ходуном.
— Вы видели, Дитрих? — пробормотал он, всхлипывая. — Вы видели?
— Я не Дитрих, мой фюрер. Я Хайнц Линге, ваш камердинер.
— Он пришел! — Гитлер, казалось, не слышал его. — Он снова пришел сюда! Сюда!
Внезапно фюрер подался вперед и схватил Линге за рукав.
— Но ведь здесь же не Байройт! Скажите, мы же не в Байройте? И это не дом Вагнера?
— Нет, мой фюрер, — Линге изо всех сил старался, чтобы его голос звучал спокойно. — Мы не в Байройте. Мы вообще не в Германии, мой фюрер, мы в вашей ставке «Вервольф» на Украине.
Сердце Линге бешено колотилось. «Неужели фюрер сошел с ума? — думал он растерянно. — И что же тогда делать? Надо срочно вызвать доктора Мореля… но ведь он остался в Берлине! Сколько потребуется времени, чтобы организовать самолет? И где все это время держать фюрера? Если в таком состоянии его увидят генералы, это конец…»
— Хайнц? — спросил вдруг Гитлер слабым, но куда более спокойным голосом. — Это ты, Хайнц? Как хорошо… мне показалось, что со мною Эккарт и мы снова в Байройте, как двадцать лет тому назад…
— Все хорошо, мой фюрер, — от облегчения Линге позволил себе приобнять фюрера за плечи и погладить по дрожащей руке. — Ваш верный старина Хайнц с вами, вам ничего не угрожает. Вам приснился сон, просто страшный сон. Сейчас я дам вам успокоительную микстуру, и все пройдет…
— Нет, — живо возразил Гитлер, — это был не сон! Я видел его, видел явственно. Вон там, в углу!
— Мы никого не нашли, — хмуро сказал капитан Бауэр. — В спальне никого нет, окно закрыто, по периметру расставлены мои люди. Проникнуть в дом невозможно.
— Что делают здесь эти дуболомы из охраны? — прошептал Гитлер на ухо своему камердинеру. — Ясно же, что они никого и никогда не найдут!
— Фюрер просит всех покинуть помещение, — хорошо поставленным голосом распорядился Линге. Гитлер благодарно сжал его руку холодными, как у покойника, пальцами.
— Хайнц, — прошептал он, когда за последним охранником закрылась дверь, — ты ведь тоже его видел, не так ли?
Линге заколебался. Подтвердить слова фюрера? А вдруг это вызовет очередной приступ паники? Солгать? Но ведь невозможно лгать вождю нации!
— Ты тоже его видел, — настойчиво повторил Гитлер. — Он стоял возле той стены!
— Что-то я определенно видел, мой фюрер, — ответил камердинер, тщательно выбирая слова. — Очертания человеческой фигуры… но я не уверен…
— Потому что она была прозрачной, — Гитлер успокаивался на глазах. — Человек в углу был прозрачным, будто стекло!
— Но ведь это невозможно, мой фюрер, — рассудительно сказал Линге. — Нам с вами наверняка показалось. Знаете, ночью, бывает, и не такое привидится…
Гитлер натянул одеяло почти до ушей, как это делают боящиеся темноты дети.
— Это было не привидение, мой добрый Хайнц. Это был он! Он!
«Ох, только бы не новый приступ!» — подумал Линге.
— Кто «он», мой фюрер?
Гитлер ответил не сразу. Лицо его вдруг осунулось, постарело.
— Их называют Высшими Неизвестными, — прошептал он, наконец. — Они приходят из подземного мира. Ты знаешь, Хайнц, что мы живем в перевернутом мире?
Подтверждались худшие опасения Линге.
— Нет, мой фюрер. По правде говоря, я ничего в этом не смыслю. Я ведь простой рабочий, не закончил даже училища…
«И никогда бы не попал в ваши личные камердинеры, если бы не рыжий шваб Зепп Дитрих, герой Первой мировой, которому почему-то приглянулся верзила-каменщик», — мог бы добавить Линге, если бы отличался разговорчивостью. Ах, как бы ему хотелось сейчас отвлечь обожаемого фюрера пустой болтовней! К несчастью, от природы он был не слишком словоохотлив. Это качество, обычно весьма полезное для слуги, сейчас обернулось досадным недостатком.
— Чепуха, Хайнц, — махнул рукой Гитлер. Его снова начало трясти. — Такому не учат ни в школах, ни даже в университетах! Это тайна, Хайнц, и немногие в нее посвящены.
Только сейчас Линге почувствовал, что от Гитлера несет потом — кислой, удушливой прелью больного тела, и, несмотря на всю свою любовь к великому человеку, камердинер постарался незаметно отодвинуться подальше.
— Мы живем в полости бесконечной скалы, — говорил между тем фюрер, бросая опасливые взгляды в темный угол спальни. — То, что люди принимают за небо, не больше, чем скопление газов, просачивающихся через трещины в камне. Нет никакого космоса, Хайнц, нет никаких звезд — все это оптическая иллюзия. Есть только Солнце и Луна, которые находятся в центре нашего мира. Но они меньше, гораздо меньше, чем мы привыкли думать…
Линге слушал его вполуха, пытаясь вспомнить, где же успокоительная микстура.
— Под нашими ногами — бесконечная твердь. Но в ней есть и другие пустоты, во всем подобные той, которую мы считаем своей вселенной. В одной из таких пустот и обитают они.
Гитлер многозначительно замолчал, и Линге, чтобы не показаться невежливым, вынужден был переспросить:
— Кто такие «они», мой фюрер?
— Высшие Неизвестные! Господа Глубин!
— Понятно, — сокрушенно покачал головой Линге. — Мне кажется, вам необходимо поспать, мой фюрер. Сейчас я дам вам лекарство, вы успокоитесь и заснете. А утром даже и не вспомните, что вас ночью так напугало.
— Чертов болван! — вспылил Гитлер. — Я рассказываю тебе то, чего не должен знать никто из живущих, а ты болтаешь о микстуре!
Линге, давно привыкший к внезапным вспышкам гнева великого человека, только вздохнул.
— Они приходят оттуда! Из царства Агартхи! Я думал, что больше никогда не увижу их… Хайнц, впервые я увидел Высшего Неизвестного двадцать лет назад, и он напугал меня. Мне было жутко в его присутствии! Я весь дрожал, кровь застыла у меня в жилах. От него исходила сила, понимаешь? Настоящая сила. Ведь Высшие Неизвестные владеют тайнами вриля…
«Начал заговариваться, — подумал Линге. — Надо поскорей дать ему лекарство!»
— Простите, мой фюрер, — сказал он, поднимаясь. — Я только возьму микстуру и тотчас вернусь.
— Нет! — взвизгнул Гитлер, цепляясь за его китель. — Не оставляй меня, Хайнц! Он где-то здесь, я чувствую!
— Здесь никого нет, люди Бауэра облазили каждую щель, — Линге пытался высвободиться, но безуспешно — фюрер вцепился в китель мертвой хваткой. — Я вернусь через минуту, обещаю!
— Не оставляй меня, Хайнц, — жалобно простонал Гитлер. — Не нужно микстуры, просто посиди со мной. Мне так страшно…
Линге опустился обратно на стул. Фюрер облегченно откинулся на подушки и прикрыл глаза. Лицо его приобрело почти умиротворенное выражение.
— Сначала я думал, что до меня добрался японец, — непонятно пробормотал он, — ведь у него есть змея, с ней он может проникнуть всюду. Но японец пришел бы убить меня, а тот, кого ты видел, явился не за этим.
Голос Гитлера слабел, делался все глуше и тише. Однако Линге видел, что к щекам фюрера мало-помалу приливает кровь, восковая бледность, делавшая его лицо похожим на посмертную маску, понемногу отступает.
— Он приходил напомнить мне про обещание, — едва слышно прошептал Гитлер. — Про договор, заключенный двадцать лет назад в Байройте, в доме Рихарда Вагнера…
Шепот его стал совсем неразборчивым. Да Линге и не пытался к нему прислушиваться. Просто сидел и ждал, пока фюрер заснет.
Хайнц Линге был напрочь лишен воображения и не верил в призраков.
Когда великий человек начал негромко похрапывать, камердинер осторожно поправил почти сползшее на пол одеяло и подоткнул подушку повыше. Затем поудобнее устроился на своем жестком стуле и, выложив на всякий случай пистолет на тумбочку перед собой, принялся ждать, когда же закончится эта безумная ночь.
Мария фон Белов делала утреннюю гимнастику.
Она вставала в половине шестого утра и сорок пять минут выполняла упражнения по сложной методике доктора Крегера, включавшей изощренные практики Индии и Китая. Мария изгибалась змеей, до хруста растягивала мышцы, принимала позы, напоминавшие рисунки на стенах древних храмов Востока. Еще пятнадцать минут посвящались силовой гимнастике: Мария работала с гантелями и небольшой штангой. Затем полчаса боксировала с белобрысым Михелем из второй роты, чемпионом Баварии в легком весе. Ровно в семь фон Белов, скрывшись от нескромных глаз за раскладной китайской ширмой, обливалась двумя ведрами ледяной воды, набранной в ближайшей горной речке. Дивизия генерала Ланца продвигалась к перевалам быстро, и чем ближе становились сверкающие вершины, тем холоднее была вода из горных рек.
Обливаясь, Мария напевала — то арию «Сон Эльзы» из вагнеровского «Лоэнгрина», то что-нибудь легкое, вроде модной «Эрики»[145]. При этом она никогда не сбивалась с ритма и не фальшивила — у нее был абсолютный музыкальный слух.
Иоганн Раттенхубер, в обязанности которого входило обеспечение безопасности фон Белов, поначалу беспокоился за здоровье своей подопечной, но быстро понял, что никакие ледяные ванны Марии не страшны. Фон Белов была настоящим идеалом арийской женщины, словно родившейся в снегах Гипербореи. После обливания, которое любого другого превратило бы в дрожащего от холода цыпленка, она выглядела свежо и бодро, как иная женщина — после ароматической ванны. Кожа Марии, обычно молочно-белая, слегка розовела от приливавшей к ней крови — вот и все.
Мария фон Белов вышла из-за ширмы, вытирая белокурые волосы жестким полотенцем. Глаза ее сверкали, на губах играла улыбка.
— Потрясающее удовольствие, — сообщила она Раттенхуберу. — Вам непременно стоит попробовать, Ганс.
— Обязательно попробую, — в который раз согласился Раттенхубер.
«Не хватало мне только слечь с воспалением легких», — подумал он про себя.
— Сегодня мы доберемся до Туманлы-Кёль[146], — сказала фон Белов. — Можно будет поужинать свежевыловленной форелью.
Как и фюрер, она была убежденной вегетарианкой.
— Я бы предпочел хорошую свиную отбивную, — буркнул Раттенхубер.
Он уже по горло был сыт бараниной, которой щедро потчевали немцев местные жители. Что поделать — туземцы были мусульманами и свинью считали нечистым животным.
— Когда доберемся до места, я обещаю вам целого поросенка, — засмеялась фон Белов. — Грузины делают превосходный свиной шашлык.
— Боюсь, это будет еще нескоро. Чтобы попасть в Грузию, нам предстоит пройти через эти горы.
— Великолепные, правда? Какая дикая мощь! Альпы — карлики по сравнению с этими исполинами!
Раттенхубер пожал плечами.
— Если верить справочникам, самая высокая точка Кавказских гор всего лишь на восемьсот метров выше Монблана.
— Вы неисправимый зануда, Ганс, — фон Белов слегка стукнула его полотенцем. — В вас нет никакой романтики. Мы на пороге древней горной страны, полной загадок и тайн, а вы высчитываете какие-то метры!
— От этих метров зависит успех вашей миссии, — сухо сказал Раттенхубер. — И, что, возможно, менее существенно, наши жизни.
— Бросьте! Бояться нечего, у русских нет войск на перевалах. А когда бравые егеря генерала Ланца укрепятся на Большом Кавказском хребте, Грузия сама упадет к нашим ногам, как спелое яблоко.
Генерал Хуберт Ланц командовал одним из лучших соединений вермахта — 1-й горнопехотной дивизией «Эдельвейс». На форменных бергмютце[147] егерей Ланца красовался благородный снежный цветок — серебристый, с тычинками, покрытыми золотистым лаком.
Горные егеря были элитными солдатами рейха. В дивизию набирали только уроженцев горных областей Баварии, Тироля, Судет не младше двадцати четырех лет, имевших альпинистскую либо горнолыжную подготовку. В самом начале войны «Эдельвейс» за несколько часов захватил перевал Дукла на границе Польши и Чехословакии, затем стремительно выбил югославскую пограничную стражу с казавшихся неприступными горных застав. Офицеры «Эдельвейса» были прекрасными спортсменами и многие из них хорошо знали эти горы — с середины 30-х годов «туристы» и «скалолазы» из Третьего Рейха появлялись на Кавказе с завидной регулярностью. А сам генерал Ланц не раз совершал восхождения со знаменитыми советскими альпинистами, хорошо говорил по-русски, умел объясняться и на туземных наречиях.
Егеря были отлично экипированы. Удобная крепкая горная обувь и верхняя одежда, палатки, спальные мешки, походные индивидуальные кухни, спиртовки с запасами сухого горючего, примусы, темные очки. Предусмотрено было все — никакие неожиданности вроде той, что подстерегла вермахт прошлой зимой под Москвой, «Эдельвейсу» не грозили.
Но самое главное — в распоряжении генерала Ланца были карты — подробнейшие, нарисованные с истинно немецкой тщательностью. Продвижение «Эдельвейса» к перевалам Большого Кавказского хребта было распланировано с точностью до часа.
— Мне бы ваш оптимизм, — проворчал Раттенхубер.
У него было плохое настроение. Строго говоря, плохое настроение не оставляло его с того момента, как они покинули ставку. Раттенхубер чувствовал себя не в своей тарелке — он занимался вовсе не тем, чем привык заниматься последние восемь лет. Да, капитан Бауэр сообразительный и расторопный офицер, он даже чем-то напоминал Раттенхуберу его самого в молодости, но можно ли на него положиться во всем, что касалось безопасности фюрера? Ладно бы еще в Берлине, но в двухстах километрах от линии фронта?
Иоганн Раттенхубер не мог дождаться момента, когда Мария фон Белов отыщет, наконец, тот предмет, ради которого он вынужден был оставить фюрера. Его не слишком интересовало, что это за предмет. Сила орла, продемонстрированная ему Гитлером, произвела на начальника охраны определенное впечатление, но не убедила в том, что на свете существует волшебство и магические артефакты. Еще служа в мюнхенской полиции, он навидался всякого. Слепой медвежатник Отто Хирш вскрывал сложнейшие кодовые замки за десять минут. Мошенник Гвидо Лаузе, известный под кличкой «Бульдожка», однажды получил в городском банке Бамберги двести тысяч рейхсмарок за листок бумаги, на котором были нарисованы какие-то закорючки. Кассир, выдавший ему деньги, клялся, что видел перед собой заверенный печатями вексель австрийского «Кредитанштальта». Бандит и убийца Дитмар Штрекер, которого этапировали в мюнхенскую тюрьму четверо бывалых конвойных, исчез прямо у них на глазах, словно растворившееся в воздухе привидение. Спустя два года Штрекера застрелили в Дрездене при попытке ограбить ювелирный магазин, так что теперь и спросить не у кого, каким образом он тогда сбежал. Но так ли это важно? Раттенхубер привык иметь дело с фактами, а не с теориями. У фюрера есть предмет, позволяющий внушать людям любые мысли? Прекрасно. Где-то существует другой предмет, владелец которого способен перемещаться в любую точку мира? Сомнительно, но допустим. Допустим, потому что, не веря в волшебство, Раттенхубер все же признавал существование неких сил, недоступных его простому уму. Если он будет верить в духов, материализующихся в спальне фюрера, его нужно будет уволить с поста за профессиональную непригодность. Но если он не примет в расчет вероятность появления рядом с Гитлером злоумышленника, придумавшего какую-то дьявольскую хитрость, грош ему цена как охраннику.
Поэтому Раттенхубер не считал, что Мария фон Белов занимается ненужным делом. Вот только участвовать в этой авантюре самому у него не было ни малейшего желания.
— Опять вы ворчите, Ганс, — укорила его Мария. — Хоть бы красотами окружающего пейзажа полюбовались, что ли! В Германии такой первобытной красоты не найдешь!
Места, по которым продвигалась дивизия «Эдельвейс», действительно были очень живописны.
Впереди высились снежные вершины Большого Кавказского хребта, подсвеченные лучами утреннего солнца. Узкая дорога, уводившая вверх, к перевалу Клухор, вилась среди сосен высоко над долиной реки с варварским именем Теберда. Где-то там, за скальными стенами, притаился горный проход, по которому Мария фон Белов намеревалась проникнуть в Грузию.
— Слишком много зелени, — пробурчал Раттенхубер. — На месте русских я бы спрятал стрелков вон там, наверху — оттуда вся дорога как на ладони.
— Да успокойтесь вы, Ганс! Нет здесь никаких русских. У генерала Ланца превосходно налажена разведка, если кто-то и решит устроить нам засаду, мы узнаем об этом заранее. Но устраивать засаду некому.
Фон Белов была права.
Русские стягивали силы к побережью, опасаясь прорыва немцев к Туапсе. Для обороны нефтяных промыслов Грозного с побережья Каспийского моря были переброшены войска 44-й армии, усиленные стрелковыми дивизиями и танковыми бригадами с советско-турецкой границы. Но между этими двумя мощными группировками образовался разрыв, в который и вклинился 49-й горнопехотный корпус генерала Конрада, куда входила дивизия «Эдельвейс». Путь к перевалам Большого Кавказского хребта от Санчаро до Эльбруса был открыт.
Но Иоганн Раттенхубер не склонен был недооценивать русских.
Они с Марией фон Белов прибыли на Кавказ с частями 3-й танковой дивизии генерала Брейта, наступавшими со стороны Невинномысска. Раттенхубер невольно оказался свидетелем штурма Пятигорска — города, где не было советских войск. Русские ушли к Минеральным Водам, оставив в Пятигорске только курсантов тракторного училища.
Это были даже не военные. Это были зеленые юнцы, учившиеся собирать сельскохозяйственные машины!
Но эти чертовы курсанты сумели обшить листовой сталью быстроходный гусеничный трактор и установить на нем пулемет! Почти два часа безумная машина с грохотом носилась по городу, а засевшие в ней курсанты поливали автоматными очередями танкистов Брейта и поджигали боевую технику «коктейлем Молотова». Их удалось остановить, только загнав в ловушку между двумя танками, расстрелявшими трактор в упор. Генерал Брейт, умевший уважать настоящее мужество, распорядился похоронить экипаж трактора с воинскими почестями.
Одним трактором дело не ограничилось. Курсанты, раздобывшие откуда-то оружие, устроили настоящую партизанскую войну в городе. За сутки мотопехота, прочесывавшая Пятигорск по квадратам, уничтожила десятки курсантов, но и потери Брейта оказались неожиданно высокими. А прорыв к подножию горы Машук стоил ему целой роты — притом, что русских, оборонявших высоту, было всего пятнадцать человек.
Поэтому Раттенхубер не разделял оптимизма своей подопечной. Его несколько утешало то обстоятельство, что работа разведки в дивизии «Эдельвейс» действительно была на высоком уровне. Перед втягивавшимися в ущелье Теберды немецкими колоннами скользили умевшие оставаться невидимыми даже на голом горном склоне егеря из 98-го полка, прошедшие суровую тренировку в Швейцарских Альпах. А в нескольких километрах впереди основных сил двигался отряд всадников из перешедших на сторону немцев черкесских джигитов. На них генерал Ланц возлагал особые надежды.
— Что ж, пора и в дорогу!
Наголо бритый шарфюрер Фрицци, выполнявший при Марии роль денщика, подвел к ней буланого кабардинского жеребца, подарок местного «князя». Мария вскочила в седло с легкостью, выдававшей годы занятий верховой ездой. Раттенхуберу на коне ездить не нравилось, он предпочитал бронетехнику, но «Эдельвейс» двигался к перевалам налегке.
— Шарфюрер, — строго сказала Мария своему денщику, — мы с оберфюрером поедем вперед. Ты остаешься при штабе дивизии для связи с Берлином.
Фрицци недовольно покосился на Раттенхубера, но ничего не сказал, ограничившись кивком бритой головы. Иногда Иоганну казалось, что денщик ревнует к нему свою хозяйку — совершенно абсурдное предположение, конечно. Во-первых, он не давал для этого ни малейшего повода, а во-вторых, слыханное ли дело, чтобы низший чин мог позволить себе подобные чувства?
Стараясь не смотреть на насупившегося шарфюрера, Иоганн взобрался на свою флегматичную кобылку и заерзал в седле, устраиваясь поудобнее.
Егеря уже построились для дневного перехода и обменивались шутками в ожидании приказа. Раттенхубер вслед за Марией фон Белов проскакал в голову колонны, кожей ощущая на себе насмешливые взгляды солдат. В его возрасте и с его комплекцией изображать из себя героя Карла Мая по меньшей мере глупо.
Сам генерал Ланц вместе со своим любимчиком гауптманном Гротом ехал в открытой машине, представляя собой, на взгляд Раттенхубера, отличную мишень для затаившегося где-нибудь в лесу снайпера. Увидев Марию, генерал приветливо помахал ей рукой.
— Приветствую нашу амазонку! Вы сегодня очаровательны, впрочем, как и всегда!
Хайнц Грот молча приложил ладонь к околышу своей горной шапки, на которой, кроме металлического цветка, красовалось орлиное перо — отличительный знак, символизировавший особую миссию его подразделения. Миссия официально держалась в секрете, но Раттенхубер знал, что альпинисты Грота должны взойти на Эльбрус и установить там черно-красное знамя Рейха.
— Если не возражаете, генерал, мы с оберфюрером поедем впереди. Мне необходимо провести рекогносцировку.
— Вам? — засмеялся Ланц. — Вы решили заняться стратегией, моя милая фрау? Оставьте это ремесло мужчинам.
— Под рекогносцировкой я имела в виду нечто, не относящееся к военным действиям. Не помню, говорила ли я вам, но мне приходилось бывать в этих местах.
— Какое совпадение, мне тоже! Я поднимался на Эльбрус в 1936 году. Но я не знал, что вы увлекаетесь альпинизмом.
— Вовсе нет. Я участвовала в археологической экспедиции, которая искала на Кавказе следы арийской культуры. В основном мы работали по ту сторону хребта, но мне по делам несколько раз приходилось ездить в Майкоп. Поэтому дорога на Сухуми мне хорошо знакома.
Шофер Ланца вел машину небыстро, объезжая рытвины и ухабы, и Марии, чтобы продолжать беседу, приходилось сдерживать своего норовистого жеребца.
— Удалось ли вам обнаружить что-либо интересное? — вежливо поинтересовался капитан Грот.
— В общем, да. Кстати, впереди нас ждет довольно любопытный памятник — древнее кладбище, вырубленное в скалах. Еще недавно там находили золотые украшения, выполненные в нордическом стиле.
— Не говорите об этом моим егерям, — усмехнулся Ланц. — Иначе кто-нибудь из них непременно захочет взобраться на скалы и порыться в старых костях.
Марии фон Белов надоело гарцевать возле ползущей с черепашьей скоростью машины.
— Итак, генерал, вы не возражаете?..
— Пожалуйста, — Ланц пожал плечами. — Дорога до самого озера совершенно безопасна.
Мария ослабила повод и жеребец тут же унес ее довольно далеко вперед. Раттенхубер пришпорил свою кобылу и последовал за доставлявшей ему столько хлопот амазонкой.
Некоторое время они скакали бок о бок по пустынной лесной дороге. Высокие сосны заслоняли небо, внизу билась о камни неистовая горная река. Внезапно Мария наклонилась к Раттенхуберу и тронула его за плечо.
— Смотрите, вон там!
Иоганн проследил за ее взглядом. На противоположном берегу ущелья, между двух огромных глыб, будто рассеченных взмахом великанского топора, застыла изящная серна. На миг Раттенхубер пожалел, что с ним нет его любимого «Зауэра» — с такого расстояния он наверняка уложил бы красивое животное. А из MP-40, который висел у него за спиной, стрелять было бессмысленно — только патроны тратить.
— Они здесь совсем не боятся людей, — крикнула Мария. — Три года назад в тех местах, куда мы направляемся, косули ели у меня из рук!
— Неужели горцы не любят охоту?
— Любят, конечно. Но стреляют в основном вепрей, иногда — медведей. Убить косулю считается грехом.
«Дикари», — подумал Раттенхубер.
Впереди послышался топот копыт. Кто-то скакал им навстречу, невидимый за поворотом дороги. Раттенхубер расстегнул кобуру и положил руку на рукоять пистолета.
Предосторожность оказалась излишней — это был один из разведчиков-добровольцев, кривой Абдул. Абдулу было хорошо за сорок, в молодости он успел некоторое время побыть разбойником — впрочем, как сообщила Мария Раттенхуберу, все черкесы в той или иной степени были разбойниками, даже само название их народа означало «головорезы». При Советах Абдул несколько лет отсидел в тюрьме и вышел обозленный на весь мир, а особенно на коммунистов и русских. Немцев, напротив, он очень уважал, а у генерала Ланца ходил в кунаках еще с довоенных времен, когда тот покорял кавказские вершины под личиной мирного альпиниста.
— Салям, генерал, — поздоровался Абдул с Раттенхубером. Генералами у него были все немецкие офицеры в чине выше майора. Затем перевел взгляд на Марию фон Белов и вежливо дотронулся правой рукой до своей шапки. — Фйэохъус апщий, госпожа!
— Что он сказал? — спросил Раттенхубер.
— Пожелал нам доброго пути, — ответила фон Белов и обратилась к черкесу по-русски — этот язык Раттенхубер немного понимал.
— Все ли спокойно впереди?
Абдул наклонил голову — на затылке у него была лысина, похожая на круглую поляну посреди спутанного черного кустарника.
— Все спокойно, — подтвердил он. — Русские засели на перевале Клухор, но их очень мало.
Из последовавшего затем разговора Раттенхубер почти ничего не понял. Мария спрашивала про какие-то пещеры, Абдул отвечал неохотно и все время порывался уехать, но фон Белов его не отпускала. В конце концов она смилостивилась и разрешила черкесу продолжить путь.
— О чем вы говорили? — поинтересовался Иоганн.
— О, пустяки, — махнула рукой Мария. — Ничего существенного. Я спросила, поднимался ли он на скалы над древним кладбищем. Он пытался отрицать, но в конце концов сознался. Слухи о золоте притягивают таких людей.
— Но вы же сами сказали Ланцу, что в пещерах находили золото.
— Не так много. Всего лишь несколько тонких пластин общим весом не более двухсот граммов. На самом деле на этом кладбище есть кое-что поценнее золота.
— Что же?
— Скоро увидите сами.
«Не хватало мне еще помогать ей рыться в древних могилах», — с отвращением подумал Раттенхубер.
— Надеетесь найти там этого вашего мангуста?
Мария фон Белов удивленно посмотрела на него и расхохоталась.
— Разумеется, нет! Такие вещи просто так на дороге не валяются. Чтобы их найти, нужно потрудиться… да и «найти» — еще не значит «взять». Но в склепах может обнаружиться кое-что важное, то, что поможет нам найти дорогу к мангусту.
— Хотите говорить загадками — дело ваше, — буркнул Раттенхубер.
За иссеченным трещинами скальным выступом, похожим на вытянутое морщинистое лицо, дорога раздваивалась. Одна тропа уходила вниз, в долину, другая вела к не внушавшему доверия мосту через бурную речку Уллу-Муруджу. Мария без колебаний направила своего жеребца по второй тропе.
— Хорошо, что у генерала Ланца нет тяжелой бронетехники, — пробормотал Раттенхубер. Мост выглядел старым и явно нуждался в ремонте. Река под ним ярилась, словно пытаясь прогрызть и без того ветхие опоры.
— Иоганн! — крикнула ускакавшая вперед Мария фон Белов. — Не бойтесь, он под вами не развалится. Он стоит здесь с восемнадцатого века!
Подивившись отсутствию логики в словах своей подопечной, Раттенхубер все же рискнул пересечь мост. На том берегу лес поредел, дорогу ограждали серо-желтые скалы, подножие которых густо поросло мхом.
— Отсюда до кладбища полчаса быстрой езды. Не волнуйтесь, вам не придется шарить в костях, этим я займусь сама!
— Надеюсь, — холодно ответил Раттенхубер.
Мария фон Белов обернулась к нему с лукавой улыбкой.
— Вы останетесь внизу, чтобы охранять меня от диких медведей. Вы же не боитесь медведей, Ганс?
— Я боюсь только идиотов, — честно ответил Раттенхубер. — Они непредсказуемы. А медведи, напротив, очень умные существа.
Он, не отрываясь, смотрел на покрытый изумрудным ковром мха противоположный склон ущелья. Что-то на том берегу тревожило Раттенхубера. Ничего определенного — разве что птица, с гортанным криком взлетевшая с крутолобого валуна — кто-то ее спугнул? Иоганн поднес к глазам бинокль — склон приблизился. Камни, скальные выступы, все в густой зелени. Вроде бы ничего подозрительного. Но откуда же тогда это неприятное ощущение, будто за ними наблюдают?
— Тогда — за мной! — крикнула Мария фон Белов, стегнув своего жеребца. Дорога, извиваясь змеей, уползала все выше в горы. Вскоре над головой вновь замелькали сосновые лапы — дорога нырнула в лес.
Заросший деревьями склон круто уходил вниз, где под скальным навесом грохотала река. По правую руку сосны, цепляясь могучими корнями за каменистый косогор, пронзали макушками ярко-голубое небо. «Здесь рота может остановить дивизию», — подумал Раттенхубер.
Под сводами леса они ехали недолго — вскоре деревья начали расступаться в стороны, открывая удивительной красоты поляны, за которыми поднимались отвесные стены иззубренного, как клинок старой сабли, хребта. Позади остались теснины Гоначхира, залитые яростным кавказским солнцем. Впереди лежало нагромождение скал, огромных глыб, будто вырванных из плоти гор и брошенных к их подножию, хаос каменных фигур, похожих на статуи безумного скульптора.
— А вот и кладбище, — Мария фон Белов протянула стек в направлении полуразрушенного массива, похожего на развалившуюся под тяжестью лет ступенчатую пирамиду. — Видите, вон там, за дольменом!
Что такое «дольмен», Раттенхубер не знал. Кладбище же показалось ему похожим на гнездо каких-то чудовищных термитов, источивших скалу, словно трухлявое дерево. Отверстия в скале начинались на уровне человеческого роста, так что до нижних можно было легко дотянуться рукой.
Мария соскользнула с седла и привязала своего жеребца к корявому стволу граба, росшего на берегу хрустально-чистого ручья. Раттенхубер тоже поспешил спешиться: верховая прогулка по горам здорово ему надоела.
— Прекрасное место для пикника, — Мария фон Белов извлекла из висевшей на боку кабардинца походной сумки моток веревки и крючья. — Я захватила с собой кое-какие продукты и была бы весьма признательна вам, Иоганн, если бы вы занялись приготовлением обеда. А я пока что навещу кое-кого там, наверху.
Раттенхубер скрипнул зубами, но промолчал. Он все чаще вспоминал историю о Геракле, который был вынужден три года служить капризной царице Омфале. Сейчас его заставляют кашеварить, а что будет дальше? Ах, если бы не приказ фюрера!..
— Обед я, разумеется, приготовлю, — сказал он, — но вас попрошу быть предельно осторожной. Мне трудновато будет защитить вас от падения с высоты на острые камни.
— О, Ганс, — засмеялась Мария фон Белов, — так у вас, оказывается, есть чувство юмора! Как это мило!
Видя, что Раттенхубер нахмурился, она вновь стала серьезной.
— За меня не беспокойтесь, на скалах я чувствую себя уверенно, как снежный барс. Хоть я и сказала Хуберту, что не увлекаюсь альпинизмом, кое-какие навыки у меня все же есть. В конце концов, я выросла в горах.
— Где же именно? — поинтересовался Иоганн. Мария почти никогда не рассказывала о своем прошлом.
— Очень далеко, мой дорогой Ганс, в Южной Америке. Но хватит болтать — время дорого. Через час, самое большее — полтора — здесь окажется авангард Ланца.
Забросив веревку за спину, фон Белов направилась к изъеденной дырами скале, легко перепрыгивая с валуна на валун.
Раттенхубер проводил ее взглядом, потом прошелся вдоль ручья, оценивая выбранное Марией место с точки зрения специалиста по безопасности. Впереди, в направлении Клухорского перевала, дорога просматривалась на пару километров — можно было различить даже тонкую струйку дыма, поднимавшуюся над крышей крошечной горной хижины.
Хуже обстояло дело с флангами — по левую руку тянулся все тот же поросший мхом склон с выдающимся вперед крутолобым уступом, справа, в скальном лабиринте, можно было при желании спрятать целый батальон. Раттенхуберу было не по себе в этих горах. Он снял с плеча автомат и положил его на камни, тут же почувствовав себя голым.
Ощущение неясной опасности томило его все то время, что он ломал сухой кустарник и разжигал маленький костерок на берегу ручья. Мария фон Белов к этому моменту уже забралась почти под самый козырек скалы, превратившись в маленькую, прилепившуюся к отвесной стене фигурку. Над ее головой чернели три почти вертикальные щели — то был самый верхний ярус пещер-усыпальниц.
Когда за спиной Раттенхубера грохнул выстрел, и вода, брызнувшая из пробитого пулей котелка, зашипела на раскаленных углях, он испытал что-то похожее на облегчение.
Мотоциклисты появились на вершине степного кургана, густо заросшего синими цветами.
Рев мощного двигателя «Милой Берты» заглушал треск их моторов, но черные силуэты отчетливо вырисовывались на фоне ярко-голубого украинского неба.
— Командир, — сказал Шибанов по-русски, — у нас гости.
«Pz-Kpfw-IV» замедлил ход.
— Что с ними делать будем? — спросил Гумилев.
— Поговорим, — пожал плечами Жером. — Для начала. Глуши мотор, пехота.
Теркин потянул на себя рычаги управления. Танк плавно затормозил, вспахивая гусеницами рыхлую почву.
Шибанов соскочил с брони на землю, поправил шлем, помахал мотоциклистам рукой.
— Посмотрите внимательно, — велел Жером унтер-офицеру Гансу Майеру. — Кто это там, на холме?
— Крадшютцен, — с готовностью ответил тот, взглянув в смотровую щель. — Мотострелки СС.
— Что они тут делают?
— Патрулируют, — удивился Майер. — Здесь же особо охраняемая зона.
— Ясно, — сказал Жером и полез в люк. Один мотоцикл, фыркая мотором и подпрыгивая на ухабах, спускался к танку. Второй по-прежнему оставался на гребне кургана.
— Вот что, Саша, побудь пока что в сторонке. Я с ними сам поговорю. Если понадобишься, свистну.
Мотоцикл остановился в десяти метрах от танка. Из коляски выбрался высокий худой эсэсовец, подошел к Жерому, козырнул.
— Унтер-офицер Бользен, патрульная служба. Попрошу ваши документы.
— Гаупштурмфюрер Нольде, военный медик, — Жером протянул эсэсовцу бумаги. — Что-то случилось, унтер-офицер?
Документы у него были в полном порядке — впрочем, как и у каждого бойца группы «Синица». Их делали лучшие криминальные специалисты Одессы, собранные Абакумовым в маленькой, строго засекреченной шарашке под Москвой. Согласно этим документам, гаупштурмфюрер Отто Нольде был дипломированным врачом, выпускником берлинской военно-медицинской академии, откомандированным в Винницу личным распоряжением Имперского руководителя здравоохранения группенфюрера СС Леонарда Конти.
Личная подпись группенфюрера произвела впечатление на патрульного. Он вернул бумаги Жерому и вытянулся перед ним во фрунт.
— Поступил сигнал об исчезновении одного из танков конвоя с горючим, гаупштурмфюрер, — доложил он. — Судя по разосланной ориентировке, это ваш танк.
Жером покачал головой и улыбнулся.
— Сигнал поступил от командира взвода лейтенанта Фриче?
— Так точно.
— Наш командир экипажа пытался связаться с ним, но рация вышла из строя. Вы очень обязали бы нас, унтер-офицер, если бы передали лейтенанту Фриче, что мы движемся в Винницу для прохождения комплексного ремонта. Поломка трансмиссии оказалась более серьезной, чем предполагалось. У вас же есть рация?
— На второй машине, — Бользен повернулся к нему спиной и сделал знак мотоциклисту, ожидавшему на вершине холма. — А где командир экипажа?
— Одну минуту, — Жером сделал знак молча стоявшему рядом Шибанову. Тот вскарабкался на броню и забрался в люк.
— А каким образом вы оказались в танке? — внезапно нахмурился Бользен. — Лейтенант Фриче не докладывал о том, что в составе экипажа есть врач.
— Командир Майер был так любезен, что взял меня на борт, — ответил Жером, внимательно наблюдавший за приближающимся мотоциклом. Стрелок, сидевший в его коляске, держал в руках автомат. — Вы же знаете, какой у нас бардак в службах Люфтваффе. Вместо Винницы мы сели на аэродром где-то под Немировом. А как прикажете добираться до места назначения?
— Командир экипажа унтер-офицер Ганс Майер, — молодой танкист спрыгнул на землю и отдал честь. — У нас поломка, мы следуем в Винницу для прохождения ремонта.
Бользен подозрительно оглядел танкиста.
— Почему не поставили в известность вашего командира?
— Рация сдохла, — пожал плечами Майер. — А старина Фриче, верно, уже поднял тревогу?
— Как сделал бы на его месте любой грамотный офицер, — ледяным тоном проговорил Бользен. — Руди, — крикнул он стрелку второй машины, — свяжись со штабом, доложи, что мы нашли пропавший танк.
Стрелок положил автомат на борт коляски и щелкнул тумблером рации.
— Благодарю вас, унтер-офицер, — сказал Жером с чувством. — Алекс, приступайте.
Бользен не успел отшатнуться. Жером схватил его за предплечье и резко потянул на себя, насаживая на лезвие ножа, неизвестно как оказавшегося в него в руке. В ту же секунду Шибанов выхватил парабеллум и выстрелил в водителя первого мотоцикла. Тот, хрипя, повалился на руль.
Стрелок-радист отшвырнул эбонитовый наушник, и попытался схватить автомат. Одновременно водитель ударил по педали газа и мотоцикл прыгнул вперед, прямо на Жерома. Автомат свалился на землю, зацепившись ремнем за выхлопную трубу.
Жером вытащил нож из живота Бользена, прыгнул к проносившемуся мимо мотоциклу и коротко ударил радиста рукояткой в висок. Тот обмяк, уронив голову на рацию. Мотоцикл, ревя мотором, обогнул танк и, опасно кренясь на бок, вырулил на дорогу.
— Вали водителя, — скомандовал Жером.
Парабеллум в руке Шибанова дважды плюнул огнем. Мотоциклист сполз с сиденья и, раскинув руки, упал в пыль.
Лишенный управления мотоцикл проехал еще метров тридцать и свалился в кювет, бешено вращая колесами. Радист сломанной куклой высовывался из коляски.
— Он нам нужен, — сказал Жером капитану. — И рация его, кстати, тоже.
— Господин гаупштурмфюрер, — голос Майера прыгал, как теннисный мячик, — я не понимаю… зачем вы убили их… это же наши солдаты!
Жером обернулся, ища глазами Шибанова, но тот был уже на полпути к мотоциклу.
— Это были русские диверсанты, — сказал он. — Ганс, вокруг полно предателей. Помните тех, кого вы уничтожили вчера вечером?
Майер закивал.
— Вы не спрашивали себя, как могло оказаться, что в вашем собственном экипаже окопались враги Рейха?
— Спрашивал, — унтер-офицер затравленно огляделся по сторонам. — Конечно, я спрашивал. И я… я не знаю, как это объяснить, гаупштурмфюрер! Иногда мне кажется, что я сошел с ума…
— Поговорите об этом с Алексом, унтер.
Майер посмотрел на него дикими глазами, потом отвернулся и зашагал к Шибанову. Гипноблок, поставленный капитаном, действовал до сих пор.
Жером тщательно обыскал Бользена, но не обнаружил ничего интересного. Махнул рукой высунувшемуся из люка Гумилеву.
— Мне нужен бензин.
Он облил бензином труп Бользена и его мотоцикл. Щелкнул зажигалкой.
Вспыхнуло желтое пламя. Тело эсэсовца корчилось в огне, скребли по земле длинные, как у комара, ноги — казалось, что мертвец пляшет.
Потом рванул бензобак мотоцикла. К небу поднялся столб черного дыма.
— С тобой будет то же самое, — сказал Жером стрелку-радисту. Тот уже очухался, висел бесформенным кулем между Шибановым и Майером. Судя по решительному лицу последнего, капитан успел провести с ним разъяснительную работу.
— Кто… вы? — прохрипел радист. На скуле у него стремительно расползался фиолетовый синяк.
— Патриоты Рейха, — ответил Жером. — Но вопросы здесь задаю я, понятно?
Он качнулся к пленнику. Радист втянул голову в плечи.
— Сейчас ты свяжешься по рации с лейтенантом Фриче. Скажешь ему, что танк, о судьбе которого он так беспокоится, идет в Винницу для ремонта. Затем сообщишь в комендатуру Винницы… вы ведь из комендатуры получили приказ искать танк?
— Да, — пробормотал эсэсовец. — Лично от коменданта Гюнше.
— Коменданту сообщишь то же самое. Сделаешь все как надо — останешься жить. Будешь играть в героя — сгоришь заживо.
Радист не мог оторвать взгляда от жирного дыма, поднимавшегося над телом Бользена. Он попросил шнапса, сделал хороший глоток и вызвал командира танкового взвода.
— Лейтенант Фриче? Патрульный обергефрайтер Корш. Мы нашли ваш танк. Он сломался. Да, командир экипажа говорит, что-то с трансмиссией. Он здесь. Одну секунду.
Майер выхватил у него из рук наушник.
— Да, господин лейтенант, прошу меня простить, я принял решение возвращаться на базу. Этот негодяй Шульце испортил бортовой редуктор. Я подозреваю диверсию. Что? Нет, я не издеваюсь, господин лейтенант. Рация тоже вышла из строя. Разумеется, господин лейтенант. Хайль Гитлер!
— Он подаст на меня рапорт, — убитым голосом проговорил Майер. — Не видать мне теперь Железного креста…
Когда радист повторил историю про сломанный бортовой редуктор коменданту Гюнше, Жером присел напротив него на корточки.
— Теперь рассказывай все, что знаешь о том, как устроена охрана особой зоны.
Обергефрайтер заговорил — торопливо, глотая от испуга слова. Жером расстелил на коленях карту, стал водить пальцем вокруг Винницы, задавая уточняющие вопросы. Потом встал, аккуратно сложил карту и кивнул Шибанову.
На ближней дистанции парабеллум стреляет с почти артиллерийской силой. Обергефрайтеру Коршу снесло полчерепа.
Майер опустился на землю, обхватил голову руками и тихонько завыл.
— Успокой его, Алекс, — Жером облил бензином второй мотоцикл и труп радиста. — А то он у нас и вправду умом тронется.
— Уже, — скорбно сказал Шибанов по-русски. — Его трясет всего. Может, лучше пристрелим, чтоб не мучался?
— А танк в ремонтные мастерские ты отвезешь?
— Мы что, действительно едем в Винницу, командир? А как же ставка?
— Ставка? — Жером невесело усмехнулся. — Ставка, брат, охраняется как гарем султана. Хороший был план — ворваться в гости к Гитлеру на лихом коне… то есть на танке. Но совершенно нереалистичный. В радиусе двадцати километров вокруг — усиленные патрули. Не такие, как этот — тут нам просто сказочно повезло. Бронетехника, авиация. По периметру ставки — пулеметные гнезда, двенадцать минометных расчетов. И это только то, что было известно нашему покойному приятелю. А я сомневаюсь, чтобы он знал хотя бы половину.
— И что делать будем? — Шибанов оглянулся на Майера, но унтер-офицер не замечал ничего вокруг. — Отгоним танк в ремонт, а дальше? Кстати, что там ремонтировать-то?
— Позаботься, чтобы механики без работы не остались. Дальше… дальше, капитан, надо думать. Желательно — головой.
Трупы эсэсовцев сгорели за полчаса. Бензобак второго мотоцикла почему-то не взорвался, и Гумилев с Теркиным откатили машину к ближайшему бочагу, где и утопили.
Шибанову, наконец, удалось успокоить Майера, тот приободрился и держался молодцом. Когда танк покинул место сражения и покатил дальше на север, бывший командир «Милой Берты» даже принялся насвистывать какую-то песенку.
— Слуха у вас, по-моему, нет, — сказал ему Жером, — но уж если хотите развлекать нас музыкой, вот вам инструмент.
Он вынул из кармана блестящую губную гармошку и протянул Майеру. Тот осторожно взял ее, приложил к губам и заиграл «Лили Марлен». Жером серьезно кивнул.
— Не так уж плохо. Продолжайте, Ганс.
К Виннице подъехали уже в сумерках.
Город тонул в яблоневых и вишневых садах, как в мягких зеленых подушках.
Над деревьями носились шустрые стрижи, за заборами гоготали гуси и квохтали куры. По заросшим травой улочкам расхаживали поросята и козы.
— А хорошо хохлы под немцем живут, — одобрительно сказал Шибанов Гумилеву. — Сытно.
Местных жителей почти не было видно. Один раз им встретилась телега, запряженная понурой лошаденкой. Сидевший на телеге мужик в расшитой украинской рубахе при виде немецкого танка резко дернул поводья и едва не уехал в канаву. Шибанов покрутил пальцем у виска — дурак ты, дядя!
— Смотрите, — сказала вдруг Катя, трогая Жерома за рукав. Как и все бойцы «Синицы», она по-прежнему обращалась к командиру на «вы». — Там, на колокольне…
«Милая Берта» проезжала мимо православного собора, чьи простые белые башенки были украшены воздушными золотыми куполами. Между тонкими колоннами, поддерживающими один из куполов, торчало короткое рыло пулемета.
— Да, — кивнул Жером, — место здесь непростое.
— Лезем прямо к черту в пекло, — хмуро заметил Шибанов.
— Не, — покачал головой Теркин. — Пекло — это подальше, в Стрижавке. А тут так, поддувало.
Ремонтные мастерские располагались на окраине города, недалеко от реки. Танк объехал полуразрушенную церковь, прохрустел гусеницами по усыпанной гравием аллее и остановился перед унылого вида зданием, огороженным дощатым забором.
— Приехали, — сказал Шибанов. — Ну, нам-то, я думаю, внутрь идти не обязательно?
— Тебе — обязательно, — отрезал Жером. — Во-первых, проконтролируешь нашего унтера, а то как бы он не поплыл в самый ответственный момент. Во-вторых, если сможешь, внуши этому Шульце или кто там у них главный по железкам, что ремонта тут дня на три, если не больше. Пусть копается потихоньку, вполне возможно, эта колымага нам еще понадобится.
— В хорошем хозяйстве все пригодится, — согласился Теркин и щелкнул пальцем по стеклу курсоуказателя. — Машинка справная, ходкая. А нам куда, командир?
— Ганс, — Жером повернулся к Майеру, который с отсутствующим видом сидел на месте заряжающего, — сколько времени вы пробыли в Виннице?
— Две недели, — деревянным голосом ответил унтер-офицер, — нас сюда перебросили сразу из училища.
— И вы, конечно, знаете здесь все заведения, где собираются немецкие офицеры?
Майер внезапно оживился.
— Заведения! Здесь всего два места, которые можно с натяжкой называть приличными. Ресторан «Гетман» на Почтовой и бильярдная за иезуитским костелом. В других местах вас запросто могут подпоить какой-нибудь отравой и обобрать до нитки.
— Тогда мы будем ждать вас в бильярдной. Скажем, через полтора часа.
Унтер-офицер озабоченно взглянул на часы.
— То есть в двадцать один сорок? Есть, господин гаупштурмфюрер!
— В таком случае, нам здесь больше нечего делать, — Жером похлопал Майера по плечу. — До встречи, унтер.
— В бильярдную вам нельзя, — сказал Жером, когда они отошли от забора и укрылись от любопытных глаз в тени старых лип. — По-немецки вы говорите плохо, так что каждый, кому придет в голову узнать, по вкусу ли вам здешнее пиво, заподозрит в вас чужаков и шпионов. А поскольку вы, в отличие от Алекса, не умеете убеждать людей в том, что они ошиблись, кончится это, скорее всего, перестрелкой.
— Неужели мой немецкий никуда не годится? — обиделся Гумилев.
— Лучше, чем у остальных, — согласился Жером. — Но совсем не идеален.
Он скептически оглядел своих бойцов.
— Поэтому в бильярдную я пойду один. Ваша задача — отыскать подходящее для ночлега место. Лучше всего, если это будет отдельно стоящий дом на окраине, с выходом к реке и огородам.
— Как хозяевам представляться? — деловито спросил Теркин. — Мы немцы или кто?
— Ну, какой из тебя немец, — вздохнул Жером. — Нет, в связи с изменившейся ситуацией действуем по плану «В». Вы — солдаты Русской Освободительной Национальной армии, РОНА. Проще говоря, «хиви»[148].
Командир открыл полевую сумку и извлек оттуда два аусвайса в картонных обложках.
— Все помнят свои легенды по плану «В»? Отлично. Документы по плану «А» прошу вернуть мне. Кроме Кати — кем станет наша СС-хельферин, я решу в ближайшее время.
— А вы, командир? — спросил Гумилев.
— Я остаюсь гаупштурмфюрером Отто Нольде. Итак, задача ясна?
— Так точно, командир! А как вы узнаете, где мы остановились?
Жером присел на корточки, развернул карту Винницы.
— Вот здесь, на углу улицы Котляревского, она же до оккупации улица Котовского — старая водонапорная башня. Встречаемся около нее. Время встречи — двадцать три пятнадцать. Если кто-то не приходит, встреча переносится ровно на час.
Он захлопнул планшет и поднялся.
— Ну, ребята, с богом.
Когда-то Винница была восточным оплотом Ордена Иисуса, то есть иезуитов. Основанный испанским идальго Игнатием де Лойолой Орден быстро распространил свое влияние на далекие и малоизвестные европейцам земли — Японию, Китай, Парагвай. Пришли иезуиты и на Украину, входившую тогда в состав Речи Посполитой.
В Виннице они построили большой костел, коллегиум и нечто вроде школы-интерната для детей обедневшей шляхты — конквит. Возводили их на холмах над Бугом — мощно, с размахом. Орден в те времена был сказочно богат и мог позволить себе монументальное строительство.
Костел, конквит и коллегиум составляли целый квартал, обнесенный могучими кирпичными стенами с приземистыми башнями по углам. Стена по-латыни — мурус, так что жители Винницы называли иезуитский квартал просто — Муры. Теперь Муры пребывали не в лучшем состоянии; у парадного входа они частью обрушились, частью были разобраны хозяйственными обывателями. Окованные железом ворота, некогда открывавшиеся только перед избранными, были попросту выломаны и валялись во внутреннем дворе. На них сидела большая черная собака, с упоением чесавшая задней лапой за ухом.
Жером вошел во внутренний двор и огляделся. У здания коллегиума курили трое мужчин в серо-зеленой форме. Четвертый, явно из их же компании, пытался взобраться по стене к узким окнам второго этажа. Это было не так сложно — выщербленная стена вполне годилась для тренировок начинающего скалолаза — но скалолаз, судя по всему, был очень сильно пьян. Не добравшись до окна, он нелепо взмахнул руками и полетел на землю, сильно ударившись спиной. Один из курильщиков испуганно вскрикнул, двое других расхохотались, но ни один из них не протянул упавшему руку, чтобы помочь ему встать.
— Проиграл, Рихард! — крикнул коренастый крепыш с красным лицом. — С тебя бутылка шнапса!
— И три порции колбасок! — подхватил невзрачный очкарик, похожий на школьного учителя. — Пари есть пари!
Незадачливый скалолаз не отвечал. Он лежал на земле, раскинув руки, и изо рта у него вытекала струйка крови.
— Эй, да он убился! — пробормотал третий из курильщиков — худой брюнет с длинным унылым носом. — Парни, смотрите, он же мертвый!
Подошедший Жером отодвинул брюнета в сторону и наклонился над телом упавшего. Потрогал пульс, потом вытащил из кармана авторучку и, раздвинув с ее помощью челюсти, заглянул скалолазу в рот.
— Все в порядке, — сказал он, вытирая руки чистым носовым платком. — Ваш приятель просто мертвецки пьян.
— Но у него же кровь! — возмутился очкарик.
— Язык прикусил, когда падал, — Жером обвел взглядом испуганные лица курильщиков. Низшие чины, краснорожий — фельдфебель, брюнет — старший прапорщик. Очкарик оказался рангом чуть повыше — штурмшарфюрер СС с белой штабной выпушкой на фуражке. — Вы что же, заключили пари?
— Да, господин гаупштурмфюрер, — у эсэсовца от страха запотели очки, — пари, собственно, было простое: мы вскладчину купили обершарфюреру Коху бутылку шнапса, а он должен был ее выпить и залезть в кабинет Задницы Эрни… простите, это мы так называем нашего коменданта. Но он, видите, не справился.
— Я вижу, что вам совершенно безразлична жизнь товарища, — оборвал его Жером. — Настоящие национал-социалисты так не поступают.
— Виноват, господин гаупштурмфюрер…
— Бросьте. Вашему Коху требуется помощь. Вы можете раздобыть лед?
— Лед? Да, пожалуй. У Вилли в холодильнике должен быть.
— Приложите ему к затылку и держите, пока не растает.
— Вы же сказали, что с ним все в порядке!
— Я имел в виду, что он жив. Ну, быстро!
Очкарик сделал знак своим друзьям. Краснорожий и брюнет подхватили бесчувственное тело Коха под руки и потащили к двери, ведущей в подвал коллегиума.
— Куда это вы его? — осведомился Жером.
— К Вилли! — объяснил эсэсовец. — Вилли — это хозяин бильярдной, а заодно и бармиксер[149]. Осмелюсь спросить — вы недавно в городе, господин гаупштурмфюрер?
— Я приехал сегодня. Но про бильярдную уже кое-что слышал.
— Я с удовольствием покажу вам ее. Штурмшарфюрер Клейнмихель, к вашим услугам.
Бильярдная Вилли была оборудована в глубоком подвале с кирпичными сводами. Под потолком тянулись закопченные деревянные балки. Помещение было разделено на два зала, в одном находилась барная стойка и полдюжины деревянных столов, темных от пролитого пива, в другом стояли два бильярдных стола и четыре глубоких, обитых кожей кресла. По стенам развешаны фотографии белокурых красоток и мишени для игры в дротики. За стойкой стоял сам Вилли — невысокий лысоватый крепыш с бакенбардами и в белом фартуке.
— Вилли, — заорал ему с порога очкастый Клейнмихель, — у нас гости! Приветствуй господина гаупштурмфюрера да налей ему своего лучшего пива!
— Хайль Гитлер, — без особого энтузиазма ответил бармиксер, поднимая правую руку. — А пиво у меня все равно одного сорта, для всех одинаковое.
— Я все равно не откажусь, — сказал Жером. — Так что наливайте, да поскорее.
— И мне заодно, — Клейнмихель подмигнул бармиксеру. — Сегодня за все платит старина Кох.
— Вашему Коху сейчас к башке лед прикладывают, — заметил Вилли. — А ну как отморозят совсем — кто тогда будет платить?
— Не беспокойтесь, — Жером взял запотевшую кружку. Кружка была своя, советская, пузатая, как самовар. А вот вкус пива показался ему незнакомым — раньше он такого точно не пробовал. — Я осмотрел его, он скоро придет в себя.
— А вы доктор, осмелюсь спросить? — Клейнмихель сверкнул стеклами очков. — Вижу, у вас на погонах темно-синие полосы…
— Имперская служба здравоохранения, — небрежно сказал Жером. — Я здесь со специальной миссией.
— Счастлив познакомиться, — подобострастно улыбнулся Клейнмихель. — А я служу в аналитическом отделе штаба, так сказать, бумажная крыса.
— И ваш друг Кох — тоже?
Эсэсовец вдруг помрачнел.
— Вообще-то я не имею права об этом говорить. Но раз уж вы так любезно спасли нашего растяпу Коха, я вам скажу. Обершарфюрер Рихард Кох — старший шифровальщик штаба.
— Неужели? — Жером поднял брови.
— Да, можете себе представить! Этот болван. В то время, как преданные делу Рейха офицеры вынуждены заниматься перекладыванием бумажек. А все потому, что у него способности к математике. А, да вот и он сам!
Жером обернулся. К ним, пошатываясь, приближался слегка протрезвевший герой дня. Невысокий, худой, белокурый. На вид Жером дал бы ему не больше двадцати пяти лет.
— Рихард Кох, — представился он, тщательно выговаривая слова. — Обершарфюрер СС Кох, так, наверное, правильнее. Вы спасли мне жизнь, гаупштурмфюрер. Я вам признателен по гроб… по гроб признателен. Вы меня…
— Глупости, — сказал Жером. — Я всего лишь порекомендовал приложить вам лед к затылку, чтобы не было шишки. Впрочем, я рад, что вы уже пришли в себя. Идите домой и постарайтесь как следует выспаться.
— Я никуда не пойду, — с тихим упрямством пьяницы проговорил Кох. — Пока не выскажу вам все, что я думаю. Господин гаупштурм… гаупштурмфюрер! Вы спасли мне жизнь, и я вам очень обязан. Я так вам обязан, вы даже себе не представляете. Эти негодяи напоили меня шнапсом и заставили лезть на стену.
— Рихард, — возмутился Клейнмихель, — это было честное пари!
— А потом, когда я сорвался… и лежал, бездыханный, недвижный… эти засранцы даже не попытались мне помочь. Они смеялись надо мной!
Он протянул руку и попытался щелкнуть Клейнмихеля по носу. Тот брезгливо отстранился.
— Вилли! Пива!
— Куда вам еще, господин Кох, — пробурчал бармиксер. — Все, на сегодня лавочка для вас закрыта.
— Все, все меня ненавидят, — сообщил Кох Жерому. — Один вы, господин гаупштурмфюрер, обошлись со мной по-человечески. Позвольте мне угостить вас шнапсом!
Жером внимательно посмотрел на него и усмехнулся.
— Почему бы и нет. Рад нашему знакомству, обершарфюрер.
Леха Белоусов был казак потомственный, древнего роду. Дед, Прокоп Кузьмич, был пластуном в русско-японскую войну, прославился тем, что взял как-то в плен аж восемь самураев сразу. Отец, Федор Прокопьевич, в Гражданскую гвоздил жидков и комиссаров так, что только кровавые сопли летели. Потом, когда большевики все же одолели, попал под жесткий гребень расказачивания. А как иначе? Для новой власти он был врагом, и марципанов от Советов ему ждать не приходилось.
Оттрубил Федор Белоусов десять лет где-то в Сибири, а тут как раз подоспел приказ о снятии ограничений на службу казакам в рядах РККА. Отец написал письмо лично Ворошилову — вину, мол, свою перед Родиной искупил тяжким трудом, хочу теперь защищать ее так, как учили меня отцы и деды. Взяли Федора Белоусова в 12-ю Кубанскую казачью дивизию, дали коня, шашку и парадную форму. Прослужил Федор Прокопьевич верой и правдой шесть лет, а неделю назад пал смертью храбрых в жестоком бою у станицы Кущевской. Силы были неравны: два сабельных казачьих полка против 198-й пехотной дивизии и двух отборных полков СС, один артиллерийский дивизион кубанцев против двенадцати пушечных и пятнадцати минометных батарей врага.
А впереди шли стальной цепью танки генерала Клейста.
Казаки ринулись на прорыв — конной лавой на танки. Шансов у них не было никаких, но они все же прорвались — забросав бронетехнику врага гранатами, бутылками с огненной смесью, сметая следовавшую за танками пехоту смертоносными струями пулеметного огня. Прыгали, страшно крича, прямо с седел на броню танков, закрывали смотровые щели боевых машин бурками и шинелями, а если немец по глупости высовывал из люка голову — сносили ее одним ударом шашки.
Через час поле было усеяно трупами немцев и казаков, дико ржали пытающиеся подняться раненые лошади. Поредевшие отряды казаков отошли обратно к станице и еще два дня сдерживали германскую силищу, не давая ей продвинуться к Краснодару. Но для Федора Белоусова тот бой стал последним.
Леха же Белоусов был молод и по молодости считал себя бессмертным. О героической гибели батьки он узнал от батькиного кума Николая — тот, получив пулю в локтевой сустав, был направлен комдивом в Майкоп, в госпиталь. Майкоп пал спустя несколько дней.
— Оставь меня, Леха, — строго сказал Белоусову Николай. — Мне все равно уже шашкой не махать, а пострелять маленько гадов я и отсюда сумею. А ты с нашими иди на Туапсе, там сейчас самая жара будет…
Сплюнул Леха от обиды, взял свою винтовку и ушел к побережью вместе с тремя такими же, как и он, молодыми казаками.
Но до побережья им добраться не удалось. Танковый клин немцев, нацеленный на Туапсе, перерезал им дорогу. Парни спрятались в маленьком сарайчике, в бессильной злобе наблюдая, как маршируют по пыльной дороге солдаты в ненавистной серо-зеленой форме.
— Давайте вон там на высоте заляжем и перещелкаем их, как курей, — предложил Леха. Из всех четверых он был самый решительный.
— Перещелкал один такой, — неожиданно донеслось из темного угла сарая. Казаки схватились за оружие. Из темноты выдвинулся невысокий, но очень широкий в плечах лысый мужик в застиранном до дыр полевом хэбэ. — Герой сопливый, один против дивизии! Попробуй стрельни — фрицы тебя из миномета быстро уконтропупят. А вы, хлопцы, за стволы-то не хватайтесь, не хватайтесь. Своим бояться меня нечего, а были б вы вражины, давно вас голыми руками передавил бы…
Так в их отряде объявился командир, он же дядька Ковтун. Была ли это фамилия или кличка — никто из ребят так и не узнал. Ковтун был мужик себе на уме, хваткий и тертый, но вояка, судя по всему, первостатейный. Горными тропами, искусно обходя немецкие кордоны, он вывел маленький отряд к реке Шахе, переправившись через которую казаки оказались в предгорьях Большого Кавказского хребта. Отсюда, по словам дядьки Ковтуна, можно было спокойно добраться до перевалов, где должны были стоять войска 46-й армии.
По пути им лишь раз встретился немецкий разъезд — видимо, конные разведчики. Было их трое, и дядька Ковтун велел молодым казакам не мешаться: сам справлюсь. Бесшумно спрыгнул со скального выступа на спину одного из всадников — тот рухнул на землю уже с торчащим под лопаткой ножом, — уклонился от пули второго, скользнув куда-то под брюхо лошади, и уже оттуда снес немцу половину черепа из трофейного парабеллума. Третий немец бросил оружие и сдался. Хотели его допросить, чтобы узнать, какая сила идет за ними, но немец ничего не говорил по-русски, кроме «карош», «карош», а по-немецки никто из казаков не понимал. Пришлось фрица прирезать и прикопать у ручья, как и двух остальных. Лошадей забрали себе, но через два дня оставили — дядька Ковтун сказал, что по той тропе, которой он поведет их на перевал, лошади не пройдут.
Забравшись на высоту, они увидели внизу грязно-серую реку, вливавшуюся в долину. Это опять были немцы, и их снова было много, даже больше, чем тогда, под Туапсе.
— Вот хады, — с чувством сказал дядька Ковтун, сплевывая в пропасть. — К перевалам прут, сволочи. Чуют, что по побережью им не пройти, там их морская пехота в лепеху раскатает, так они на горы нацелились…
— Ну, в горах-то мы их запросто остановим, — легкомысленно сказал Антоха Бобров и тут же получил от командира затрещину.
— Остановил один такой! У германца для горной войны особые солдаты есть, не шелупонь зеленая. «Едельвейсы», слыхал?
— Нет, не слыхал, — скривился Антоха, потирая затылок. — Что еще за едельвейсы?
— По-нашему, горные егеря, — буркнул командир. — В Германии ж горы, поди, тоже есть.
Далеко на севере поднимались к небу черные султаны дыма, оттуда доносились слабые отзвуки канонады — наши изо всех сил пытались остановить продвижение немцев к Большому Кавказскому хребту. Судя по вползавшей в долину дивизии — безуспешно.
Немцы шли споро — Леха прикинул, что у перевалов они окажутся самое позднее послезавтра.
— Надо наших предупредить, — сказал он. — Вон их сколько!
— Надо, — хмуро подтвердил дядька Ковтун. — Так что нечего тут рассиживаться, лезем в горы!
— А чего не по дороге? — спросил Антоха.
— А потому что на дороге нас сверху любой увидит, — непонятно ответил командир. — Как вот мы фрицев сейчас видим…
«Кто может нас сверху увидеть? — подумал тогда Леха. — Разве только свои?»
Но уже к вечеру он понял, как сильно ошибался.
Они пробирались по склону, прячась за стеной высоких сосен. Внезапно шедший впереди Ковтун остановился и обернулся, прижимая палец к губам.
— Ш-ш, люди внизу!
Осторожно приблизившись к командиру, Леха заглянул ему через плечо.
К склону ущелья прилепился с десяток домиков — обычный горный аул. Над крышами домов курился сизоватый дымок. Видны были маленькие фигурки людей, снующих между дворами.
— Гляди, что делают, — Ковтун выматерился сквозь зубы.
Леха присмотрелся. Пятеро или шестеро крохотных человечков стучали молотками, сколачивая что-то из длинных досок. Сначала ему показалось, что они строят забор или, может быть, лестницу, но постепенно он понял, что это было на самом деле.
Обитатели аула сколачивали длинные столы.
— Это… для кого? — дрогнувшим голосом спросил Максим Приходько.
— Не для тебя, — отрезал Ковтун. — Вон, видишь, кто там в теньке прохлаждается?
Под старым раскидистым деревом сидели на деревянных скамьях трое солдат в странной, словно забрызганной пятнами грязи форме. Без головных уборов, светловолосые, они ничем не напоминали чернявых местных жителей.
— Немцы? — еще не веря глазам, проговорил Белоусов.
— Они самые, — командир скривился, будто раскусив гнилой орех. — Разведчики. Местные их как дорогих гостей принимают.
— Почему? — Леха, не отрываясь, смотрел вниз, на аул. В глубине души он надеялся, что это какая-то хитрость, и что сейчас горцы набросятся на наглых фашистов и скинут их в реку. — Это же предательство!
— А ты чего хотел? В горах много таких, кто ждет не дождется, чтобы немцы нас с Кавказа прогнали. Их деды против генерала Ермолова дрались, понял?
— Смерть гадам! — Приходько стащил с плеча винтовку.
— Дурак ты, — вздохнул дядька Ковтун. — Ну, положим, разведчиков мы перебьем. А сколько в ауле домов, ты считал? Двадцать с лишком. Это значит — двадцать головорезов, которые эти горы с малолетства знают. Они, чтобы перед фрицами выслужиться, будут нас ловить, пока не поймают. Надо тебе это?
Но Максим не успокоился.
— Что ж нам, как зайцам, по лесу бегать? Да казаки мы или нет? Неужели мы предателей не покарав, так уйдем? К тому же ты, дядька, один трех немцев положил, а нас вон пятеро!
Командир рассердился, вырвал у Максима винтовку.
— Олух царя небесного! Наша задача — до перевалов живыми добраться. Там мы нужнее, понял? А с предателями разобраться всегда успеем.
Аул обошли стороной, но на душе у всех было тяжко.
На ночь остановились в живописном ущелье над рекой Уллу-Муруджу. Костер из осторожности не разжигали, спали на мягких мхах под кучей лапника. Ночь выдалась холодная, из ущелья тянуло сыростью, и наутро самый младший боец, семнадцатилетний Вася Шумейко, едва сумел подняться на ноги. Его одолел кашель, который, как казалось Белоусову, разносился по всему ущелью. Из-за заболевшего Шумейко маленький отряд теперь полз по склону со скоростью черепахи.
— Вот что, — сказал Ковтун, — надо разделиться. Ты, Леха, и ты, Максим, идите вперед, а мы с Антоном и Васей следом.
— Зачем это, дядька?
— За тем, что хоть кто-то до перевала доберется, — хмуро ответил Ковтун.
И Белоусов с Приходько пошли. Вскоре они услышали внизу на дороге дробный топот копыт.
Всадник скакал на север, навстречу подползающей немецкой колонне. Был он явно из местных — в бурке и папахе из черного каракуля. Лицо свирепое, один глаз закрыт повязкой.
Приходько вскинул было винтовку, но Леха остановил его.
— Погоди, Максим, мы ж не знаем, кто это и зачем!
Спустя еще полчаса показались новые гости — на этот раз с севера. Мужчина и женщина, оба верхом. Красивая блондинка в костюме для верховой езды и здоровенный, грузно сидящий в седле блондин в эсэсовской форме.
— Ну, сейчас даже не отговаривай! — Приходько лег в траву, поймал на мушку блондина и приготовился нажать спусковой крючок. На этот раз Леха и не думал мешать товарищу, но Максим почему-то не торопился стрелять.
Блондин вдруг повернулся и посмотрел прямо на них. Видеть их он, конечно, не мог — парней надежно скрывала высокая трава — но взгляд эсэсовца внимательно ощупывал склон, как будто немец знал, что там прячутся враги.
— Чего медлишь? — прошептал Леха.
— А вдруг за ними еще кто-то едет, — нерешительно пробормотал Приходько. — А сзади у нас дядька Ковтун с ребятами…
Женщина что-то сказала мужчине, тот покачал головой. Она рассмеялась и стукнула своего жеребца стеком. Мгновение — и всадница скрылась за соснами. Эсэсовец последовал за ней. Момент был упущен.
— Эх, Максим, — с досадой бросил Леха, — ты, видно, только на словах готов фрицев стрелять!
— Да я хотел, — оправдывался Приходько, — а потом этот как зыркнет, у меня палец словно одеревенел…
Но им неожиданно повезло — пройдя под возвышавшимся над ущельем утесом, похожим на гигантскую голову в остроконечном шлеме, парни увидели перед собой усыпанное валунами плато, полого поднимавшееся к югу. Там, у подножия отвесной скальной стены, виднелись две маленькие черные фигурки.
Остроглазый Леха вгляделся и удовлетворенно хмыкнул — всадники спешивались, устраиваясь на привал.
— Ну, — хлопнул он Максима по плечу, — наше счастье — не ушли они далеко! Давай, Максим, пробежимся налегке — пока они там отдыхают, мы к ним вон оттуда подберемся.
Бежать было трудно — узкая тропинка, по которой ходили, наверное, одни овцы, то и дело изгибалась, то ныряя вниз, то взбираясь на кручу. Подошвы скользили по гладким камням, ноги путались в петлях застлавших тропинку вьюнов. Но предвкушение близкой расправы с врагом придавало сил. Когда они добежали до нависавшего над рекой уступа, с которого лагерь немцев был виден как на ладони, Леха с удивлением обнаружил, что почти не запыхался.
На том берегу реки блондин-эсэсовец сосредоточенно помешивал что-то в котелке. Китель свой он снял, оставшись в одной рубашке с закатанными рукавами. Черный автомат лежал рядом на камнях.
Женщину Леха увидел не сразу, а увидев, очень удивился. Она зачем-то залезла под самый козырек высокой скалы и оказалась вне досягаемости прицельного выстрела. Ничего, подумал Белоусов, главное — уложить фашиста. А девка никуда не денется, не вечно же ей там висеть…
Они с Приходько залегли на уступе и навели обе винтовки на блондина.
— Ты, главное, не торопись, — прошептал Леха. — Стреляй ты первым, я вторым. Знаешь, как на охоте.
Белоусов тщательно прицелился. Широкая спина эсэсовца казалась отличной мишенью.
— Получай! — выкрикнул Максим, нажимая спусковой крючок.
При этом его локоть соскользнул с камня и слегка толкнул Белоусова под руку. Два выстрела грянули одновременно, и Леха сразу понял, что они промазали.
Эсэсовец с невероятной для его комплекции ловкостью прыгнул куда-то вбок, успев схватить в прыжке автомат. Над головами парней прогрохотала очередь.
Леха почувствовал жгучее разочарование. Еще несколько секунд назад он был уверен в том, что они уложат проклятого фашиста на месте! Если бы не неуклюжий Приходько!
А тот, похоже, даже не понял, что именно его оплошность спасла жизнь эсэсовцу.
— Получай! — орал он, посылая пулю за пулей туда, где прятался среди валунов немец. — Получай, гнида фашистская!
Тот огрызался короткими очередями, опасаясь выглядывать из-за камней. Леха, решив, что прицельного огня бояться не стоит, привстал на колени. В то же мгновение пуля немца срезала ветку у него над головой.
— Вот же собака! — выругался Леха, вновь распластавшись на камнях. — Он нас видит, а мы его нет!
Немец, видно, тоже понял, что у него преимущество. Он стрелял редко, но не давал казакам возможности поднять головы.
— По лошадям надо стрелять, — крикнул Приходько, — по лошадям, чтоб не ушли гады!
— Ты и стреляй, — разозлился Леха, — а я коней убивать зря не стану!
Только тут он заметил, что блондинка, чей славный буланый жеребчик, напуганный выстрелами, горестно ржал у старого корявого дерева, по-прежнему что-то делает на скале, не обращая внимания на разгоревшуюся у нее за спиной перестрелку.
— Ты лучше вон бабу попробуй снять!
Максим перевел огонь на блондинку, но, разумеется, без всякого толку — расстояние было слишком велико. Зато немец, воспользовавшись передышкой, откатился под укрытие корявого граба.
Леха обернулся к Максиму, который с сосредоточенным лицом посылал пулю за пулей в направлении испещренной дырами скалы.
— Значит, так, я сейчас попробую спуститься вниз, к речке. Он наверняка высунется — тут ты его и вали, понял?
— А если не высунется?
— А не высунется, я его сам прикончу!
Леха собрался и, прижав к груди винтовку, рывком перекатился через край уступа.
Иоганн Раттенхубер увидел, как отлепившаяся от скального выступа мальчишеская фигурка летит вниз, катясь по заросшему густым кустарником склону. Сейчас парень был прекрасной мишенью — можно было встать и расстрелять его почти в упор. Но Раттенхубер не спешил покидать свое укрытие. Потому что где-то там, на утесе, был еще и второй русский, стрелявший по Марии фон Белов. Уже несколько секунд его винтовка молчала. Не было ни малейших сомнений, что сейчас русский нацелил свое оружие на ствол дерева, за которым прятался Иоганн.
Раттенхубер был полицейским, а не военным. Как всякий хороший полицейский, он не любил длительных огневых контактов. Десятиминутные перестрелки с преступниками бывают только в детективных романах. Обычно все решается в течение нескольких секунд, и решается, как правило, в пользу полиции. Правда, полицейских обычно больше, чем бандитов. Сейчас же все было наоборот — он один, а врагов двое. Самое лучшее, что можно сделать в такой ситуации — отступить, избегая лишней стрельбы.
Он бросил быстрый взгляд назад и с удивлением обнаружил, что Мария наполовину скрылась в одной из пещерных гробниц. Что ж, так даже лучше. Укрытие там почти идеальное — даже если русские каким-то чудом проберутся к самой скале, достать Марию там они не смогут.
Раттенхубер вжался в землю и пополз в сторону бившего копытами буланого кабардинца Марии фон Белов.
Для Лехи Белоусова время растянулось, как резиновый шнур — он ждал автоматной очереди, а ее все не было. Потом он ткнулся лицом в мокрый песок и понял, что скатился по склону целым и невредимым. Здесь, у реки, эсэсовец вряд ли мог бы его подстрелить — разве что только поднявшись в полный рост.
Но Максим, затаившийся наверху, на уступе, тоже не стрелял — значит, фашист так и не рискнул высунуться, побоялся. Теперь нужно было лезть в реку и позволить протащить себя метров двадцать вниз по течению. Ни выпирающих из воды камней, ни водоворотов Леха сверху не разглядел, значит, можно было рискнуть. Немец вряд ли догадается, откуда ждать нападения. Секунды две-три у Лехи точно в запасе будут.
Он бесшумно, как заправский пластун, подполз к реке и, словно огромная змея, скользнул в прозрачную ледяную воду.
От холода спазмом перехватило горло. Леха выпучил глаза и изо всех сил стиснул челюсти, чтобы не выдать себя рвущимся наружу криком. Здесь было, к счастью, не глубоко — ноги его царапали каменистое дно, а винтовку Белоусов держал на вытянутых руках над головой.
Самым сложным было определить дистанцию. Сверху он присмотрел излучину, закрытую от посторонних глаз зарослями колючих кустов — там можно было незамеченным вылезти из воды и, зайдя в тыл фашисту, пристрелить его, как бешеную собаку. Но то, что казалось простым, пока Леха лежал на скале, стало почти невозможным, когда он погрузился в реку. Вода заливала ему глаза, берег, вдоль которого его несло, казался размытой зеленой полосой. Потом он врезался обеими ногами во что-то твердое, и, отплевываясь, попытался встать на колени.
Это и была та излучина, которую он заметил с утеса. Река здесь делала плавную петлю, и течение вынесло Леху на усыпанную галькой отмель. Пригибаясь, он подбежал к кустам и раздвинул заросли стволом винтовки.
Раскорячившийся ствол старого граба высился совсем близко. Вот только никакого эсэсовца за ним уже не было.
— Haende hoсh! — приказал Раттенхубер. Он стоял шагах в пятнадцати от Белоусова, прячась за крупом буланого жеребца. Ствол его автомата был направлен в голову русского.
Парнишка был совсем молод — вряд ли старше восемнадцати. В руках он держал винтовку, но целился в сторону дерева, за которым Раттенхубер прятался минуту назад. «Я его перехитрил, — подумал Иоганн. — А если бы остался лежать в укрытии, он уже снес бы мне полчерепа».
Проще всего, конечно, было застрелить парня. Но Раттенхубер решил, что выгоднее будет взять его в заложники и потребовать, чтобы второй нападавший тоже бросил оружие.
Русский парень оказался смышленым — сообразил, что Иоганн подстрелит его раньше, чем он успеет к нему развернуться. Сплюнул и бросил винтовку на землю. Медленно поднял руки.
— Komm zu mir! — Раттенхубер надеялся, что парень поймет его и без перевода. Вроде бы понял — нехотя двинулся к нему, держа руки над головой.
В этот момент Раттенхубер, чей слух обострился, как у дикого зверя, услышал доносившийся со стороны дороги быстро приближающийся топот копыт.
— Schnelle! — рявкнул он. Но русский, видимо, тоже понял, что в игру вот-вот вступит еще один игрок. Он брел к Раттенхуберу нарочито медленно, с трудом передвигая ноги. И вдруг резко прыгнул в сторону, крутанувшись в воздухе, словно цирковой гимнаст.
Раттенхубер дал очередь, стараясь целиться парню в ноги. Попал или нет — разбираться не было времени. Со стороны утеса грохнул выстрел, пуля взметнула фонтанчик песка у самых копыт жеребца, тот сделал свечку и дико заржал.
— Scheiße! — выругался Иоганн. Он развернулся к утесу и выстрелил почти наугад. Ситуация опять вышла из-под контроля, он не мог одновременно держать на прицеле обоих русских.
Всадник на вороном коне вылетел из леса, как горный демон. Сходство с демоном усиливали развевающиеся у него за плечами черные крылья — Раттенхубер с некоторым запозданием понял, что это бурка.
Перед отпрянувшим Раттенхубером мелькнуло свирепое одноглазое лицо с безобразным кривым шрамом во всю щеку. Сверкнуло лезвие шашки.
Иоганн не успел даже как следует испугаться. Конь черного всадника ураганом промчался мимо него, взлетевшее к небу лезвие со свистом опустилось на пытавшегося добраться до своей винтовки русского парня.
Русского спасло то, что он споткнулся и упал. Шашка кривого Абдула чиркнула его по плечу, оставив широкую кровавую полосу. Абдул замахнулся снова, но тут откуда-то сзади грохнул выстрел.
Пуля ударила вороному в шею. Конь начал заваливаться на бок, Абдул, ловкий, как росомаха, успел соскочить на землю, но и русский сумел дотянуться до своей винтовки.
Чем закончилась схватка, Раттенхубер не видел. Коня убили явно не выстрелом с утеса, а это означало, что русские каким-то образом обошли плато с флангов. Иоганн почел за лучшее отступить с поля боя.
Некоторое время он бежал, держа за уздечку кабардинца и заслоняясь им, как щитом, потом, решившись, вскочил в седло и галопом поскакал к пещерному кладбищу.
Преодолевая жгучую боль в располосованном плече, Белоусов перевернулся на спину и выстрелил прямо в заросшее черной бородой лицо одноглазого. Того отшвырнуло на лежащего на земле, конвульсивно подергивающего ногами коня.
Леха привстал на локтях, озираясь в поисках эсэсовца. Фашист, припав к шее буланого жеребца, удирал к скалам, похожим на кубики, рассыпанные ребенком-великаном.
Бородач хрипел, пытаясь вытащить из-за пояса пистолет. Белоусов выстрелил еще раз — хрип прервался. Тогда Леха встал на одно колено и тщательно прицелился в улепетывающего немца.
Раздался глухой щелчок.
Осечка, подумал Леха. Снова нажал на спусковой крючок. Выстрела не последовало и на этот раз.
Белоусов отбросил бесполезную винтовку и, подбежав к трупу бородача, вырвал у него из пальцев пистолет. Это был советский «Токарев», мощное, но малопригодное для стрельбы на большой дистанции оружие. Проклятый эсэсовец к этому моменту уже почти скрылся за валунами. Леха пару раз пальнул ему вслед, но безрезультатно.
Горячка боя постепенно отпускала его. Плечо болело невыносимо, рубашка отяжелела от крови. Кружилась голова. Леха сел на землю, пытаясь унять подступившую дурноту.
Это ж надо было так опростоволоситься, думал он сбивчиво. Пошел на немца с двумя патронами в магазине… Дурак…
— Дурак, — подтвердил чей-то знакомый голос. — Куда ж ты полез, сопля? А ну, что там у тебя на спине?
— Дядька Ковтун, — еле ворочая языком, пробормотал Леха. — Откуда ты?
Командир наклонился над ним и одним рывком разорвал окровавленную рубашку. Леха вскрикнул от боли.
— Молчи, дура, — грозно рыкнул Ковтун, — умеешь фасонить, умей и терпеть!
Он сноровисто перевязал Белоусову плечо. Леха скрипел зубами, но молчал.
— Так-то лучше! Идти можешь?
— Могу… вроде.
— Вроде Володи! Я тебя тащить на себе не стану! Не можешь идти — ползи.
Леха с трудом поднялся на ноги. Сделал несколько шагов, поднял винтовку.
— Что, нежданно патроны кончились? — усмехнулся дядька Ковтун.
— А вы что, видели? — Лехе стало неимоверно стыдно за свою глупость.
— Я много чего видал. Если бы не этот абрек, — командир кивнул на мертвого бородача, — я бы немца уложил. И чего он на тебя попер, не пойму!
— Как же вы успели? Вы же с Васей больным шли!
— А тропки знать надо. Да и Вася твой молодцом оказался, хоть и кашлял, а шел быстро. Мы как раз из лесу выходили, когда вы тут палить начали. И кто вас, балбесов, просил тех фрицев трогать? Шли ж себе спокойно и шли… К вечеру уже на перевале бы были.
— Так их всего двое было, дядька Ковтун!
— Было? — передразнил командир. — А сейчас их сколько? Мало, что шум подняли, так еще и зря! Через час сюда едельвейсы подойдут, вот тогда и начнется!
— Что начнется? — не понял Леха.
— Травить нас станут, как волков, вот что. А, да что тебе рассказывать, — с досадой махнул рукой дядька Ковтун, — только время зря терять!
«А все же одного гада я уложил, — подумал Леха, ковыляя за командиром. — Предателя! Значит, не такой уж я казак завалящий…»
— Зря вы погнали коня по этим камням, — озабоченно сказала Мария фон Белов, осматривая ноги кабардинского жеребца. — Видите, он разбил себе сустав, теперь будет хромать!
— Сожалею, — ответил Раттенхубер. — Я плохо привязал свою лошадь, и она при первых же выстрелах куда-то убежала. А этот просто оказался под рукой.
Ему до сих пор не верилось, что все обошлось. Вопреки опасениям Иоганна, русские не стали его преследовать. Они переправились обратно через реку и исчезли в густых зарослях, покрывавших противоположный склон ущелья. Насколько мог разглядеть Раттенхубер, всего их было человек пять.
Несколько минут он просидел, привалившись спиной к скале и приводя в порядок разбегающиеся мысли. Затем сверху послышался какой-то шум и посыпались мелкие камушки. Раттенхубер поднял глаза — Мария фон Белов спускалась по отвесной скале, пристегнувшись к закрепленному где-то под самым козырьком канату.
— Отодвиньтесь, Иоганн, — крикнула она, — иначе я приземлюсь прямо вам на голову!
Она спрыгнула на землю и поставила рядом набитую чем-то сумку.
— Рада видеть вас целым и невредимым.
— Вы хорошо сделали, что спрятались в пещере, — деревянным голосом сказал Раттенхубер.
— Спряталась? Вы шутите, Иоганн? Мне здесь ровным счетом ничего не грозило. А если бы они попытались подобраться поближе, у меня было из чего их остановить.
Мария похлопала себя по поясу, на котором в кожаной кобуре висел парабеллум.
— Впрочем, я не сомневалась, что вы остановите бандитов. К тому же как нельзя кстати вернулся Абдул.
— Этот дикарь спутал мне все планы, — буркнул Раттенхубер. — Я собирался взять русских в плен и выяснить, откуда они взялись. Если помните, генерал Ланц клялся, что до самых перевалов мы русских не встретим.
— Этому, как вы выразились, дикарю было строжайше приказано охранять меня и вас, — перебила Мария. — Если бы он не подоспел вовремя, вы оказались бы в затруднительном положении, Иоганн. К сожалению, ему пришлось заплатить за ваше спасение своей жизнью.
— Его убили?
— Да, его застрелил тот русский юноша, которого вы чуть было не взяли в плен. Бедняга Абдул, он мог бы нам еще пригодиться.
Мария фон Белов приторочила сумку к седлу жалобно косящего на нее большим влажным глазом жеребца и потрепала его по холке.
— В любом случае, наш визит сюда был не напрасным. Мне удалось кое-что отыскать в пещерах.
— Золото?
Мария фон Белов нежно погладила сумку.
— Нет, Иоганн. Кости. Но эти кости могут оказаться дороже золота и серебра.
Осторожно, следя за тем, чтобы ноги жеребца не застревали между камней, они вернулись к поляне с уродливым деревом. Абдул лежал, привалившись к брюху своего коня — тот был еще жив и мелко дрожал, дрыгая задними ногами.
— Бедняга, — проговорила Мария фон Белов, наклонившись над конем.
Она вытащила из кобуры парабеллум и сунула ствол в ухо вороного. Грянул выстрел, конь в последний раз дернулся и затих.
— Не могу видеть страдания животных, — словно оправдываясь, сказала Мария. — Особенно лошадей.
Она встала на колени перед убитым Абдулом, расстегнула ему бурку и стала шарить у него за пазухой. Вытащила свернутую в трубочку бумагу — Раттенхуберу показалось, что это карта.
— Что ж, Абдул, ты служил мне верно, — с этими словами Мария извлекла из посеребренных ножен, висевших на поясе Абдула, длинный и острый кинжал. — Но служба твоя на этом еще не закончена.
И на глазах у изумленного Раттенхубера она в два приема перерезала мертвецу шею и, крепко схватив Абдула за волосы, отделила его голову от тела.
Теперь ее звали Дайна. Имя это ей не нравилось, но выбора не было. Ей пришлось привыкнуть к новому имени, убедить себя, что ее звали так всегда. Жером — то есть уже не Жером, а Отто — научил ее, как нужно вживаться в свою легенду. Ты должна засыпать с мыслью о доме, в котором ты родилась, говорил он. Это маленький домик на дюнах у Балтийского моря, старый, построенный еще твоим дедушкой. Как звали дедушку? Витаутас, отвечала Катя. Он был рыбаком, и около дома у нас стоял деревянный лодочный сарай, в котором были развешаны пахнущие рыбой и солью сети. А папа не хотел быть рыбаком и уехал в город учиться на бухгалтера. Там он встретил маму, которая работала машинисткой в конторе. Привез ее в родительский дом. Бабушка невзлюбила маму, считала ее белоручкой и постоянно изводила придирками. Папа устроился работать счетоводом в поселке… Как назывался поселок, перебивал Жером. Юодкранте. Я родилась осенью, под грохот балтийских штормов. Маленькой девочкой играла на берегу, собирала ракушки и янтарь. Потом пошла в школу в поселке. А потом дедушка Витаутас умер, и оказалось, что он оставил нам приличную сумму денег. Он хоть и был простым рыбаком, но много лет потихоньку откладывал часть своих заработков в банк. Этих денег мне хватило, чтобы поехать после школы в Каунас и учиться там в медицинском университете. Потом пришли Советы, моего отца арестовали и отправили в Сибирь. За что? Кто-то донес на него, будто он в сговоре с директором рыбхоза занимается приписками. Меня выгнали с третьего курса университета как дочь врага народа. Это было прямо перед приходом немецких войск. Перед освобождением, поправлял Жером-Отто. Мы, немцы, спасли вас от советской оккупации, и вы нам за это очень благодарны. Да, конечно, соглашалась Катя, чувствуя, как внутри у нее что-то ломается при этих словах, мы очень вам благодарны.
Дайна Кайрите была старше Кати Серебряковой на три года. Прилично говорила по-немецки и немного знала русский. Родного ее языка — литовского — в Виннице не знал никто, поэтому разоблачение ей не грозило. Гаупштурмфюрер Нольде познакомился с ней, когда работал в комиссии при Рейхскомиссариате Остланд, изучавшей расовую принадлежность литовского населения. К этому времени отчисленная из медицинского университета Дайна устроилась на скромную должность регистраторши в общественной больнице Каунаса. Когда гаупштурмфюреру понадобились сравнительные данные по анамнезам литовцев, русских и евреев, Дайна быстро и качественно сделала для него эту работу. Нольде обратил внимание на молодую и привлекательную регистраторшу и взял ее к себе ассистенткой.
Я просто ассистентка? — спрашивала Катя. Нет, не просто, усмехался Отто, но я же не стану говорить об этом прямо. Пусть строят догадки и сплетничают. Достаточно того, что мы появляемся вместе на людях.
Катя — то есть Дайна — не могла понять, почему он так спокоен. Вокруг были враги, они ходили рядом, здоровались и мило ей улыбались. Если бы кто-то еще месяц назад сказал бы Кате, что она будет жить среди фашистов, и что фашисты будут считать ее своей, она плюнула бы этому человеку в лицо. Почему ты не говорил мне, что так будет? — допытывалась она. Когда рядом не было товарищей, она обращалась к Отто на «ты». Мы же готовились совсем к другому, вспомни, как мы захватили фальшивого Гитлера на той базе! А ты знал, что нам придется играть эти мерзкие роли? Знал?
Не мерзкие, поправлял Отто. Ты должна полюбить Дайну Кайрите, должна жить ее жизнью. Твое поведение должно быть абсолютно естественным. Тогда ты сможешь сделать то, ради чего тебя сюда отправили. Посмотри на меня. Я похож на человека, которого ты знала под именем Жером?
Я люблю Жерома, говорила она. Я не могу любить эсэсовца Отто Нольде. Он твердой рукой брал ее за подбородок и заглядывал в глаза. Это Катя Серебрякова не может любить эсэсовца Нольде. А литовка Дайна Кайрите, отца которой НКВД сослало в Сибирь, может. Впрочем, это не обязательно. Она должна держаться за него, потому что гаупштурмфюрер — важный человек в нацистской иерархии, и рядом с ним ей ничего не угрожает. Ты знаешь, какой вывод сделала комиссия, в которой работал Отто Нольде? Что литовцы не являются арийцами, а представляют собой смесь славян и примитивных балтийских племен. И теперь по распоряжению Гиммлера восемьдесят процентов населения Литвы подлежат депортации и заключению в концлагеря. Так вот, Дайна Кайрите очень не хочет попасть в эти восемьдесят процентов. Поэтому она готова молиться на своего благодетеля Отто Нольде, хотя любви между ними может не быть.
Порой ей казалось, что она вот-вот сойдет с ума, как несчастный Ганс Майер. Танкист, конечно, тоже был врагом, но его Катя немного жалела. После того, как они с Шибановым вернулись из ремонтных мастерских, Ганс впал в глубокую депрессию. Он наотрез отказался идти в бильярдную, и до самой темноты просидел на берегу реки, обхватив тощие колени руками и бессмысленно глядя куда-то в пространство. Шибанов пытался растормошить его, но безуспешно. А ночью Майер повесился.
Это произошло в доме, где они остановились на постой. Хозяйка, одинокая вдова по имени Галина, оказалась женщиной деловой и хваткой. Услышав, что постояльцы собираются платить за кров и еду настоящими рейхсмарками, она мгновенно накрыла на стол, выставила бутыль мутноватого самогона и весь вечер развлекала гостей последними городскими сплетнями. Кате пришло в голову, что известное выражение «болтун — находка для шпиона» подходит к Галине как нельзя лучше. К тому же видно было, что вдовушка явно пытается произвести выгодное впечатление на Майера.
Майер, однако, сидел за столом, как манекен, почти не ел, выпил несколько рюмок и ушел к себе в комнату. Галина предоставила в их распоряжение три комнаты: одну для русских «хиви», вторую для СС-хельферин, и третью для немецкого унтер-офицера. Комната Майера раньше принадлежала покойному мужу Галины. На стене висела его фотография в парадной казачьей форме и наградная шашка. Ночью Майер снял эту шашку и накинул на торчащий из стены гвоздь тонкий бельевой шнур.
Гвоздь, к счастью, не выдержал, и танкист свалился на пол, где его, полузадушенного, и обнаружили прибежавшие на шум Теркин и Гумилев. Майер плакал и повторял «Ich kann nicht! Ich kann nicht!»[150].
— Не было у бабы горя, так купила баба порося, — хмуро сказал Шибанов, глядя на рыдающего Майера. — И что нам теперь с ним делать, с уродом? Кончить его потихоньку уже не получится — хозяйка по всей округе растрезвонит. Да и командир не велит. Какие мысли будут, бойцы?
— Пусть наша СС-хельферин попробует его вылечить, — предложил Гумилев и выразительно посмотрел на Катю.
Кате очень не понравился его тон. Ей вообще не нравилось, как Лев и Саша вели себя с ней после той дурацкой дуэли. Они как будто презирали ее. Можно подумать, кто-то дал им такое право!
Ну и что с того, что Лев пытался робко ухаживать за ней с первого же дня их знакомства? Он был смешной, и знал много, и разговаривать с ним было интересно, но Катя не могла воспринимать его всерьез. Даже после того, как он убежал в эту свою самоволку и притащил ей огромный букет роз и конфеты. Конечно, это был поступок… но поступок не мужской, а какой-то мальчишеский. Странно — Лев был на одиннадцать лет старше, а Катя все равно чувствовала себя рядом с ним взрослой.
С Сашкой другая история. Сашка еще на Урале ей не понравился. Наглый, манеры хулиганские, даром что капитан госбезопасности. Но когда Катя узнала его поближе, поняла, что это только маска. Шибанов был отчаянный и в то же время ранимый. Любил стихи, умел красиво ухаживать. В общем-то, у него были шансы, во всяком случае поначалу. А потом появился Жером, и стало ясно, что рядом с ним и Сашка, и Лев просто мальчишки.
С первого взгляда Катя поняла, что это мужчина всей ее жизни. При этом она никак не могла бы назвать его красавцем. Внешне он ей, скорее, не нравился. Она вообще не любила брюнетов — если судить только по внешности, то Сашка, несмотря на перебитый нос, давал Жерому сто очков вперед. Но от Жерома шла какая-то невидимая волна, а у Кати в голове будто включился радиоприемник, настроенный на эту волну.
Неделю или даже больше он не обращал на нее никакого внимания. Это было даже обидно — Кате казалось, что с другими бойцами «Синицы» Жером занимается с большим интересом, а ее просто терпит. Сколько позора было, когда выяснилось, что у нее не хватает сил держать два пистолета одновременно… Тогда он впервые к ней прикоснулся — легонько пробежал пальцами по ее запястьям, и Катю словно электричеством ударило. А он ничего так и не почувствовал…
Так оно все тянулось и тянулось — Сашка и Лев бегали за ней, как глупые щенята, а для Жерома она оставалась «сержантом медслужбы Серебряковой», и это было невыносимо. Пока в день ее рождения он вдруг не принес ей гиацинт и не поцеловал ей руку. В тот момент Катя поняла, что небезразлична ему, что он все это время просто умело скрывал свои чувства. С этим у Жерома все было в порядке. Он учил их считывать эмоции человека по мимике и моторике, но попытки применить это искусство к нему самому не приносили успеха. Сейчас Катя понимала, что Жером прекрасно видел, что с ней творится. Дрожащие ресницы, пунцовые щеки, предательский блеск глаз — просто живая иллюстрация к типажу «влюбленная дурочка». Еще удивительно, как он после всего этого все-таки воспринимал ее всерьез. И как же она была счастлива, когда Жером первый раз заговорил с ней о чувствах. Он сказал тогда — Катя, если бы я мог, то ни за что не взял бы вас на задание. Она, дура, даже обиделась. Почему? Я что, хуже других? Нет, напротив. Вы не хуже, а лучше. Вы лучше всех, Катя. Я ни за что не стал бы рисковать вами. Вы красавица, Катя. Достоевский сказал, что красота спасет мир, но вряд ли он имел в виду, что мир будет спасать красивая девушка с автоматом. Многое изменилось за сто лет, правда?
Она не знала, что ответить. И тогда он впервые взял ее лицо в ладони — у него были сильные и теплые пальцы — привлек к себе и поцеловал. Самого поцелуя она не запомнила — в голове все кружилось и плыло. От Жерома пахло порохом — накануне у них были стрельбы. Пахло кожей новенькой кобуры, металлом вычищенного пистолета. Запаха самого Жерома Катя сначала не почувствовала. Через несколько дней, когда они уже стали близки, она, лежа без сна, вдруг повернулась и уткнулась носом ему в ключицу. Пахло теплом — она не сумела бы объяснить, как это возможно — и надежностью. Это был родной запах, единственно родной на всем свете, и Катя задохнулась от счастья. Вот она лежит в темноте рядом с самым лучшим мужчиной, и вдыхает его запах, и чувствует себя любимой, и нет никаких сомнений в том, что теперь все будет хорошо. Они выполнят задание, вернутся назад с орлом, Гитлер потеряет власть и война закончится. И они с Жеромом будут жить долго-долго, обязательно в Ленинграде, на Васильевском острове, и у них будет двое детей, мальчик и девочка.
Такая она была глупая и смешная. Про Сашку и Льва она даже думать забыла, а те устроили из-за нее эту дурацкую дуэль. Жером ей ничего не сказал — Катя случайно подслушала, когда он их отчитывал и грозил трибуналом. Вот же ослы! Подставили под удар всю операцию. Но признаться Жерому, что она знает о дуэли, Катя, конечно же, не могла. И дать понять ребятам, что ей все известно — тоже. Приходилось делать вид, что она не понимает, почему все так изменилось. Если раньше между Сашкой и Львом постоянно чувствовалось какое-то напряжение, то после дуэли они стали друзьями — не разлей вода. А к ней стали относиться так, будто она во всем виновата.
Короче, когда Лев предложил, чтобы Катя вылечила Майера, она довольно резко отказалась.
— Я не психиатр, понятно? Если бы у него было какое-то физическое повреждение — рана или перелом — я бы взялась. А мозги штопать я не умею, извините.
— Ну, ты хоть попробуй, — буркнул Шибанов. — Может, что и получится.
Майер сидел на полу и тихо плакал.
— Ничего не получится, — отрезала Катя. — Ты его довел до такого состояния, ты и лечи.
— Лечи! — фыркнул капитан. — Что я ему могу внушить? Ты не сумасшедший, дорогой, ты нормальный? Ты зарезал троих своих подчиненных, потому что я тебе так велел, но это в порядке вещей? И что не надо вешаться, потому что самоубийство это не выход для верного сына Рейха? Что мне ему надо внушить, объясни!
— Вот что, — сказал Теркин. — Давайте для начала его напоим.
— Зачем? — удивился Лев.
— Если его довести до кондиции, он просто уснет, — объяснил Василий. — И спокойно проспит до утра. А мы за это время придумаем, что с ним делать.
— Еще самогон на него переводить, — заворчал Шибанов, но сходил в горницу и принес бутыль с остатками мутного пойла. — Пей давай, ариец хренов!
Майер послушно опрокинул стакан, поперхнулся и закашлялся. Гумилев сунул ему огурец. От второго стакана танкист попытался отказаться, но Шибанов скомандовал ему по-немецки — «ты выпьешь!», и Майер подчинился. Некоторое время он пытался что-то бессвязно объяснять Кате, называя ее почему-то Мартой, потом сказал «эншульдиге» и принялся натужно блевать в принесенное предусмотрительным Теркиным ведро. Когда бесчувственное тело перетащили на кровать, было уже три часа ночи.
— Завтра проведу с ним воспитательную работу, — сказал Шибанов, вытирая пот со лба. — Пусть считает себя контуженным, что ли. А на ночь будем его каждый раз поить до положения риз, чтобы не устраивал тут больше цирк с конями.
С тех пор Майер безвылазно лежал у себя в комнате. Хозяйке сказали, что он тяжело заболел. Гумилев и Шибанов заходили к унтер-офицеру только в марлевых повязках, и Галина, будучи бабой опасливой, свой любопытный нос к нему не совала.
На следующий день их навестил Жером. Он подъехал к дому на мотоцикле, распугав Галининых кур. Вошел в гостиную, небрежно кивнув хозяйке. Ничего от прежнего Жерома в нем не осталось — теперь это был надменный, уверенный в своем превосходстве над окружающими офицер СС.
— Где тут ваш больной? — спросил на ломаном русском.
— Там он, там, господин офицер, — забормотала перепуганная Галина.
Жером посмотрел на нее, как на заговорившую корову.
— Выйти из дома, — велел он. Брезгливо откинул занавеску, вошел в комнату, наклонился над кроватью Майера.
— Это вы, господин гаупштурмфюрер, — проговорил танкист. — Я ждал вас. Я хочу сообщить вам важную информацию. Механик Шульце — враг Рейха. Он русский диверсант. Он специально испортил бортовой редуктор, чтобы задержать прорыв к Сталинграду. Но я разоблачил его и сжег в печке живьем. Теперь фюрер будет спасен!
— Вы молодчина, унтер, — сказал Жером. — Ваш подвиг не останется без награды.
Он обернулся к угрюмо слушавшим их разговор бойцам «Синицы».
— Плохо дело, — негромко проговорил он по-русски. — Немцы обнаружили в степи сожженные тела и мотоциклы. Они, конечно, винят во всем партизан, но к нашему другу Гансу у гестапо тоже есть вопросы. Его ищут и, разумеется, рано или поздно найдут.
Шибанов провел пальцем по горлу и вопросительно поглядел на командира.
— Нет. В этом случае вопросов меньше не станет. А вот если отвезти Майера в госпиталь, то его безумие может сыграть нам на руку. Его попробуют допросить и поймут, что он сумасшедший. Это многое объясняет. Исчезновение экипажа танка. Гибель патруля. Эта его навязчивая идея о том, что надо уничтожать врагов Рейха и сжигать их тела — да гестаповцы ухватятся за нее обеими руками.
— Не похож он на убийцу, — возразил Шибанов. — Чтобы такой сопляк один положил весь патруль — я на месте гестаповцев в это ни за что не поверил бы.
— А они поверят. Потому что один сошедший с ума танкист лучше, чем партизанский отряд, безнаказанно уничтожающий патрули в запретной зоне. Короче говоря, его нужно как можно скорее доставить в госпиталь.
— Значит, с танком нам придется распрощаться? — спросил Теркин. — А жаль, хорошая была машинка.
— Понадобится — угоним, — успокоил его Жером. — Но сейчас вам предстоит прогуляться пешком.
— Куда это? — прищурился Шибанов.
— В лес.
Он сделал знак Теркину. Тот подошел к окну, выглянул.
— Все нормально, баба в огороде копается.
— Мне удалось кое-что узнать, — сказал Жером. — В окрестностях действительно есть партизаны. В леса немцы лезть бояться. В июле им, правда, удалось разгромить крупный отряд командира Петренко, но только потому, что партизаны попытались прорваться к ставке. С тех пор в округе более или менее тихо. В общем, бойцы, задача такая — проникнуть в леса севернее Винницы и наладить контакт с местными партизанскими формированиями.
— Это задача, — хмуро сказал Шибанов. — А цель какая, можно поинтересоваться?
— Можно. Цель — собрать всю возможную информацию об охране ставки и аэропорта. Возможно, у кого-то из партизан есть родственники, работающие в обслуге «Вервольфа». Если такие люди есть, они мне нужны со всеми потрохами. Ясно?
— Так точно. Значит, разделяемся?
— Временно. Мы с СС-хельферин остаемся в Виннице. Вы трое отправляетесь в лес. Времени у нас очень мало — думаю, дня через три-четыре мной начнет интересоваться местная служба безопасности. Так что постарайтесь все сделать быстро. Связь держим через бильярдную Вилли.
— А что с этим? — Гумилев кивнул на тихо бормочущего себе под нос Майера. — Вы сказали, его нужно в госпиталь?
— Да, я бы хотел, чтобы этим занялся Алекс. Легенда простая — вы встретили на улице немецкого офицера, который был явно не в себе. Решили, что ему нужна помощь и отвели в госпиталь. Кто это, вы не знаете. Он вас тоже не знает.
— А вот с этим могут быть проблемы, — сказал Шибанов. — Что если он начнет рассказывать о своих новых друзьях, которые помогли ему разоблачить предателей?
— Сделайте так, чтобы он нас забыл, — велел Жером.
— Память ему, что ли, стереть? Я никогда раньше не пробовал, может не получиться.
— Ничего стирать не надо. Просто внушите ему, что он все это время действовал в одиночку.
— Как у вас все просто, — восхищенно присвистнул капитан. — Внушите то, внушите это… резвимся в чужих мозгах, как в песочнице… а вон оно к чему приводит.
— Да, — сказал Жером, — тут есть над чем поразмыслить. Если орел действует также, то генералы Гитлера должны быть не совсем адекватными людьми.
— Товарищ командир, — начала было Катя, но Жером посмотрел на нее так, что она осеклась.
— Господин гаупштурмфюрер, — поправил он. — Впрочем, вы, если хотите, можете называть меня Отто.
— Простите, Отто… а мне что делать?
— Продолжайте жить здесь — будет очень подозрительно, если вы все исчезнете спустя сутки. Галине объясните, что наши бойцы из РОНА скоро вернутся. Легенда ваша остается прежней — вы СС-хельферин литовского происхождения, Дайна Кайрите.
«Ну при чем здесь легенда? — хотела крикнуть она. — Ты подумал о том, каково мне будет одной, в этом доме? Как мне будет страшно и одиноко? Ты вообще хоть о чем-нибудь подумал, кроме своих бесконечно меняющихся планов?»
Но вслух она, конечно же, ничего не сказала.
— Сегодня я познакомлю тебя со своими новыми друзьями, — сказал на следующий день Отто. — Постарайся очаровать их. Я думаю, тебе это будет несложно.
— Мне это будет противно, — честно ответила Дайна.
— Я знаю, — кивнул он. — Но так нужно. Один из этих людей — главный шифровальщик в секретном отделе генштаба, который размещается в Вороновице.
— Это где?
— Неподалеку. Между Немировым и Винницей. Никто и понятия не имел, что здесь расположено такое паучье гнездо! Само по себе это — невероятная удача. Но главное — в Вороновице время от времени бывает Гитлер.
— Он покидает ставку?
— Представь себе. Если нам удастся подобраться к нему там… или перехватить по пути… понимаешь, девочка?
— Хорошо, — сказала она, подумав. — Я сделаю все, чтобы им понравиться.
Друзей оказалось трое — очкастый эсэсовец Клейнмихель, старший прапорщик Хонер и тот самый шифровальщик по имени Рихард Кох. Кох был из них самым молодым и с некоторой натяжкой мог бы считаться симпатичным, остальные напоминали Дайне крыс. Тем не менее, она очень мило улыбалась всем, а когда Хонер, знакомясь, задержал ее пальцы у своих мокрых губ секунд на пять дольше, чем предписывал этикет, сделала вид, что ей это приятно.
— Вы счастливый человек, гаупштурмфюрер, — сказал Кох, разливая по рюмкам шнапс. — Работать с такой прекрасной ассистенткой — что может быть приятнее? И дело, и удовольствие!
— Можно подумать, в вашем отделе нет молодых украиночек, — поддел его Отто.
Кох скорчил скорбную гримасу.
— Да местных к нам близко не подпускают! Повышенные требования безопасности, видите ли. А из фатерлянда присылают таких, прости Господи, грымз, что при взгляде на них сразу хочется уйти в монахи.
— Да это специально делается, чтобы такие бабники, как ты, не отвлекались и занимались делом! — захохотал Клейнмихель. — Дайна, не обманитесь! Наш Кох только прикидывается тихоней — в действительности он отъявленный донжуан!
А ты сволочь, подумала Дайна. Топишь своего же товарища. Да и все вы сволочи.
Вслух она сказала:
— Мужчины все одинаковы. Или я ошибаюсь, и вы, штурмшарфюрер, идеальный семьянин?
Теперь уже засмеялись Кох и Хонер. Клейнмихель нервным движением снял очки и протер запотевшие стекла.
— Я не женат, фройляйн. Пока что.
Они сидели в бильярдной в подвале иезуитского коллегиума. Отто и Кох ожидали, пока освободится стол для русского бильярда — там сейчас играли высокий офицер с худым костистым лицом и пожилой седоусый маркер с фигурой профессионального борца. Офицер мазал и злился, его противник выглядел спокойным, как слон.
— У Петра трудно выиграть, — тоном знатока заметил Хонер. — А проигрывать ему небезопасно. Недели две назад бедняга Бользен проиграл ему сто марок…
— Какой Бользен? — перебил Кох. — Тот, которого партизаны убили?
— То ли партизаны, то ли сумасшедший танкист. В общем, тот самый. Но дело все в том, что проигрыш свой он отдавать не хотел. Стал орать на Петра, ударил его кием. Так Петр отнял у него кий, взял за шиворот — правда, как котенка! — и вынес наружу. Только там отпустил. Он же здоровый, как бык, несмотря на свои семьдесят лет. Бользен побежал жаловаться коменданту, но без толку.
— Почему это? — удивился Отто. — Неужели у вас тут унтерменшам позволяют поднимать руку на немецких солдат?
— Не всем, мой дорогой Нольде, — засмеялся Клейнмихель. — Далеко не всем. Поговаривают, что Петр оказывает кое-какие услуги службе безопасности. Вроде бы именно с его помощью весной раскрыли целую подпольную сеть во главе с комиссаром Бевзом. Но это, конечно, только слухи.
— В общем, если вам случится проиграть Петру, — перебил его Хонер, — лучше отдавайте проигрыш сразу и без споров.
— Я учту, — серьезно проговорил Отто. — Что ж, друзья, а не заказать ли нам еще шнапса?
— Плохо, — сказал он, провожая ее домой. — Очень плохо. Выходит, группа Бевза уничтожена еще весной. Я-то надеялся, что в городе действует подполье, но все контакты, которые у нас были, оказались обрубленными. Теперь понятно, почему.
— А как получилось, что в Москве об этом не знали?
Они говорили по-немецки. Отто требовал, чтобы они разговаривали по-немецки все время, независимо от того, есть кто-то рядом или нет.
— Вот так и получилось, — Отто досадливо прищелкнул пальцами. — Не осталось никого, кто мог бы сообщить в центр о разгроме подполья. Месяца два назад в район Винницы забросили офицера, который должен был наладить связь с партизанами, но он пропал без вести. Мы вынуждены действовать вслепую, Дайна.
— Но ведь ребята же обязательно что-нибудь узнают!
— Я тоже на это надеюсь, — ответил он коротко.
Он довел ее до калитки, притронулся сухими губами к ее щеке. Даже губы у него стали другими. Что же это такое, подумала она с горечью, неужели он так вжился в роль?
— Ты не останешься? — спросила она шепотом.
Отто покачал головой.
— Не сегодня.
Не понимаю, хотела сказать она. Кого теперь нам стесняться? Хозяйку?
— Как хочешь, — она старалась, чтобы голос ее прозвучал равнодушно.
— Мне нужно подумать, — сказал он, будто оправдываясь. — Все стало сложнее, чем я думал.
— Хорошо, — она клюнула его носом в щеку и поморщилась от запаха немецкого офицерского одеколона. — Ты наверняка что-нибудь придумаешь, я знаю.
Он шагнул в темноту и вдруг повернулся. Дайна по-прежнему стояла у калитки. Он подошел и взял ее лицо в ладони — как всегда это делал Жером.
— Ты ничего не понимаешь, — сказал он по-русски. — Совсем ничего. Глупышка моя.
На ночлег они остановились в маленьком домике, спрятавшемся в заросшей пихтами лощине. Озеро Туманлы-Кёль осталось в нескольких километрах позади — там разбила лагерь дивизия «Эдельвейс». Передовой дозор егерей поднялся выше в горы и рассредоточился по краям лощины. После неожиданной вылазки русских генерал Ланц настоял на том, чтобы посланцы фюрера передвигались только в сопровождении взвода разведчиков.
На пороге хижины их встретил высокий седой старик, непохожий на местного жителя. У него были длинные серебряные волосы, падавшие на костистые плечи, и выцветшие от старости голубые глаза.
— Рад видеть вас, господа, — сказал он по-немецки, протягивая Раттенхуберу широкую, как лопата, ладонь. — Людвиг Йонс, колонист из Гнаденбурга. Прошу, заходите в дом. Я угощу вас сытным ужином.
Йонс происходил из семьи немецких колонистов, переселившихся на Кавказ в семидесятых годах прошлого века. Его отец был швабом, мать родилась в Швейцарии. Родители Людвига держали небольшую сыроварню, славившуюся на весь край и поставлявшую настоящий швейцарский сыр даже в дорогие рестораны Санкт-Петербурга.
— У нас было сорок две коровы, — вспоминал Йонс, накладывая в глубокие глиняные миски тушеную капусту с большими кусками мяса. Мясо, к сожалению, было все той же надоевшей Раттенхуберу бараниной, но в этой пародии на айсбан чудилось нечто трогательное. — Замечательные были, доложу вам, коровки! Породы красная немецкая, до тридцати литров молочка давали! Ну и сыр из этого молочка получался!
Он со вздохом выставил на стол соленую горскую брынзу.
— А это же разве сыр? Так, одно название…
— Не переживайте, Людвиг, — сказала Мария фон Белов. — Очень скоро мы скинем русских в море и вы сможете вернуться в Гнаденбург.
— Он теперь называется «Виноградное», — с горечью проговорил старик. — И немцев там уже не осталось. В августе прошлого года всех арестовали и сослали в Сибирь.
Он налил гостям мутноватой, резко пахнущей араки.
— А ведь до войны мы были лучшими крестьянами в стране! Конечно, мы были вынуждены работать в советских колхозах, но наши колхозы постоянно перевыполняли план. Тогда немцев уважали! Сам Калинин говорил: не зря, мол, царица Екатерина пригласила немецких колонистов в Россию!
— Кто это — Калинин? — поинтересовался Раттенхубер.
— О, это очень большой человек в Советском Союзе! По-нашему говоря, президент. Правда, он говорил это, пока у Сталина с Гитлером был мир. Потом-то немцы сразу стали врагами, в том числе и те, кто никогда в жизни не брал в руки оружия…
— Как же вам удалось избежать Сибири? — спросила Мария. Йонс кривовато усмехнулся.
— Я вовремя понял, чем может обернуться эта война для немецких колонистов. Старуха моя померла еще три года назад, а детей у нас не было. Так что никто и не заметил, как я ушел в горы, а если кто и заметил, то промолчал.
Старик отломил сильными пальцами кусок лаваша, намазал на него брынзу.
— В горах у меня были знакомые пастухи-черкесы. Они-то и посоветовали поселиться в этом урочище. Здесь стояла покинутая людьми хижина, я подновил ее, перестелил крышу. У меня есть свой огородик, в реке полно форели.
— А русские вас не беспокоили?
— Русские? Да я их и не видел с тех пор, как ушел из Гнаденбурга. Хотя, нет, что же я вру! Месяца два назад сюда спускались с перевала солдаты. Но они не причинили мне никакого вреда, даже помогли поставить забор со стороны леса — а то кабаны повадились вытаптывать мои посевы…
Мария фон Белов отодвинула тарелку.
— С перевала, говорите? И много их там, на перевале?
Людвиг пожал плечами.
— Я не спрашивал. Но мне почему-то кажется, что не очень. Один, помню, сказал — «нам на Эльбрусе не воевать».
— А что им было нужно от вас?
— От меня — ничего. Они сбились с пути, ведь дорога к озеру проходит в двух километрах к востоку. Да, я забыл сказать — они тянули какой-то провод.
— Связисты? — нахмурилась фон Белов.
— Да вроде бы нет, — Людвиг заморгал. — Впрочем, я ведь крестьянин, не разбираюсь в армейских знаках различия.
— И где этот провод проложен?
— Завтра утром я покажу вам, — с готовностью сказал Йонс. — Они просили меня присматривать за проводом, чтобы его не повредили дикие звери.
Раттенхубер подозрительно сощурился.
— С чего это они доверили такую важную вещь вам, немцу?
— Ну, они же не знали, кто я. Документы у меня на имя Леонтия Юдина, это вполне русское имя. Здесь, в горах, немало охотников или пастухов, которые живут отшельниками. У них не было причин мне не верить.
Мария фон Белов поднялась из-за стола, одернув куртку.
— Что ж, это удачно. Благодарю за ужин, камрад Йонс.
— У меня есть еще вкусный пирог с ягодами! — запротестовал старик, пытаясь усадить гостью обратно. — Вы обязательно должны его отведать!
— Мы сделаем это позже, — улыбнулась фон Белов. — А сейчас я хотела бы взглянуть на провод.
— Но ведь уже темно! Я отведу вас туда, как только рассветет!
— Нет, Людвиг, — в голосе Марии послышался металл. — Мы пойдем туда сейчас же. Немедленно. Иоганн, возьмите фонарь.
Раттенхубер, которому не слишком хотелось лазить по ночному лесу, особенно после плотного ужина, со вздохом повиновался. Под причитания старика они вышли из дома и двинулись в лес по еле заметной в сумерках вилявшей по склону тропинке.
— Господин оберфюрер, позвольте узнать, куда вы направляетесь? — окликнул Раттенхубера один из дозорных. Разведчики устроились на ночлег прямо на земле, расстелив на мху брезентовые плащ-палатки.
— Не волнуйтесь, лейтенант, мы недалеко, — буркнул Иоганн. — Немного побродим по окрестностям и вернемся.
— Я пошлю с вами фельдфебеля, — офицер повернулся, чтобы отдать приказ, но Мария опередила его.
— Не нужно, лейтенант. Под мою ответственность.
«Излишне самоуверенна, — подумал Раттенхубер. — Сегодня эта самоуверенность едва не стоила мне головы».
Тропинка нырнула в заросли ореха-лещины. Огромные кусты тянули к вечернему небу свои искривленные руки, сплетаясь над головой и образуя подобие свода. Ноги путались в густых зарослях папоротника, на лицо налипала мерзкая паутина.
— В такой темноте и заблудиться недолго, — ворчал шедший впереди Йонс. Старик захватил с собой керосиновую лампу, и его жутковатая, вытянувшаяся тень рыскала теперь по темным кустам, прыгая то вверх, то вниз. Рядом с Йонсом бежала молчаливая белая собака, которую Людвиг звал странным именем Казбек. Ростом Казбек был, пожалуй, с волка, да и клыки у него были такие, что Раттенхубер рядом с ним чувствовал себя неуютно. Но Йонс заверил своих гостей, что Казбек его беспрекословно слушается и не позволит себе даже зарычать на них без приказа хозяина.
Раттенхубер светил фонарем по сторонам, но там не было ровным счетом ничего интересного — сплошная темно-зеленая стена. Неподалеку журчал невидимый ручей.
— Где-то здесь, — сказал, наконец, Йонс. Он стоял под могучим деревом с потрескавшейся корой и светил лампой у его корней. — Этот дуб самый старый в округе, потому-то я так хорошо и запомнил место…
Лампа прыгала у него в руке. В ее неверном свете выпирающие из земли толстые корни были похожи на извивающихся змей. Вдруг старик выхватил из травы еще одну змею, только совсем тонкую и длинную.
— Вот он, госпожа фон Белов, провод, за которым мне велели присматривать.
Мария подошла поближе и взяла «змею» у него из рук.
— Так-так, — проговорила она задумчиво, — я предполагала нечто подобное. Посмотрите, Иоганн.
Раттенхубер подошел и посветил фонарем. Провод был не таким уж тонким, как показался вначале — толщиной в два пальца, в грубой резиновой обмотке.
— Это не телефонный провод, — сказал он уверенно.
— Совершенно верно, это силовой кабель — Мария повернулась к Людвигу. — А куда русские пошли потом?
— Туда, — Йонс махнул рукой вниз по склону горы. — Я показал им короткую дорогу к озеру.
— Мы сможем пройти по этой дороге сейчас?
— Что вы, что вы! — замахал руками старик. — Через этот лес и днем-то ходить непросто, а ночью уж точно можно переломать себе все кости!
Фон Белов немного поразмыслила.
— Ладно, подождем до утра. Но завтра отправимся туда с первыми лучами солнца. А теперь возвращаемся.
Наутро Мария встала на два часа раньше обычного, но утреннюю гимнастику сделала, как всегда, в полном объеме — правда, обливание водой было заменено на купание в горном ручье. Раттенхубер сидел на скамеечке перед домом, курил и смотрел на медленно уползающий в низины туман. Фон Белов, скрытая зарослями дикой ежевики, мурлыкала какую-то песенку.
— Иоганн, вы не поможете мне? — крикнула она, прервав пение. — Я забыла в доме полотенце!
— Одну минуту, — Иоганн затушил папиросу и спрятал ее в банку из-под консервов, которую аккуратный Йонс поставил рядом со скамейкой. — Оно где-то в ваших вещах?
— Лежит прямо на кровати!
Раттенхубер вошел в дом. Топчан, который хозяин уступил фон Белов, был чересчур узким и твердым, чтобы его можно было назвать кроватью. Сам Раттенхубер спал на полу, а Йонс ушел ночевать в хлев.
На топчане, кроме полотенца, лежало зеркальце, ридикюль с косметическими принадлежностями и кружевная деталь женского туалета, при взгляде на которую Раттенхубер невольно покраснел.
Все-таки женщина на войне — это абсурд, подумал он. Даже если она боксирует, как Макс Шмелинг, стреляет, как ковбой, и лихо водит мотоцикл. Все равно женское начало глубоко чуждо суровому миру войны. Все эти помады, пудреницы, кружавчики…
Он обратил внимание на книгу, лежавшую на подушке обложкой вверх. «Темная сторона древнегреческого космоса. Мир Гекаты», сочинение Рихарда Вальтера Даре. С чего бы это фон Белов заинтересовалась греками, спросил себя Раттенхубер. Мы же не на Крите, а на Кавказе. Впрочем, мало ли что может прийти в голову женщине!
— Вот ваше полотенце! — громко сказал он, подходя к кустам. Ежевика зашевелилась — Мария попробовала просунуть сквозь ветки руку, но тут же отдернула ее, оцарапавшись о колючки.
— Иоганн, вас не затруднит принести его мне прямо сюда?
Раттенхубер хмыкнул. Он не страдал излишней застенчивостью, но просьба фон Белов его несколько удивила.
— Хорошо, штандартенфюрер, — он обошел кусты и, топая сапогами прямо по воде, приблизился к тому месту, где принимала утреннюю ванну Мария фон Белов.
Она стояла по колено в ледяном ручье, повернувшись к Раттенхуберу боком. Обнаженная, в хрустальных каплях воды, сверкавших в лучах утреннего солнца.
— Я смущаю вас, Иоганн? — засмеялась Мария.
— Нисколько, — ответил Раттенхубер, стараясь не смотреть на ее гладкое, вызывающе соблазнительное тело. — Вот ваше полотенце, возьмите.
Фон Белов вполоборота повернулась к нему. Оберфюрер увидел небольшую крепкую грудь, плоский живот и треугольник светлых волос под ним. Рука, грациозно протянутая к нему, казалась по-девичьи тонкой, но под шелковой кожей были заметны тренированные мускулы.
— Нагота — естественное состояние человека. Все дело в климате. Арийцы, создавшие эллинскую цивилизацию, могли позволить себе ходить обнаженными, а наши предки, германцы, к сожалению, нет. Отсюда и ложный стыд.
Раттенхубер не нашелся, что ответить. Он повернулся и вышел на берег прямо через заросли ежевики, не обращая внимания на царапающие лицо колючки.
«Чертова баба, — думал он про себя. — Еще и издевается! Прекрасно же знает, что мужчина на войне вечно голоден!»
Оберфюрер не считал себя аскетом, но определенных принципов все-таки придерживался. После смерти своей первой жены он несколько лет жил холостяком, но потом неожиданно для самого себя сделал предложение воспитаннице своих мюнхенских родственников Гундель. Как выяснилось позже, Гундель, совсем юная девушка, готовившаяся к карьере пианистки, уже давно была влюблена в статного белокурого офицера СС, охранявшего самого фюрера. Брак оказался счастливым, но детей у них долго не было — лишь недавно Гундель родила Раттенхуберу дочь.
Раттенхубер любил жену и старался хранить ей верность — конечно, порой он, как и многие другие, посещал офицерские бордели, но изменой это не считал. Мужчине нужна разрядка, особенно на войне. Главное — не приносить в дом заразу, но для этого офицерам СС выдавали специальные антибиотики. Уколол себя в бедро за час до посещения пуфа[151] — и несколько дней никакая хворь гарантированно к тебе не пристанет.
Фон Белов — совсем другое дело. Красивая стерва, умеет себя держать, и видно, что любит командовать. Единственный раз, когда она безоговорочно подчинилась Раттенхуберу — в ту памятную ночь в доме Гитлера в ставке Wehrwolf, когда Иоганн, выполняя приказ фюрера, взял в руки серебряного орла. Но тогда ее воля была сломлена силой загадочного предмета. Кроме того, Раттенхуберу казалось, что Мария не забыла своего поражения и не оставляет мысли взять реванш.
«А теперь еще играть со мной вздумала, — думал он с раздражением. — Наверняка этот трюк с полотенцем подстроен специально!»
Он разозлился еще больше, когда поднял глаза и увидел сидевшего в секрете в ветвях огромной сосны разведчика. Егерь, не отрываясь, смотрел в бинокль не туда, куда предписывал ему воинский долг, а на заросли, за которыми купалась адъютант фюрера. Конечно же, он видел и дурацкую сцену с полотенцем.
— Солдат! — рявкнул Раттенхубер. — Чем вы занимаетесь на посту?
Разведчик вздрогнул и едва не свалился с дерева.
— Виноват, господин оберфюрер, — он тут же перевел бинокль на вершины Большого хребта. — Больше не повторится!
— Уж об этом я позабочусь! — лязгающим голосом пообещал Иоганн. Нашел командира егерей и устроил ему образцовую выволочку за разгильдяйство дозорных. Лейтенант, надо отдать ему должное, все же нашел в себе смелость спросить, в чем именно это разгильдяйство заключалось.
— Вместо того, чтобы отслеживать обстановку вокруг лагеря, ваш солдат наблюдал за… — тут Раттенхубер замялся, — за частной жизнью офицеров!
— Это недопустимо, — согласился лейтенант. — Я немедленно накажу разгильдяя.
После этого Раттенхуберу стало немного легче. Он даже сумел выдержать обращенный на него лукавый взгляд Марии фон Белов, успевшей переодеться в полевую форму СС.
До старого дуба добрались быстро — все-таки по утреннему лесу идти было куда легче, хотя приятной эту прогулку Раттенхубер бы не назвал. Он изрядно вымок — ночью прошел дождь, и с мокрых веток за шиворот падали крупные холодные капли. Высокая трава отяжелела от росы, и вскоре сапоги оберфюрера заблестели, будто их полночи натирал усердный денщик.
— Пойдем вдоль кабеля, — распорядилась Мария фон Белов. — Первым идите вы, Людвиг. Затем я, потом Иоганн.
Йонс свистнул своего пса и, опираясь на вырезанную из белого дерева палку, принялся спускаться по скользкому склону. Несмотря на годы, он двигался уверенно и ловко, как настоящий горный пастух. Мария фон Белов не отставала, легко перебираясь через поваленные деревья и грациозно перепрыгивая залитые дождем рытвины. Что же касается самого Раттенхубера, то он с трудом удерживал равновесие. Влажная глина чавкала под подошвами сапог, петли папоротника норовили оплести ноги, мокрые ветви хлестали по лицу. Через несколько минут спуск стал таким крутым, что ему пришлось хвататься руками за кусты. Черная змея кабеля, извиваясь, уходила все дальше и дальше.
— А что, если русские протянули его в долину реки? — спросил Раттенхубер. — Не станем же мы возвращаться на тридцать километров на север.
— Разумеется, нет, — фон Белов на мгновение обернулась к нему, мелькнули белые, как сахар, зубы. — Я думаю, этот кабель тянется недалеко, во всяком случае, не дальше озера.
— Осторожней! — крикнул ушедший вперед Людвиг. — Здесь обрыв!
Шагах в пятидесяти ниже того места, где стояли Раттенхубер и Мария, в склон горы будто вгрызлись огромные челюсти. Мешанина песка и камней, из которой торчали искривленные корни сосен, уходила вниз на добрые двести метров. Вдалеке виднелось озеро Туманлы-Кёль, похожее на тарелку из ярко-синего стекла.
Скрытый кустами кабель змеился по краю обрыва, ныряя в едва различимую сверху расщелину. Если бы Людвиг Йонс не поднял кабель из травы, Раттенхубер вряд ли заметил бы этот узкий провал, похожий на искривленный в недоброй усмешке рот.
— Нам туда, — сказала фон Белов, доставая из сумки свое альпинистское снаряжение. — На этот раз, Иоганн, я бы попросила вас последовать за мной. Там может оказаться небезопасно.
— Зачем вам вообще понадобилось туда лезть? — недовольно спросил Раттенхубер. — Можно приказать егерям, они живо распотрошат эту дыру.
— Мне нужно проверить кое-какие догадки, — туманно ответила фон Белов. — Людвиг, пожалуйста, оставайтесь здесь. Мы с оберфюрером скоро вернемся.
Она обвязала канат вокруг вывороченного из земли корневища упавшей сосны, нацепила на свои высокие армейские ботинки стальные «кошки» и без малейших колебаний спрыгнула вниз с края обрыва. Держась за канат, Мария быстро достигла расщелины и помахала Раттенхуберу рукой.
— Все в порядке, Иоганн, спускайтесь!
Раттенхубер без особого энтузиазма последовал ее примеру. Расщелина, замаскированная от посторонних глаз густым кустарником, росшим прямо на камнях, оказалась входом в узкую, как лисья нора, пещеру. Мария протиснулась внутрь и посветила фонарем в темный угол пещеры, куда уходил силовой кабель.
— Смотрите под ноги, Иоганн, — крикнула она Раттенхуберу. — Здесь могут быть растяжки.
— Что вы хотите здесь найти?
— Уже нашла, — в голосе фон Белов не было слышно особенной радости. — Идите сюда, только осторожно!
Раттенхубер, наклонив голову, чтобы не стукнуться о нависавший гранитный свод, пролез внутрь. Кабель, собранный в моток, лежал на каменном полу пещеры.
— Они не рассчитали длину, — объяснила Мария. — Видите, куда он уходит?
Отрезок кабеля скрывался под завалом из земли и камней, громоздившимся в дальнем углу. Кое-где острые каменные обломки перебили резиновую обмотку, и в свете фонаря тускло отблескивал металл.
— Мы опоздали, Иоганн, — фон Белов подошла к завалу и попыталась вытащить один из обломков. — Сработано на совесть. Я думаю, у них было несколько зарядов с электрическими взрывателями, расположенных на расстоянии двадцати-тридцати метров друг от друга. Вот для чего понадобился кабель. Они завалили не только вход, но и всю галерею.
Раттенхубер наклонился и поднял с пола металлическую пуговицу с пятиконечной звездой.
— Дайте взглянуть, — Мария направила луч фонаря на его находку. — От офицерской шинели. Вероятно, войска НКВД. У них отличные саперы.
— Вы знали о существовании этой пещеры? — спросил Раттенхубер.
Фон Белов пожала плечами.
— Догадывалась — так будет вернее. Здесь должен был быть вход в туннель, проходящий под Большим хребтом. Другой вопрос — знали ли русские о том, что это за туннель.
— А вы, конечно, знаете? — насмешливо спросил Раттенхубер.
— Если бы русские не взорвали свои заряды, — сказала Мария, не обратив внимание на его скептический тон, — то, пройдя по галерее, мы наткнулись бы на большие медные ворота. Скорее всего, русские не сумели их открыть, но не стали рисковать и решили уничтожить ведущий к ним ход. Что ж, разумно. Я на их месте поступила бы также.
Она с досадой пнула ногой моток кабеля.
— Делать нечего, придется возвращаться. К счастью, это не единственный путь, проложенный нартами.
— Кем-кем? — переспросил Раттенхубер.
— Неважно. У меня нет сейчас настроения объяснять. Пойдемте, а то наш бедный Людвиг решит, что мы заблудились в этом подземелье.
А леса, ребята, на Украине совсем не такие, как у нас. Одно название — лес. Деревья стоят друг от друга далеко, как столбы, все просвечивает, словно в старом щелястом сарае. Ни сосен, ни елок, ни кустарника подходящего — ховаться негде. Но красиво, да. Солнечно. Как будто в картину Шишкина попал. Вот только очень беспокойно. По нашему русскому лесу крадешься тихонько, никто тебя не видит, не слышит. А немец прет как слон — шумит, ломает ветки, матерится по-своему. В общем, в нашем лесу чувствуешь себя дома, а тут — как в гостях. Причем в таких гостях, где тебе не особенно рады.
Несколько раз видели патрули. Они, правда, все больше по дорогам разъезжали. В основном мотоциклисты, вроде тех, которых мы в степи положили, но иногда и бронемашины попадались. Дороги немцы контролировали плотно, так что прав был Жора, когда решил на танке сюда не соваться. Конечно, бронемашина против танка не играет, но стоило радисту передать, что к ставке рвется захваченный противником панцерваген, и нас бы остановили через пять минут.
А в лес патрули почти не совались. Однажды только прошла мимо нас группа фрицев в пятнистой форме с овчарками на поводках. Человек десять их было. Мы лежим тихонько в траве, оружие, понятно, наготове, но все равно не по себе как-то. Трава это тебе не кусты, если взглянуть повнимательнее, то нас видно. А главное — собаки. Здоровые, злые, с поводков рвутся. Эти за полкилометра учуют! Хорошо, ветер в нашу сторону дул, иначе овчарки подняли бы лай. А так обошлось, прошли эти пятнистые в двадцати метрах, никто даже головы не повернул. Мы еще минут десять для верности полежали и только потом выдохнули.
— Ребята, — Левка говорит, — а я ведь по ним чуть-чуть очередь не дал! В последний момент сдержался.
Я ждал, что капитан сейчас его дрючить начнет по своему обыкновению, но он только сплюнул.
— Да у меня самого палец на крючке дрожал. Твари поганые.
За пару часов до этого мы деревню сожженную прошли. Одни черные срубы торчат да трупы на деревьях. Пятнадцать повешенных там было. Мужиков взрослых — трое, остальные дети да бабы. И у каждого на груди дощечка — «они помогали партизанам».
— Ладно, — говорю, — пошли дальше. Нам этих самых партизан искать надо.
Первую ночь спали в лесу. Деревня Бондари, судя по карте, была недалеко, но в темноте мы туда идти не рискнули. Решили, что на рассвете подойдем аккуратно, посмотрим, послушаем.
Капитан растолкал всех в четыре утра. Лес сырой еще, с деревьев клочья тумана свисают, как паутина. У меня нога затекла — не иду, а прыгаю на одной ножке. Ничего вокруг не видно, ну и нас зато тоже вряд ли кто приметит. Идем к этим Бондарям. Лес кончается, дальше — поле. Туман кое-где лежит, но немного его.
— Ползем, бойцы, — говорит Шибанов. — Вон туда, к балке.
Добрались до оврага. Тут уже можно было встать в полный рост. Деревня близко — но ничего не слышно. Не бывает так. Обычно хоть петухи кричат.
Смотрит на меня капитан.
— Вася, — говорит, — сходи, посмотри, что там да как.
Ладно, пошел. Осторожно так, от дома к дому перебегаю, глаз на затылке отрастил. И слушаю все время, может, хоть чего-то услышу.
Тишина в Бондарях. Дома пустые, жителей нет. В одну хату зашел — двери открыты — столы да стулья стоят, а вещи все куда-то делись. Ни посуды, ни одежды. Но не грабили, видно. Никакого разгрома, все чисто-аккуратно. Значит, сами хозяева унесли.
Обошел полдеревни. Пусто везде. На избе, где школа раньше была, висят какие-то листы с фамилиями — желтые уже, расплывшиеся от дождей. Видно, сборный пункт у них тут был.
А в сельсовете — туда я тоже заглянул — немцы когда-то сидели. Газеты немецкие по углам валяются, банки из-под консервов, на столе даже каска чья-то со свастикой. Но опять же — никого. Я банку одну взял, посмотрел — она изнутри вся плесенью заросла. Давно отсюда немцы ушли.
Ну, походил я еще, убедился, что ни одной живой души в Бондарях не осталось, и позвал наших — три раза сойкой прокричал.
— Село выселили, — говорю. — Можно здесь оставаться.
— И ждать, пока сюда партизаны придут? — усмехается капитан. — А если им здесь ничего не нужно? Так и будем тут сидеть до морковкина заговенья?
— Надо искать нормальную деревню, — Лев говорит. — Где люди живут. Что там у нас на карте?
— Коло-Михайливка, — отвечает капитан. — Но она еще ближе к ставке. Если уж отсюда всех выгнали, то в той Коло-Михайливке, верно, одни только немцы и живут.
— А если подальше на восток?
— А подальше к северо-востоку есть маленькое село Деруны. Километров восемь отсюда. Туда и надо идти.
Перекусили мы наскоро и отправились искать эти Деруны.
Оказалось это даже не село, а хутор — три дома на краю леса. Из труб дымок поднимается, во дворе собаки брешут — видно, живут люди.
Мы, конечно, сначала все вокруг осмотрели — ну, там, тропки, подходы, нет ли следов мотоциклетных шин на дороге — и только когда убедились, что все в Дерунах спокойно, постучались в ворота.
Собака кудлатая со всей своей дури лаем заливается, цепью гремит — аж Гитлеру в ставке, наверное, слышно. А хозяевам хоть бы что.
Потом все же выходит во двор баба. Лет под сорок, а может, чуть больше, но ничего такая, в моем вкусе. Есть за что подержаться. Ну, хохлушки — они вообще аппетитные. Идет к нам, не очень чтобы торопится.
— Здравствуй, хозяйка, — говорю. Я в таких случаях всегда стараюсь инициативой завладеть. — Нет ли у тебя, хозяйка, воды напиться, а то так жрать хочется, что и переночевать негде.
— А вы кто такие? — спрашивает баба. И голос у нее такой, как мне нравится — грудной, глубокий.
— Мы, — отвечаю, — бойцы вспомогательного подразделения Ваффен-СС Русская Освободительная Национальная армия. Меня, например, Василием звать.
Долго мы думали, как местным жителям представляться — и решили, что останемся гадами и предателями. Если немцев здесь уважают, значит, и нас примут, как родных. А если все-таки наткнемся на нормальных советских людей, так переубедить их мы сумеем. Жора, молодец, об этом позаботился.
— А чего тут делаете? — продолжает допрос баба. И не поймешь по ней, рада она видеть у своих ворот немецких прихвостней или готова нас на вилы поднять.
— Задание выполняем, — отвечает капитан. Веско так говорит, со значением. Так, чтобы задавать вопросы у бабы желания больше не возникало.
И кладет руку на ворота. Обозначает, стало быть, намерения.
— Ну, заходите, — говорит она так, словно мы у нее последний кусок изо рта вынимаем. — Только у меня снедать нечего. У самой семеро по лавкам.
Ну семеро — не семеро, а трое ребятишек в доме было. Один совсем мелкий, лет четырех, и двое постарше, годов восьми и двенадцати. Белобрысые все, глазастые. Сидят, смотрят на нас, боятся.
— А где мужик твой, хозяйка? — спрашивает капитан.
— Немцы забрали, — ровно отвечает баба. И ничего больше не говорит.
— Давно?
— Да в июне было.
И снова молчит. Понимай, как хочешь. Но капитан не отстает, упертый он.
— На работы, что ли?
— Может, и на работы. Только одна я осталась, а малых вон кормить чем-то надо.
Улыбается капитан.
— Ты не бойся, хозяйка, мы тебя не объедим. Ты нас чаем напои, и ладно. Посидим и дальше пойдем.
Лицо у бабы вроде попроще становится. Она ж небось думала, что мы у нее и вправду заночуем. Да что там, я и сам так думал! Правда, солнце еще высоко стоит, до ночи пол-леса можно облазить, партизан разыскивая.
— Раз так, — говорит, — за стол садитесь, бойцы. Петька, Лешка — ну-ка, быстро сбегали к тетке Матрене за сахаром!
Пацаны сразу в дверь. Самый маленький за ними было сунулся, но баба его тут же поймала и на место усадила.
— А ты сиди, нечего тебе бегать!
Поставила самовар. Я к ней как бы случайно приблизился, чтобы помочь.
— А можно, — говорю, — поинтересоваться, как вас зовут?
Посмотрела она на меня без особого тепла во взоре, как Левка бы выразился.
— Оксана. А для вас — Оксана Дмитриевна.
Ну, я ей, конечно, улыбаюсь, но вижу, что на внимание мое она вовсе не реагирует. Только хотел завернуть ей какой-нибудь комплиментик, как капитан спрашивает:
— А кто в соседях у тебя, Оксана Дмитриевна?
— Тетка Матрена да дед Степан, — отвечает. — У нас хутор маленький, мужиков не осталось, одни дети, бабы да старики.
— А что же с мужиками сталось? — щурится капитан. — Всех немцы забрали?
Пожимает Оксана плечами — а плечи у нее хорошие, сдобные.
— Кого забрали, кто в лес ушел.
— Значит, в партизаны?
Молчит. Неразговорчивая у нас Оксана Дмитриевна.
В это время прибегает средний пацаненок с кулечком сахара. Протягивает ей и скороговоркой тараторит:
— Тетка Матрена просила соли вечером занести!
Хозяйка его по головенке потрепала и говорит:
— Ладно, иди во дворе с Петькой поиграй, только смотри, не баловаться!
Налила нам чаю, сахар в блюдечко высыпала.
— Ну, и что ж у вас за задание такое, бойцы?
— Секретное, — отвечает капитан. — Не хочешь помочь нам, Оксана Дмитриевна? Денег заплатим.
— На что мне деньги? Все равно на них куплять нечего.
— Про партизан-то нам расскажи, — говорит Шибанов.
— А я про них знаю? Ходят где-то по лесам, сюда не заглядывают.
— А что про них говорят? Сколько их, кто командиры?
Вижу, хозяйка наша злиться начинает.
— Что я вам, гестапо, что ли? Пойди да у них и спроси, если такой любопытный!
— Ну, не хочешь помогать законной власти, как хочешь, — сурово говорит капитан. — Мое дело предложить.
После этого разговор у нас сам собой прекращается. Допиваем мы чай, благодарим хозяйку и собираемся уходить.
И вдруг Лева, который все это время сидел, рта не раскрывая, спрашивает:
— Простите, хозяюшка, а где тут у вас, извиняюсь, сортир?
— Удобства во дворе, — отвечает Оксана Дмитриевна.
— Я на минуточку буквально, — извиняется Лева и выходит из дому. Ну, мы его ждем. Хозяйка как-то нервно на нас поглядывает. Минут через пять Лева возвращается как ни в чем ни бывало — веселый, глаза блестят. Спасибо, говорит, хозяйка, за доброту, за ласку.
Потом, когда уже в лес вошли, он нам говорит:
— А Петьки, старшего, во дворе не было.
Мы с капитаном на него смотрим вопросительно. А он только усмехается.
— Она пацанов за сахаром вдвоем посылала, вернулся только один. И во дворе он один играл — я весь участок осмотрел. К партизанам Петька ушел, про нас предупредить.
— Ага, — хмыкает капитан, — это нам очень даже кстати. Никого искать не надо, они нас сами найдут.
— И убьют, — говорит Лева. — Такие маленькие группы, как наша, для них вроде подарка к празднику.
Я даже остановился. А ведь прав наш Левка, думаю. Вот сейчас как из подлеска полоснут очередью — пишите потом письма мелким почерком.
— Ну, нет, — Шибанов головой мотает, — прямо сейчас — это вряд ли. Во-первых, пацан еще до них не добрался. Во-вторых, слишком близко к хутору. Тут они нас валить не станут, чтобы подозрений лишних не возбуждать. Подождут, пока мы поглубже в лес заберемся, там и кончат.
— Что-то неохота мне дальше идти, — говорю. — Может, на хутор вернемся?
— Вернемся, — раздумчиво говорит капитан. — Только очень и очень тихо. Вы с Левой спрячетесь в кустах, а я на дерево залезу. И будем ждать развития событий.
Развернулись мы и крадучись двинулись обратно к хутору.
Долго тянулся тот день. Залегли мы с Левкой в ложбинке метрах в пятидесяти за огородом тетки Оксаны — мы ее еще с утра приметили, когда вокруг хутора бродили. Видно все как на ладони — и дом ее, и двор, и дорожку, которая по задам хутора к покосившейся баньке идет. Ну, правда, ничего интересного — во дворе белобрысый Лешка играет, на крыше баньки кошка сидит, умывается. Сама Оксана из дома не выходит. У соседей ее тоже полное спокойствие. А нас тем временем комары поедом едят.
Капитан сидит в развилке дерева с другой стороны огорода. В руках у него автомат. Это на случай, если пацан не к партизанам вовсе побежал, а к полицаям. Вряд ли, конечно, учитывая, как Оксана тут на нас крысилась, но осторожность еще никому не мешала.
Пролежали мы так час, и тут со стороны леса слышим — бежит кто-то. Шаги быстрые, легкие. Петька возвращается. Ну, думаю, не близко у них тут партизаны-то.
Проскочил пацан мимо нас, и в дом. Проходит еще минут десять — хозяйка появляется. Повертела головой — и к баньке шасть!
Левка меня локтем толкает — смотри, мол, смотри! Она там кого-то прячет, точно тебе говорю!
Но нет. Ошибся на этот раз Николаич. Вышла хозяйка из баньки — под мышкой у нее бутылка литров на пять, в руках корзинка со снедью всякой. С какой — без бинокля не видать, но чувствуется, что тяжелая.
— Ага, — говорю, — значит, для бойцов Русской Освободительной армии у нее жратвы нет. А для кого-то — прямо скатерть-самобранка.
— Хорошая женщина, — улыбается Левка. — Правильная.
— Гости у нее будут, — шепчу я ему. — Вот тогда и посмотрим — правильная или нет.
Лежим, ждем. Комары жрут, сволочи.
Часа через три начало темнеть. Капитана в ветвях уже не видно совсем. На крыльцо соседнего дома вышел старик, постоял-постоял, перекрестился размашисто и вернулся в дом. Где-то собака брешет. Вот и вся жизнь на хуторе.
Потом в горнице у Оксаны свет зажегся. На окне занавесочка желтенькая, уютно так. И почти сразу же слышу — на тропинке тихие шаги.
Николаич тоже услышал, напрягся весь. А слышал ли капитан — не знаю.
Партизан было шестеро. Один идет впереди, водит автоматом из стороны в сторону. Правильно, конечно, но толку от этой предусмотрительности немного. Если бы на нашем месте оказались немцы или полицаи, то с трех стволов положили бы всех шестерых. Но у немцев вряд ли терпения бы хватило в этих комариных кустах столько времени лежать.
Партизан я рассмотреть успел — четверо взрослых мужиков, парень лет двадцати пяти и один совсем молодой хлопчик, возраста нашей Катьки, наверное. Все с автоматами, мужики в военной форме, парни в штатском.
Идут они по Оксаниному огороду уверенно, будто не раз здесь уже бывали. Четверо заходят в дом, двое у крыльца остаются. Собака, та, что днем на нас излаялась вся, что характерно, ни звука не издает.
Как капитан с дерева своего слез — я не услышал. Увидел его, уже когда он в ложбинку нашу ужом вполз.
— Ну что, — одними губами шепчет, — все вроде тихо. Хвоста за ними нет. Идем знакомиться?
— А стрелять не начнут? — Николаич интересуется. — А то ведь могут с перепугу-то.
— Волков бояться — в лес не ходить, — улыбается капитан. — Вы обходите дом с тыла и берете на себя часовых — только ласково, ясно? А я пойду со старшими погутарю.
Сказано — сделано. Поползли мы с Николаичем к дому. Я на огороде в дерьмо какое-то вляпался, но это, говорят, к деньгам. Караулить партизаны, конечно, молодых оставили — за тем и взяли с собой, наверное. Ну, оно и проще. Я Левке показываю на того, что помоложе, а сам примериваюсь ко второму. Мой — здоровый такой парняга, плечи широкие, руки — как у меня ноги. Шея — прямо бычья. Я ему как раз по шее, как Жора нас учил — тресь! Его, бедолагу, аж перекособочило — там, между ключицей и шеей, нервный узел. Я его едва под мышки успел подхватить, иначе он грохнулся бы, как дуб, и всех бы переполошил. Смотрю, Николаич своего пацаненка уже ремнем вяжет — тот и пикнуть не успел. Даже жалко, что науку, которую нам в «Синице» преподавали, мы против своих же и используем.
Только мы часовых уложили, как из темноты выходит наш капитан, показывает нам большой палец и спокойно так поднимается на крыльцо. И заходит в дом, даже не постучав.
Ну, думаю, сейчас начнется. Жду стрельбы, криков, грохота опрокинутой мебели. Все ж таки партизан там четверо — а Сашка-то наш один.
Но в доме тихо. Голоса какие-то бубнят, но на ссору явно не похоже. Проходит минут десять, дверь отворяется и выходит на крыльцо разлюбезная моя Оксаночка.
— Заходите в дом, товарищи, — приглашает. — И парней наших с собой берите.
Тут-то я и пожалел, что своему врезал. Потому что пришлось мне поднимать его, бесчувственного, и тащить на себе в дом — а было в нем пудов семь, не меньше.
Смотрю — стол накрыт что надо. И картошечка отварная, и огурцы соленые, и капуста квашеная, и яйца вареные, и сала шматок с прожилочками мясными — в общем, полный разносол. Ну, и бутылка, конечно, зря что ли ее хозяйка из баньки тащила? И народ, что за столом сидит, серьезно так закусывает. А капитан наш, Шибанов, сидит на почетном месте и сияет, как новенький пятак.
— Знакомьтесь, — говорит, — товарищи партизаны, это мои друзья и братья Василий и Лев. Вы не серчайте, что они ваших пацанят немножко помяли, очень уж нам было желательно без стрельбы обойтись.
Парнишка, которого Лев окучил, глазами хлопает этак жалобно — сказать-то не может ничего, во рту у него портянка торчит. А мой и глазами даже хлопать не в состоянии, висит на мне, как мешок с картошкой.
— Эгх-м, — говорит тут лысый, как коленка, мужик с густыми, словно усы, бровями. Вот сколько раз я замечал — у лысых что усы, что борода, что брови — растут порой, как грибы после дождя. Почему так? Ну да ладно, не о том сейчас. — Эгх-м, что же это такое происходит, товарищи? Стеценко, Артюх! Это же форменное безобразие! Как вы могли дать себя спеленать, как младенцев, честное слово!
— М-м! — мычит парнишка с портянкой во рту. Мне почему-то сразу показалось, что это Артюх. — М-м-м!
— Вынь кляп, Николаич, — говорит Шибанов.
И по голосу его я понимаю, что он сейчас — работает! Просто по тому, как он это сказал, по таким чуть певучим ноткам в голосе, по каким-то мелочам, на которые несведущий человек и внимания бы не обратил — а я-то вижу. И, конечно, прием, нам оказанный, тоже требует какого-то объяснения. Допустим, поверили они, что мы из Москвы прилетели спецзадание выполнять. Но, во-первых, поверили как-то слишком быстро, что само по себе уже подозрительно. А во-вторых, мы вон их часовых сняли, а нас никто за ущерб и побои ругать и не собирается.
Ну, думаю, друзья партизаны, попали вы в переплет. С нашим капитаном не очень-то пошуткуешь…
И вдруг меня как молнией жахнуло.
За столом — четверо мужиков. Плюс еще Оксана, бой-баба. И всех их, получается, Сашка наш моментом захомутал! Это тебе не фрица желторотого заарканить. Пятерых одним махом! Растет у капитана силища-то его, аж жутко становится.
Между тем Николаич портянку-то вытащил, и парнишка этот как закричит дурным голосом:
— Засада! Михал Терентьич, тикайте, это засада!
— Дурак ты, Артюх, — говорит лысый. — Это наши люди, разведчики из Москвы. И хватит орать, а то тебя аж в Виннице слышно.
Парень глаза выпучил, но замолчал. А лысый поднимается из-за стола, отдает мне честь и представляется:
— Начальник штаба партизанского полка старший лейтенант Титоренко.
— Старшина Василий Теркин, — отвечаю.
Ну, так вот и познакомились.
Утром она проснулась одна. Отто ушел еще до рассвета — она смутно помнила, как он поцеловал ее на прощание, но это могло быть и сном. Катя сбросила ноги на золотой от щедрого августовского солнца пол и пошевелила пальчиками. Ей было хорошо. Так, наверное, чувствуют себя кошки, греясь на припеке.
На столе лежала записка — обрывок бумаги с колючими немецкими буквами. «В шесть вечера будь на старом месте. Флиртуй с К. Жди». Все коротко и ясно. Старое место — бильярдная. К. — Рихард Кох. Ждать надо было то ли связника от партизан, то ли самого Отто. Записку она сожгла на свечке, пепел собрала в кулечек и выбросила в уборной.
Было воскресенье. До шести нужно было чем-то себя занять. Катя не представляла себе, что делают СС-хельферин в выходные дни. Загорают и купаются? Собирают цветы? Штудируют устав?
— Моей легенды хватит максимум на неделю, — предупредил ее Отто. — У меня хорошие документы, не вызывающее подозрений прикрытие. Предписание всем медицинским службам и городской администрации оказывать мне всяческое содействие. Но какому-нибудь особо рьяному чиновнику из службы безопасности может прийти в голову запросить Берлин. Беспокоить группенфюрера Конти лично, никто, конечно, не станет. Имперская служба здравоохранения — неповоротливая бюрократическая структура, так что ответ придет дней через пять, не раньше. Но надо быть готовым к тому, что он все-таки придет.
— Что ты успеешь сделать за пять дней?
— Многое можно успеть сделать за пять дней. Найти лазейку в отделе «Иностранные армии Востока». Узнать, когда и как приезжает в Вороновицы Гитлер. Дождаться, пока наши наладят связь с партизанами. Пять дней — это очень много.
Отто оказался прав. Дни тянулись невыносимо долго.
Как ассистентка гаупштурмфюрера Нольде, Дайна Кайните должна была помогать ему в работе. Дел у нее, правда, было очень немного. Первые два дня она исправно ходила в винницкую больницу и занималась сортировкой медицинских карт. Медперсонал относился к ней почтительно — видимо, всех пугала ее серая эсэсовская форма. Кате было неприятно смотреть, как ее соотечественники пресмыкаются перед фашисткой, но Дайна воспринимала такое отношение как что-то само собой разумеющееся. Вообще она довольно быстро привыкла к правилам, установленным на оккупированных территориях. Армейцы молчаливо признавали превосходство СС. Хиви лебезили перед теми и другими. Для местного населения даже хиви, к которым сами немцы порой относились с презрением, были привилегированным сословием. Исключения встречались, но крайне редко.
Сама Дайна занимала промежуточное положение между хиви и немцами. Благодаря Отто, все обращались с ней как с чистокровной немкой, но она очень остро чувствовала всю непрочность своего статуса. Порой Клейнмихель, посверкивая своими очками, смотрел на нее так, как будто перед ним сидела не СС-хельферин, а обычная славянская девушка, с которой представитель высшей расы мог сделать все, что угодно.
При мысли о том, что сегодня вечером ей предстоит снова любезничать с Клейнмихелем, Хонером и Кохом, ее замутило. Скорее бы уже вернулись ребята!
Пока никаких известий от ушедших в лес бойцов группы «Синица» не было. Каждый вечер Дайна отправлялась на прогулку по городу — все время выбирая новый маршрут. Но город был небольшим, поэтому вряд ли могла вызвать подозрение ее привычка всякий раз проходить мимо сложенной из красного кирпича водонапорной башни на углу улицы Котляревского. На восточной стене башни, на уровне человеческого роста, углем была начерчена свастика. Связник от партизан, появившись в городе, должен был нарисовать рядом со свастикой восходящее солнце.
Но дни шли за днями, а свастика чернела на стене башни в гордом одиночестве. Отто говорил, что оснований для беспокойства нет, но с каждым днем это молчание пугало Катю все больше. Она скучала по балагуру Теркину и даже по этим двум балбесам, Льву и Сашке. Все-таки нечестно со стороны Отто было бросать ее здесь совсем одну.
Катя оделась и вышла во двор. Галина, как обычно, работала в саду — собирала крупные наливные яблоки в большие плетеные корзины. Скоро потащит их на базар, а вечером будет жаловаться, что торговли совсем не стало. Ну, правильно — кто станет покупать яблоки, когда в каждом хозяйстве по нескольку десятков яблоневых деревьев? Немцы? Но им проще зайти в любой понравившийся дом и потребовать самых лучших яблок. Платить при этом, понятно, не обязательно.
Солнце стояло уже высоко. В такую погоду хорошо валяться с книгой у речки, в тени высоких трав. Книга у нее была — «Страдания юного Вертера» Гете. На немецком, естественно. Отто настаивал, чтобы она как можно больше читала по-немецки. Кате книга не нравилась, она с куда большим удовольствием почитала бы своего любимого Достоевского, но Дайна Кайните не интересовалась русской литературой.
— Госпожа Дайна, я вам там молочка парного в крыночке налила, — с заискивающей улыбкой обратилась к ней Галина. — И сырничков спекла, попробуйте, они теплые еще.
«Интересно, — подумала Катя, — если бы ты знала, кто я на самом деле, стала бы кормить меня молоком и сырниками? Или сразу побежала бы к полицаям?»
— Спасибо, Галина, — сказала она вслух. — Я позавтракаю и пойду на реку.
— Это вы хорошо придумали, госпожа Дайна! На реке-то сейчас прелесть как хорошо! Вы сырничков-то с собой возьмите, вдруг там кушать захочется! Да я вам сейчас в бумажку заверну…
Суетливость вдовушки раздражала Катю. Можно было и не говорить ей, куда она направляется, но вдруг заглянет Отто? На всякий случай надо подстраховаться.
— А я вчера на базаре слыхала, — не переставая, трещала Галина, накрывая на стол, — один офицер, бедняжка, с ума сошел. Говорят, он всех своих солдатиков, что в танке у него были, порешил, вот ужас-то! А сам молоденький еще, совсем как тот, что одну ночь у меня ночевал.
— А что еще говорят? — не удержалась Катя. Галина сделала круглые глаза.
— Болтают еще, что он хотел самого Гитлера взорвать! Его теперь самый главный следователь из Берлина едет допрашивать, вот как!
— Что ж его допрашивать, если он сумасшедший, — с досадой сказала Катя. — А как зовут офицера, не знаешь?
— Вроде Гансом. Нашего-то, кажись, тоже Гансом звали? Я вот что думаю — не он ли, часом?
— А ты сходи в гестапо да спроси, — предложила Катя. — Скажи мол, так и так, у меня тут один больной офицер останавливался, не тот ли, что хотел Гитлера взорвать?
Галина замахала на нее руками.
— Что вы, что вы, госпожа Дайна! Что ж я, из ума совсем выжила, что ли? Меня ж тут же первую и сцапают! Бросят в подвал и…
Она осеклась, наткнувшись на ледяной взгляд Кати. Нет, не Кати — Катя никогда не умела смотреть так, как СС-хельферин Дайна Кайните.
— Значит, вот как ты представляешь себе работу гестапо?
— Ой, да нет же… просто боюсь я, госпожа Дайна, ну, боюсь, что с меня, дуры-бабы, взять…
— В таком случае советую тебе поменьше болтать, — жестко сказала Дайна. — Целее будешь.
На реке и вправду было чудесно. Ласковый ветерок уносил прочь струившийся с неба жар. Дайна нашла себе укромное место под раскидистым деревом, постелила на траву покрывало, убрала подальше от солнца сверток с едой. Раскрыла томик Гете. Минут через двадцать ей стало скучно. Она отложила книгу и некоторое время лежала с закрытыми глазами, вспоминая базу «Синица», тамошнюю реку и уху, которую варил Шибанов. Это было меньше месяца назад, а кажется, полжизни прошло уже с тех пор.
— Надо искупаться, — сказала она себе по-немецки. Отто учил ее — для того, чтобы добиться полного совпадения со своей легендой, нельзя расслабляться ни на минуту. — Жарко.
Дайна сбежала по склону, с разбегу влетела в воду, подняв кучу брызг. Вода еще не успела как следует прогреться и была восхитительно прохладной.
Она отплыла метров на пятьдесят от берега и вдруг почувствовала, что ноги словно сковало ледяной цепью. Видимо, ее угораздило проплыть прямо над холодными ключами, бьющими на дне. Дайна принялась изо всех сил работать руками, выгребая со стремнины. На ее счастье, течение здесь было не таким сильным. Дайна кое-как добралась до берега и принялась энергично растирать онемевшие мышцы ног.
— Прекрасная фройляйн нуждается в помощи? — окликнул ее чей-то голос.
Дайна обернулась. Выше по склону, там, где валялось ее покрывало, стоял высокий светловолосый немец в новенькой, с иголочки, форме СС. В руках он держал «Страдания юного Вертера».
— Нет, благодарю вас, — Дайна старалась говорить вежливо, хотя ей совсем не понравилось, как он ее разглядывал. Катя бы сказала — пялился. — Я, кажется, немного переоценила свои силы, только и всего.
— Я видел, как вы тонули, — улыбнулся светловолосый. — Хотел уже прыгать за вами в реку, но вы прекрасно справились сами.
Он слегка приподнял фуражку с серебряным черепом и шагнул к ней.
— Меня зовут Хаген, фройляйн. Рад был бы назвать свою фамилию, но я служу в таком чертовски секретном подразделении, что не могу этого сделать.
Улыбка у него была чуть нагловатая. Чем-то он неуловимо напоминал Сашку Шибанова.
— Дайна Кайните, — представилась Катя. — Я медицинский работник.
Хаген обрадовался.
— Медсестра? Я обожаю медсестер. Особенно эти коротенькие белые халатики — они меня просто с ума сводят!
— Я не медсестра и, как видите, у меня нет халатика. И скажу вам честно, Хаген — вы меня смущаете. Я собиралась побыть одна…
— Ух ты! — восхищенно воскликнул светловолосый. — Одна на реке — это же черт знает как романтично! И читаете вы, я вижу, очень романтическую книжку. Вы, Дайна, наверное, только о любви и думаете, а?
— О чем я думаю, мое дело, — это прозвучало резче, чем ей бы хотелось. Но светловолосый почему-то ее пугал. — Я ассистент гаупштурмфюрера Нольде и не думаю, что он будет очень рад, если узнает…
— О чем? — пшеничные брови Хагена удивленно полезли вверх. — О том, что я хотел вам помочь, когда вы тонули? Или о том, что мы немного поговорили о книгах?
«Он прав, — подумала Дайна. — Не стоит строить из себя перепуганную курицу».
— Понимаете, Хаген, — смягчилась она, — мой шеф не любит, когда я разговариваю с неизвестными.
— Но мы ведь уже познакомились!
— Или знакомлюсь с кем-то без его разрешения.
— Да он просто тиран какой-то!
Дайна пожала плечами.
— Я на него работаю. А значит, должна подчиняться его требованиям.
Хаген вздохнул и бесцеремонно присел на ее покрывало.
— Женщина должна подчиняться мужчине — это факт. Но что делать, если в ее жизни появляется другой мужчина?
— Не слишком ли вы самоуверенны?
Он хмыкнул.
— Мне часто приходится это слышать. Но, Дайна, скажу вам честно — если я уверен в себе, то у меня есть на то основания. За моей спиной — десанты на Крите и несколько спецопераций во Франции. Недавно я вернулся из самого адского пекла, которое только можно себе представить — из осажденного Ленинграда!
Она вздрогнула.
— Откуда?
— Из Ленинграда, черт его подери! Не имею права вам это говорить, но меня только что представили к ордену. А вы твердите, что я самоуверен!
«Что же ты делал в Ленинграде, сволочь?» — хотела крикнуть Катя. Но Дайна ограничилась легкой усмешкой.
— Если бы вы знали, Хаген, как часто мне приходится слышать от мужчин о подвигах, которые они якобы совершали…
Она ожидала, что светловолосый разозлится, но он только дернул уголком рта.
— Конечно, все эти штабные крысы мастера рассказывать байки о своих военных похождениях. А ведь ни один из них к линии фронта и на сто километров не приближался. У меня, между прочим, все тело в шрамах. Хотите, покажу, Дайна?
— Не нужно! — воскликнула она, но Хаген уже скинул китель и начал стаскивать через голову рубашку. Он был поджарым и мускулистым, этот эсэсовец, и шрамов у него действительно было много. Один рваным зигзагом полосовал бок, другой тянулся от ключицы к левой груди. Хаген повернулся спиной, демонстрируя V-образный шрам под лопаткой, и не упустил возможности поиграть мышцами. Но Дайну заинтересовало другое — на руках и груди немца синели наколки. Дайна Кайните вполне могла не знать, что это такое, но Катя Серебрякова не раз видела подобные картинки в госпитале на Южном Урале. Среди раненых нередко попадались те, кто провел несколько лет в лагерях.
— А что это за татуировки? — спросила Дайна.
— Заметили? — чуть смущенно усмехнулся Хаген. — У нас в спецподразделениях принято делать такие.
Он напряг бицепс правой руки. Руку оплетала разорванная цепь с надписью «Macht geht vor Recht»[152].
— Нравится? А как вам мой девиз?
Хаген протянул к ней левую руку. На предплечье было вытатуировано «Du sollst nicht den Schlag erwarten»[153].
— Впечатляет, — признала Дайна. — А вот это что такое?
На левом плече Хагена была выколота оскаленная тигриная морда и латинские буквы «Т» и «L».
— Символ ярости, — эсэсовец скосил глаза в сторону — верный признак вранья, как учил их Жером. — В училище у меня было прозвище Тигр.
— Ладно, Тигр, одевайтесь и не мешайте мне загорать. Будем считать, что вы произвели на меня впечатление.
— Ну нет, — Хаген потряс головой, — раз уж я снял рубашку, то должен хотя бы искупаться.
Он скинул сапоги и начал стягивать брюки.
— Подождете меня, Дайна?
— Чтобы вы продолжали мне досаждать? И не подумаю.
— Тогда получится, что я согнал вас с чудесного местечка, а этого я простить себе не смогу. Обещаю распрощаться сразу же, как только накупаюсь, идет?
— Надеюсь, это случится еще до заката?
— Ну вы и злючка! Обожаю жестоких медсестер!
Хаген побежал к нависавшему над водой обрывчику, подпрыгнул и сделал сальто в воздухе. Выпрямился, как пружина, и почти без всплеска вошел в воду. Вынырнул и поплыл к другому берегу, мощно работая руками.
«Выпендривается, — подумала Катя. — Пижон фашистский».
Она быстро собрала вещи, сунула в корзинку томик Гете. Обернулась — Хаген был уже на середине реки. Ждать, пока наглый эсэсовец вернется, Дайна не собиралась.
— Вы не представляете себе, до чего это смешно! — воскликнул Рихард Кох. — Это очень старая игра солдат французского Иностранного легиона. Называется она «Именины кардинала Пуфа», или, для краткости, просто «Кардинал». Все, что нам требуется для этой игры — это хорошая компания и бутылка чего-нибудь крепкого. Вилли, у тебя есть что-нибудь крепкое?
— Шнапс, — лаконично ответил Вилли.
— Не пойдет, приятель. С нами будет играть дама. Что-нибудь вроде ликера, а?
— Есть домашний беренфанг[154] и коньяк «Асбах».
— Тащи беренфанг. Вы не против, Дайна?
«Что такое этот беренфанг? — лихорадочно думала Катя. — «Ловушка для медведя»? Вот соглашусь, а потом окажется, что это невозможно пить. Или что от этого можно опьянеть быстрее, чем от водки. Проклятый Кох явно хочет меня споить, для того и придумал всю эту затею с игрой!»
— Конечно, нет, — ответила она с дерзкой улыбкой.
Беренфанг оказался тягучей золотистой жидкостью с медовым запахом. Кох аккуратно наполнил рюмки.
— Смотрите и слушайте внимательно! — проговорил он, обводя всех торжественным взглядом. — Повторять дважды я не буду. Каждому из вас придется произнести здравицу в честь кардинала Пуфа четыре раза, не сбившись ни в едином слове. Если же кто-то ошибется, ему тут же наливают штрафную, и он начинает игру с самого начала!
Кох взял рюмочку двумя пальцами и поднял его на уровень рта.
— Я пью этот бокал за здоровье кардинала Пуфа один раз! Sante[155]!
Опрокинул рюмку ликера. Мечтательно закатил глаза.
— Теперь следует стукнуть пустым бокалом по столу — один раз. Хлопнуть ладонями по столешнице сверху и снизу — тоже по одному разу. А потом щелкнуть себя по носу и подпрыгнуть на стуле.
— Выглядит это по-дурацки, — сказал Клейнмихель.
— Погодите. Это еще только начало. Теперь вам нужно держать рюмку тремя пальцами. А говорить надо вот что — я пью за здоровье кардинала Пуф-Пуфа два раза! Sante! Sante!
На этот раз он осушил рюмку в два глотка. Дважды стукнул ею по столу. Похлопал ладонями по столешнице и по носу и дважды подпрыгнул.
— И какой в этом смысл? — спросил долговязый Хонер.
— Игра великолепно тренирует память. В третий раз нужно назвать кардинала Пуф-Пуф-Пуфом и трижды пожелать ему здоровья. Все прочее тоже делается трижды. Рюмку держите уже четырьмя пальцами.
Кох выпил очередную рюмку беренфанга. Лицо его раскраснелось.
— Ну, и последний шаг. Штурмшарфюрер, наполните мне рюмку. Я пью этот бокал за здоровье кардинала Пуф-Пуф-Пуф-Пуфа в четвертый и в последний раз! Это важно, господа, запомните — в четвертый, и в последний раз! Sante! Sante! Sante! Sante!
Он четыре раза подпрыгнул на своем стуле и устало откинулся на спинку.
— Вот и все. Теперь попрошу повторить. Начнем, пожалуй, с Клейнмихеля — он, помнится, сказал, что я выгляжу дураком. Посмотрим, как будет выглядеть он сам.
— Глупости! — фыркнул очкарик. — Все элементарно. Я пью этот бокал за здоровье кардинала Пуфа один раз! Sante!
Он выпил ликер и похлопал ладонями по столу, однако забыл щелкнуть себя по носу.
— Ага, старина! — возликовал Кох. — Вот вам штрафная, и извольте повторить все с самого начала!
На этот раз Клейнмихель дошел до третьей ступени, но сбился и забыл сказать «Sante!». Торжествующий Кох вновь наполнил его рюмку. На дне бутылки оставалось не так уж много беренфанга.
«Может, до меня и не дойдет», — с надеждой подумала Дайна. Но радость ее была преждевременной. Кох покровительственно похлопал Клейнмихеля по плечу и заказал еще одну бутылку ликера.
— Платит, само собой, проигравший, — объяснил он.
— Мне нужно передохнуть, — объявил Клейнмихель. На висках у него выступили капли пота. — Пусть пока фройляйн Кайните поиграет.
— Что ж, — Дайна взяла протянутую Кохом рюмку и улыбнулась, — я пью этот бокал за здоровье кардинала Пуфа один раз…
Занятия на базе «Синица» не прошли даром. Ей, в общем-то, хватило бы и объяснения Коха — а уж после нескольких бесславных попыток Клейнмихеля Дайна выучила весь алгоритм наизусть. Кох смотрел на нее округлившимися от удивления глазами. Когда Дайна подпрыгнула на стуле в четвертый (и последний) раз, он не удержался и зааплодировал.
— Потрясающе! Вы точно не играли раньше в эту игру?
— Клянусь, — Дайна прижала руку к груди. — Но ведь это не так уж сложно… для наблюдательного человека.
— Не знай я вашего шефа, обязательно заподозрил бы, что вы — шпионка, — засмеялся Кох. У Кати по спине пробежали мурашки. Не допустила ли она ошибку? Может быть, ей стоило пару раз запнуться?
— Кстати, где он? — спросил Хонер. — Мне позарез нужно взять реванш за вчерашний проигрыш в бильярд.
— Как всегда, занят важными делами, — Дайна заставила себя улыбнуться, хотя внутри у нее все дрожало от напряжения. Надо же было так сглупить! — Группенфюрер Конти ожидает его доклада в самое ближайшее время.
— Как же, как же, наслышаны, — пробормотал изрядно окосевший Клейнмихель. — Определение расовых характеристик населения Украины. Да только все это чушь! Хотите знать мое мнение? Все они тут ублюдки и унтерменши. Все до единого!
Он оглянулся, чтобы убедиться, что присутствовавшие в зале его слышали. Стоявший у бильярдного стола Петр как ни в чем ни бывало продолжал намазывать мелом кий.
— Не у вас ли были какие-то проблемы с анкетой при вступлении в СС, штурмшарфюрер? — прищурился Кох. — Я, помнится, видел бумагу из RuSHA, где вас отнесли к третьей группе по шкале доктора Шультца[156].
— На что вы намекаете, Кох? — Клейнмихель резко отодвинул от себя рюмку с ликером и попытался встать со стула. Хонер удержал его, положив руку на плечо.
— Просто не в первый раз замечаю, что о расовой чистоте больше всего любят рассуждать те, у кого с этим не все гладко.
— Я, во всяком случае, не позволяю себе непочтительно отзываться о высших руководителях Рейха! — зашипел Клейнмихель. — А вот вас, Кох, давно пора как следует потрясти! Думаете, я не помню, как вы отзывались о рейхсминистре пропаганды?
Судя по искреннему удивлению в глазах Коха, он и сам уже давно забыл, как отзывался о рейхсминистре пропаганды.
— Вы называли его сморчком-германцем! — Клейнмихель оперся руками на стол и торжествующе взглянул на шифровальщика. — Сморчком-германцем, вот как!
— Не надо кричать, — нервно сказал Хонер. — На нас уже и так все смотрят!
— Господи, — с искренним облегчением выдохнул Кох, — да ведь его многие так называют! Просто не у каждого хватает смелости проорать прозвище нашего Йози на всю бильярдную.
Клейнмихель понял, что допустил промах. Он сорвал очки и начал яростно протирать их тряпочкой.
— Вам это даром не пройдет, — прошипел он. — Не вечно же вас будет покрывать этот желчный мозгляк Хиршфельд!
— Вы меня поражаете, штурмшарфюрер, — сказал Кох, — мало того, что вы прилюдно оскорбляете одного из руководителей Рейха, вы еще раздаете презрительные характеристики вышестоящему начальству! Мне, пожалуй, стоит довести до сведения штандартенфюрера Хиршфельда, как вы о нем отзывались.
«Интересно, — подумала Дайна, — чем закончится эта ссора? Может быть, эсэсовец вызовет Коха на дуэль? Или хотя бы попытается дать ему в морду?»
Ее бы вполне устроило, если бы эти крысы вцепились друг другу в глотки. В Кохе, по крайней мере иногда, проскальзывало что-то человеческое — хотя и недостаточно для того, чтобы считать его человеком. В Клейнмихеле не чувствовалось и этого.
Но крысы не спешили пожирать друг друга. Возможно, они просто привыкли пользоваться другими приемами — подсиживанием, доносами, провокациями. Решить вопрос честным поединком у них просто не хватало духу.
— Да я тебя в порошок сотру! — процедил разъяренный Клейнмихель. — Один звонок моему дяде в Берлин — и от тебя мокрого места не останется.
Кох слегка побледнел, но решительно выставил вперед подбородок.
— Боюсь, у твоего дяди сейчас слишком много других забот. И с чего ты взял, что он в Берлине? По-моему, он занят тем, что сжигает евреев из варшавского гетто.
«Надо запомнить, — сказала себе Катя. — Дядя Клейнмихеля — высокопоставленный чин в СС».
— Ради меня он с удовольствием отвлечется на полдня. И тогда, Рихард…
Кох поднялся из-за стола.
— Здесь становится трудно дышать, — сказал он, пристально глядя на Дайну. — Слишком воняет сапогами гестапо. Пойдемте, фройляйн, прогуляемся на свежем воздухе.
— Но я должна дождаться Отто, — пробормотала не ожидавшая такого поворота Дайна.
— Господин Нольде никуда не денется. К тому же мы не станем уходить далеко. Погуляем вдоль монастырских стен.
Дайну совсем не привлекала перспектива романтической прогулки с Кохом, но оставаться в компании Клейнмихеля и Хонера ей хотелось еще меньше. Она пожала плечами, делая вид, что уступает напору старшего шифровальщика.
— Ну, разве что ненадолго…
В этот момент на лестнице загрохотали сапоги. Дайна обернулась и увидела, что в подвал спускаются трое высоких, плечистых эсэсовцев. Одного из них она знала — это был Хаген.
— Бармиксер, шесть кружек пива, — крикнул Хаген, бросая на стойку несколько банкнот. — И стол для американского бильярда!
— Пул в другом зале, — буркнул Вилли, наливая пиво. — И он сейчас занят.
— Занят? — переспросил Хаген с искренним удивлением. — Бруно, ты слышал? Он сказал — стол занят!
Флегматичный, похожий на медведя Бруно пожал плечами.
— Придется освободить.
Третий эсэсовец, напоминавший викинга рубленым голубоглазым лицом и очень светлыми волосами, похлопал его по плечу.
— Только без эксцессов, парни. Здесь вам не Париж.
Бруно и Хаген двинулись в сторону второго зала, откуда слышались веселые крики и костяные удары сталкивающихся шаров. По пути Бруно задел стул Клейнмихеля и тот едва не свалился на пол.
— Эй, поосторожнее! — возмущенно крикнул эсэсовец. Бруно даже не обернулся.
— Не лезь, — Хонер схватил его за рукав и громко зашептал: — Это же парни Скорцени, они все прирожденные убийцы! Тут тебе даже берлинский дядюшка не поможет…
— Вы что-то хотели сказать моему другу? — Хаген с ухмылкой, не предвещающей ничего хорошего, навис над щуплым Клейнмихелем. — Или, может быть, мне послышалось?
Его холодный взгляд, как прожектор, скользнул по лицам всех, сидящих за столом, и остановился на Дайне.
— Не может быть! — воскликнул Хаген, мгновенно забыв о Клейнмихеле. — Прекрасная медсестра! Вот так встреча!
Он бесцеремонно подвинул к себе стул и сел, закинув ногу за ногу.
— Вы что, знакомы? — шепнул Дайне Кох. Она едва заметно пожала плечами.
— Когда вы исчезли, я чуть с ума не сошел, правда! Я же просил вас не уходить!
— А я не давала обещания ждать вас, — возразила Дайна. — К тому же вы так увлеклись плаванием…
— Да, плавать я люблю, — Хаген смешно помахал руками, демонстрируя, как именно он плавает. — Для парня, который вырос на берегу Северного моря, это нормально.
— Хаген! Ты куда пропал? — донеслось из дальнего зала.
— Начинайте без меня! — крикнул Хаген в ответ. Он не отрывал взгляда от Дайны. — Ну и ну! Сама судьба свела нас в этой бильярдной, фройляйн Дайна! Или как там пишут в ваших сентиментальных романах?
— Боюсь, что Гете ничего не писал о бильярдных, — фыркнула Дайна. — И судьба здесь ни при чем. Просто в Виннице не так много мест, где можно отдохнуть.
Двое связистов, пройдя мимо их столика, направились к стойке, за которой протирал бокалы невозмутимый Вилли.
— Черт знает что такое! — громко жаловался один. — Мы заплатили за час игры, у нас оставалось еще пятнадцать минут. И тут являются эти наглецы, утверждая, что они герои Рейха и для них, мол, такого понятия, как очередь, не существует! Эй, Вилли, мы требуем, чтобы нам вернули деньги!
— С какой это радости? — поинтересовался бармиксер. — Стол, надеюсь, исправен?
— Исправен, но при чем здесь это?
— При том, что вы сами добровольно уступили его господам офицерам. Либо требуйте деньги с них, либо убирайтесь к черту.
— Добровольно? Вилли, ты издеваешься? Да они бы нам головы оторвали, скажи мы хоть слово поперек!
Бармиксер перекинул полотенце через плечо.
— Значит, Юрген, ты отдал им стол, потому что испугался? И кто мне объяснит, почему я должен платить деньги за твою трусость?
— Ты кого называешь трусом? Я полгода был на Восточном фронте!
— Тянул провода из штаба полка в штаб дивизии?
Второй связист обнял товарища за плечи.
— Ладно, Юрген, не кипятись, пойдем. Нам все равно надо возвращаться к девяти в казарму.
— Вот ведь скоты, — усмехнулся Хаген. — Бьюсь об заклад, мои товарищи вежливо попросили их уступить им стол, а эти недоноски просто побоялись возразить. А потом начали скандалить с безобидным бармиксером!
— Зато вы ведете себя так, как будто никого не боитесь, — заметила Дайна.
— Слушайте, фройляйн, ну кого мне тут бояться? Вот этих штабных крыс?
Хаген протянул руку и схватил Клейнмихеля за костистый подбородок.
— Вы посмотрите на него! Вылитый Крысиный король из сказки!
Клейнмихель дернулся, очки слетели у него с носа.
— Не сметь распускать руки, шарфюрер! Я старше вас по званию и я…
Хаген отпустил его подбородок и тут же зажал острый нос Клейнмихеля указательным и средним пальцами.
— А теперь повторите эту фразу еще раз, — попросил он. — Ту, которая начинается со слов «я старше вас по званию». Очень забавно, знаете ли, звучит.
У Клейнмихеля из глаз брызнули слезы. Дайне на мгновение даже стало жаль его.
— Прекратите издевательство, Хаген, — сказала она резко. — Вы выглядите отвратительно.
— Что ж, хорошо, — Хаген пожал плечами и отпустил противника. — Если прекрасная фройляйн просит…
Штурмшарфюрер, откинувшись на спинку стула, тяжело дышал и осторожно трогал свой покрасневший нос, как бы желая убедиться, на месте ли он.
— Я всего лишь хотел доказать вам, милая Дайна, что вы развлекаетесь не в той компании. Пойдемте со мной, я познакомлю вас со своими друзьями. Мы прекрасно проведем время, и потом доставим вас домой в целости и сохранности.
«Сговорились они все, что ли? — подумала Катя. — Когда же, наконец, появится Отто?»
Она уже собиралась вежливо отклонить предложение Хагена, но тут в разговор неожиданно вклинился Кох.
— Фройляйн никуда не пойдет, — грубо сказал он, кладя руку на запястье Дайны. — Тем более с таким человеком, как вы.
Хаген повернул голову и некоторое время с интересом изучал набычившегося шифровальщика.
— С каким это таким человеком? — спросил он, наконец, вкрадчиво. — С трусливым? Слабым? Некрасивым? Может быть, с просиживающим штаны в штабе?
Кох смотрел на него, выпятив челюсть. Вид у него был довольно забавный.
— Некультурным! — выпалил он.
— Как сказал Йозеф Геббельс, когда я слышу слово «культура», я хватаюсь за пистолет[157], — усмехнулся Хаген. — Как быстро вы сможете вытащить ваш пистолет, обершарфюрер?
Дайна не успела и глазом моргнуть, как в руке у Хагена оказался парабеллум, нацеленный прямо в грудь Коха. Скорость, с которой эсэсовец проделал этот трюк, поражала воображение.
— Вы же не будете стрелять? — пробормотал Кох, не отрывая взгляда от парабеллума. — Я имею в виду, по-настоящему?
— Ты думаешь, дядя Хаген с тобой играет? — хмыкнул эсэсовец. — Нет, мой дерзкий дружок, сейчас у нас все взаправду. Знаешь, что со мной будет, если я пристрелю тебя здесь? Мне не дадут орден. Жаль, конечно, но я без него как-нибудь проживу. А как ты проживешь с дыркой в правом легком — я не знаю.
Лицо шифровальщика посерело и стало похоже на кусок заплесневелого сыра.
— Не надо, шарфюрер, я прошу вас… Уберите пистолет, пожалуйста…
Хаген любовался его страхом.
— Уберу, — сказал он, наконец, — если ты извинишься за то, что назвал меня некультурным.
— О, — с облегчением вздохнул Кох, — я, разумеется, приношу вам свои самые искренние извинения!
— И признаешь, что ты всего лишь маленький и трусливый штабной засранец.
— Я… — Кох бросил быстрый взгляд на Дайну. — Нет, шарфюрер, мы так не договаривались!
— Как хочешь, — Хаген щелкнул предохранителем.
— Господи, — сказала Дайна, вставая. — Как все это глупо! Уберите свой пистолет, Хаген, и пойдемте к вашим друзьям.
— Что ж, благодари фройляйн, маленький ублюдок, — парабеллум Хагена с той же фантастической быстротой скользнул в кобуру. — Прошу вас, Дайна.
Кох сидел на стуле, неестественно прямой и бледный. По щеке его медленно стекала слеза.
Хаген, галантно поддерживая Дайну за локоть, провел ее в дальний зал. Там было почти пусто; молчаливый Петр вытирал тряпкой зеленую доску, на которой мелом был написан счет предыдущей игры, похожий на медведя Бруно кружил у стола, выбирая позицию для удара, а светловолосый спокойно пил свое пиво.
— Ты где застрял, висельник? — начал было Бруно, но, увидев Дайну, осекся. — Эге, да ты не один!
— Прошу извинить нашего друга, фройляйн, — светловолосый поставил кружку на стол, не торопясь, подошел к Дайне и, взяв ее ладонь, поднес к губам. — Рольф, к вашим услугам. Этот медведь с кием — Бруно. Ну, а с Хагеном вы, вероятно, знакомы уже давно. Если, конечно, вы и есть та волшебная фея, которую он встретил на берегу реки и о которой прожужжал нам все уши.
— Ну, не стоит так, Рольф, — Хаген, ничуть не смутившись, подмигнул Дайне. — Фройляйн сидела в окружении каких-то штафирок, и я решил, что мой долг — познакомить ее с настоящими мужчинами. Итак, господа, имею честь представить вам фройляйн Дайну Кайните.
«Запомнил, надо же», — подумала Катя.
— Рада познакомиться, господа, — сказала она вслух.
— У вас интересный акцент, — сказал светловолосый. — Откуда вы, фройляйн?
— Из Литвы. Я стараюсь совершенствовать мой немецкий, но у меня еще не все получается…
— О, ваш немецкий безупречен, — улыбнулся Рольф. — Только вот этот акцент… Ваш родной язык — русский?
«Откуда он узнал? — подумала Катя. — Хаген сказал, что они недавно вернулись из Ленинграда…»
— Нет, литовский, — ответила она как можно беспечнее. — Но я много общалась с русскими, особенно в университете.
— Держу пари, у вас был русский парень, — засмеялся Хаген. — Ничто так не помогает выучить язык, как общая постель. Я сам так выучил греческий.
Дайна холодно улыбнулась, давая понять, что не намерена распространяться на эту тему.
— Хаген сказал, вы работаете в Имперской службе здравоохранения, — сменил тему Рольф. — А что вы делаете здесь, на Украине?
— Помогаю своему шефу. Он занимается расовыми исследованиями.
— Послушай, Рольф, — неожиданно вмешался в разговор Бруно, — вы ведете себя просто неприлично. Насели на бедную девочку, как мухи на мед. А ведь фройляйн явно не прочь сыграть партию-другую в бильярд, верно?
— Совсем не против, — Дайна благодарно улыбнулась ему. — Но я, наверное, вам помешала. Вы же уже начали игру?
Светловолосый Рольф небрежно махнул рукой.
— Наоборот, мы уже почти закончили. Сейчас этот потомок Вильгельма Телля забьет в лузу черный мяч, и игра будет сделана. Ну, я же говорил! Становитесь к столу вместо меня, фройляйн.
Дайна сыграла шесть партий — две с Бруно, две с Рольфом и две с Хагеном. У Бруно ей удалось выиграть один раз, Хагена она разделала подчистую, но Рольф проделал то же самое с ней.
— С вами приятно играть, фройляйн, — сказал он, снова целуя ей руку. — Надеюсь, вы еще одарите нас своим обществом?
— Это зависит от того, долго ли вы пробудете в Виннице.
Хаген пожал плечами.
— Кто знает? Только бог и папа Отто.
Дайна вздрогнула.
— Гаупштурмфюрер СС Отто Скорцени, — пояснил Рольф. — Наш обожаемый шеф. Именно ему мы обязаны удовольствием торчать в этой дыре в свой законный отпуск. Правда, ваше присутствие, фройляйн, даже такую дыру способно превратить в рай.
— Рольф, — Хаген шутливо погрозил ему пальцем, — хоть ты и мой командир, но если будешь кадрить мою девушку, я наплюю на субординацию.
«Ничего себе, — подумала Дайна, — я уже его девушка? Шустрый малый этот Хаген».
— Как твой командир, — сказал Рольф, — я приказываю тебе проводить фройляйн домой. Время позднее, на улицах наверняка небезопасно.
Дайна взглянула на часы. Половина одиннадцатого, а Отто как сквозь землю провалился.
— Благодарю, — сказала она, — но я вполне способна вернуться домой сама.
— Нет-нет! — Хаген решительно взял ее за руку. — Настоящий солдат Рейха никогда не отпустит девушку ночью без сопровождения!
В первом зале по-прежнему было много народу, но Кох и его приятели куда-то исчезли. Проходя мимо стойки, Хаген небрежно вытащил из кармана несколько мятых купюр и бросил их Вилли.
— Отличный бильярд у тебя, приятель.
— Заходите еще, — буркнул бармиксер. Особой теплоты в его голосе Дайна не услышала.
Они поднялись по лестнице и вышли во двор.
— Где же вы живете, Дайна? — Хаген приобнял ее за талию. — Думаю, что где-то недалеко от реки, верно?
Она отстранилась.
— А если недалеко от кладбища, что тогда?
Хаген хрипловато рассмеялся.
— Люблю медсестер с чувством юмора!
— Я не медсестра.
— А я не только медсестер люблю. Куда нам идти?
«Он узнает, где я живу, — подумала Дайна. — И будет приходить, когда ему вздумается. Что же делать?»
— Если вы не торопитесь домой, — по-своему истолковал ее колебания Хаген, — могу предложить зайти в гости ко мне. Это недалеко, к тому же у меня есть чудесный французский ликер…
— Нет, — Дайна повернулась и зашагала к воротам. — Не знаю, за кого вы меня принимаете, Хаген, но я направляюсь домой. Провожать меня не нужно — моему шефу это не понравится.
Хаген догнал ее и пошел рядом.
— Откровенно говоря, — сказал он, — меня не очень волнует, что понравится вашему шефу. Так куда мы идем?
— На улицу Владимира Великого, — Дайна чувствовала, что бросается с головой в омут. На улице Владимира Великого, бывшей Первомайской, снимал квартиру Отто. Он никогда не запрещал ей приходить туда, но ему наверняка не понравится, что она притащила за собой хвост. Но и оставаться наедине с Хагеном Дайна боялась. Она слишком хорошо помнила его глаза, когда он целился из парабеллума в грудь Коха.
— Не думал, что вы живете в центре города, — проговорил ее спутник. — Мне казалось, что вы снимаете комнату в небольшом домике где-нибудь на окраине…
— Как видите, нет, — они шли мимо старого парка, и цокот каблуков Дайны разносился далеко по пустынной площади. — И все-таки я очень прошу вас, Хаген — не провожайте меня до подъезда. Мой шеф…
— Да, я знаю. Тиран и деспот. Но будьте уверены, меня это не пугает.
— Разумеется, это же не ваш шеф…
Серый силуэт дома, в котором жил Отто, рос с каждой минутой. Вот уже поворот, арка, ведущая во двор…
Хаген вдруг остановился и придержал ее за руку.
— Постойте, Дайна. Куда вы так торопитесь?
— Уже поздно. Спасибо за вечер, все было просто замечательно. Но теперь я должна идти…
— Ну, нет! Не подарив своему кавалеру прощального поцелуя?
Хаген притянул ее к себе. Наклонился и попытался поцеловать — она почувствовала, как его щетина колет ей губы.
Дайна ударила его. Коротко и точно, как учил ее инструктор по рукопашному бою на базе «Синица». Хаген почувствовал ее движение и успел подставить руку — все-таки он был очень быстрым, — но ей удалось вырваться. Придерживая пилотку, она побежала к темному проему арки.
— Стойте, Дайна!
Странно, но в его голосе не было злости. Только удивление.
— Да постойте же вы!
Хаген бежал сзади. Ноги у него были длиннее, и Дайна поняла, что до подъезда добежать не успеет.
Она проскочила в арку и налетела на идущего навстречу человека.
— Эншульдиге… — пробормотала она и осеклась. Это был Отто.
— Добрый вечер, Дайна, — сказал Отто ровным голосом. — Почему ты так поздно?
Она не успела ответить, потому что вслед за ней в арку влетел Хаген.
— О, черт, — только и сказал он.
— Отто, — дрожащим голосом проговорила Дайна, — познакомься, это Хаген. Он любезно согласился проводить меня до дома… Хаген, это мой шеф гаупштурмфюрер Отто Нольде.
Мужчины молчали, изучая друг друга. Ей казалось, что это тянулось невыносимо долго, может быть, полчаса. Потом Хаген сказал:
— Приятно познакомиться, господин гаупштурмфюрер. Должен заметить, у вас прекрасный ассистент.
Отто — да нет же, не Отто, Жером! — поглядел на него, как на заговорившую кошку. На скулах у него вздулись желваки.
— Вы свободны, шарфюрер, — произнес он голосом, который Дайна — нет, не Дайна, а Катя — однажды уже слышала. Таким же голосом он обещал отдать Сашу и Льва под трибунал. — Я вас больше не задерживаю.
Еще минуту они стояли друг напротив друга, и Дайна физически чувствовала, как искрит и шипит электричество между ними. Потом Хаген коротко поклонился Дайне, развернулся и исчез под сводами арки.
Отто осторожно взял ее за руку.
— Пойдем домой, — сказал он. — Потом все расскажешь.
— Зачем вам все-таки понадобилась эта голова? — спросил Раттенхубер. Мария сидела за столом, застеленным старой советской газетой, и сортировала добытые в пещере кости. В одну кучку она складывала большие, человеческие, в другую — мелкие, принадлежавшие каким-то животным. Отрезанная голова Абдула лежала поодаль, единственный глаз мертвого абрека был широко раскрыт и, как казалось Раттенхуберу, внимательно наблюдал за происходящим в комнате. Шея была вымазана толстым слоем смолы, которую по просьбе Марии растопил в тазу Людвиг Йонс. Старик, к счастью, не видел, как фон Белов извлекла из своего мешка окровавленную голову, и, деловито сполоснув ее в ручье, окунула в растопленную смолу.
Мария ответила не сразу.
— Я могла бы вам объяснить, Иоганн, — сказала она, наконец, — но, боюсь, вы мне не поверите.
Раттенхубер, сидевший на лавке под окном и чистивший свой «Вальтер» смоченной в мыльной воде ветошью, проворчал что-то неразборчивое.
— Как вы думаете, Иоганн, почему русские напали на вас там, около реки?
— Потому что я поверил Ланцу и расслабился, — буркнул оберфюрер. — Удивительно, что они не подстрелили меня, как куропатку, первым же выстрелом!
— Вы чересчур самокритичны, Иоганн, — усмехнулась фон Белов. — На самом деле все не так просто. Древние кладбища обладают сильной энергетикой, притягивающей зло и убийства. Вы не замечали этого, когда работали полицейским в Мюнхене?
Раттенхубер задумался.
— Ну, у нас были любители устраивать на кладбищах всякие непотребства. Но до смертоубийства дело дошло только раз — один подонок задушил свою беременную подружку и спрятал ее тело в старом склепе. Обычно же подростки играли там в черные мессы, распинали собак и кошек…
— Среди этих костей, — Мария кивнула на маленькую кучку, — есть и собачьи. И это совсем не случайно. Кладбища привлекают людей с садистскими наклонностями по двум причинам. Во-первых, это превосходная декорация для игры в смерть. Во-вторых, некротическая энергия старых захоронений воздействует на неустойчивую психику, как наркотик. Держу пари, что тем русским мальчишкам внезапно ужасно захотелось вас убить. Точно также и бедняга Абдул бросился с шашкой на одного из них, не потому, что это было нужно — русский был безоружен и не представлял никакой опасности. Дело в том, что Абдула захватила жажда убийства. Он увидел, что русский пытается скрыться, и решил зарубить его. Это было бессмысленно, и в результате он погиб. Кладбище поглотило его жизнь, и на какое-то время успокоилось. Поэтому для нас с вами все закончилось благополучно.
— По-вашему выходит, что кладбище само заставляет людей стрелять друг в друга? Но ведь это же полная чушь!
— Не каждое кладбище. Чем древнее некрополь, тем сильнее его энергия. Многое, кстати, зависит и от того, как умерли нынешние обитатели старых могил. То место, где мы вчера с вами были — особенное. По местной легенде, там похоронены воины, погибшие в бою с горными демонами.
— Это всего лишь легенда, — Раттенхубер отложил ветошь и взялся за ершик, которым чистил дуло «Вальтера». — Кто может знать, как все было на самом деле?
— Все, что мы знаем о прошлом — легенды, Иоганн. Шлиман, руководствуясь сказкой Гомера, отыскал Трою. Удивительно, что предания этих диких гор рассказывают, по сути, о тех самых нибелунгах, что вдохновили гений великого Вагнера. Только здешних нибелунгов звали нартами.
— А, это те, о которых вы не захотели рассказывать мне нынче утром?
Мария фон Белов задумчиво вертела в руках чью-то желтую треснувшую посередине кость.
— Нарты были могучими исполинами, бросившими вызов богам. Они совершали великие подвиги, боролись с хтоническими чудовищами…
— С какими чудовищами? — переспросил Раттенхубер.
— С хтоническими, то есть олицетворявшими грубую силу земли и подземных миров. Кончилось, разумеется, все плохо. Нарты чересчур возгордились своим могуществом, и богам это не понравилось. Они не могли совладать с распоясавшимися великанами, поэтому решили действовать шантажом. Боги послали на землю засуху, которая длилась семь лет. Люди начали умирать от голода, и нарты, чтобы спасти их, ушли из мира.
— Как это — ушли?
— Легенды разных племен говорят об этом по-разному. В некоторых песнях поется, что нарты выпили расплавленную медь, потому что никакое оружие не могло причинить им вред. Другие рассказывают, что они сами вырыли себе могилы и легли в них. Третьи же — и это самое любопытное! — говорят, что нарты ушли в глубь земли, под корни гор, по вырытому ими тоннелю. А тоннель этот был закрыт медными воротами, чтобы никто не сумел последовать за ними. Чувствуете общие мотивы?
— Медь и подземелья, — сказал Раттенхубер. — Погодите, так медные ворота в пещере, которую взорвали русские?…
— Да. Я впервые услышала об этом тоннеле, когда работала в археологической экспедиции доктора Вирта. Есть и еще один тоннель, называемый Gojakan urg, его я видела своими глазами, но он находится около Грозного, а там русские еще держат оборону. Я подозревала, что медные ворота могут находиться неподалеку от кладбища, которое мы посетили, и, как видите, не ошиблась.
Раттенхубер задумался.
— И что, те дыры в скале, куда вы лазили, это и есть могилы нартов?
Мария покачала головой.
— Конечно, нет. Нарты жили на земле в незапамятные времена, а кладбищу от силы тысяча лет. И потом, нарты ведь были великанами, а эти кости, как вы видите, вполне обычные.
— Тогда к чему вы все это мне рассказали? И причем здесь все же мертвая голова?
— Когда нарты ушли под землю, как, кстати, и нибелунги — люди стали подражать им. В германской истории этим именем стали называться короли бургундов, на Кавказе — кланы отчаянных воинов. Те, кто лежит в склепах, выдолбленных в скале — члены такого клана. От обычных людей их отличали только татуировки, покрывавшие все их тело — но они сгнили вместе с мягкими тканями, поэтому я не могу их вам продемонстрировать.
— А что же демоны, с которыми они якобы сражались?
— А вот здесь-то и начинается самое интересное. Легенды говорят, что демоны эти охраняли вход в туннель и разрывали на куски всякого, кто осмеливался проникнуть за медные ворота. Воины, подражавшие древним нартам, конечно же, не могли с этим смириться. Они предприняли дерзкую вылазку вглубь туннеля… вот только вернулись оттуда далеко не все.
Мария протянула Раттенхуберу кость. Тот брезгливо отстранился.
— Поглядите, Иоганн, это лучевая кость руки. Видите, какие следы? Их оставили чьи-то очень мощные челюсти.
— Может быть, волки?
— Может быть, — согласилась фон Белов. — Только это очень странные волки, Иоганн. Вот ossa metacarpi[158], видите?
Она перебирала тонкие трубчатые палочки, словно играла в какую-то игру.
— Здесь к ним должны крепиться три верхние фаланги. Но они отсутствуют. Вообще. Во всяком случае, в том захоронении, где я побывала — а там перемешаны останки по меньшей мере дюжины людей — все пястные кости обгрызены начисто. Если это были волки, то зачем им понадобились пальцы покойников?
Раттенхубер недовольно поморщился.
— Вы пытаетесь отыскать здесь какую-то мистическую подоплеку, Мария, а ведь дело может оказаться куда более простым. Представим, что эти ваши покойники сражались с диким племенем, использовавшим в бою огромных псов. Отсюда — следы челюстей на лучевой кости. У этого племени был мерзкий обычай отрубать своим побежденным врагам пальцы рук. Этим объясняется отсутствие фаланг. Как видите, с точки зрения полицейской логики, все очень просто.
— Не отрубать, а отгрызать, — поправила его фон Белов. — Следы на костях недвусмысленно свидетельствуют о том, что пальцы у них просто откусили.
— Дикари еще и не на такое способны, — не сдавался Раттенхубер.
— Ну, хорошо, — засмеялась фон Белов, — если вам легче поверить в существование дикарей, лакомящихся пальцами, чем в пещерных демонов — так и быть. Что же касается головы, то она требуется для одного чрезвычайно древнего ритуала, который использовался при проникновении в подземный мир.
— Собираетесь лезть под землю?
— То, что я ищу, спрятано глубоко. Не имея ключей, к сокровищу не подберешься.
— Так голова — это ключ?
В дверь робко постучали. Мария быстро прикрыла лежавшие на столе останки газетой.
— Простите, госпожа, — Йонс искательно заглянул в глаза фон Белов. — Не желаете ли свежего козьего молочка, я только что подоил свою Ильзе…
Он вошел и поставил на стол глиняную крынку, неловко задев газету. Шурша, газета упала на пол, открыв голову Абдула и россыпи костей.
— О майн Готт! — проговорил Людвиг и, отшатнувшись от стола, стал медленно оседать на пол. Вскочивший Раттенхубер успел подхватить его подмышки и посадил на лавку — старик неожиданно оказался очень тяжелым.
— Как не вовремя, — досадливо поморщилась фон Белов. — Иоганн, дайте ему понюхать нашатыря.
Нашатырь подействовал — Йонс замотал головой и открыл глаза.
— Господин полковник, госпожа фон Белов, зачем это? Стол же… это ж для еды… а вы туда такую погань положили!
— Ничего страшного, потом продезинфицируете. Спирт для этих целей я вам выдам. Спасибо за молоко, но, думаю, вам лучше побыть на свежем воздухе.
— О-хо-хо, — бормотал старый Йонс, пока Раттенхубер вел его к выходу. — Это что ж такое, господин полковник? Зачем вам этакое непотребство?
— Госпожа фон Белов — ученый, — как можно мягче разъяснил Раттенхубер. — Ей нужны кости древних людей, понимаете, Людвиг? Изучает она их.
— Не понимаю, — горестно покачал головой старик. — Кости так кости… но голова-то, она же новая. Я даже парня этого знал, его звали Кривой Абдул. Разбойник был еще тот! Что же это, а?
— Его убили русские, — сказал Раттенхубер. — Убили и отрезали голову… для устрашения.
Эту версию придумала специально для генерала Ланца сама фон Белов — правда, генерал видел лишь обезглавленное тело.
— Ни за что не поверю, — Йонс остановился и помассировал рукой грудь. — Русские не отрезают голов. Горцы — да, иногда могут, если очень ненавидят кого-то. Но русские… нет, господин полковник, как хотите, а что-то здесь не сходится.
«Рассуждаешь ты много, вот что», — недовольно подумал Раттенхубер. Старика била мелкая дрожь.
Он порылся в карманах и достал пачку валидола. Силой засунул ее в трясущуюся ладонь Йонса.
— Это должно помочь. А вообще, Людвиг, мой вам совет — поскорее забудьте про все это.
Вернувшись в дом, Иоганн обнаружил, что Мария уже собрала все останки, упаковав их в два свертка. Головы Абдула нигде не было видно.
— Напугали вы старика, — сказал Раттенхубер.
— Я не слепая, — неожиданно резко отозвалась фон Белов. — Теперь он, чего доброго, еще откажется идти с нами.
Оберфюрер оторопел.
— Вы что, собираетесь тащить беднягу на перевалы?
— Не такая уж он старая развалина, — отрезала Мария. — Этот Йонс, между прочим, всю прошлую зиму просидел здесь в горах один, и, как видите, не помер. Нервы у него, конечно, слабоваты, но идти он вполне сможет.
— Но зачем он вам?
— Послушайте, Иоганн, вам не кажется, что вы задаете слишком много вопросов?
«Что-то наша дамочка сильно не в духе, — подумал Раттенхубер. — Никогда еще ее такой не видел».
— Как вам будет угодно, штандартенфюрер, — сказал он холодно. — Моя задача — охранять вас, а не развлекать разговорами.
Мария поняла, что перегнула палку. Она подошла к Раттенхуберу и доверительно взяла его за руку.
— Ну, бросьте, полковник… не надо обижаться! В конце концов, homo sum[159], и у меня тоже может быть плохое настроение. Если бы русские не взорвали тоннель, нам не понадобилось бы лезть наверх, к перевалам. Мы открыли бы ворота…
— За которыми, по вашим словам, прячутся горные демоны, — усмехнулся Раттенхубер.
— Для них-то я и приготовила голову. Вы по-прежнему мне не верите?
Она по-прежнему сжимала запястье Раттенхубера своими теплыми пальцами, и оберфюрер неожиданно почувствовал, что ему приятно это прикосновение.
— Если бы вы знали, как я была близка к цели пять лет назад! Я стояла уже на пороге великой тайны! Если бы только у меня была карта…
— Так зачем вам понадобился старик Йонс? — грубовато спросил Раттенхубер, высвобождая руку.
Фон Белов досадливо поморщилась.
— Сам он мне совершенно не нужен. Лишний балласт, к тому же излишне впечатлительный. Но вот его пес… это совсем другое дело.
Она со вздохом взяла с топчана книгу доктора Даре и принялась рассеянно перелистывать страницы.
— Могучий зверь, настоящий Проводник. Без него мы вряд ли сумеем найти дорогу.
— Дорогу? — удивился Раттенхубер. — Я полагал, что у вас есть карта.
— Карта, дорогой мой Иоганн, это всего лишь кусок бумаги. К тому же — буду с вами откровенной — в моем распоряжении только половина карты. Но там, куда я хочу проникнуть, мы заблудимся без Проводника.
— Вы меня окончательно запутали. Получается, мы не знаем, куда идем? Но фюрер говорил, что вы точно установили местонахождение тайника.
Мария захлопнула книгу и швырнула ее обратно на топчан.
— Послушайте, Иоганн! Я действительно знаю, что представляет из себя тайник, и где он находится. Если я скажу вам, что на заднем дворе этого дома закопан клад, будет ли это означать, что я дала вам точные координаты?
— Разумеется, нет. Чтобы найти его, мне придется перекопать весь задний двор.
— Вот именно! В данном случае «задний двор» — это квадрат со стороной в десять километров, сплошные горы и непроходимые дебри. К тому же то, что мы ищем, находится под землей.
Раттенхубер подошел к окну и с равнодушным видом стал разглядывать сверкающие на солнце снежные вершины.
— У меня к вам только один вопрос, Мария. Сообщили вы об этом фюреру, прежде чем получить разрешение на поездку, или предпочли скрыть от него некоторые неприятные подробности?
— Скрыть? Не смешите меня, Иоганн. Фюреру незачем вникать во все детали. Я взяла на себя ответственность за успех нашей экспедиции — по-моему, этого вполне достаточно.
Раттенхубер не нашелся, что ответить.
Маленький отряд дядьки Ковтуна добрался до перевала уже ночью.
Могли бы и пораньше, но наткнулись на партизан. Партизан было человек двадцать, в основном кубанские казаки, хотя командовал отрядом карачаевец, бывший агроном из станицы Зеленчукской. Звали его Асланбек, и Лехе Белоусову он сразу не понравился.
— Драпаете? — спросил он Ковтуна, обводя маленький отряд недобрым взглядом.
— Драпают вошки с одежки, — с достоинством ответил дядька Ковтун. — Мы организованно отступаем.
— Думаешь в Сухуми отсидеться? — презрительно спросил Асланбек.
«Сухуми? — удивленно подумал Леха. Он был там совсем еще пацаненком — мать ездила в санаторий, и взяла его с собой. Сухуми запомнился ему сказочным городом, где можно было сколько влезет купаться в теплом море, и от пуза объедаться медовой хурмой. Неужели побережье уже так близко?»
Ковтун пожал плечами.
— Какой Сухуми? Мы идем на перевал. Кто там сейчас, знаешь?
— Стрелковый полк, — неохотно ответил Асланбек. — А тебе какая разница?
— Та, что у меня есть важные сведения о передвижении врага. А ты, дорогой, препятствуешь мне довести их до сведения командования.
— Ты мне зубы не заговаривай, — рассердился Асланбек. — Я вот сейчас шлепну тебя и всех твоих парней, как трусов и паникеров — будешь тогда знать!
— Тогда я уже знать ничего не смогу, — рассудительно ответил дядька Ковтун, — потому что мертвые не имут не только сраму, но и розума. Давай-ка лучше отойдем и в сторонке с тобой потолкуем…
О чем говорили два командира, для Лехи осталось тайной. Но только после этого разговора Асланбек дал команду своим, и те опустили нацеленные на казаков винтовки.
— Ладно, идите, — хмуро сказал карачаевец. — Дорога свободна, но если наткнетесь на нашего брата, скажите — «Къарнаш[160] Асланбек велел пропустить».
— Вы тут смотрите в оба, — посоветовал ему Ковтун, — немец прет с севера огромной силищей, а солдат у него подготовленный, хваткий.
— Напугал ежа голой жопой, — хмыкнул кто-то из партизан.
— Не учи ученого, — сказал Асланбек. — На этой дороге мы дивизию остановим.
— Ну, бог в помощь, — усмехнулся Ковтун. — Пошли, ребята.
Больше по дороге на перевал им никто не встретился.
Звезды высыпали над горами крупные, как горох. Луна пряталась где-то за острой, как клык, вершиной, голубоватым светом поблескивал далекий ледник.
— Стой, кто идет! — окликнул их хрипловатый голос. Леха огляделся, но никого не увидел.
— Свои, — отозвался дядька Ковтун. — Гвардии сержант Ковтун и четверо парней из Майкопа.
— Оружие на землю, — скомандовал голос.
— Давай, ребятки, — Ковтун повернулся к своему отряду. — Это наши, точно. Не дрейфьте!
Леха неохотно положил винтовку на дорогу. Остальные последовали его примеру.
От темных, будто вырезанных на фоне звездного неба, скал, отделились фигуры невидимых до того солдат. Они окружили казаков, наставив на них стволы автоматов.
— Документы, — потребовал обладатель хриплого голоса. Ковтун протянул ему документы.
— Полк наш держал оборону Апшеронского, — сказал Ковтун. — Шла на нас дивизия генерала Руоффа. Полк полег весь, человек пять только выжило. Я сначала хотел к побережью идти, да потом встретил вот этих пацанов и передумал.
— Почему? — спросил хриплый, просматривая бумаги.
— Ну, один я может, и прорвался бы, а ребят на верную смерть тащить не захотел. Решил податься в горы — тут ведь, поди, пять стволов не лишние будут.
— Значит, так, — сказал хриплый, кладя документы Ковтуна в карман гимнастерки. — Кто вы такие, разбираться буду не я, а оперуполномоченный НКВД Кураков. А пока что руки за спину и вперед.
— Какой это Кураков? — обрадовался Ковтун. — Не Александр Павлович?
— Знакомы? — подозрительно спросил хриплый.
— Да служили вместе, еще до войны. Он же, Александр Павлович, тоже из кубанских казаков. Должен помнить меня.
— Ну, вот сейчас все и узнаем, — пообещал хриплый. Особенной доброжелательности в его голосе Леха не уловил.
«Что ж это такое, — думал Белоусов, чувствуя спиной холодный металл автомата, — свои же, а обращаются с нами, как с врагами! Того и гляди, расстреляют. Лучше бы мы затеяли бой с немцами, там, внизу, полегли бы как герои…»
Но их никто не расстрелял. Оперуполномоченный НКВД Кураков, большой, толстый мужчина с роскошными черными усами, действительно оказался хорошим знакомым дядьки Ковтуна.
— Ох, Ковтун, старый ты разбойник, — сказал он, обнимая приятеля. — Сколько ж лет мы с тобой не виделись?
— Три года, Сашко. Ты тогда в оперуполномоченные ушел, а я остался в полку молодых обучать.
— Точно! Твои хлопцы? — энкавэдешник ткнул пальцем в Белоусова.
— Теперь уж мои. Я их с-под Майкопа выводил.
— Ну, молодец, — Кураков прошелся вдоль понуривших головы казаков. — Хорошее дело сделал. Что грустим, орлы? Кончилось ваше отступление. Здесь теперь будет ваш рубеж, на нем будем стоять и с него не сойдем. Все ясно?
— Так точно, товарищ капитан!
— Ну, тогда сейчас идите, похлебайте щей и спать. Завтра отдыхать не придется.
После сытного ужина — первого за все дни их скитаний по горам — новоприбывших разместили на ночлег. Им выделили большую брезентовую палатку, в которую могло бы запросто поместиться десять человек. На полу лежали новенькие спальные мешки, но кроме четверых молодых казаков, в палатке больше никого не было.
Леха устроился в самом дальнем углу, так, что с левого бока у него было брезентовое полотнище. Повертелся, устраиваясь в мешке поудобнее. После ночевок на голой земле палатка казалась раем. Вот только сон почему-то не шел, перед глазами вставало то перекошенное лицо фрица, зарезанного Ковтуном в урочище, то каменная физиономия эсэсовца, которого они пытались подстрелить у реки.
Потом он все-таки задремал, но спал плохо и чутко, потому что посреди ночи вдруг проснулся от тихих голосов за стенкой палатки. Разговаривали двое, и один из них был точно дядька Ковтун.
— Как же такое вышло? — спрашивал он кого-то. — Не моего ума это дело, конечно, но подумай сам — здесь же важнейший стратегический пункт! Если его не удержать, немец через неделю будет в Черном море купаться! Наши братишки кровь проливают под Туапсе, только чтоб фрицы к побережью не вышли, а выходит, что зря? Если можно здесь пройти, через горы, зачем тогда Туапсе? Новороссийск зачем?
— Прав ты, сержант, — ответил второй голос — тусклый и глуховатый, — не наше это дело — обсуждать стратегию. Стратегией генералы в штабах занимаются. Наше дело — кровь проливать.
— Да крови-то не жалко, жалко ее зазря пролить! Я ведь как думал: на перевалах стоит 46-я армия, значит, они укреплены, как надо… А тут получается, у вас одна-единственная рота перевал держит? Даже не батальон!
— А это ты не мне скажи! — разозлился второй. — Это ты генералу Сергацкову расскажи! Здесь полк должен был стоять, понимаешь? А вместо полка — три роты, одна моя, две других в ущелье Клыч. Я звоню в управление 46-й армии, прошу меня соединить с Сергацковым, а меня соединяют почему-то с генералом Петровым из НКВД! Оказывается, он теперь возглавляет штаб войск обороны Кавказского хребта! Что за войска обороны? Та же 46-я армия, только непонятно, кто кому подчиняется. То ли Петров Сергацкову, то ли наоборот! А в результате у меня под началом девяносто пять солдат, и я с ними должен остановить этих твоих эдельвейсов![161]
— Уже сто, — поправил собеседника Ковтун. — С нами пятерыми считая. Но положение, конечно, аховое.
— Против дивизии не выстоим, — голос стал как будто еще тусклее и тише. — Сколько, говоришь, сил у этого твоего Ланца?
— До хрена и больше. Слушай, капитан, а можешь ты сейчас вот прямо позвонить в штаб и ошарашить их? Я так понимаю, никто там, в Сухуми, не верит, что немцы могут пройти через горы, оттого и не дают тебе подкреплений. А ты скажи, что фриц уже на пороге стоит! Что у тебя совершенно точные сведения! Пусть хоть полк пришлют, уже легче станет.
— «Хоть полк»! — передразнил его капитан. — Да я спасибо скажу, если те две роты, что внизу сидят, ко мне поднимутся!
Он закашлялся, сплюнул, проворчал что-то невнятное себе под нос.
— Ну так позвонишь? — спросил Ковтун.
— Позвонить, конечно, я могу. А что если спросят меня — откуда такие сведения?
— Скажешь — гвардии сержант Ковтун предоставил. Наблюдал, мол, за передвижением дивизии три дня и три ночи.
— А теперь вот представь, — сказал капитан после некоторого молчания. — Попадаю я на генерала НКВД Петрова. И первое, что он меня спрашивает: а какого рожна ты, капитан, не задержал гвардии сержанта, оставившего свой пост и сбежавшего с поля боя?
— Ты что, капитан, — с обидой проговорил дядька, — умом тронулся? На каком таком основании ты меня должен задерживать, если твой оперуполномоченный подтверждает, что я не немецкий шпион, а гвардии сержант Ковтун?
— На основании постановления Военного Совета фронта «О задержке неорганизованно отходящих отдельных подразделений и одиночек военнослужащих с поля боя» от 31 июля сего года, — четко, как будто рапортуя вышестоящему начальству, ответил капитан. — Согласно этому постановлению, сержант, путь тебе — в штрафные роты. Не вздумай возражать, ясно? Приказ есть приказ. Тебе и твоим хлопцам повезло, что Кураков у нас мужик настоящий, не то, что некоторые. А вот насчет генерала Петрова и его особистов я тебе обещать ничего не могу. Так что про тебя ничего говорить я не стану, не обижайся.
— Тьфу ты! Думаешь, мне славы захотелось? Скажи, что твоя собственная разведка отличилась. Есть у тебя разведка?
— Нету, — хмуро ответил капитан. — Разве что беженцы могли сообщить. Тут несколько дней назад просто столпотворение было — народ с севера сотнями шел, пешком, на телегах, со всем скарбом…
— И кто ж из крестьян так хорошо в военном деле разбирается? — с усмешкой спросил Ковтун. — Знает генерала Ланца и понимает, что такое горные егеря?
Капитан молчал. Молчание его было таким зловещим, что Леха у себя в спальном мешке поежился, как от холода.
— Слушай, капитан, — сказал Ковтун, — там, внизу, мы встретили партизанский отряд. Командует им такой Асланбек, мужик вроде дельный. Вот на него и вали, тем более, что я ему подробно все рассказал.
— Асланбек? — голос собеседника повеселел. — А что, сержант, это неплохая мысль! Я свяжусь со штабом немедленно. Может, еще и успеем.
Послышались шаги — Ковтун и капитан уходили от палатки.
Леха чувствовал себя голым и безоружным, хотя винтовки им вернули. Вот, значит, почему в палатке столько свободного места! На перевале попросту не хватает людей. А подкрепления пришлют, только если капитан убедит офицеров далекого штаба в том, что немцы действительно двинули главные силы через горы…
Он вспомнил ползущую по речной долине серо-зеленую змею, представил, как эта змея взбирается на седловину между двух снежных гор и скользит вниз, мимо ледников, к теплому и ласковому побережью Черного моря у сказочного города Сухуми. А на ее пути — только крохотные партизанские отряды да разбросанные по всему хребту стрелковые роты.
И он, Леха Белоусов, со своей винтовкой.
«Меня здесь убьют, — вдруг подумал он. — Нас всех здесь поубивают, и пройдут по трупам, и спустятся к теплому морю. Зачем только я подслушал этот разговор? Теперь умирать будет в сто раз страшнее…»
Он и сам бы не мог объяснить, почему смерть показалась ему вдруг такой отвратительной и ужасной. Одно дело — погибнуть в бою, зная, что твоя смерть не напрасна, что об нее, как о камень, споткнется нога захватчика. И совсем другое — когда знаешь, что твоя смерть ничего не изменит.
Он лежал в темноте, глядя в брезентовый потолок палатки, и пытался унять подступавшую откуда-то изнутри постыдную дрожь.
«Я — казак, — говорил себе Леха, — я — русский солдат! А русские никогда не сдаются и не отступают. Я уже и так запятнал себя, когда не вступил в бой с немцами у Апшеронского. Когда ушел в эти горы. Правда, я же не знал тогда о приказе, про который говорил капитан! Но это меня не оправдывает. Я должен искупить свою трусость. Никуда я больше отсюда не побегу. Пусть убьют. Пусть убьют, раз уж так вышло, что нас — рота против дивизии. Но перед тем, как погибнуть, я убью столько немцев, сколько смогу. И змея, которая готовится проглотить Сухуми, станет меньше. И может быть, именно это позволит в конце концов перебить ее поганый хребет…»
Только под утро, когда в палатку влез, ругаясь шепотом, дядька Ковтун, Леха почувствовал, что владевшее им напряжение вдруг ослабло — мгновенно, будто кто-то разрезал сдавливавшие тело веревки. Он мягко соскользнул в сон, глубокий и черный, как омут. А проснулся от грохота рвущихся бомб и рева тяжелых бомбардировщиков.
Дивизия «Эдельвейс» пошла на штурм Клухорского перевала.
Егеря взяли перевал за полтора часа.
Разведчики доложили генералу Ланцу, что Военно-Сухумская дорога, по которой несколько дней назад шли на юг беженцы из адыгейских аулов и кубанских станиц, небезопасна — в лесах прячутся партизаны, получившие приказ задержать продвижение немецких войск в горы. Ланц посоветовался с гауптманном Гротом и решил действовать хитростью. Он посулил щедрую награду местным пастухам, и те согласились провести егерей известными им одним овечьими тропами.
Егеря прошли там, где пройти, казалось, было невозможно. Они дважды перешли вброд бурный, доходящий до пояса поток ледниковых вод и обошли передовые позиции русских. Отряд лейтенанта фон Хиршфельда с тяжелыми пулеметами и гранатометами после многочасового восхождения поднялся на крутой западный гребень перевала, господствующий над местностью. Теперь егеря видели, кто им противостоит.
— Доннерветтер, — сплюнул лейтенант фон Хиршфельд, — мне говорили, что придется иметь дело с целым батальоном, а я вижу здесь одну несчастную роту!
Тем не менее, он решил действовать наверняка. По его просьбе генерал Ланц вызвал авиацию. Бомбардировщики 4-го воздушного флота Вольфрама фон Рихгоффена пронеслись над седловиной гор и сбросили зажигательные бомбы, отвлекая внимание защитников перевала. Затем ушли дальше к побережью и отбомбились по Сухуми.
Рота, надо отдать ей должное, оборонялась стойко. Если бы наступление осуществлялось только снизу, по Военно-Сухумской дороге, русским, возможно, удалось бы задержать егерей на сутки, а то и на двое. Но эдельвейсы свалились им на голову с западного гребня Клухора, и это решило исход боя. Через полтора часа потерявшая больше половины личного состава рота под шквальным огнем противника отступила вниз по южному склону Большого хребта. Егеря, охваченные горячкой легкой победы, бросились их преследовать, но наткнулись на заградительный огонь еще двух стрелковых рот, засевших в ущелье реки Клыч.
— Черт с ними, — решил фон Хиршфельд, — этих мы всегда успеем прикончить.
Он отдал приказ прекратить преследование и ждать подкреплений от медленно поднимавшегося по северному склону генерала Ланца.
Фон Белов и Раттенхубер оказались на перевале спустя час после того, как здесь затихла стрельба. Егеря по-хозяйски обустраивались в блиндажах и палатках русских, кто-то уже разжигал огонь в закопченных буржуйках, кто-то деловито обшаривал трупы защитников перевала. Веселый баварец с большим родимым пятном на щеке наигрывал на губной гармошке все ту же вездесущую «Эрику».
— Наши потери — шесть человек, — с гордостью доложил Хиршфельд Раттенхуберу. Вообще-то он не обязан был этого делать, но генерал Ланц мог прибыть еще нескоро, а лейтенанту до смерти хотелось, чтобы его воинское мастерство оценили по достоинству. — Потери русских — более семидесяти человек, не считая тяжело раненых, которых они забрали с собой.
— Отлично, лейтенант, — кисло сказал Раттенхубер. Он не понимал, почему русские оставили на перевале такие незначительные силы и подозревал здесь ловушку. Заманить передовые части «Эдельвейса» на плохо охраняемый перевал, а потом уничтожить их превосходящими силами — это было бы разумно, если бы не потеря русскими всех господствующих высот. Впрочем, когда подойдет генерал Ланц, русские в любом случае уже ничего не смогут сделать. — Вы превосходно справились.
— Хайль Гитлер! — бодро воскликнул Хиршфельд, вытягивая правую руку. На его загорелом лице профессионального альпиниста сверкали ярко-голубые арийские глаза.
Раттенхубер вернулся к лошадям. Мария фон Белов озабоченно осматривала ногу своего буланого жеребца — несмотря на мази, которые она накладывала на рану, кабардинец хромал все больше. Бедняга Йонс сидел на большом плоском камне и тяжело дышал, время от времени прикладывая руку к сердцу. Ездить верхом он не умел, к тому же лошади для него все равно бы не нашлось — пришлось старику тащиться по узким овечьим тропам пешком. При переходе через ледяной поток двое дюжих егерей несли его на руках, но старик все равно ухитрился замочить ноги. Сейчас на него жалко было смотреть. Огромный Казбек сидел рядом с хозяином и преданно заглядывал ему в глаза, как бы говоря: я вижу, что тебе худо, да вот беда, помочь ничем не могу.
— Коня придется оставить здесь, — сказала фон Белов. — Нога загноилась, боюсь, как бы не было воспаления надкостницы.
— Дальше идти пока все равно некуда, — пожал плечами Раттенхубер. — Егеря сработали чисто, но русские ожесточенно обороняют южный склон.
— Думаю, к вечеру мы их оттуда сбросим, — к Марии вернулось хорошее настроение. — Впрочем, главное в любом случае уже сделано. Клухор теперь наш. Знаете, Иоганн, что означает слово «Клухор»? Это искаженное «колх-ор», или «путь колхов». Ну, а кто такие колхи, вам, надеюсь, объяснять не надо.
— Обитатели Колхиды, — буркнул оберфюрер. — Те, у которых аргонавты похитили Золотое Руно.
— Совершенно верно! А как звали жрицу колхов, которая помогла Ясону добыть сокровище, помните?
Раттенхубер разозлился. Пусть для этой возомнившей о себе дамочки он всего лишь тупой полицейский, но кое-какое образование он все-таки получил.
— Медея, — сказал он сухо. — Вы намерены продолжать экзамен?
— До чего вы обидчивы, Иоганн! — улыбнулась Мария. — Я всего лишь хотела рассказать вам сказку… правда, довольно страшную. В ней, пожалуй, есть даже кое-что детективное. Ну так что, готовы вы выслушать историю о самом жестоком серийном убийце древнего мира? Да и вы, Людвиг, послушайте, это отвлечет вас от забот о собственном здоровье!
— Я в порядке, — буркнул Йонс.
— Тем более. Медея была жрицей богини Луны Гекаты. Кроме того, она была дочерью местного царя. Про ее жизнь до прибытия в Колхиду аргонавтов известно очень мало. Судя по всему, ей смертельно надоела эта забытая богами провинция — иначе трудно объяснить, почему она с такой легкостью стала помогать пришельцам.
— Насколько я помню, — сказал Раттенхубер, — она влюбилась в предводителя аргонавтов, Ясона.
Мария фон Белов фыркнула.
— Дальнейшие события показывают, что Медее понадобился благовидный предлог, чтобы сбежать из Колхиды. Внезапно вспыхнувшее чувство к красавцу-греку оказалось как нельзя более кстати. Но я уверена, что в действительности Медея просто использовала Ясона. Впрочем, слушайте дальше.
Она отбросила испачканную желтой мазью тряпку и сняла с пояса флягу с водой. Плеснула на ладони и энергичными движениями потерла их друг о друга.
— Как известно, Золотое Руно было величайшим сокровищем Колхиды. Наивные греки верили, что речь действительно идет о чудесном баране, которого колхам послали боги, а наши ученые поспешили объяснить этот миф тем, что жители Кавказа якобы намывали золото, опустив в ручей баранью шкуру. Попробовали бы они сами так намывать золото!
— И что же это было, по-вашему?
— Я уверена, что в мифе о Золотом Руне отражены гораздо более древние и таинственные реалии.
Мария присела на камень рядом с Людвигом Йонсом. Протянула руку и потрепала Казбека по холке. Пес недовольно заворчал.
— Не стоит вам этого делать, госпожа, — предупредил Йонс. — Казбек не любит, когда его трогают чужие.
— Это правильно, — сказала фон Белов, убирая руку. — Хороший пес должен знать только одного хозяина. А ему знакома команда «свой»?
— Да, — помедлив, ответил Йонс. — Но сейчас я ее не давал.
— Я заметила. Итак, вернемся к Руну. Оно тесно связано с небом и небесными телами — в данном случае, с созвездием Овна. Для понимающего человека это ясный знак — то, что греки называли Руном, упало когда-то с неба. Еще более забавно, что в ранних версиях мифа фигурировал вовсе не баран, а человек по имени Крий. Колхи содрали с него кожу, позолотили ее и повесили в святилище Гекаты.
— И что же все это должно означать? — спросил Раттенхубер.
— Довольно странно слышать такой вопрос от детектива. Например, можно вообразить себе некоего межзвездного путешественника, прибывшего на Землю в специальном защитном костюме золотистого цвета. После его смерти дикари снимают с него костюм и вешают на ветвях священного дуба. Чем вам не Руно?
— Я знал одного человека, — сказал Раттенхубер, — его звали Вендерс. Он утверждал, что принимает телепатические сигналы с Марса, где живут невысокого роста человечки с зеленой кожей. Он выступал с лекциями в Мекленбурге и пользовался большой популярностью. Потом он затеял сбор средств для постройки телескопа, в который можно было бы разглядеть марсианские города и прочие диковины. Собрал двенадцать тысяч марок и был таков. Позже его арестовали в Гамбурге как брачного афериста.
— На что вы намекаете? — нахмурилась фон Белов.
— Когда я слышу про звездных пришельцев, сразу вспоминаю этого Вендерса, только и всего.
— Это говорит лишь об ограниченности вашего кругозора, дорогой оберфюрер. Вы ничего не слышали про плато Наска в Перу?
— Представьте, нет. Там тоже побывали зеленые человечки?
— Весьма вероятно, но об этом как-нибудь в другой раз. Так вот, Медея была не только жрицей Гекаты, но и хранительницей Руна. Однако, когда в Колхиду прибыли аргонавты, она, не задумываясь, согласилась помочь им стянуть сокровище. Святилище, согласно легенде, охранял дракон. Медея нейтрализовала чудовище, опоив его сонным снадобьем, после чего Ясон зарезал дракона, забрал Руно и поспешил убраться из Колхиды. Медея, естественно, последовала за ним. С собой она взяла своего маленького брата Апсирта. Колхи снарядили погоню. Когда их корабли были уже совсем близко, Медея разрезала брата на кусочки и разбросала их по морю. Ее отцу пришлось остановить корабли, чтобы собрать останки Апсирта для захоронения. Так Медея помогла аргонавтам ускользнуть от погони.
— Изобретательная дамочка, — сказал Раттенхубер. — В 1932 году в Киле был похожий случай. Хозяйка мясной лавки зарезала своего сожителя, искромсала его на куски и скормила собакам…
— Иоганн, — в голосе Марии фон Белов был лед, — если вы не прекратите комментировать мой рассказ примерами из вашей полицейской практики, я, пожалуй, займусь более важными делами.
— Нет-нет, продолжайте, пожалуйста! — усмехнулся оберфюрер. — Чрезвычайно занимательная история. А вы как считаете, Людвиг?
— Я человек простой, — пробормотал Йонс, — и в таких делах ничего не понимаю. Но сдается мне, эта ваша Медея была очень злой женщиной. Слыханное ли дело — брата родного убить!
— Погодите, это еще только начало! Дальше было еще интереснее. Аргонавты вернулись на родину, где правил дядя Ясона, Пелий. У Ясона с Пелием были старые счеты — тот убил его отца и брата. Но просто так до Пелия было не добраться — он окружил себя надежной охраной. Кстати, Иоганн, вам, как профессионалу, это должно быть интересно. Медея придумала хитрый план. Она завязала дружбу с дочерьми царя — девицами чрезвычайно наивными — и под большим секретом рассказала им, что владеет искусством омоложения. Для большей убедительности она взяла старого барана, разрубила его на куски…
— Как покойного братца, — вставил Раттенхубер.
— Ну да. Только потом она бросила эти куски в котел с кипящим колдовским зельем и вынула оттуда живехонького ягненка.
— Фокус, — сказал Раттенхубер.
— Я тоже так думаю, — кивнула фон Белов. — Но на дочек Пелия он произвел большое впечатление. Они решили сделать папочке сюрприз и омолодить его. Вот только когда они побросали разрезанного Пелия в котел, Медея внезапно отказалась его воскрешать. Ясон был отомщен, но ему с Медеей пришлось бежать из города.
— Они еще легко отделались, — заметил Иоганн.
— Ну, Ясон все-таки был национальным героем. В Коринфе, где их приняли с почетом, Медея некоторое время вела тихую семейную жизнь. Она даже родила Ясону двоих сыновей. Но эта идиллия быстро закончилась. Медея наскучила Ясону, и он решил взять в жены дочь коринфского царя Главку. Месть отвергнутой Медеи была страшна: она пропитала ядом красивую одежду и послала ее сопернице в качестве свадебного дара. Когда Главка надела платье, оно вспыхнуло, как просмоленный факел. Вместе с Главкой погиб и царь Коринфа. Но Медее этого было мало — ей хотелось нанести изменнику такой удар, от которого он бы уже никогда не оправился.
— Вы же говорили, что ее чувства к Ясону были неискренними?
— Это совершенно неважно. Ясон оскорбил ее, и его нужно было наказать. Медея убила своих детей на глазах у мужа — напомню, это были мальчики, то есть наследники героя. А затем, прежде чем Ясон успел остановить ее, скрылась с места преступления на колеснице, посланной ее покровительницей Гекатой. Расчет Медеи оказался верен — убийство детей подкосило Ясона. По одной версии, он повесился на оливе, по другой — скитался бесцельно по Элладе, пока не нашел смерть под обломками своего старого корабля «Арго». В любом случае, с героем Ясоном было покончено.
— Типичная женская мстительность, — не утерпел Иоганн.
— Ну, нельзя отрицать, что Медея действовала с размахом. Отомстив неверному мужу, она отправилась в Афины, где вышла замуж за местного царя. Там она попыталась отравить сына царя, Тесея, но была изобличена. Ей снова пришлось бежать, и на этот раз она вернулась на свою родину, в Колхиду.
— Не побоялась, что ей припомнят убийство брата? — спросил заинтересовавшийся рассказом Йонс.
— Скорее, надеялась на счастливый случай. И, надо сказать, Медее крупно повезло: ее отец, который, возможно, захотел бы покарать ее за смерть Апсирта, был убит своим родственником по имени Перс. Медея, не долго думая, возглавила борьбу против узурпатора и прикончила его своими руками.
— Это уже седьмое по счету убийство, — заметил Раттенхубер. — Не считая покушения на Тесея в Афинах.
— Совершенно верно, — кивнула Мария. — Вы наблюдательны, оберфюрер. Интересно, что все эти преступления остались совершенно безнаказанными: напротив, боги отправили Медею на Острова Блаженных, где она вышла замуж за величайшего из героев Ахилла и обрела бессмертие. Это удивительно, потому что обычно олимпийские боги карали смертных за такие преступления, как убийство своих родственников и особенно детей. Здесь же все ровно наоборот.
Со стороны южного склона послышалась беспорядочная стрельба. Раттенхубер обернулся: над позициями, захваченными сегодня утром, поднимались белые столбы дыма. Егеря цепью бежали к склону, подгоняемые резкими командами лейтенанта фон Хиршфельда.
— Похоже, русские предприняли контратаку, — озабоченно сказал оберфюрер. — Здесь оставаться небезопасно, нужно перейти в укрытие.
— Да бросьте, Иоганн, — Мария беспечно махнула рукой. — Русским ни за что не отбить высоту. Сейчас Хиршфельд сбросит их со склона.
Над горами, натужно ревя, пронесся истребитель с черными крестами на фюзеляже. Тяжело ударили пулеметные очереди, взлетели фонтаны каменной крошки.
— Секрет Медеи, — как ни в чем не бывало, продолжала Мария фон Белов, — в том, что у нее была весьма могущественная покровительница, богиня Геката. Именно она обеспечила своей жрице то, что христиане назвали бы отпущением грехов. Но поскольку в нордической эллинской культуре не было еврейского понятия греха, все поступки Медеи следует объяснять тем, что, убивая людей, она выполняла волю своей богини.
— Человеческие жертвоприношения? Но ведь греки были цивилизованным народом!
— Разумеется, оберфюрер, — снисходительно улыбнулась фон Белов. — Вот только культ Гекаты намного древнее эллинской культуры. Он пришел из глубин Фракии, страны, расположенной на юге Балканских гор. Там же, на Балканах, издавна верят во встающих из гроба мертвецов, которые по ночам пьют кровь у случайных прохожих на перекрестках…
— Вампиры? Штандартенфюрер, да вы просто насмотрелись фильмов Мурнау!
— На Балканах этих существ называют «поколи». Между прочим, в начале восемнадцатого века власти Австро-Венгрии не раз отправляли в Сербию специальные команды солдат, вооруженных винтовками с серебряными пулями. Существуют подлинные протоколы расследований, датирующиеся 1725 годом — в этих документах говорится о том, что полевые хирурги австрийской армии проводили вскрытия покойников, подозреваемых в вампиризме. И по меньшей мере в двух случаях речь действительно шла о вампирах[162]!
— Не знаю, что насчет Сербии, — неожиданно заявил прислушивавшийся к спору Людвиг Йонс, — но здесь, в горах, рассказывают страшные сказки о ведьме Арупап. Вот вы, госпожа, упомянули о перекрестках, так местные жители издавна считают, что перекрестки дорог, по которым никто не ходит — самые жуткие места, особенно ночью…
— Совершенно верно, Людвиг, — кивнула Мария. — Я тоже слышала сказки про Арупап. Но так ли уж важно, как зовут это чудовище? На Балканах, в древней Греции, здесь, на Кавказе, знали, что ночь принадлежит жестокому и внушающему ужас женскому божеству, связанному с Луной и перекрестками забытых дорог. Мне лично больше нравится называть ее Гекатой, но это дело вкуса.
— И для чего, позвольте спросить, вы рассказали нам эту чрезвычайно увлекательную историю? — спросил Раттенхубер.
— Всего лишь для того, чтобы немного развлечь вас, — усмехнулась фон Белов. — Кроме того, мы с вами вот-вот вступим на земли, принадлежавшие некогда древним колхам, а значит, находившиеся под покровительством богини Гекаты.
— Фрау фон Белов, — взмолился Йонс, — я не хочу больше никуда идти! У меня внизу хозяйство, коза, огородик. Позвольте, я спущусь обратно!
Мария бросила на старика быстрый и, как показалось Раттенхуберу, сочувственный взгляд.
— Не сейчас, Людвиг. Еще не сейчас. Вы мне вскоре очень понадобитесь. Но если наши храбрые альпийские стрелки выбьют русских из долины Клыч сегодня к вечеру, то завтра я вас отпущу. Даю слово.
Леха Белоусов оказался одним из тех, кому удалось выжить в бою на перевале. Пуля немецкого егеря пробила его каску, но голову каким-то чудом не задела. Только в ушах у него теперь стоял непрекращающийся шум и звон.
Максима Приходько ранило в плечо. Антохе Боброву осколком мины оторвало кисть левой руки. Васю Шумейко расстрелял фашистский автоматчик.
А дядька Ковтун вышел из боя без единой царапины. И не только вышел, а и вывел из-под шквального огня семнадцать человек. Командира, того самого, что обещал позвонить в штаб и потребовать подкреплений, Ковтун вынес на себе.
— Вот они, фрицы, — ворчал он, разглядывая в бинокль зазубренные скалы, нависавшие над седловиной. — Расселись, как воронье поганое. Чуяло мое сердце, что они проберутся с той стороны, ох, чуяло…
— Там нельзя было подняться, — простонал капитан. — Мы проверяли этот гребень, туда даже одному человеку трудно взобраться, не то что двум ротам пулеметчиков!
— Говорю ж тебе, это едельвейсы, — терпеливо объяснил Ковтун. — Они, собаки, тренированные…
Они шли вниз по ущелью — все семнадцать человек, оставшиеся в живых после штурма перевала. Здоровые помогали идти раненым. Тех, кто не мог идти сам, тащили на носилках. Через каждый километр приходилось делать привал.
Сзади, на южном склоне, раздавалась беспорядочная стрельба — там две стрелковые роты пытались прикрыть их отход. Но ясно было, что долго им так не продержаться.
— Ничего, — скрипел зубами капитан, — в ущелье они застрянут. Оно узкое, как бутылочное горлышко, там им не развернуться. А на выходе из ущелья стоит 394-я дивизия…
— Что, прям целая дивизия? — хмыкнул Ковтун.
— Да нет, конечно… там штаб ее, может, пара батальонов… но чтобы запереть ущелье, этого хватит.
Тут он страшно застонал и потерял сознание.
Лехе хотелось плакать. У него не получилось умереть, обороняя перевал от немцев. Он вообще ничего не соображал после этой дурацкой пули, угодившей в каску. Когда дядька Ковтун схватил его за шиворот и отшвырнул к тропинке, спускающейся по южному склону, он даже не понял, что ему снова приказали отступать. Но теперь, немного придя в себя, Леха осознал, что они отступают. Отступают, потому что ничего не могут сделать с прущей через перевал силищей. И в то, что фашистов сумеют остановить где-то там, впереди, у выхода из ущелья, Белоусов уже не верил.
— Почему так вышло, дядька Ковтун? — спросил он у гвардии сержанта. — Почему так мало наших было на перевалах? Я же видел, егерей тоже было немного! Да будь у нас батальон, они ни за что не пробились бы!
— А потому что в штабе долбодятлы сидят, — устало ответил Ковтун. — Не верили, что фриц через горы полезет — вот и получили. Ладно, Леха, не горюй, мы с тобой еще повоюем!
Гул в ушах усилился. Леха потряс головой, но стало только хуже.
— Смотри, — Ковтун толкнул его железным локтем, — да не туда, глаза-то подними! Наши летят…
Белоусов посмотрел вверх и губы его против воли сами раздвинулись в улыбке.
В ярко-синем небе над ущельем появились самолеты — обычные «этажерки» У-2 с пятиконечными звездами на фюзеляжах. Их крылатые тени скользили по склонам, по обращенным к небу лицам солдат разбитой роты. Самолетов было всего пять, но они были! И летели туда, где отбивались от наседающих егерей стрелки 815-го полка.
— Наконец-то зашевелились! — буркнул Ковтун. — Сейчас отбомбятся маленько по немцам, все ж какая-то польза…
Но он ошибся. Бомбежки они так и не дождались. Самолеты, сделав круг над перевалом, ушли обратно на юг.
— Русские сбрасывают своим стрелкам оружие и боеприпасы, — доложил фон Хиршфельд генералу Ланцу. — Они используют для этого свои легкие бомбардировщики. За рекой и у водопада окопались две стрелковые роты. Позвольте мне выбить русских из ущелья, генерал!
— У вас будет возможность еще раз отличиться, лейтенант, — заверил его Ланц. — В ущелье я пошлю полк майора Залминтера. А ваши егеря, фон Хиршфельд, пройдут по крутым склонам и повторят тот трюк, который позволил вам так быстро взять Клухорский перевал. Мы будем бить русских таким способом до тех пор, пока они не сообразят, что защищаться надо не только от фронтальной атаки, но и от атаки сверху.
— Мои егеря не подведут, — козырнул фон Хиршфельд.
— Дорогой генерал, — Мария фон Белов, стоявшая чуть поодаль, послала Ланцу самую очаровательную из своих улыбок, — позвольте мне опять присоединиться к отряду лейтенанта. Мне кажется, во время штурма перевала мы не были ему в тягость…
— Это слишком опасно, — нахмурился Ланц. — Вас все время тянет в самое пекло, Мария. Почему…
Неподалеку неожиданно разорвался снаряд. У фон Хиршфельда с головы сорвало бергмютце, адъютант Ланца от испуга слегка присел.
— Здесь не менее опасно, генерал, — Мария спокойно поправила растрепанные ударной волной волосы. — В конце концов, року все равно, где искать свои жертвы. Но для выполнения миссии, возложенной на меня фюрером, мне необходимо как можно скорее попасть на ту сторону хребта.
— В таком случае спрашивайте лейтенанта, — недовольно проговорил Ланц. Видно было, что хлопоты с непоседливой дамочкой из ставки ему уже осточертели. — Если он не против…
— Почту за честь, — галантно козырнул фон Хиршфельд. — Как и в прошлый раз, вы пойдете в арьергарде.
Этот переход оказался еще сложнее, чем подъем на перевал Клухор. Егеря ползли по отвесным скалам, как ящерицы-гекконы. Глубоко внизу, в ущелье, трещали автоматные очереди и тяжело бухали гранатометы — это полк майора Залминтера методично выдавливал русских на середину ущелья.
— Мы свалимся на них сверху, когда они меньше всего будут этого ожидать, — сказал егерь, страховавший Раттенхубера. — Никто и глазом моргнуть не успеет, а ущелье будет нашим.
— А через пару дней мы будем купаться в Черном море и пить сухумское вино, — подхватил другой. — Правда, для этого придется немного попотеть.
Раттенхубер проснулся за мгновение до того, как чья-то рука коснулась его щеки.
— Вставайте, Иоганн, вы нужны мне, — Мария фон Белов почти шептала, но голос ее звучал требовательно. — Нам предстоит небольшая экскурсия.
Оберфюрер вылез из своего спального мешка, мучительно соображая, сколько сейчас может быть времени. Легли они около полуночи, и ему казалось, что он едва успел смежить веки.
Мария выглядела свежей, как будто спокойно спала целую ночь. Она была одета в охотничий костюм, за спиной у нее был рюкзак.
— Три часа ночи, — словно прочитав его мысли, сказала Мария. — Полагаю, до рассвета мы управимся.
— Управимся с чем?
— Мы отправляемся к водопаду. Возьмите с собой плащ-палатку, возможно, придется немного помокнуть.
Иоганн вылез из палатки, стряхивая с себя последние клочья сна. Было слышно, как вдалеке ровно шумит водопад — будто идет невидимый дождь.
— Разбудите Людвига, — велела фон Белов. — Он нам нужен. И пусть обязательно возьмет с собой своего пса.
Раттенхубер, ворча себе под нос, направился к палатке старика. Казбек лежал около входа, вытянув мощные лохматые лапы. Не успел Иоганн приблизиться, пес проснулся и сел, предупреждающе ворча.
— Ну, ну, старина, — ласково сказал оберфюрер, — это же я, твой приятель.
Но Казбек был решительно не намерен признавать Раттенхубера своим приятелем. Когда Иоганн сделал еще один шаг, он зарычал и оскалил острые клыки.
— Тихо, Казбек, — донесся из палатки сонный голос Йонса. — Что это ты разошелся?
— Людвиг, — позвал Раттенхубер, останавливаясь. — Просыпайтесь. Вас хочет видеть госпожа фон Белов.
Про то, что Мария хочет видеть также и Казбека, он решил не говорить — все равно огромный пес ни на шаг не отходил от своего хозяина.
— Отлично, — сказала фон Белов, оглядев с ног до головы Раттенхубера и Йонса. — Сейчас нам нужно будет закончить с одним маленьким дельцем. Вы должны беспрекословно выполнять все, что я буду вам говорить. Все вопросы потом, но я обещаю, что отвечу на все. Иоганн, не могли бы вы одолжить мне на несколько минут свой нож?
— Пожалуйста, — недоумевая, Раттенхубер протянул ей массивный охотничий нож, который висел у него на поясе.
— А теперь — за мной, — скомандовала Мария. Она уверенно направилась к шумевшему в темноте водопаду. В свете крупных звезд, сиявших над ущельем, ее фигура казалась вырезанной из черного бархата.
Метрах в двадцати от водопада, в тени возвышавшегося над ними альпинистского приюта, фон Белов остановилась.
— Здесь пересекаются две дороги, — пробормотала она. — Одна из них очень старая и совсем забытая — это древний путь колхов. Вторая проложена намного позже, но по ней совсем недавно отступали русские. Это, конечно, против правил, но, может быть, кровь, которой полита эта дорога, будет угодна богине…
— Что вы сказали? — спросил Раттенхубер.
— Ничего, неважно. Людвиг, я попрошу вас встать вот сюда, прямо в центр перекрестка. Да, вот так. Теперь сядьте на корточки и обнимите вашего пса. Держите его крепко.
— Зачем, моя госпожа? — встревожился старик. — Что вы собираетесь делать?
— Я же сказала — все вопросы потом!
В голосе фон Белов прозвучало раздражение. Напуганный Йонс подчинился и крепко обнял недовольно ворчавшего Казбека.
— Иоганн, встаньте сбоку. Будьте готовы при необходимости пустить в ход оружие.
Раттенхубер, по-прежнему ничего не понимая, вытащил из кобуры свой Вальтер.
— Теперь слушайте меня внимательно, Людвиг. Я сейчас сяду рядом с вами и тоже обниму собаку. Перед этим вы должны скомандовать Казбеку, что я — своя. Вам понятно?
— Да, — дрожащим голосом проговорил Йонс. — Казбек, фрау — своя. Своя!
— Очень хорошо, — Мария присела рядом со стариком и обняла огромного пса за шею. — Теперь можете его отпустить. Встаньте и стойте в двух шагах позади.
Фон Белов аккуратно погладила Казбека по лобастой голове. Потом принялась чесать ему шею. Казбек глухо ворчал, но Раттенхуберу показалось, что процедура ему, в общем-то, нравится.
— Хороший пес, — говорила Мария, почесывая Казбека под челюстью. — Хороший, умный, сильный… Самый лучший пес в этих горах!
Потом она заговорила на каком-то неизвестном Раттенхуберу языке, но псу, как видно, было все равно. Он ворчал, прикрывал глаза и иногда вытягивал шею, чтобы удобнее было чесать. Мария произносила слова монотонно, растягивая гласные, и Иоганн в какой-то момент обнаружил, что ее абракадабра действует на него усыпляюще. Он перевел взгляд на Йонса — тот тоже выглядел сонным. Казбек склонил тяжелую голову набок, будто прислушиваясь к необычным словам.
Дальнейшее произошло так быстро, что Раттенхубер даже не успел осознать увиденное.
В руке Марии фон Белов блеснуло лезвие ножа. Не переставая нашептывать что-то на ухо псу, она с быстротой кобры полоснула ножом по мохнатой шее Казбека.
Пес дернулся и захрипел. Кровь выплеснулась у него из пасти на охотничью куртку фон Белов. Он попытался сомкнуть челюсти на руке, в которой был зажат нож, но силы оставили его. Мария отпустила Казбека, и он тяжело рухнул в пыль у ее ног.
Йонс тонко закричал, но голос его утонул в шуме водопада. Он бросился на Марию фон Белов и замахнулся, чтобы ударить ее по голове. Раттенхубер схватил его за шиворот и отволок в сторону.
— Только без глупостей, Людвиг!
— Держите его крепко, Иоганн, — бросила фон Белов, не оборачиваясь. — Сейчас мне никто не должен мешать.
Она сняла с плеч рюкзак и поставила его на землю. Развязала тесемки и достала оттуда горсть старых костей, найденных в склепах пещерного кладбища. Принялась аккуратно раскладывать их вокруг вздрагивающего в конвульсиях тела Казбека, явно придерживаясь определенного плана.
«Она сошла с ума, — подумал Раттенхубер. — Сначала зарезала собаку, теперь выкладывает рисунки из костей».
Йонс трясся в его руках, как эпилептик. Он уже не кричал, только что-то бессвязно бормотал себе под нос.
— Ну, ну, Людвиг, — Раттенхубер, продолжая удерживать старика за плечи, усадил его на землю. — Успокойтесь. В конце концов, это же только собака. Я распоряжусь, чтобы вам выдали компенсацию…
— Что? Что? — рыдая, проговорил Йонс. — Компенсацию? Мой Казбек… он был таким умным, таким преданным… и я сам… сам велел ему сидеть смирно…
— Я сожалею, Людвиг. Очень сожалею, поверьте. Фрау фон Белов находится здесь с важной миссией, и она…
— Ведьма она, вот что! — выкрикнул Йонс и затрясся еще больше. — Черная ведьма! Я еще тогда понял, когда голову эту страшную увидел. Надо было мне сразу бежать, бежать, куда глаза глядят…
— Но вы не убежали, Людвиг, — заметил Иоганн. — Теперь уже нет смысла бранить себя.
«Мне нужно остановить ее, — сказал он себе. — Иначе как бы мне самому не пришлось пожалеть о том, что я не сделал это вовремя».
— Мария! — позвал он, продолжая придерживать Йонса за плечи. — Послушайте, Мария!
Женщина даже не обернулась.
Она стояла на коленях рядом с мертвой собакой и сосредоточенно замыкала фигуру из костей. Насколько мог разглядеть в темноте Раттенхубер, это было что-то вроде звезды с длинными и острыми лучами.
Мария пела. Она пела негромко, так, что шум падающей воды не позволял разобрать слова. Но от интонации ее голоса у оберфюрера по спине поползли мурашки.
Это был очень древний, смутно знакомый ему напев, то ли плач, то ли вой. Что-то первобытное, что-то темное, непонятно откуда известное Раттенхуберу, который никогда в жизни не слышал таких ритуальных песнопений. Может быть, звуки этого плача пробудили в нем память предков, живших в дремучих лесах и боявшихся ужасов ночи, ее крылатых демонов. Демонов зла, рыщущих над ночной землей и готовых растерзать заблудившегося путника. Путника, беспомощно озирающегося на перекрестке давно забытых дорог.
Вот из темноты доносится шорох огромных крыльев… Чья-то черная гибкая тень опускается с беззвездных небес. Она наклоняется над путником, вытягивает длинную шею. Блестят острые клыки.
Надо бежать, но человек не может. Он парализован чужой холодной волей. Он уже почти мертв от сжавшего его сердце ужаса. И все-таки он умирает не сразу. Он еще успевает почувствовать, как рвут его плоть мощные когти, как перекусывают его шею чудовищные челюсти.
Иоганн потряс головой, отгоняя навязчивое видение. Мария продолжала петь свою жуткую песню, но теперь она лежала на теле убитого Казбека, вцепившись обеими руками ему в шкуру. Можно было подумать, что она оплакивает пса, которому сама только что перерезала горло.
— Прекратите! — крикнул Людвиг Йонс, пытаясь вырваться из железных рук Раттенхубера. — Прекратите это немедленно!
Мария взвыла. Йонс схватился обеими руками за голову, пытаясь заткнуть уши.
Фон Белов обернулась к мужчинам. Лицо ее было похоже на гипсовую маску, белокурые волосы разметаны, как солома.
— Заткните его, Иоганн! — прошипела она. — Великая Богиня идет!
Раттенхубер тряхнул Йонса, как котенка. У того лязгнули зубы, и он действительно замолчал. На мгновение вокруг стало очень тихо.
Даже гул водопада как будто растворился в царившем над ущельем безмолвии. Воздух стал ломким, как тонкий лед. Раттенхуберу показалось, что где-то рядом распахнулись невидимые двери, и все звуки, окружавшие их — шум воды, шорох сосен, пение ночных птиц — канули в открывшуюся за ними бездну. Наступило молчание, безграничное, давящее, наводящее ужас.
В этой абсолютной тишине оберфюрер увидел, как по ощетинившемуся лесом склону ущелья скользит огромная крылатая тень. «Планер, — подумал Раттенхубер. — Над горами летит русский планер. Он летит беззвучно и в свете луны кажется гораздо больше, чем на самом деле. Если я подниму глаза, я его увижу».
Но заставить себя посмотреть наверх он так и не смог.
Он стоял над обмякшим Йонсом, сосредоточенно разглядывая песок у себя под ногами. Вальтер у него в руке казался бесполезной игрушкой.
Время замерло.
Что-то происходило там, впереди, внутри выложенной из старых костей звезды. Что-то бесшумно передвигалось в темноте, большое, невидимое в ночи. Один раз Раттенхуберу показалось, что он ощутил на своем лице дуновение воздуха от взмаха огромного крыла.
Все его нервы были напряжены до предела. Сердце било в ребра, как таран в ворота осажденной крепости.
Кончилось это так же внезапно, как и началось. Звуки вернулись, будто кто-то выпустил их на свободу. В уши ударил гул падающей воды. Оберфюрер вскинул голову и увидел Марию фон Белов. Она, раскинув руки, лежала прямо в центре перекрестка. Кости, составлявшие пентаграмму, были разбросаны в беспорядке. Раттенхубер поискал глазами Казбека, но не нашел его. Пес бесследно исчез, будто его и не было.
Раттенхубер подошел и поднял Марию фон Белов на руки. Она оказалась неожиданно тяжелой — все тело адъютанта фюрера словно окаменело. На лице, туго обтянутом неестественно белой кожей, застыло странное, незнакомое Иоганну выражение — смесь ужаса и экстаза. Зрачки закатились, рот был полуоткрыт, влажно сверкали зубы.
Раттенхубер отнес свою подопечную к водопаду и без особых церемоний сунул ее голову под струю воды.
— Если еще раз задумаете совершить такую гнусность, — сказал он, когда Мария отплевалась и отфыркалась, — на меня можете больше не рассчитывать.
— Бросьте, Иоганн, — хриплым голосом отозвалась фон Белов, — вы даже не понимаете, что мне удалось совершить.
— Неужели? По-моему, все предельно ясно. Вы прикончили ни в чем не повинную собаку и довели до сердечного приступа безобидного старика.
— Я открыла нам путь, Иоганн. Путь в самое сердце древней страны тайн. Богиня Луны услышала меня и приняла мою жертву. Теперь славный пес будет нашим проводником в лабиринтах подземного мира.
— По-моему, вы бредите, — грубо сказал Раттенхубер. — И, кстати, куда вы дели Казбека?
— Вы что, ничего не поняли? — фон Белов удивленно посмотрела на телохранителя. — Пса забрала она, Геката, Повелительница трех миров.
— А вы, стало быть, Медея?
— Браво, Иоганн. Вы действительно хороший полицейский. При случае я упомяну об этом фюреру.
Раттенхубер сплюнул и отвернулся.
— Вот здесь и живем, — сказал Титоренко, обводя рукой поляну. Поляна была бугристой, как будто из-под земли пробивались великанских размеров грибы. «Землянки», — понял Гумилев. — Восемьдесят пять человек у меня в отряде. Имеем на вооружении 45-миллиметровую пушку, пять станковых и десять ручных пулеметов. Есть еще один лагерь, неподалеку. Но там народу поменьше.
— Постоянно на одном месте? — спросил Шибанов, кусая травинку. — Не рискованно?
Титоренко махнул рукой.
— Да не, мест-то много. На зиму поближе к Озерищам переселимся, там у нас теплые схроны. Ну а пока и здесь неплохо. Немец сюда лезть боится, а если сунется, мы его опять раскатаем, как Тарас Иваныч учил…
— Значит, не вышло у Петренко до ставки добраться?
Титоренко помрачнел.
— Оттуда мало кто вернулся. Тебе с Антоном Крюковым поговорить надо, он там с Тарасом Иванычем был и в живых остался. Правда, ногу потерял.
— Ну так давай сюда своего Антона! Что с того, что без ноги. Мне ж с ним не плясать.
Начальник партизанского штаба развел руками.
— Нету здесь Антохи. Вернулся в Пружаны, к бабе своей. Я, говорит, на одной ноге по лесу уже не побегаю, а отряду лишние глаза и уши рядом с немцами не помешают. Так что он теперь у нас там навроде разведчика.
— А что, в Пружанах немцы есть?
— Наведываются иногда. Староста там местный очень перед ними выслуживается.
Шибанов задумчиво побарабанил пальцами по стволу осины.
— Чего-то я в толк не возьму, Михалыч. Если староста там — иуда, а Крюков ваш без ноги домой пришел, как так получилось, что немцы его сразу не сцапали? Ясно же, что он ногу не на рыбалке потерял?
— Старосте тоже жить охота, капитан, — вздохнул Титоренко. — Выдаст он Антоху, мы его повесим. А так он молчит, и фрицы ничего не знают.
— Сложно тут у вас, — крякнул Шибанов.
К ним подошла молодая круглолицая женщина со смеющимися васильковыми глазами.
— Пойдемте, товарищи, к костру, я вам борща налью.
— Борща — это хорошо, — оживился Теркин. — Я украинский борщ очень уважаю! Особенно если с чесночком да с краюшкой черного!
— Действительно, — спохватился Титоренко. — А то я вас тут разговорами замучил совсем.
Борщ оказался отменным. Гумилев быстро съел свою порцию и по приобретенной в лагере привычке вытер миску хлебным мякишем.
— Понравилось? Хотите, я вам еще налью? — спросила круглолицая.
— Если можно, — Гумилев протянул ей миску. Шибанов похлопал его по плечу.
— Ешь, Лева, ешь, набирайся сил. Они тебе понадобятся.
Гумилев вопросительно посмотрел на капитана.
— Идеи появились?
— Думаю, надо нам расспросить этого Крюкова как следует. Следишь за моей мыслью?
— Значит, пойдем в Пружаны?
Шибанов вздохнул.
— Времени у нас немного, вот в чем беда. Мы уже и так три дня потратили, а толку чуть. Хотел я вас со старшиной попросить сходить в Пружаны вдвоем, а сам тем временем занялся бы рекогносцировкой на местности. С другой стороны, сомнения меня гложут. Сможете вы все как надо разузнать? Вопросы верные задать?
— А то мы дети, — обиженно буркнул Теркин.
— Ну почему — дети? Нас вон в школе НКВД полгода специально учили, как допрос правильно вести.
— Так то — допрос, — сказал Гумилев. Что-то в словах капитана его покоробило. — А мы ведь просто с человеком побеседовать хотим.
— Ну и хорошо, — Шибанов крепко сжал его запястье. — Я ведь, хлопцы, в вас не сомневаюсь. Одна просьба — не задерживайтесь там. Хорошо бы вам к ночи уже вернуться.
К ним подсел Титоренко. Улыбнулся, глядя на то, как гости уписывают борщ.
— Я твоим бойцам провожатого дам, капитан. Он сам с тех мест, все тайные тропки знает.
Повернулся, свистнул.
— Жигулин, ко мне!
Подбежал боец — невысокий, по-бабьи одутловатый. Винтовка за спиной у него болталась из стороны в сторону.
— Вот, знакомьтесь, Ефрем Жигулин. Ефрем, отведешь товарищей в Пружаны. Шепнешь Антохе, чтобы объяснил им все, что они попросят. Товарищи серьезные, из Москвы.
— Ну, командир, — досадливо протянул Шибанов. — Давай только без подробностей.
Титоренко и сам понял, что сказал лишнее. Сердито насупил густые брови.
— В общем, передай, что я велел ему отвечать на все вопросы. Подробно, понял?
— Понял, товарищ начштаба, — неожиданно молодцевато ответил Жигулин. — Передам все в лучшем виде!
— Потом приведешь товарищей обратно. И смотри, отвечаешь за них головой!
— Обижаете, товарищ начштаба, — боец дурашливо закатил глаза. — Разве Ефрем Жигулин вас подводил когда-нибудь?
— Кончай паясничать, — Титоренко повернулся к гостям, пожал плечами. — Вы не смотрите, что он с виду такой балбес, парень-то он неплохой. И образованный — учился до войны на зоотехника.
Неплохой парень Ефрем Жигулин оказался, к несчастью, невероятно болтлив. Всю дорогу он изводил Гумилева и Теркина рассказами о своих боевых подвигах, которых в его биографии, судя по всему, накопилось больше, чем у среднестатистического рыцаря Круглого Стола. На середине повести о том, как Жигулин заманил большой отряд немцев в болото, где они все и потонули, Гумилев не удержался и сказал:
— Знаешь, тебе повезло больше, чем Сусанину.
— Это почему? — не понял Ефрем.
— Сусанина поляки убили. А ты вон живой.
— Да ну, Сусанин, — недовольно поморщился Жигулин. — Это когда было! Да и вообще, сказки все это. Вы б еще татарское иго вспомнили. Я ж вам про настоящую жизнь рассказываю! Вот кончится война, непременно закончу учебу, а потом книгу напишу! «Война глазами партизана», ничего название, да? Или вот еще хорошее — «Суровые мстители». Правда, здорово?
— Чего уж мелочиться, — сказал Теркин. — Назови книжку «Меня боялся сам Гитлер». И чтоб обязательно с портретом автора на обложке.
— Да ну, — порозовел Жигулин, — нескромно как-то…
Некоторое время он молчал, пытаясь понять, не смеются ли над ним гости, но поскольку Теркин и Гумилев не стали развивать тему, наслаждаясь долгожданной тишиной, ни к какому определенному выводу так и не пришел.
— А сильно фрицы Москву-то разбомбили? — спросил Ефрем минуты через две. Видимо, молчать дольше он был физически не способен.
— А ты сам-то в Москве бывал? — вопросом на вопрос ответил Теркин.
— Сеструха у меня три года назад ездила. Красотища, говорит, невероятная. Вот я и интересуюсь — осталось от той красоты чего или немец, тварюга, все подчистую разнес?
— Осталось, осталось, — буркнул Гумилев. — Москва и не такое переживала.
— А вы прям из самой столицы? — не унимался Жигулин. — На самолете прилетели, да?
— На самокате прикатили, — потерял терпение Теркин. — Слушай, боец, ты помолчал бы хоть десять минут, а?
— Ладно, — Ефрем обиженно скривил рот. — Могу и помолчать, я не гордый…
К Пружанам вышли к вечеру. Село было большое, домов на двести. Ефрем провел гостей укромной тропкой, петлявшей по краю тенистой дубравы и выходившей к глубокому оврагу, отделявшему село от леса. По дну оврага стлался жемчужный туман.
— Вам лучше тут пока посидеть, — сказал он, подводя Гумилева и Теркина к сплетенному из ветвей орешника подобию грота. — Я пока с кузнецом переговорю. А то он мужик недоверчивый, может вас и на порог не пустить.
— С каким кузнецом? — не понял Гумилев. Жигулин посмотрел на него, слегка оттопырив нижнюю губу.
— А командир вам не говорил? Антон Алексеич раньше на кузне работал. А как ногу потерял, механиком заделался. Если вам починить надо что — ну, там, машина у вас, к примеру, или, может, мотоцикл — он вам все в лучшем виде сделает. Не нужно, нет? А то я договорюсь…
— Ты давай договорись, чтобы он нас как родных принял, — сказал Теркин. — И побыстрее — одна нога здесь, другая там. Нам еще обратно возвращаться.
Когда Ефрем исчез в густых зарослях, Василий покачал головой и вздохнул.
— И бывают же такие балаболы! Я и сам погуторить люблю, но меру знаю. Скажи, Николаич — я ж не такое трепло, как этот? — он махнул рукой в сторону оврага.
Гумилев хмыкнул.
— Вася, по сравнению с ним ты просто монах-молчальник.
Некоторое время они просто сидели, глядя на тонущее в сиреневых сумерках село. Потом Теркин закинул руки за голову и лег на спину.
— Хорошо-то как, — проговорил он мечтательно. — Жить бы и жить на свете, радоваться…
— Странно слышать от тебя такие речи, Василий, — сказал Гумилев, — ты ж у нас заговоренный. Всех нас еще переживешь.
Теркин ответил не сразу, а когда ответил, голос его был непривычно серьезен.
— Этого, Николаич, никто знать не может.
— Ты про неуязвимость свою? Да брось. Это же дар, а дар он на всю жизнь, а не на время. Вот, к примеру взять… да хотя бы Сашку. Думаешь, у него гипнотические способности тоже не навсегда? Не бывает так!
— Это другое, — возразил Теркин. — Сашка в своем деле может хорошо сработать, а может промашку дать. Ну, все ж люди, правильно? Только его промашка — это дело поправимое, а моя… — он помолчал. — Да ладно, что об этом говорить! Мне вот, Николаич, другое интересно — по какой причине тебя к нам в группу взяли? Способностей у тебя особых вроде нет, а Жорка над тобой чуть ли не больше всех трясется.
— Скажешь тоже, — фыркнул Лев. — Он меня, по-моему, считает самым бестолковым.
— Со стороны видней, Николаич. Бережет тебя Жора, а почему — не понимаю. Нет, то, что мужик ты хороший, я не спорю. Просто странно. Как будто нужен ты ему для чего-то, а для чего — никто, кроме Жоры, не знает.
Гумилев покачал головой.
— Я-то уж точно не знаю.
Больше они не разговаривали — лежали, глядя в быстро темнеющее небо.
Минут через двадцать в овраге послышались тихие шаги. Теркин сел, снял с плеча автомат и направил на тропинку.
— Все в порядке, — из-за кустов показалась бабья физиономия Ефрема Жигулина. — Ждет вас кузнец. Идемте, только осторожно — немцы в селе.
Антон Крюков оказался мужиком крепким, как и положено кузнецу. Высокий, широкоплечий, он даже на костылях и без одной ноги производил впечатление человека, с которым лучше не ссориться.
— Значит, вот что я вам скажу, — он пододвинул к себе стакан черного, как смола, чая и пальцами покрошил туда кусок рафинада. — Тарас Иваныч был настоящий командир, от бога, такой боец, что второго такого вы отсюда до Киева не найдете. Но и у него ту клятую ставку потрясти не получилось. Да и не знали мы точно, что там ставка.
Сделал большой глоток и шумно выдохнул.
— Вы, мужики, на чай налегайте, он силы дает. А спиртного дома не держу, извиняйте.
— Да мы сюда вроде как не пьянствовать пришли, — сказал Теркин. — Ты, Антон Алексеич, где ногу-то потерял?
— Как прижали нас к речке, как пошли из минометов гвоздить — вот и потерял. А дальше реки все равно не продвинуться было. По ней катера с пулеметами ходят, а сразу за рекой — колючая проволока. Получается как между молотом и наковальней.
— Выходит, зря товарищ Петренко людей туда повел?
Кузнец сморщился.
— Ну, что значит — зря, не зря. Ему особист из Москвы приказ передал — он и повел.
— Что за особист? — спросил Гумилев. Въедливая манера Шибанова вникать в каждую деталь оказалась заразной.
— Был тут один… майор Кошкин. Тоже все интересовался, что за объект в Стрижавке строят.
— А с ним что случилось?
— Да сгинул в том же бою… Наши тогда почти все полегли. Мне, можно считать, повезло.
— Повезло, конечно, — поддакнул сидевший с краю Жигулин. — Мы в лесу в землянках спим, а ты в доме у бабы своей под боком!
— Дурак ты, — зло оборвал его Крюков. — Я за то, чтобы в отряде воевать, полжизни б отдал. Только что за боец из меня без ноги… А здесь — погано, фрицам кланяйся, полицаям кланяйся, старосте, бесу хитрому, улыбайся. Иной раз думаешь — взять автомат, да всех крыс этих черных в распыл пустить. Самого убьют, конечно, но хоть напоследок повеселиться…
— Антон Алексеевич, — сказал Гумилев, — живой вы куда больше пользы принесете. Расскажите, пожалуйста, максимально подробно о ваших попытках проникнуть в ставку. Вот карта — если сможете нарисовать, куда и как вы шли, будет просто замечательно.
— Не пройти вам туда, — покачал головой Крюков. — Охрана там зверская. Я уж потом, после того, как Тарас Иваныч погиб, сам думал — как да что. Ничего так и не придумал. Со всех сторон — колючка, патрули, два кольца оцепления. Здесь и здесь — он ткнул пальцем в карту — танковые соединения, по два взвода. Легкой бронетехники вообще не счесть. Еще танковая рота стоит здесь, у аэродрома. Шоссе Стрижавка — Винница охраняется круглосуточно, там блокпосты стоят через каждые пять километров.
— А если здесь попробовать? — Теркин показал, где. — Тут покинутая деревня, немцев вроде нет.
— Это Бондари, — усмехнулся Крюков. — Мы там пятнадцать эсэсовцев положили, с тех пор они наблюдательный пункт оттуда убрали. Через Бондари пройти можно, но вот тут, у Коло-Михайливки, у немцев сосредоточены большие силы. Как раз здесь-то немецкие танки нас и встретили.
— Но вы напролом шли, а если попробовать тихой сапой?
— Попробовать-то не фокус. А вот пройти через это мелкое сито — тут, ребята, надо невидимками быть.
Резкий стук в окно заставил Гумилева и Теркина вскочить на ноги, схватившись за автоматы.
— Кто это? — нервным шепотом спросил оставшийся сидеть Жигулин. На лбу его выступили крупные капли пота.
— Не знаю, — одними губами ответил кузнец. — Давайте пока вон в комнату спрячьтесь. Если полицаи, уходите через окно. Ефрем, выведешь?
— Ага, — часто закивал Жигулин. Он с трудом выбрался из-за стола и поманил Гумилева и Теркина в неосвещенную комнату, отгороженную от горницы плотной занавеской.
Василий первым делом бесшумно прокрался к окну и осторожно выглянул наружу. Видимо, он остался доволен увиденным, потому что повернулся к Гумилеву и успокаивающе кивнул головой — все в порядке.
Все трое затаили дыхание. Было слышно, как кузнец тяжело протопал в сени, стуча своим костылем об пол. Заскрипела отворяемая дверь.
— Что ты все запираешься, Алексеич, — услышал Гумилев чей-то недовольный голос, — как будто прячешь кого! Я-то что, мое дело маленькое, а если вдруг немцы ненароком заглянут? У Пахоменки-то, слыхал, всю семью батогами пороли — показалось им, вишь, что дети у Петро слишком часто в лес бегают. Он кричит — ягоды они там собирают! — а ему: врешь, собака, ты с партизанами путаешься! И в батоги…
Лев заглянул в щелку. В дверях горницы стоял тщедушного сложения мужичонка с красными слезящимися глазами. Крюков не пускал его дальше порога, заслоняя своей широкой спиной занавеску и прятавшихся за ней гостей.
— Так то Пархоменко, — проговорил кузнец рассудительно. — У Петро просто вид такой — даже когда правду говорит, все равно кажется, что врет.
— Ну, смотри, Алексеич, — мокрые глаза мужичонки воровато ощупывали комнату, — мое дело совет добрый дать, по-соседски, как говорится. Да, я ж к тебе по делу. Махорки не отсыплешь мне до понедельника? В понедельник я в город поеду, оттуда привезу.
— Махорки? — переспросил Крюков. — Отчего ж не отсыпать. Пойдем, сосед.
— Куда это? — удивился красноглазый. — Кто ж табак в сенях хранит?
— Пошли, пошли, — кузнец взял его за плечо, легонько подтолкнул к двери. — Ты ж за куревом пришел? Курева дам. А гостей я нынче принимать не намерен.
Он вернулся минут через десять, злой и встревоженный.
— Выходите, все в порядке. Прогулялся я за ним малость — он домой к себе вернулся. Верно, действительно за махоркой заходил.
— А чего хмуритесь тогда, Антон Алексеевич? — спросил Гумилев.
— Да не нравится мне что-то. Сам не пойму что, а вот только чую — что-то не так. Макар, конечно, мужик скользкий, но немцам вроде не стучит. Я бы знал, если что.
— Хочешь сказать, ты здесь все про всех знаешь? — насмешливо спросил оправившийся от испуга Жигулин.
Крюков пожал мощными плечами.
— Знаю, что гниловат тут народишко. Лучшие в лес ушли, а те, что остались, вертятся, как ужи на сковородке — и нашим, и вашим. Доверять никому нельзя.
— Что, и тебе? — не унимался Ефрем.
— По-хорошему — и мне нельзя. Откуда вам знать, может, я немцам уже давно продался?
— Ну и шутки у тебя, Антон, — скривился Жигулин. — Вот доложу товарищу Титоренке, он тебе мигом устроит просветление.
— Хватит ругаться, — оборвал его Теркин. — Мы еще дело свое не доделали. Давайте вернемся к карте, товарищи.
— Да про карту я уже все вам рассказал. Большому отряду в Стрижавку не пробиться. Маленькой группе — может быть, и получится. Будь у меня две ноги, я бы все-таки по реке попробовал спуститься. Знаете, как казаки в старое время делали? Тростниковую трубочку срезали и через нее дышали, под водой сидя.
— Это правда, — подтвердил Лев. — В византийских хрониках есть рассказ о том, как славяне незамеченными подошли так к самим стенам Константинополя.
Кузнец с уважением взглянул на него.
— Вон как, не знал. Казаки, значит, от них переняли. В общем, я бы так сделал. Вы вот про Бондари говорили — там сейчас поста немецкого нет, к реке можно свободно подойти. Оттуда, правда, до ставки километров пятнадцать, проплыть их под водой вряд ли кто-то сумеет. Но на берег можно выбраться за вторым кольцом оцепления, а это гораздо ближе. Семь-восемь километров — и вы, считай, уже в логове.
Крюков огорченно хлопнул себя по культе.
— И я бы с вами пошел! Плюнул бы на все, и пошел бы! Да только на кой черт я вам там нужен такой…
— Слышь, Алексеич, — неожиданно спросил Жигулин, пристально рассматривая кузнеца. Зрачки у него сузились, глаза, как маленькие буравчики, сверлили жесткое лицо Крюкова. — А где супруга-то твоя, Алена Ивановна? Я сразу как-то не сообразил, а теперь смотрю — холостякуешь ты.
У Крюкова задвигался на шее кадык.
— В городе Алена, — неохотно проговорил он. — Работу нашла.
— Ух ты! — восхищенно воскликнул Жигулин. — Работу! Ну, повезло… и кем же она там трудится?
Кузнец посмотрел на него тяжелым взглядом.
— Тебе-то что, Ефремка? Тоже захотел грошей подзаработать?
Теркин хмыкнул, хлопнул Гумилева по плечу.
— Ну, ребята, вы тут поговорите, а мы покурим пойдем.
Крюков кивнул.
— Осторожней только, чтоб с улицы вас не увидали. Тут, знаете, любопытных глаз хватает.
Лев и Василий, закинув автоматы за плечи, вышли на крыльцо. Пока они разговаривали, на село упала ночь — темень стояла такая, что опасения кузнеца казались напрасными.
— Чего-то они между собой не поделили, — сказал Теркин. Доставать папиросы он не торопился. — И не вчера, а давно.
— Я тоже заметил. Не любят они друг друга.
— Как тебе кузнец?
— Да вроде нормальный мужик. А что, думаешь…
Теркин цыкнул зубом.
— Да не то, чтобы думаю… А только вот тоже какое-то у меня чувство смурное. Как кузнец сказал — что-то не так. Пора уходить, как считаешь?
— Вот так, не попрощавшись?
— Да не в прощании дело. Этого балабола надо забрать. Без него в лесу ночью заплутаем.
Он подумал, похрустел пальцами.
— Вот что, Николаич, я сейчас схожу до ветру, заодно погляжу, все ли в округе спокойно. Ты пока перекури, чтоб правдиво все было. Вернусь — берем Ефрема за шкирку и обратно к партизанам.
— Может, вместе поглядим?
— Ты вон за дорогой смотри. А я по задам пройдусь.
Ткнул Льва в бок локтем и растворился в ночи.
Лев постоял немного, прислушиваясь к далекому лаю собак. Достал папиросу, чиркнул спичкой. Огонек на мгновение выхватил из темноты стройные абрисы тополей за околицей. В небе перемигивались крупные звезды.
— Дяденька, а дяденька! — услышал он чей-то шепот. Обернулся, положив руку на автомат.
— Дяденька! — испуганно шептал кто-то из-под большого куста сирени, росшего у калитки. — Мне сказать вам что-то надо, подойдите сюда!
«Ловушка?» — подумал Лев. Голос был совсем мальчишечий, тонкий. На всякий случай сдернув с плеча автомат, Гумилев шагнул к сирени, присел на корточки.
— Дяденька, — торопливо заговорил невидимый мальчишка, — уходить вам надо, сейчас полицаи придут! Уходите быстрее, а то схватят вас! Выдали вас, дяденька!
— Кто? — Лев просунул в кусты руку и ухватил пацана за худое плечо. — Кто выдал?
— Батька мой! — мальчишку трясло от страха. — Он со старостой говорил, а я подслушал. Бегите к своим, дяденька, пожалуйста!
«А кто твой батька?» — хотел спросить Гумилев, но не успел. В темноте послышался слабый, едва различимый звук — будто шуршала плотная ткань. Лев отпустил мальчишку, воткнул папиросу в землю и поднялся.
К дому кузнеца с двух сторон крались темные силуэты.
Неожиданно для себя Лев запаниковал. Что делать? Бежать в дом, предупредить Крюкова и Жигулина? А если за это время враги возьмут их в кольцо? Нет, не успеть! И потом, где-то рядом бродит в темноте Теркин. Значит, надо стрелять первым. Как там говорил Наполеон — ввяжемся в бой, а потом посмотрим?
Четыре темные фигуры приблизились к калитке. Теперь Лев мог рассмотреть их как следует. Двое в полицейской форме, в кепках с длинными козырьками. В руках автоматы. Еще двое — просто здоровые бугаи в пиджаках и кепках-восьмиклинках. Вторая группа бесшумно огибала ограду, уходя в густую тень тополей. Сейчас они окружат дом, понял Гумилев, и тогда нам точно не выбраться!
Он щелчком сбросил предохранитель и дал очередь по тем, что стояли у калитки.
Увидел, как повалился один из полицаев. «Убил!» — мелькнула торжествующая мысль. Второй полицай быстро отпрыгнул в сторону и выстрелил в ответ — оторванная пулей ветка хлестнула Гумилева по лицу. В доме что-то грохнуло, в окнах погас свет.
Лев отступил назад, продолжая стрелять от пояса короткими очередями. Срезал штатского, выхватившего обрез. За плетнем, вдоль которого кралась вторая группа, загрохотали выстрелы — стреляли по дому. Слышался густой злой мат, тяжелое хриплое дыхание, стоны раненых.
«Прорвемся!» — азартно подумал Гумилев. Паника прошла, осталось холодное упоение боем. Он никогда не думал, что может получать такое наслаждение от уничтожения врагов. Указательный палец, словно онемев, давил на спусковой крючок, смертельная дрожь автомата передавалась телу и сладкой волной растекалась по позвоночнику. Так, наверное, чувствовали себя берсеркеры!
Патроны кончились так быстро, что он даже не сразу сообразил, что случилось. Вырвал опустевший магазин и стал вставлять другой — но тот, как нарочно, перекосило. Лев сразу почувствовал себя голым и беззащитным. Попятился назад, споткнулся и потерял равновесие.
Краем глаза успел увидеть движение сбоку, отшатнулся, но было поздно. Приклад автомата врезался ему в висок, мир взорвался слепящим белым огнем, опрокинулся и погас.
Оберштурмбаннфюрер СС Эрвин Гегель терпеть не мог прыгать с парашютом.
Ему приходилось это делать трижды — последний раз на Крите — и каждый прыжок был хуже предыдущего. Гегель не мог поверить, что есть люди, которым это занятие нравится, хотя Скорцени рассказывал ему, какое упоительное чувство испытывает, оказываясь в ночном небе с парашютным ранцем за спиной.
Лететь, как камень, к земле и лихорадочно молиться о том, чтобы парашют все-таки раскрылся — нет уж, увольте, вокруг и без того хватает адреналина. Где-то над сальскими степями по самолету оберштурмбаннфюрера неожиданно открыла огонь зенитная батарея русских — хотя, если верить бодрым сводкам с северокавказского фронта, вооруженное сопротивление Красной Армии здесь было подавлено по меньшей мере неделю назад. Гегель пережил не самые приятные минуты в своей жизни, вжимаясь в кресло каждый раз, когда рядом с самолетом разрывался очередной снаряд, и иллюминатор заливало белым сиянием.
— Оберштурмбаннфюрер, — заорал второй пилот, пытаясь перекричать гул двигателей, — последний аэродром, где мы можем сесть — в сорока километрах к югу.
— Ну так садитесь, черт вас возьми, — раздраженно крикнул в ответ Гегель.
— От этого аэродрома до ущелья Клыч — еще пятьдесят километров. Вы могли бы спрыгнуть с парашютом над самим перевалом и здорово сэкономить время.
«Вот идиот, — подумал Гегель. — Чтобы совершать такие прыжки, надо быть асом. Ночью, на горный склон… похоже на дурацкий способ самоубийства. А если отказаться, этот индюк подумает, что я трушу».
С другой стороны, пробираться по враждебным горам целых пятьдесят километров ему вовсе не улыбалось. Конечно, генерал Ланц докладывал, что вся дорога от Майкопа до перевалов очищена от красноармейцев и партизан… но недавний огонь зениток навел Гегеля на мысль о том, что генералы порой выдают желаемое за действительное.
— Вы гарантируете, что пройдете именно над тем перевалом? Мне вовсе не улыбается спрыгнуть на позиции русских.
Второй пилот — мерзавец! — позволил себе снисходительно улыбнуться.
— Не беспокойтесь, оберштурмбаннфюрер. В радиусе пятидесяти километров все перевалы в наших руках.
«Так я тебе и поверил», — подумал Гегель злобно, но вслух сказал:
— Отлично. Только предупредите генерала Ланца, чтобы меня не подстрелили в воздухе как советского парашютиста.
Он вывалился в раскинувшуюся под крыльями самолета ночь, проклиная второго пилота и собственную гордость. Внизу тускло блестели стремительно увеличивающиеся изломы горной цепи. В ушах бешено свистел ветер. Через несколько секунд, превратившихся для Гегеля в вечность, он услышал сильный хлопок и почувствовал, как натянувшиеся стропы подкинули его вверх, словно на батуте. Падение замедлилось, теперь оберштурмбаннфюрер видел вздымавшуюся на востоке снежную громаду Эльбруса, черные шрамы ущелий и широкие языки ледников. Перевал с такой высоты выглядел беспорядочным нагромождением острых граней и массивных глыб; мысль о том, что там можно приземлиться, не переломав себе все кости, сейчас показалась Гегелю безумной.
«Нужно сделать так, чтобы меня снесло в ущелье, — решил он. — Там, возможно, опуститься будет проще».
Он принялся лихорадочно дергать стропы, чтобы изменить траекторию полета. Ветер мягко ударил в лицо, комбинезон сдавил грудь так, что Эрвин не мог даже вздохнуть. Выплевывая сквозь зубы проклятия, он принялся отжимать лямки комбинезона. Снизу медленно наплывали покрытые снегом уступы, видны были черные фигурки солдат и огоньки походных костров. Судя по всему, маневр оберштурмбаннфюрера не удался — его по-прежнему сносило прямо на перевал.
Когда до поверхности оставалось не больше ста метров, сильный порыв ветра вдруг потащил парашют в сторону. Под ногами Гегеля внезапно разверзлась бездна.
— Mein Gott! — онемевшими губами прошептал оберштурмбаннфюрер.
Его несло прямо на гранитный склон, круто срывавшийся в глубину. Плавное до того падение ускорилось, попытки управлять парашютом с помощью строп ни к чему не приводили. За мгновение до того, как поблескивающий слюдой скальный массив надвинулся и заслонил горизонт, Эрвин глубоко вздохнул и закрыл глаза.
Удар о скалу вышиб из него воздух.
Несколько секунд он падал — просто скользил вдоль отвесной стены, весь сжавшись в ожидании неизбежного конца. Потом его рвануло вверх с такой силой, что Гегель услышал, как хрустят кости и мышцы. Парашют, зацепившись где-то наверху за острый скальный выступ, застрял и спас оберштурмбаннфюрера от падения в пропасть.
— Эй, — донесся сверху чей-то зычный голос, — вы живы, приятель?
— Да, — крикнул Гегель и тут же скривился от пронзившей ребра боли. — Вытащите меня отсюда, здесь чертовски неуютно!
— Не беспокойтесь, — заверил его голос, — теперь-то все будет в порядке!
Спустя полчаса завернутый в теплый плед Гегель сидел в палатке лейтенанта горных стрелков Райнера и пил щедро предоставленный в его распоряжение коньяк. Райнер реквизировал целую бочку коньяка где-то внизу, в долинах, и, невзирая на запреты начальства, приволок его на перевалы. Егеря, по словам лейтенанта, были чрезвычайно благодарны ему за это решение — хоть тащить бочку в горы было трудно, зато теперь без проблем можно было промочить горло на сон грядущий.
— Вы герой, оберштурмбаннфюрер, — говорил Райнер, поднимая бокал за здоровье своего гостя. — Прыгнуть с парашютом при такой видимости, да еще на этот чертов склон! Вы, верно, проходили обучение в полку «Герман Геринг»?
— Нет, я вообще не имею отношения к Люфтваффе, — покачал головой Гегель. — У меня просто не было другого выбора, лейтенант.
Ему даже понравилось, как скромно и в то же время достойно прозвучал его ответ. Коньяк живительным теплом растекался по жилам, смягчая боль в груди — Гегель подозревал, что пара ребер у него все-таки треснула.
— Прозит, оберштурмбаннфюрер! Значит, вы говорите, вам нужна фрау фон Белов?
— Верно. Вы знаете, где ее найти?
— Три дня назад она вместе с егерями фон Хиршфельда ушла вниз, в ущелье. И с ней этот здоровяк, телохранитель фюрера. С тех пор я о них ничего не слышал.
— А что сейчас там, внизу?
— Война, — пожал плечами Райнер. — Это мы тут сидим и полируем желудки трофейным коньяком, а там ребята майора Залминтера занимаются настоящим делом. Русские пытаются сдержать наше наступление вдоль по ущелью, им по воздуху доставляют оружие и боеприпасы, но у них не хватает людей. Вот и все, что я знаю, оберштурмбаннфюрер.
— А кто… — начал было Гегель, но тут у входа в палатку послышался какой-то шум. Эрвин оглянулся и увидел высокого худощавого офицера с орлиным пером за кантом бергмютце.
— Позвольте представить вас, господа, — слегка запинаясь, сказал Райнер. — Оберштурмбаннфюрер Эрвин Гегель, служба безопасности. Гауптманн горных егерей Хайнц Грот, правая рука генерала Ланца. Присаживайтесь, Хайнц, у нас есть коньяк…
— У вас всегда есть коньяк, Райнер, — весело сказал худощавый. Глаза у него были зеленые, с сумасшедшинкой. — Очень рад знакомству, оберштурмбаннфюрер. Нет-нет, Райнер, мне не наливайте, у меня завтра ответственный день. Мы идем на Эльбрус.
— На Эльбру-ус? — протянул лейтенант. Гегель подумал, что он уже порядочно набрался.
— Да. Я только что с юго-восточного склона. Там есть альпинистский лагерь, Приют Одиннадцати. Сегодня мы его взяли — ну, или, если угодно, я его взял, причем без единого выстрела!
— Ладно вам заливать, Хайнц! Русские, наверное, просто сбежали оттуда?
— Вовсе нет, — Грот повернулся к Гегелю. — Вы тоже мне не верите, оберштурмбаннфюрер?
— Отчего же, — сказал Эрвин. — Но любопытно было бы послушать, как вам это удалось.
— А! Проще простого. Приют, должен вам сказать, расположен на четырех тысячах ста тридцати — ну, то есть, довольно высоко. Обычно на такой высоте человека охватывает вялость, апатия, напрягаться решительно не хочется. Но у меня в роте были сплошь альпинисты, которым к высоте не привыкать. А у русских там были обычные красноармейцы. Впрочем, довольно храбрые ребята оказались. Ну так вот. Мы с оберлейтенантом Шнейдером поднялись к приюту, и там я разделил свою роту на две части. Одна залегла прямо перед зданием — это, кстати, довольно большая трехэтажная гостиница — а Шнейдер со своими стрелками незаметно поднялся на склон и занял высоту над Приютом.
— Стратег, — уважительно сказал Райнер, подливая коньяк Гегелю. — Ваше здоровье, Хайнц!
— Спасибо. После этого мне оставалось только пойти к хижине и сдаться в плен находившимся там русским.
— Сдаться? — Райнер едва не подавился коньяком.
— Ну да. Они поначалу обрадовались — как же, захватили такую важную птицу… Но потом, когда я им объяснил что к чему, призадумались. Ведь они, по сути дела, оказались в мышеловке. Отступать им было некуда. Попробуй они высунуться из гостиницы — стрелки Шнейдера перещелкали бы их как куропаток на снегу. Отстреливаться из окон они могли сколько угодно… до тех пор, пока у них не кончились бы патроны. Они, конечно, страшно разозлились и хотели меня расстрелять. Даже к стенке уже поставили. Но потом сообразили, что убив меня, только подпишут себе приговор.
— Вы рисковали, — заметил Гегель. — Русские, как правило, в таких ситуациях не церемонятся.
— Я же говорю — на такой высоте неподготовленные люди становятся вялыми. Драться им не очень-то и хотелось, тем более, что я был чертовски убедителен, когда объяснял им, сколько у них шансов выстоять против моих егерей. Ноль, зеро. В общем, они раздумали меня убивать и согласились на мои условия. А условия были очень просты: они сдаются и складывают оружие, а я отпускаю их вниз, в долину.
— И они сдались? — недоверчиво спросил Райнер.
— А что им оставалось делать? Сдались, конечно. Я, разумеется, тоже сдержал свое слово. Думаю, сейчас они уже где-нибудь по дороге в штрафные роты.
— Ловко, — одобрил Гегель.
— Самое главное — нам теперь открыт путь на Эльбрус. Послезавтра мы начинаем восхождение, и скоро знамя рейха будет развеваться над высочайшей вершиной Кавказа!
— Насколько я знаю, фюрер придает этому событию большое значение, — осторожно сказал Гегель. — Я обязательно расскажу ему о вашем героическом поведении.
— Буду признателен, — в бедовых глазах гауптманна заплясали веселые огоньки. — А что делает соратник самого фюрера в этих диких горах?
— Ищу одну даму, — ответил Эрвин. — Мария фон Белов, может быть, знаете ее?
— Ого! — присвистнул Грот. — Да ее вся дивизия «Эдельвейс» знает. Она была с нами во время штурма перевалов и, надо вам сказать, держалась молодцом. Где она сейчас, правда, не могу вам сказать…
— Внизу, — икнув, проговорил Райнер. — В ущелье.
— Ах, значит, она все же уломала генерала? Да, ей зачем-то позарез нужно было попасть на ту сторону хребта. Ну, знаете, мы тут все немного чокнутые. Мне вот понадобился Эльбрус, ей — какие-то пещеры…
— Я был бы вам весьма благодарен, гауптманн, — сказал Гегель, вставая, — если бы вы помогли мне ее найти. И чем скорее, тем лучше.
— Для этого нам нужно спуститься с перевала. Мне-то несложно, но должен предупредить, что ночная прогулка по горам — серьезное испытание для новичка.
— Оберштурмбаннфюрер только что спрыгнул к нам с парашютом, — с гордостью заявил Райнер. — Так что можете за него не беспокоиться, Хайнц!
— В таком случае, я готов, — капитан пружинисто поднялся на ноги. — Если выйдем прямо сейчас, то к утру доберемся до арьергарда Залминтера.
— А вашему восхождению на Эльбрус это не помешает? — спросил Гегель. — Мне бы не хотелось ставить под удар мероприятие, в успехе которого заинтересован сам фюрер…
— Чепуха, — отмахнулся Грот. — Небольшая прогулка мне не повредит, к тому же я прекрасно высплюсь в Южном приюте — это лагерь альпинистов в ущелье.
— Еще по стаканчику на дорожку? — предложил Райнер. Гегель покачал головой:
— Нет, спасибо, дружище. Выпьем, когда я вернусь.
Если бы не ребра, отзывавшиеся тупой болью на каждое неловкое движение, спуск в ущелье действительно можно было назвать прогулкой. Во всяком случае, шедший впереди Грот даже не запыхался.
Гегель старался не отставать, хотя ему было нелегко. Несмотря на ночную прохладу — температура упала до десяти градусов Цельсия — он был весь мокрый от пота. Коньяк лейтенанта Райнера оказался коварным помощником — гася боль, он одновременно туманил голову. Несколько раз Гегель поскальзывался на крутом склоне и наверняка упал бы, но Грот неизменно успевал подстраховать его. «Глаза у него на затылке, что ли?» — подумал Эрвин.
До Южного приюта они добрались, когда предрассветные сумерки накинули на ущелье серую туманную вуаль. Дорога шла вдоль берега невидимой в темноте реки, по левую руку тянулись густые черные заросли. Постепенно светлело, и Гегель начал различать проступавшие сквозь туман очертания кривых стволов, похожих на деревья заколдованного леса из страшных сказок братьев Гримм. Все ущелье казалось каким-то нереальным; смутно угадывающиеся громады гор, нависающие скальные стены, терявшиеся в сумраке, удивительная тишина, нарушаемая только ровным рокотом зажатого в тесных берегах потока.
— Удивительные места, — сказал вдруг Грот. — Знаете, оберштурмбаннфюрер, о чем я мечтаю? Когда война закончится, вернусь сюда, отстрою как следует тот самый Приют Одиннадцати, сделаю из него отличнейшую гостиницу для альпинистов. Чтобы в гостиной по вечерам весело горел камин, а на кухне всегда был горячий грог.
Гегель пробурчал что-то неразборчивое. Разговаривать у него не было ни сил, ни желания.
— А вы чем собираетесь заняться после победы? — не унимался Грот. — Впрочем, вы, наверное, продолжите делать карьеру в РСХА, так?
— Вероятно, — проскрежетал зубами Гегель. По мере того, как свежий утренний воздух безжалостно расправлялся с дурманящим действием коньяка, боль в груди становилась все сильнее. Гауптманн обернулся и озабоченно посмотрел на него.
— С вами все в порядке, оберштурмбаннфюрер?
— Нормально, — Гегель нашел в себе силы махнуть рукой. — Долго нам еще?
— Да уже почти дошли. Вот, видите, то неказистое строение на склоне — это и есть нижний лагерь.
Вокруг Южного приюта были выставлены караулы. К счастью, гауптманна Грота знали в лицо все бойцы «Эдельвейс» — он был одним из трех лучших альпинистов дивизии.
— Вам надо отдохнуть, — сказал Грот Гегелю. — Честно говоря, выглядите вы не очень.
— Я должен найти Марию фон Белов, — хрипло проговорил Эрвин. — Отдых подождет.
— Фрау фон Белов здесь нет, — покачал головой комендант лагеря. — Она с ротой автоматчиков ушла по ущелью к древней крепости.
— Это далеко?
— Не могу сказать точно. Километров пятнадцать-двадцать. К тому же дорога обстреливается русскими.
— Проклятье, — выругался Гегель. Ему стало ясно, что еще одного марш-броска он не выдержит. — У вас здесь есть доктор?
— Есть, конечно, — испугался комендант. — А что случилось, оберштурмбаннфюрер?
— Вот пусть он вам об этом и расскажет, — с этими словами Гегель обессилено прислонился к стене и провалился в тяжелое забытье.
— Сломано два ребра, — сказал полковой врач, осмотрев Эрвина. — Я вообще не понимаю, как он с такой травмой мог спуститься с перевала.
— Это вам понимать и не обязательно, — бросил Гегель. — Постарайтесь сделать так, чтобы я мог пройти еще двадцать километров пешком, и можете считать свой долг выполненным.
Врач развел руками.
— Что же я могу сделать? Разве что вколоть вам амидон[163] — на нем вы, пожалуй, и пятьдесят километров прошагаете. Но вот что потом будет с вашими ребрами — не берусь предсказать.
Гегель криво усмехнулся.
— Валяйте. С собой дадите мне еще одну дозу, этого хватит.
— Я сделаю для вас жесткий корсет, — решил врач. — Это займет полчаса. Как раз и амидон начнет действовать.
Корсет, сделанный на скорую руку, некрасиво полнил оберштурмбаннфюрера. Но теперь он по крайней мере мог двигаться, не опасаясь потерять сознание от боли.
— Прошу меня извинить, — сказал ему на прощанье капитан Грот, — если бы я знал, что вам так досталось, ни за что не согласился бы на эту авантюру.
— Тогда я подал бы на вас рапорт, — усмехнулся Гегель. — Но вы мне здорово помогли, капитан, и будьте уверены, я этого не забуду.
Древнюю крепость на склоне горы было видно издалека. Ничего похожего на европейские замки — дикая, мощная архитектура, наводящая на мысли о троллях или циклопах. К ней поднималась узкая, заросшая колючим кустарником тропа. Наверху, у ворот крепости, сидел крупный блондин в камуфлированной форме горных стрелков. На коленях у него лежала штурмовая винтовка, в зубах торчала незажженная папироса.
«Это Раттенхубер», — понял вдруг Гегель. Без парадной формы и фуражки начальника охраны фюрера было трудно узнать. Да и курить при Гитлере Раттенхубер себе никогда не позволял.
— Здравствуйте, Иоганн! — крикнул Эрвин. — Это я, Гегель!
Раттенхубер без особого энтузиазма помахал ему рукой.
На подъем к воротам крепости у Гегеля ушли последние силы. Добравшись до Раттенхубера, он тяжело опустился на землю и с наслаждением вытянул ноги. Амидон еще действовал, но сорок километров, которые он отшагал с момента приземления, давали о себе знать.
— Теперь и вы здесь, Эрвин, — пробормотал Раттенхубер. — Осталось подождать, пока сюда прилетит сам фюрер.
«Да он же пьян!» — с удивлением сказал себе Гегель. Никогда в жизни он не видел главного телохранителя Гитлера не то, чтобы пьяным, но даже под хмельком.
— Что с вами, Иоганн? — спросил он. — Горный воздух на вас как-то странно влияет.
— К черту горный воздух, — буркнул Раттенхубер. — И горы эти проклятые к черту! Я по уши сыт своей идиотской миссией, Эрвин. Вы как хотите, а на меня она пусть больше не рассчитывает.
— Кто — миссия?
Раттенхубер не ответил. Он сосредоточенно пытался извлечь огонь из зажигалки, в которой, как показалось Гегелю, уже давно не было бензина.
Эрвин достал спички. С третьей попытки Раттенхуберу удалось прикурить — папироса дрожала в его пальцах.
— Штандартенфюрер сейчас в крепости? — спросил Гегель, подождав, пока Иоганн сделает пару затяжек.
— Возможно, — Раттенхубер пожал мощными плечами. — Не интересовался.
«Странно, — подумал Эрвин. — Он же ни на шаг не должен отходить от фон Белов — во всяком случае, так приказал фюрер».
— Сколько тут с вами человек?
— Рота лейтенанта Песситера. Но почти все вчера вечером поднялись к леднику — ждут прорыва русских.
Раттенхубер отвечал заторможено, как будто каждое слово давалось ему с трудом. Гегель смотрел, как папироса тлеет у него в пальцах.
— Вы привезли что-то для нее? — неожиданно спросил оберфюрер.
— Для нее? — Гегель сделал вид, что не понял вопроса.
— Конечно, привезли. Иначе зачем было тащиться в такую даль? Ну так идите, найдите ее, она будет рада. Наверное.
Раттенхубер сплюнул. Гегель с усилием поднялся на ноги. Боли он по-прежнему не чувствовал, но тело под корсетом невыносимо чесалось.
— Ну что ж, — сказал он, — приятно было поболтать.
Оберфюрер не удостоил его ответом.
Марию фон Белов Гегель нашел без труда. Она сидела, поджав ноги, в тени разрушенной сторожевой башни и что-то вычерчивала на листе миллиметровки. Рядом подпирал каменную стену бритый наголо громила с петлицами шарфюрера.
Увидев Гегеля, Мария порывисто поднялась на ноги.
— Эрвин! Вы прилетели! Глазам своим не верю!
— Но вот же я здесь, перед вами, — улыбнулся контрразведчик. Наконец-то кто-то был по-настоящему рад его видеть. — Вы чудесно выглядите, Мария. Среди этих гор…
Фон Белов не дала ему закончить.
— Если вы здесь, стало быть, вам удалось! — выдохнула она, подходя совсем близко к Гегелю. — Ведь вам же удалось, Эрвин, правда?
Ее тонкие руки легли оберштурмбаннфюреру на плечи.
— Ну, не мучайте же меня, несносный Эрвин! Скажите — да?
Он помедлил, наслаждаясь мольбой в ее зеленых, больших, как у оленя, глазах.
— Да. Вы довольны?
Вместо ответа она наградила его поцелуем — влажным, манящим, чувственным. Гегель вдохнул запах ее волос — в нем угадывались слабые ароматы горных цветов. Впрочем, Эрвину не удалось насладиться им в полной мере — спустя мгновение фон Белов резко оттолкнула его от себя.
— Что вы нашли? Рассказывайте!
— Ваш прогноз оказался верен, — Гегель старался говорить спокойно, хотя сердце его билось в сумасшедшем ритме. — В Ленинграде нам удалось обнаружить один артефакт — попугая — и карту, сделанную в конце прошлого или начале нынешнего столетия английским военным топографом.
— Где они? — нетерпеливо перебила его фон Белов.
— Попугая я приказал доставить в Вевельсбург, как вы и просили. А карта у меня с собой.
Он двумя пальцами похлопал себя по карману кителя.
— Давайте же немедленно ее сюда! Эрвин, ну неужели вы не понимаете, как она мне нужна!
— И как же? — Гегель улыбнулся. Амидон в сочетании с близостью женщины кружил ему голову. — Что бы вы за нее дали, штандартенфюрер?
Ресницы Марии дрогнули.
— А что бы вы хотели получить взамен, Эрвин?
Чуть хрипловатый голос. Лукавый взгляд зеленых глаз. Тонкий запах цветов.
— Вашу благосклонность, Мария.
— Я и без того замечательно отношусь к вам, мой друг.
— Возможность побыть с вами наедине…
Она рассмеялась.
— Ну и фантазии у вас, Эрвин!
— Я пролетел пол-России, совершил ночной прыжок с парашютом, прошел сорок километров по этим горам только для того, чтобы отдать вам карту. И вы считаете, что я не заслужил награду?
Фон Белов посерьезнела. Повернулась к бритому громиле.
— Шарфюрер, оставьте нас. Проверьте посты.
— Слушаюсь, — недовольно буркнул громила. Отлепился от стены и, закинув за плечо автомат, нехотя удалился.
— Фрицци чрезвычайно мне предан, — словно оправдываясь, пояснила фон Белов. — Его предки на протяжении семи поколений служили моей семье… впрочем, это неинтересно. Итак, карта!
Гегель достал из кармана сложенный вчетверо лист. Осторожно, чтобы не порвалась старая, пожелтевшая от времени бумага, развернул.
— Это она, — прошептала Мария, — карта полковника Диксона… Никаких сомнений!
— Карта зашифрована. Ни одной надписи, только цифры. Видите?
— Так и должно быть! Это же «Золотая Заря», они были помешаны на нумерологии. К счастью, у меня есть ключ к их шифру.
Она присела на корточки и вытащила из вещмешка планшет.
— Смотрите, Эрвин! Я полгода убила на этот чертов шифр, но в конце концов все получилось.
Гегель заглянул ей через плечо. Мария быстро перелистывала страницы, исписанные колонками цифр и рядами странных значков и закорючек.
— Вот! Они взяли за основу принцип манускрипта Войнича — два алгоритма шифрования — и добавили кое-какие трюки из Каббалы. Не зная ключа, карту прочесть невозможно. Не стану рассказывать вам, чего мне стоило раздобыть ключ. В конце концов я прочитала свой фрагмент… но, к сожалению, у меня была только половина.
Она наклонилась, чтобы разложить карту прямо на земле. Рубашка ее задралась на спине, открыв взгляду Гегеля аккуратные круглые позвонки. Оберштурмбаннфюрер с трудом поборол искушение погладить эту гибкую, шелковистую спину.
— А это делало всю затею бессмысленной. Представьте, что у вас есть часть книги, из которой вы можете узнать, где происходит действие и кто главные герои. Но в чем соль сюжета и, главное, чем все заканчивается — вы не узнаете, пока не прочтете книгу целиком.
Фон Белов вытащила из кармана планшета еще одну карту, тонко прорисованную на папиросной бумаге, и положила ее на привезенный Гегелем трофей.
— Теперь мы, наконец, сможем прочесть все! Благодаря вам, милый Эрвин.
— Позвольте узнать, — контрразведчик ткнул пальцем в середину карты, — что же все-таки вы ищете?
— Хранилище, — ответила Мария после некоторого раздумья. — Хранилище, в котором должно быть множество предметов, подобных орлу и попугаю.
— И этот английский полковник тоже его искал?
— Да, он был членом тайного общества «Золотая Заря», которое поставило своей целью собрать как можно больше предметов. Но в распоряжении Диксона были только приблизительные наброски, основываясь на которых, он должен был составить свою карту. Именно этим он и занимался в Азии десять лет — с 1902 по 1912 год.
— А вторая половина карты?..
— Посмотрите, они ведь очень похожи. Их чертила одна и та же рука. Незадолго перед своим исчезновением Диксон разделил карту и отправил одну половину в Англию. Вторая же оставалась при нем. Не знаю, зачем он это сделал. Возможно, хотел заручиться гарантиями того, что его труд будет вознагражден. Во всяком случае, полковник пропал без вести, а без его фрагмента обнаружить Хранилище было невозможно.
— То есть вы все это время действовали вслепую?
— Правильнее было бы сказать — на ощупь, Эрвин. Но теперь блуждания в темноте кончились. Мне понадобится несколько часов для того, чтобы прочесть карту. После этого мы можем смело отправляться на поиски Хранилища.
Гегель осторожно коснулся белокурого завитка волос на ее виске.
— Мы? Вы берете меня с собой, Мария?
— А вы против? Иоганн вряд ли составит мне компанию. Фрицци… но это ведь все равно что путешествовать с собакой.
— А кстати, что у вас там вышло с оберфюрером?
— Пустяки, не сошлись во мнениях по поводу одного места из Блаженного Августина[164]. Так вы пойдете со мной, Эрвин?
Контрразведчик приложил руку к подаренной лейтенантом Райнером бергмютце с серебряным значком эдельвейса.
— С вами, Мария — куда угодно.
Он взял ее тонкую ладонь и поднес к губам.
— Не торопите события, — загадочно произнесла она, отнимая руку. — Вам надо хорошенько отдохнуть, Эрвин. Откровенно говоря, на вас лица нет.
«Мне это сегодня уже говорили», — подумал он.
— Да и побриться с дороги вам не мешало бы, — пальцы Марии скользнули по щеке оберштурмбаннфюрера. — У вас есть четыре часа на то, чтобы поспать и привести себя в порядок. Вам хватит?
Его долго били ногами. Не слишком умело, торопясь и мешая друг другу, но от души. Потом отошли, оставив его корчиться на земле. Гумилев пытался втянуть в себя воздух — это долго ему не удавалось, а когда, наконец, получилось, то от ворвавшегося в ноздри запаха кирзачей и навоза его замутило. Он кое-как встал на четвереньки, и его вырвало кровью.
— Дывысь, якой нэжный, — хмыкнул кто-то.
— Этот поганый москаль моего кума Мыколу завалил, — зло бросил другой. — Была б моя воля, я бы ему все ребра повыдергивал по одному.
— Слышал же, что господин оберлейтенант велел, — возразил третий. — Доставить живым и невредимым. Погоди, вот допросят его и делай потом с ним что хочешь.
— У, кацап! — носок сапога вновь вонзился Гумилеву под ребра. — Живи пока, твое счастье!
— Хватит, — скомандовал третий. — Тащите его в машину, хлопцы.
Гумилеву скрутили руки ремнем и, подхватив под мышки, поволокли к машине. Лев пытался обернуться на дом, но ему тут же сунули кулаком между лопаток. На дороге стоял грузовичок, крытый брезентом, и светил фарами куда-то в ночь. Около грузовика топтался небольшого роста мужичонка с охотничьим ружьем в руках.
— Ну, шо? — спросил он подошедших. — Зацапали гадов?
Голос его показался Льву странно знакомым.
— Одного взяли, — ответили мужичонке. — Второй утек к речке. Ну да Потап его оттуда вытащит.
Лев едва сдержался, чтобы не вскрикнуть от радости. Значит, Теркину удалось уйти! Не все еще пропало!
— А шо с кузнецом? — продолжал допытываться мужичонка. — Он мне на прошлой неделе рессору новую обещал…
— Хватит болтать, — сказал тот, что не велел калечить Гумилева. — Поехали скорее.
Льва, как куль, бросили в кузов. Двое залезли вместе с ним, третий сел в кабину.
Грузовик трясло на дороге, Льва возило лицом по грязному полу. Один из конвоиров поставил ему на спину ноги и время от времени сладострастно впечатывал сапог в позвоночник пленника.
«Все, как у нас в лагере, — думал Гумилев. — Там — паханы и бугры, здесь полицаи. Там — администрация и вертухаи, здесь немцы. Различия чисто внешние, суть одна — крайняя жестокость и звериная ненависть ко всему, что вне их системы ценностей… Должна быть какая-то внутренняя связь, объединяющая палачей и их подручных, если подумать как следует, я ее нащупаю, но времени у меня на это уже, кажется, не осталось…»
Привычка, приобретенная еще в питерских Крестах — размышлять над какой-нибудь проблемой, когда тебе больно, плохо и страшно — помогла и на этот раз. Заплеванный пол и воняющие сапоги не то чтобы исчезли, но отодвинулись куда-то в темноту. Сейчас перед Гумилевым была проблема, и проблему эту следовало решить, не отвлекаясь на досадные помехи.
«Надо определить основные характеристики, — думал он. — Жестокость как условие выживания в замкнутой группе, это первое. Обязательная иерархическая структура — вожак, его приближенные, основная масса, шестерки. Это второе. Внешние рамки как раз необязательны — вот же здесь, рядом со мной, сидят как полицаи, так и простые крестьяне, помогающие немцам за какую-то мелкую выгоду. Значит, объединение достаточно аморфное, нестойкое… Как бы его назвать? Консорция! Латинское слово consortium означает «соучастие»! Есть у него, правда, и другое, возвышенное значение — содружество. Но соучастие подходит вернее. Что такое артели, секты, банды и прочие объединения, построенные на круговой поруке, как не консорции? И что такое преступная общность уголовников или предателей, поступивших на службу к врагу, как не отвратительное соучастие?»
Машину тряхнуло на повороте, она сбавила ход и остановилась. Залаяли собаки.
— Вылазь, хвойда! — конвойный изо всех сил пнул его в бок. — Думаешь, тут ждать тебя будут?
Гумилев попытался встать, но со связанными за спиной руками это было не так-то просто. Кончилось все тем, что его просто выбросили из кузова, и он сильно разбил себе колено о камень.
Луч фонаря воткнулся ему в лицо.
— Почему он один? — спросил чей-то лязгающий голос по-немецки. — Агент говорит, что их было двое.
Другой голос, мягкий, словно бы смазанный жирком, перевел эти слова на русский.
— Предупредили их, господин офицер, — оправдываясь, заговорил полицай. Теперь Гумилев мог его рассмотреть — это был полноватый мужик лет тридцати пяти, с лицом, круглым как блин. — Кто-то спугнул. Этот как начал по нам палить, Мыколу сразу насмерть, Яна тяжело ранил… Пока его брали, второй ушел. Но его ловят, господин офицер, там Потап со своими собачками, возьмут они его…
«Черта с два, — подумал Лев злорадно. — В жизни вам Теркина не взять!»
— Довольно, — немец взмахнул рукой. — Это уже вторая проваленная вами операция, Савелий. Ладно, с вами я разберусь позже. А сейчас — в подвал его, живо!
В подвале, оборудованном наподобие спортзала, с Гумилева сорвали рубашку и брюки, и так, голого, прикрутили к шведской стенке. Лысоватый толстяк в цветастой рубахе принес откуда-то настольную лампу и направил в глаза Гумилеву.
— Вы говорите по-немецки? — спросил офицер, подходя вплотную к распятому на шведской стенке Льву. — Да или нет?
«Если вас захватят в плен, — учил их Жером, — вам нужно придерживаться той тактики, которая даст вам максимум преимуществ. Немцы могут попробовать перевербовать вас — в этом случае знание их языка может оказаться большим плюсом. Но не исключено, что вы окажетесь в ситуации, когда знание немецкого лучше скрыть — допустим, когда допрос ведут два офицера, и из их разговора можно почерпнуть какие-то важные сведения. В общем, действуйте по обстановке».
«Перевербовывать меня вроде пока никто не пытается, — подумал Гумилев. — Так что выпендриваться, пожалуй, ни к чему. Буду косить под дурачка».
— Не понимаю я, — пожаловался он, — чего вы от меня хотите-то?
— Говорит, что не знает, — перевел толстяк в цветной рубахе.
— Царицкий, скажите ему, чтобы не вздумал отпираться и лгать. За каждый неправильный ответ он будет получать удар железным ломиком — по ногам и рукам.
Усилием воли Гумилев заставил себя никак не отреагировать на эти слова, хотя внутри у него все сжалось от страха. Только когда толстяк закончил переводить, он позволил себе дернуться. Офицер удовлетворенно кивнул.
— Скажите ему, что это не все. Если я не получу ответа на интересующие меня вопросы, ему придется познакомиться вот с этим.
Тонкий стек офицера похлопал по черному кожуху стоявшей в углу динамо-машины.
— Электроды присоединяются к различным чувствительным частям тела, затем на них подается ток. Обычно люди, к которым применяют эту машину, выдерживают не больше пяти минут.
Толстый Царицкий перевел все в точности. Потом со змеиной улыбкой добавил:
— А электродики-то мы обычно в одно только место и лепим. Пять минут — и готова яичница! Ну, будешь говорить?
— Я себе не враг, — прохрипел Гумилев.
— Тогда начнем, — бесстрастно сказал офицер. — Дано: мы знаем, что в деревню вас привели люди, связанные с партизанами. Вопрос — вы тоже партизаны?
— Нет, — Лев замотал головой. — Я не партизан. Я боец Русской Освободительной армии…
— Савелий, — недовольно проговорил офицер. Круглолицый полицай выступил из тьмы и ударил Гумилева ломиком по пальцам. Ударил несильно, даже не замахиваясь — но боль была такая, что у Льва из глаз брызнули слезы.
— Поясняю, — сказал офицер. — Ты должен отвечать только на заданные вопросы. Я пока не спрашивал, кто ты такой. Отвечай коротко и правдиво, ясно?
— Ясно, — выдохнул Лев.
— Второй, который был с тобой — он партизан?
— Нет! — ему показалось, что Савелий опять занес ломик. — Да нет же!
— Спокойно. Как вы оказались среди партизан?
— Мы заблудились. В лесу нас схватили какие-то люди. Мы не знали, что это партизаны.
Офицер поморщился.
— Савелий!
На этот раз удар был сильнее. Перед глазами Льва завертелись черные круги.
— Я хочу слышать правду. Ложь означает немедленное наказание. Klar?
«Сволочь, — подумал Гумилев бессильно. — Проклятая фашистская сволочь!»
Еще минуту назад он был готов изложить офицеру свою легенду, признаться в дезертирстве из рядов РОНА и даже выразить желание сотрудничать с немецкой администрацией. Все это было предусмотрено планом Жерома. Но сейчас тактика допроса стала окончательно ясна ему: офицер хотел, чтобы Гумилев выдал местонахождение и связников партизан. И только после этого, вынудив пленника к предательству, собирался перейти к выяснению прочих вопросов.
— Вот что, — сказал он, чувствуя, как немеют губы, — иди-ка ты к такой-то матери, фриц вонючий. Ничего я тебе больше не скажу.
— Это было предсказуемо, — у немца дернулся уголок рта. — Савелий, подключай динамо-машину.
«Ну, вот и все, — подумал Гумилев. Страх куда-то исчез. Он вообще больше ничего не чувствовал, одну только ненависть к этой черной швали. — Жаль, только двоих подстрелить успел».
Савелий подтянул к шведской стенке два провода с электродами. Лев рванулся, но руки и ноги были прикручены на совесть.
— Не дергайся, голуба, — Царицкий расплылся в широкой улыбке. — Бесполезно. Знал бы ты, как я люблю смотреть на это дело! Веришь, аж слюнки текут!
— Молчать! — брезгливо оборвал его офицер. — Савелий, минимальный ток.
«Не буду кричать, — подумал Гумилев. — Ни за что не буду!»
Когда Савелий в третий раз крутанул ручку динамо-машины, он закричал.
— Я повторяю свой вопрос, — сказал немец, — как вы оказались среди партизан?
«Надо потерять сознание, — сказал себе Лев. — Тогда они ничего от меня не добьются».
Этой наукой он тоже овладел в Крестах. Чтобы не стать падлой и стукачом, приходилось доводить следователей до бешенства — тогда удар ножки от табурета гарантировано отправлял упрямца в беспамятство.
Но сейчас сознание, как нарочно, не спешило его покидать. Ему было очень больно, однако боль, как это ни ужасно, была терпимой. Офицер и его подручные превосходно владели своим ремеслом; по сравнению с ними следователи из питерского Большого дома казались неумелыми школьниками.
— Я буду спрашивать, пока ты не ответишь, — терпеливо проговорил немец. — А ответишь ты все равно. Савелий, пять оборотов.
Льву показалось, что глаза его вылезают из орбит — боль распирала черепную коробку, как поднявшееся дрожжевое тесто. Взгляд его случайно упал на Царицкого — толстый переводчик тяжело дышал, облизывая языком пухлые красные губы. Гумилева затошнило.
— Я знаю, что в лесу есть партизанские отряды, — немец подошел к нему и ткнул стеком под подбородок. — Мне нужно знать, зачем партизаны понадобились вам. Для этого я задаю наводящие вопросы. Как вы нашли партизан?
— Нашли, — просипел Гумилев, — шли-шли и нашли…
— Он издевается, господин оберлейтенант, — притворно огорчился Царицкий.
— Семь оборотов!
«Консорция, — повторял про себя Лев, — консорция палачей… Извращенцы, садисты, маньяки — все, кто в нормальных условиях прятался бы от правосудия и совершал преступления втихомолку — теперь, при фашистской власти, могут смело воплощать свои мечты и фантазии в жизнь… и никакого наказания им за это не будет, напротив…»
Новая вспышка боли оборвала мысль. Подвал качнулся и поплыл куда-то в сторону, но тут же вернулся на место.
— И еще раз: откуда вы узнали, где находятся партизаны? Вам кто-то сказал? Кто?
Гумилев проглотил вязкую слюну.
— Дед Пихто.
Офицер выслушал объяснение Царицкого и первый раз за все время допроса улыбнулся.
— Ты, вероятно, думаешь, что можешь играть в героя долго. Однако это не так. — Он посмотрел на часы. — С момента начала допроса прошло три минуты. Уверен, что тебе они показались вечностью. Через пять минут ты будешь выть и умолять меня выключить ток. Через десять — расскажешь все, что знаешь, и все, чего не знаешь, тоже. За это время ты пройдешь через все муки ада. Скажи — ты все еще хочешь играть в героя?
Лев поднял голову и посмотрел в холодные голубые глаза оберлейтенанта.
—
— Царицкий! — прикрикнул немец. Переводчик виновато развел руками.
— Не понимаю, господин оберлейтенант.
Лев скривил губы в усмешке.
Оберлейтенант задумался. Походил по подвалу, похлопывая стеком по голенищу сапога.
— Ты хорошо образован, — сказал он, наконец. — Скорее всего, понимаешь немецкий — я видел, у тебя несколько раз дергался глаз, когда я говорил. Ты не примитивный дикарь, как большинство партизан. Почему ты не хочешь сотрудничать? Ты же видишь, что выхода у тебя нет. Я могу запытать тебя здесь до смерти, а могу приказать — и тебя развяжут, дадут еды и сигарет. Будешь помогать — тебя отправят в хороший лагерь. Не будешь — останешься инвалидом, обрубком человека. Савелий не слишком старательный полицейский, но у него есть одна забавная привычка — он любит отпиливать пилой руки и ноги тем, кто не хочет с нами сотрудничать.
Гумилев молчал. Любой ответ означал бы, что он соглашается играть по правилам этого уверенного в себе немецкого офицера. Лучше уж напрячь последние силы и попробовать умереть достойно.
— Савелий, — вздохнул оберлейтенант, — десять оборотов!
Но полицай не успел выполнить приказ. На лестнице раздался какой-то шум, и в подвал скатился совсем молодой лопоухий солдатик в форме рядового Ваффен-СС.
— Господин оберлейтенант, — испуганно доложил он, — там вас господин штурмбаннфюрер требует…
— Какой еще штурмбаннфюрер? — нахмурился офицер. Солдатик высоко поднял брови, отчего его юношеская физиономия стала совсем несчастной.
— Не могу знать. Вас требует.
— Черт знает что, — оберлейтенант в сердцах стукнул кулаком в открытую ладонь. — Ладно, я сейчас вернусь. Савелий — без меня никакой самодеятельности, ясно? Царицкий, к вам это тоже относится!
Офицер отсутствовал минут десять. За это время Царицкий несколько раз прошелся рядом с Гумилевым, урча от нетерпения, как большой жирный кот. От него пахло потом и кислой капустой. Савелий равнодушно сидел на табурете, теребя ручку динамо-машины. Видно было, что ему очень хочется ее повернуть, но он не решался нарушить приказ хозяина.
Лев никак не мог понять, радоваться ему этой нежданной отсрочке или проклинать судьбу, продлевающую его мучения с изобретательностью китайского заплечных дел мастера. Он был почти уверен, что после десяти оборотов просто сойдет с ума. Если бы это произошло сразу, возможно, ему не было бы так страшно. Но прервав пытку, оберлейтенант дал ему время представить, каково это — стать сумасшедшим. И теперь Гумилев уже не мог думать ни о чем другом. Некстати вспомнился Бунька, дурачок, живший по соседству с домом бабушки в Бежецке. Он был добрый, Бунька, но очень неопрятный, все время ходил в перепачканной одежде, пускал слюни, еда выпадала у него из большого рта… Мальчишки кидали в него камнями и пугали, замахиваясь палкой, а он приседал и закрывал голову руками, хотя был гораздо больше и сильнее своих обидчиков. Неужели он станет таким, как Бунька? Потеряет рассудок, достоинство, сознание того, что он человек? Все это останется здесь, в грязном подвале. Существо, которое было Львом Гумилевым, может быть, будет еще жить и дышать воздухом, но человека Льва Гумилева больше не будет. А с ним исчезнет и весь мир — с его историей, невыразимой красотой и тайной.
Страх окончательно обессилил его, и когда в подвал спустился незнакомый ему офицер — широкоплечий, статный, в новенькой форме штурмбаннфюрера гестапо — он едва сумел поднять голову. Штурмбаннфюрер брезгливо оглядел голого, опутанного проводами Гумилева и приказал коротко:
— Снять!
— Господин Кальман, дайте, по крайней мере, расписку! — следовавший за гестаповцем оберлейтенант выглядел до крайности раздраженным. Лицо у него было красным, как будто он только что пришел с мороза — видимо, разговор со штурмбаннфюрером вышел непростым. — Мне не хотелось бы, чтобы все лавры по поимке опасного диверсанта опять достались гестапо!
— Какой вы, однако, формалист, оберлейтенант, — хохотнул гость, продемонстрировав отличные крепкие зубы. — Ладно, будет вам расписка. Вы двое — оденьте пленного и приведите его в порядок!
Гумилева отвязали от стенки. Затекшие ноги и руки ничего не чувствовали, ему казалось, что он видит тягостный и очень правдоподобный кошмарный сон. «Может быть, я уже сошел с ума?» — подумал он.
— Итак, расписка, — штурмбаннфюрер открыл черную папку и вынул оттуда какой-то бланк. — Я, криминальдиректор полиции Фридрих Кальман, забираю под свою ответственность предполагаемого советского диверсанта и партизана… как, вы говорите, его зовут?
— Он не назвал себя, — поколебавшись, ответил оберлейтенант.
— Чем же вы тут занимались, черт возьми? Ладно… предполагаемого диверсанта… не назвавшего своего имени… для дальнейшей оперативной разработки в штаб-квартире гестапо в Виннице. Примечание: честь поимки неустановленного диверсанта принадлежит оберлейтенанту Мольтке. Вы, оберлейтенант, случайно не родственник знаменитого стратега? Жаль, жаль. Ну, что, в таком виде устроит?
Мольтке с кислым выражением лица пробежал глазами расписку.
— Прошу вас поставить дату, — сказал он, — и точное время. Да, благодарю. Забирайте его, штурмбаннфюрер.
— Отведите его в мою машину, — небрежно распорядился гестаповец. На Гумилева он даже не взглянул.
— Вы приехали один? — спросил оберлейтенант. — Очень опрометчиво. Партизаны с каждым днем ведут себя все более нагло…
— А это уже ваша недоработка, nicht wahr? — усмехнулся Кальман. — Ничего, я не боюсь этой швали.
— Я могу дать вам в сопровождение полицейских, — сказал Мольтке. — Тем более, что один из них давно просится в город в увольнительную.
— Одного будет вполне достаточно, — махнул рукой Кальман. — Он водит машину?
— Конечно.
— Отлично. В таком случае, мы можем отправляться немедленно — я немного подремлю по дороге.
В машине штурмбаннфюрера почему-то пахло порохом. Савелий втолкнул связанного по рукам и ногам Гумилева на заднее сиденье, подозрительно покрутил носом.
— Смирно лежи, понял? Думаешь, повезло тебе? Не надейся! В гестапо с тобой такое сделают, что наш подвал тебе раем покажется!
— Хватит болтать, — с ужасным акцентом сказал по-русски Кальман. — Садись за руль и поехали.
Он уселся на сиденье рядом с водителем и раскрыл свою папку. Зашуршал бумагами. Неразборчиво пробормотал какое-то ругательство.
— Вы не беспокойтесь, господин штурмбаннфюрер, — говорил между тем Савелий. — Дороги тут мне хорошо известные, партизаны по ним не ходят, боятся. Патрули наши, опять же… А что господин оберлейтенант меня с вами послал, так это он такое уважение к вашей персоне проявляет…
— Заткнись, свинья, — оборвал его Кальман. Савелий затих мгновенно, как будто выключили радио. В зеркале заднего вида отражалось его испуганное и злое лицо.
Прошло минут двадцать, а может, полчаса, и Гумилев неожиданно начал дремать. Напряжение, державшее его стальной хваткой последние сутки, потихоньку отпускало — не потому, что впереди заблестел слабый огонек надежды, а потому, что невозможно находиться в напряжении вечно.
Он проснулся от толчка — машина резко остановилась. За окном серели тусклые утренние сумерки.
— Выйди, посмотри, что случилось, — велел Савелию Кальман.
Тот открыл дверцу и принялся медленно вылезать из машины. Штунмбаннфюрер вытащил из кобуры небольшой плоский пистолет и трижды выстрелил в полицая.
Гумилев увидел руку Савелия — толстую красную руку, корявые пальцы с обгрызенными ногтями, цепляющиеся за край дверцы. На стекле машины расплывалось кровавое пятно.
Потом пальцы один за другим разжались и послышался глухой стук упавшего тяжелого тела. Штурмбаннфюрер Фридрих Кальман повернул к Гумилеву круглое улыбающееся лицо.
— Ну, привет, земляк! — сказал он по-русски без всякого акцента. — Будем знакомы — Кошкин моя фамилия.
Как он и предполагал, действие амидона закончилось раньше, чем Мария разобралась со своими картами. К этому времени Гегель успел перекусить, сполоснуться у бившего на заднем дворе крепости источника и выскоблить себе щеки золингеновской бритвой. Боль вернулась внезапно — в тот момент, когда он подносил лезвие к подбородку. Оберштурмбаннфюрер застонал и едва не выронил бритву.
Пришлось снова натягивать осточертевший, пропахший потом корсет. Немедленно начала чесаться спина. Но главное — каждое движение вновь давалось с большим трудом. Чтобы не застонать, Гегелю приходилось до крови кусать себе губы.
«Нет, так не пойдет, — подумал он, доставая вторую дозу амидона. — Укола хватает часов на десять — а там что-нибудь придумаем».
Он обратил внимание, что на этот раз анестезия подействовала почти сразу — видимо, начиналось привыкание. По телу растеклась теплая истома.
Эрвин прилег у стены, подложив под голову китель. Высоко над ним медленно кружилось ярко-голубое небо. Тонкий запах цветов по-прежнему щекотал его ноздри.
«Это рай, — подумал оберштурмбаннфюрер. — Не зря я проделал такой путь. Останусь здесь навсегда, заведу ферму и буду жить в полной гармонии с окружающим миром до глубокой старости».
Он вспомнил гауптманна Грота и его мечту о собственной гостинице для альпинистов. Да, это, пожалуй, неплохая мысль. Будем ходить друг к другу в гости, усмехнулся про себя Гегель. Скорее бы закончилась эта война…
Глаза его закрылись сами собой. Во сне он летал над горами на огромных разноцветных крыльях и громоподобно хохотал. Где-то далеко внизу капитан Хайнц Грот пытался воткнуть в камень на вершине Эльбруса боевой штандарт Третьего Рейха — только вместо свастики на этом штандарте было почему-то лицо Марии фон Белов.
Кто-то тряс его за плечо. Красно-черное знамя приблизилось и разлетелось на мелкие кусочки. Гегель открыл глаза и увидел склонившуюся над ним Марию.
— У меня все готово, Эрвин! Вы не поверите — Хранилище куда ближе, чем я предполагала!
Гегель провел по лицу ладонью, стряхивая остатки сна.
— Ближе?
— Да. Я была уверена, что на карте изображен северный берег озера Рица, но это не так. Проклятый Диксон был мастером запутывать следы. Если бы ваш фрагмент попал ко мне в руки пять лет назад, я собрала бы для фюрера десятки предметов!
Ее зеленые глаза возбужденно блестели. Гегель заметил, что расшифровка карты не помешала ей подвести ресницы и подкрасить губы.
— Оказывается, карту надо было перевернуть! То, что я принимала за север, на самом деле юг, и наоборот. Вся наша работа в тридцать шестом году была напрасной тратой сил. Мы искали башню к северу-западу от Рицы, а надо было искать здесь, на юго-востоке!
— Я ничего не понимаю, — покачал головой Гегель. — Какую башню?
— Вход в Хранилище находится в башне. Или рядом с башней. Короче говоря, мы почти у цели. Путь займет не больше двух часов. Вы еще не передумали, Эрвин?
Места, по которым они шли, напоминали декорации для фильма о героях древности. Тропа вилась по дну расщелины, чьи отвесные стены уходили вверх на километровую высоту. В одном месте прямо из скалы били небольшие водопады — здесь тропа превращалась в топкое болотце. Гегелю показалось, что из жидкой грязи может в любой момент высунуться голова какой-нибудь лернейской гидры. Чуть дальше гигантский блок известняка размером с Рейхстаг наполовину провалился в подземные пустоты, словно вбитый в землю ударом молота Тора. В ущелье гулко отдавался стук срывающихся со склонов камней. Первое время Гегель хватался за автомат при каждом таком ударе, но потом привык и перестал вертеть головой.
Маленький отряд возглавляла Мария фон Белов, постоянно сверявшаяся с новой картой. За ней топал бритый громила Фрицци, в руках которого автомат казался игрушкой. Третьим шел Гегель. Раттенхубер, к большому удивлению Гегеля, решил остаться в крепости.
— Вы не идете с нами, оберфюрер? — спросил его Эрвин.
На жестком лице телохранителя не отразилось никаких эмоций.
— У меня приказ — обеспечить безопасность фрау фон Белов. Я не считаю, что в данный момент фрау фон Белов что-то угрожает. К тому же рядом с ней будете вы с шарфюрером.
Судя по тону, которым были сказаны эти слова, Раттенхубер уже успел протрезветь. К Марии он, однако, так и не подошел, и вообще старался держаться от нее на расстоянии. Фон Белов, в свою очередь, не обращала на него никакого внимания. Контрразведчик дал себе зарок обязательно выяснить, что за черная кошка пробежала между ними.
Мало-помалу окружавший их каменный хаос начал действовать Гегелю на нервы. Дорога, по которой он добирался до древней крепости, по сравнению с этим мертвым ущельем казалась живописным и уютным уголком. Эрвин вспомнил свои утренние грезы о жизни в горном раю и горько посмеялся над ними. Расщелина, по которой они двигались, напоминала в лучшем случае чистилище — и явно ту его часть, что располагалась неподалеку от адских врат.
Мария фон Белов остановилась и помахала ему рукой. Шарфюрер угрюмо посторонился, давая Гегелю дорогу — тропа в этом месте была узкой.
— Сейчас мы вот здесь, — Мария ткнула в карту накрашенным ноготком. — От цели нас отделяет меньше километра.
— Ну так давайте же их преодолеем, — усмехнулся Гегель.
— Вы, кажется, просили о награде, Эрвин? — слегка прищурилась фон Белов. — Вы ее заслужили. В Хранилище мы войдем вместе — только вы и я.
Прежде, чем контрразведчик успел как-то отреагировать, Мария повернулась к шарфюреру.
— Фрицци, ты останешься здесь, внизу. Дальше пойдем только мы с господином Гегелем. Будешь охранять тропу на случай внезапного появления русских. Тебе все ясно?
— Так точно, — рубленое лицо шарфюрера было бесстрастно. — Когда мне ждать вашего возвращения?
Фон Белов бросила взгляд на часы.
— Не раньше половины седьмого. Если нас не будет до восьми, поднимайся наверх.
— Наверх? — переспросил Гегель. Никакого намека на тропу, по которой можно было бы подняться к нависавшим над расщелиной уступам, он не видел.
— Если карта верна — а пока у меня не было оснований сомневаться в ее точности — через сто метров мы увидим водопад. За ним есть грот, из которого можно подняться на площадку, поэтически названную полковником Диксоном «гнездом орла». Не будем терять времени, скоро начнет темнеть.
Водопад обнаружился за поворотом ущелья — прозрачная струя воды падала с двадцатиметровой высоты, в брызги разбиваясь о гранитные глыбы, похожие на застывшие волны каменного моря. Ни озера, ни ручейка водопад не образовывал — вода бесследно уходила куда-то в щели между камнями.
— Судя по карте, под нами протекает подземная река, — пояснила Мария. — Нам нужно пройти сквозь водопад. Я была бы очень благодарна вам, Эрвин, если бы вы подали мне руку…
Гегель без колебаний шагнул под секущие ледяные струи. За прозрачной стеной обнаружился узкий лаз, наполовину загроможденный каменными осколками. Эрвин обернулся и протянул руку Марии. Ее тонкие пальцы обхватили его запястье. Изящный прыжок — и вот уже она стоит рядом с ним, вымокшая с головы до ног, с блестящими зелеными глазами, тяжело дышащая от возбуждения.
Гегель положил свои руки ей на бедра и привлек Марию к себе. Почувствовал, как она напряглась в его объятиях. Наклонился и жестким, солдатским поцелуем впился ей в губы.
Она ответила. Ответила так, что у него потемнело в глазах. В ее поцелуе была страсть, и жестокость, и стремление поступать наперекор. Она укусила его до крови, а потом слизнула эту кровь своим языком.
— Мария… — выдохнул он, когда первая вечность все-таки закончилась.
Она, напряженно улыбаясь, приложила свой палец к его окровавленным губам. Гегель вспомнил, что она уже касалась его так — в ставке «Вервольф», перед тем, как фюрер поручил ему это задание. Уже тогда в этом жесте можно было угадать обещание — вот только он был слишком слеп, чтобы его разглядеть.
— Не надо слов!
Гегель не стал спорить. Второй поцелуй был похож на первый — и еще больше напоминал схватку. Каждый хотел быть сильнее. Никто не готов был уступить. В какой-то момент Мария захотела вцепиться ногтями ему в спину, но Гегель перехватил ее руки и с силой отвел их вниз. «Не хватало еще, чтобы она поломала ногти о мой корсет», — пронеслось у него в голове.
Фон Белов, впрочем, восприняла его жест как попытку навязать ей свою волю. С усмешкой, не предвещающей ничего хорошего, она отвела руку назад и влепила ему пощечину. У Эрвина загудело в ушах, он почувствовал, как ярость застилает ему глаза.
Зарычав, он разорвал на ней рубашку. Небольшая крепкая грудь Марии тут же заблестела от брызг водопада. Гегель обхватил женщину за талию, поднял (ребра заныли даже сквозь амидоновую блокаду) и посадил на выпиравший из стены камень. Прильнул губами к тугому коричневому соску.
Укусил.
Мария закричала. Ударила его коленом в живот, но он успел вовремя напрячь мышцы пресса и почти не почувствовал боли.
Притиснул ее к скале. Левой рукой сдавливал грудь, правой рванул вниз юбку. Треск разрываемой ткани необычайно возбудил Гегеля. Фон Белов, наконец, перестала вырываться, откинулась назад, застонала глубоким, чувственным голосом. Каждая женщина в глубине души хочет, чтобы ее изнасиловали, вспомнил Эрвин чьи-то слова. Кто же так говорил? Возможно, даже сам фюрер…
Он быстро расстегнул брюки. Властным движением привлек к себе Марию и, преодолевая слабеющее сопротивление, вошел в нее — резко, сильно, как входит победитель в город, не выдержавший осады.
Ему еще ни разу не доводилось заниматься любовью в столь неподходящих условиях. Спину Гегеля полосовали струи воды, ребра под корсетом отзывались тупой болью при каждом движении. К тому же ему приходилось поддерживать Марию за бедра — она изо всех сил вжималась в мокрый камень, но постоянно соскальзывала вниз. Он видел ее широко распахнутые глаза, ее белые, сахарные зубы — она что-то кричала ему в лицо, но Гегель не слышал. Он чувствовал ее запах, запах горьких трав и нежных эдельвейсов, запах ледников и каменных осыпей, запах ветра и крови. Этот запах закружил ему голову, поймал его в ловушку и не выпускал. Эрвин спрятал лицо в ложбинке между ее грудей — здесь запах был самым сильным. Мария обхватила его голову руками и прижала к себе так крепко, что у него перехватило дыхание.
— Мой Ясон, — задыхаясь, выкрикнула она, — о, мой Ясон!
— Заткнись! — глухо прорычал Гегель.
В следующий миг ему показалось, что он взорвался, превратился в бомбу, разрывающуюся на миллион осколков, в мириады звезд Млечного Пути, разлетающихся от эпицентра чудовищной космической катастрофы, в слепящую вспышку белого света. Ноги Марии сжали его бедра с такой силой, что Гегель пошатнулся и едва не упал.
— Да! Да, мой герой! Да!
Подгоняемый скорее честолюбием, чем желанием, он нашел в себе силы продолжить схватку. Теперь это было куда труднее, но стоны женщины подстегивали его, распаляли воображение. Она в его руках, мягкая, податливая, как воск. Ее воля подавлена, ее противодействие сломлено. Еще немного — и она забьется в его руках, как беспомощная птица, пойманная в силки. В этот момент окончательной капитуляции Гегель страстно хотел заглянуть в ее глаза.
Но Мария фон Белов не дала ему в полной мере насладиться триумфом. Она вдруг откинула голову, едва не разбив ее о скалу. Выгнула спину, как цирковая гимнастка. Все ее тело пронзила длинная, тягучая судорога. Гегель вздрогнул, почувствовав нечто, напоминающее электрический разряд.
— Богиня, — непонятно крикнула Мария, царапая ногтями камень, — богиня, это тебе! Тебе!
Она с силой оттолкнула от себя задыхающегося оберштурмбаннфюрера. Соскользнула по скальной стене и опустилась на корточки, спрятав лицо в ладони. Тело ее била крупная дрожь.
— Не подходите ко мне, — проговорила она хрипло. — Заклинаю вас, Эрвин — не подходите!
Гегель пожал плечами и принялся одеваться.
Некоторое время они не разговаривали. Оберштурмбаннфюрер вскарабкался на завал и протянул Марии руку, чтобы помочь подняться, но она проигнорировала этот жест примирения. Подобрала свой рюкзак и закинула его за плечи. Юбку, порванную по шву, она заколола английской булавкой, рубашку завязала на груди узлом.
Лаз был узким, и протиснуться в него можно было только поодиночке. Когда Гегель хотел полезть в расщелину первым, Мария нарушила молчание.
— Вы пойдете за мной.
— Как скажете, штурмбаннфюрер. Надеюсь, вы не держите на меня зла?
— Не говорите глупостей, — сухо ответила фон Белов. — В каждом из нас прячется зверь. Иногда его полезно выпускать на свободу.
Гегелю показалось, что она начисто потеряла к нему интерес. Это задело его больше, чем он ожидал.
— Не будем терять времени, — к Марии вернулось ее обычное самообладание. — Нам еще предстоит долгий путь.
Расщелина, по которой они пробирались, напоминала Гегелю каминную трубу. Она довольно круто уходила вверх, подниматься приходилось, упираясь руками в холодный гранит. Камни то и дело выскальзывали из-под ног, с грохотом ударяясь о выступы стен, и звонко цокали о площадку у водопада. Гегель старался держаться поближе к Марии фон Белов, чтобы вылетевший камень случайно не угодил ему в лоб. Белые ноги женщины мелькали у него прямо перед глазами, заставляя снова и снова переживать тот восторг, который он испытал совсем недавно.
«Надо будет повторить этот опыт до возвращения в ставку, — подумал он. — Может быть, без таких эксцессов, цивилизованнее… но повторить стоит обязательно!»
Лаз закончился неожиданно. Он выходил в неширокую галерею, спрятанную под нависавшим козырьком скалы. С одной стороны — глухая каменная стена, с другой — отвесный обрыв. Водопад отсюда казался совсем тоненькой струйкой.
— Это древняя священная тропа колхов, — сказала Мария. — Она ведет в подземный храм Гекаты.
— Зачем же мы тогда лезли наверх? — удивился Гегель.
— Потому что иначе в святилище не проникнуть. Было бы слишком просто и недостойно богини. К глубинам надо подниматься, к высотам — спускаться.
— Увлекаетесь эзотерикой? — спросил оберштурмбаннфюрер. Фон Белов не ответила.
Галерея привела их к полукруглой площадке, нависшей над ущельем. Видимо, это и было «гнездо орла». Отсюда открывался прекрасный вид на ледяные вершины Большого хребта — их снежные шапки алели в лучах закатного солнца. На севере лежало невероятной красоты озеро, похожее на овальной формы сапфир, заключенный в оправу из черненого серебра.
— Я искала Хранилище там, — фон Белов махнула рукой в сторону озера, — а оно находилось совсем в другом месте…
— Как же мы спустимся? — спросил Гегель, озираясь.
— Полетим.
Мария подошла к краю площадки и без колебаний шагнула в пропасть прежде, чем Гегель успел остановить ее.
— Ну, что вы застыли, Эрвин? Идите за мной.
Преодолевая головокружение, контрразведчик подошел к тому месту, где только что стояла Мария, и заглянул вниз. Фон Белов смеялась, присев на корточки на узком карнизе, расположенном на метр ниже площадки.
— Спускайтесь, Эрвин. Это совсем не так страшно, как кажется.
Гегель не смог заставить себя спрыгнуть на карниз так же легко, как это сделала Мария — воспоминания о падении в бездну прошлой ночью были слишком свежи. Пришлось лезть вниз, держась обеими руками за край площадки.
— Здесь могли пройти только посвященные, — с гордостью проговорила фон Белов. — А последним человеком, который прошел этим путем, думаю, был полковник Диксон.
— Получается, он нашел Хранилище?
— Он дошел до него, но не сумел открыть. Эрвин, если бы артефакты были просто хорошо спрятаны, это было бы полбеды. Беда в том, что они как бы заперты в сейф. И извлечь их оттуда может не каждый.
— А вы можете? — усмехнулся Гегель.
— Надеюсь, что могу. С вашей помощью, Эрвин.
Она прильнула к скале и осторожно принялась спускаться по узкой, едва различимой на фоне гранитной стены, тропе.
Когда-то это, наверное, был роскошный подземный храм. Двухуровневая карстовая пещера, найденная древними людьми и превращенная в святилище. Колонны сталагмитов были отполированы прикосновениями тысяч рук. Вырезанные в граните ступени стерты подошвами бесчисленных сандалий. Статуя божества в глубокой нише до блеска отшлифована губами паломников.
Тогда все пространство пещеры заливал свет сотен факелов, укрепленных вдоль стен. А в двух огромных яшмовых чашах перед резным алтарем горела тягучая, черная нефть. Потом что-то произошло. Катастрофа, землетрясение, всемирный потоп — кто знает? Горы дрогнули, сдвинулись и разошлись снова, сбрасывая с себя легкую паутинку человеческих построек. Высокие врата, ведущие в подземный храм, рухнули под напором тысяч тонн камня. Погасли факелы и яшмовые чаши. В пещере воцарилась непроглядная тьма.
Спустя много веков сюда вновь пришли люди. Какой-то отчаянный странник, искатель приключений или просто заблудившийся пастух пробрался по заваленному камнями лазу, прошел по карнизу над ущельем и спустился в глубокое подземелье. Возможно, у него было с собой огниво, и в слабых отблесках горящей тряпицы ему открылась картина разрушенного, но все еще величественного святилища.
С тех пор это место стало убежищем избранных. Они приходили сюда, чтобы принести жертвы древним жестоким богам. На поверхности давно поклонялись другим, светлым и сильным, но боги глубин по-прежнему властвовали здесь, у корней гор.
Так тянулись столетия, пока не умер последний жрец подземного храма, и сама память о древних богах не стерлась из умов людей. Тогда пещеру вновь окутало безмолвие.
Стоя под теряющимся во тьме куполом этого огромного подземного пузыря, Эрвин Гегель почувствовал страх. Место, в которое их с Марией привела карта полковника Диксона, было опасным. Опасность сочилась здесь изо всех щелей. Она звучала в каждой капле, падающей с потолка карстового зала. Она угадывалась в воздухе — прохладном и затхлом. Ее было слишком много.
— Где же ваше Хранилище? — спросил Гегель шепотом.
Мария, не отвечая, сняла с плеча рюкзак. Развязала тесемки и вытащила оттуда какой-то темный округлый предмет. В нос Гегелю ударил сладковатый запах тления.
— Пришло твое время, Абдул, — произнесла фон Белов по-русски.
Контрразведчик посветил на предмет фонарем. Это была мертвая голова, до подбородка залитая смолой. Лицо искажено страшной гримасой, один глаз закрыт повязкой.
Фон Белов забормотала что-то по-гречески. Этот язык Гегель когда-то учил в гимназии, но с тех пор, разумеется, все забыл. Время от времени он выхватывал из абракадабры фон Белов отдельные знакомые слова — «гема», «крипта» — но о чем идет речь, не понимал.
Внезапно ему показалось, что уцелевший глаз головы смотрит прямо на него.
Это, конечно, была иллюзия — Гегель хорошо видел, что глаз был мертвым, затянутым какой-то мутной белесой пленкой. Но ощущение, что мертвец внимательно его рассматривает, было таким сильным, что он даже вздрогнул.
Мария фон Белов тем временем извлекла из кармана кителя серебряный портсигар. Отщелкнула крышку — внутри лежало что-то темное, похожее на свалявшуюся шерсть.
— И тебя я зову на службу, храбрый Казбек, — проговорила она, поднося к темному комку огонек своей зажигалки.
Шерсть вспыхнула ярким пламенем и быстро погасла. Мария перевернула портсигар и высыпала пепел прямо на мертвую голову.
Гегель почувствовал какое-то движение за спиной. Быстро обернулся, положив руку на кобуру.
В глубине пещеры мелькнула тень огромной собаки.
Контрразведчик поднял фонарь — луч «сименса» пронзил темноту, уперся в поблескивающую вкраплениями слюды стену. Никого. Но он мог поклясться, что только что видел пса — большого, лохматого!
— Казбек! — позвала Мария. — Именем богини Луны призываю тебя — укажи мне путь к Хранилищу священных предметов!
— Что это? — дрогнувшим голосом спросил Гегель. Ему вновь показалось, что он видит какое-то движение во мраке — на этот раз совсем рядом.
— Проводник, — ответила фон Белов. — Стойте спокойно, он вас не тронет. Только не светите на него фонарем.
Собака соткалась из тьмы в двух шагах от Гегеля. Она двигалась абсолютно беззвучно, как умеют ходить только представители семейства кошачьих, втягивающие когти в подушечки лап.
— Идемте за ним, — прошептала Мария. Она подобрала мертвую голову и, небрежно держа ее за волосы, поспешила за псом. Голова время от времени стукалась о ее ногу.
Они пересекли большую пещеру и углубились в лабиринт узких коридоров, пронизывавших тело горы. Здесь было очень холодно, луч фонаря выхватывал из темноты какие-то белесые потеки на влажных каменных стенах. Коридоры раздваивались, пересекались, уводили то вбок, то вниз. Если бы не собака, все так же бесшумно скользившая впереди, они бы уже давно заблудились.
Потом перед ними распахнулось большое, словно заполненное вязкой чернотой пространство. Фонарь здесь почти не рассеивал тьму. Воздух заполнило шуршание сотен кожистых крыльев — они потревожили колонию летучих мышей.
— Осторожно, — обернувшись к Гегелю, одними губами произнесла Мария. — Впереди — пропасть.
Ему потребовалось несколько минут, чтобы понять, где они находятся. Призрачная собака привела их на узкий каменный мост, по бокам которого зияли бездонные провалы. За мостом громоздилась построенная из циклопических глыб черного камня башня. Ее очертания скрадывались темнотой, но Гегелю она показалась невероятно древней. Кому пришло в голову возводить башню в глубине подземелья? Быть может, построенная когда-то на поверхности, она медленно врастала в землю или провалилась в подземные пустоты в результате того же катаклизма, что разрушил храм Лунной Богини?
Собака — теперь Эрвин различал ее отчетливо — отошла в сторону и легла на камни, вытянув мощные лапы.
— Дальше мы пойдем сами, — внезапно охрипшим голосом сказала Мария. — Идите за мной, Эрвин, не отставайте.
Гегель, уже переставший удивляться чудесам сегодняшнего дня, ступил на мост.
Мост оказался не таким уж узким — точнее, он выглядел таким на фоне огромной башни. В действительности же расстояние от одного края до другого составляло метра два — вполне достаточно, чтобы не опасаться свалиться в бездну. Мария почему-то шла теперь очень осторожно — даже не шла, а кралась, будто ожидая нападения.
Потом он услышал доносившийся из темноты странный звук, похожий на хихиканье. Звук этот терзал нервы хуже ножа, скребущего по стеклу. Он проникал прямо в мозг и ввинчивался в него, как шуруп. Хотелось заткнуть уши и скорее бежать от источника этого мерзкого хихиканья.
Оберштурмбаннфюрер увидел, как тьма перед Марией сгустилась, приняв очертания гротескно человекоподобной фигуры — низкорослой, длиннорукой, с широкими плечами и змеиной шеей. Прежде, чем Гегель успел вытащить из кобуры свой Вальтер, существо прыгнуло на Марию. Оно двигалось с невероятной скоростью, раскачиваясь из стороны в сторону и царапая пальцами своих неестественно вытянутых рук камень. Все его резкие, дерганые движения сопровождались отвратительным хихиканьем, царапающим мозг.
За мгновение до того, как существо вцепилось ей в глотку, Мария швырнула в него мертвую голову.
Существо снова дернулось — на этот раз в сторону летящей к нему головы. Мелькнула оскаленная пасть, полная острых зубов. Когти впились в мертвую плоть, разорвали кожу. Голова одноглазого хрустнула, как куриное яйцо. Не переставая хихикать, чудовище вонзило клыки в треснувший череп. Послышался жуткий сосущий звук.
Грохнул выстрел, громом прокатившийся под сводами древней пещеры. Потом еще один и еще. Существо смело с каменного моста и швырнуло в бездну. Несколько секунд Гегелю казалось, что он слышит долетавшее из глубины хихиканье, потом послышался глухой удар о камни и все стихло.
Мария фон Белов обернулась к Гегелю, засовывая в кобуру парабеллум.
— Эти твари обожают человеческие мозги.
— Я боялся стрелять, чтобы не задеть вас, — сказал Эрвин. — Что это была за обезьяна?
— Страж. Тридцать лет назад он чуть было не прикончил полковника Диксона. Но теперь бояться больше нечего, путь свободен.
Она протянула Гегелю руку.
— Пойдемте, Эрвин.
Мост упирался в лестницу, которая опоясывала башню закрученной наподобие раковины улитки спиралью. Гегель взглянул вниз — основание башни терялось где-то во тьме. Ни дверей, ни окон на башне он не заметил.
— Как же мы войдем внутрь?
— Терпение, терпение. Мы и так шагнули за границу того, что дозволено простым смертным.
По крутым ступеням спиральной лестницы они поднялись на вершину башни. Гегель посветил фонарем вверх — но потолка пещеры так и не увидел.
— Вход должен быть где-то здесь, — проговорила фон Белов, оглядываясь. — Скорее всего, это потайной люк, закрытый каменной плитой. Эрвин, вас не затруднит простучать крышу?
Гегель молча принялся стучать рукояткой своего «Вальтера» по плитам. Звук все время был глухой, как если бы башня была изнутри забита камнями и землей.
— Ничего нет, — сказал он, выпрямляясь. — Похоже, здесь нет никакого люка.
Мария подошла сзади и прижалась к нему всем телом.
— Ошибаетесь, Эрвин. Вход здесь, я это знаю точно.
Он хотел обернуться, но не успел.
Что-то раскаленное ударило его в спину ниже левой лопатки. Гегель открыл рот, чтобы закричать, но из горла вырвался какой-то ужасный хрип. Секунду или две он еще стоял, скованный судорогой чудовищной боли, потом пошатнулся и упал на колени. Пистолет выпал из его онемевшей руки.
Мария фон Белов пнула «Вальтер» носком сапога. Пистолет с металлическим звоном отлетел к краю башни и канул в бездну.
— Для того, чтобы войти в Хранилище, нужно завершить ритуал. Жрица Гекаты должна принести в жертву своего любовника. Простите, Эрвин, ничего личного.
Гегель хрипел, царапая пальцами камень. Не хочу умирать, думал он, не хочу, не хочу…
— Первоначальный план предусматривал соблазнение Раттенхубера, — продолжала Мария. — Но это баварское бревно осталось равнодушно к моим чарам — на его счастье. Я уже собралась пожертвовать верным Фрицци, когда появились вы. Как нельзя более кстати, Эрвин. Как нельзя более кстати.
Гегель видел, как она присела на корточки и вытерла нож, измазанный в его крови, о поросший седым лишайником камень.
— Теперь жертва принесена, и Богиня откроет Хранилище своей жрице. Я должна…
Она не договорила. Каменная плита, на которой лежал, истекая кровью, Эрвин Гегель, дрогнула и провалилась внутрь башни.
— Значит, он сказал «желчный мозгляк Зоммер»? — переспросил Отто.
— Да, так и сказал. Я запомнила, потому что Кох тут же принялся пугать Клейнмихеля тем, что передаст его слова своему шефу.
— Желчный, — повторил Отто задумчиво. — Желчный мозгляк.
— И еще — у Клейнмихеля дядя какой-то большой чин в СС. Кох сказал, что он сейчас истребляет евреев в варшавском гетто.
— Да, да, — рассеянно кивнул Отто. — Я знаю. Некто Йозеф Бюлер, правая рука гауляйтера Польши. Послушай, а ты могла бы раздобыть медицинскую карту этого Зоммера?
— Ты думаешь, она есть в Винницкой больнице?
Отто снял с плиты чайник, насыпал в кружки заварки и залил кипятком.
— Понимаешь, это уже второй раз, когда я слышу фамилию штандартенфюрера Зоммера в связи с какой-то болезнью. Желчный — это же не просто свойство характера. Это также вполне может быть намеком на больную печень.
— Но разве станет штандартенфюрер доверять свое здоровье местным врачам?
— Если он умный человек — станет. Ты же сама говорила, что здесь отличные врачи.
Дайна пожала плечами.
— Хорошо, я посмотрю. А зачем это тебе?
Отто пододвинул к ней вазочку с вишневым вареньем.
— Ешь, отличное варенье. Подарок оккупантам от благодарного населения.
— Не скажешь?
— Ну почему же. Есть у меня одна задумка. Если Зоммер действительно страдает болезнью печени, я могу предложить Коху свою помощь. Ну, обмолвлюсь как-нибудь, что у меня большая практика в лечении холециститов, например. Кох, естественно, передаст это своему шефу, и тот пригласит меня в Вороновицу.
— А ты действительно сможешь ему помочь?
Отто улыбнулся и взял ее руки в свои.
— Вряд ли. Но это наверняка сможешь сделать ты.
Ложечка, которой Дайна нацелилась на варенье, замерла в воздухе.
— Ты хочешь, чтобы я его вылечила?
Отто подпер подбородок кулаком.
— Это было бы замечательно. Конечно, нужно продумать все детали. Тебе же необходим тесный контакт с больным.
— Причем длительный, — уточнила Дайна.
— Можно было бы организовать обследование, — размышлял вслух Отто, — но как сделать, чтобы это происходило в Вороновице? Впрочем, есть и еще один вариант. Я могу дать Зоммеру таблетки — ну, какое-нибудь плацебо, — а тебя оставить с ним в качестве сиделки.
— И я все время буду ходить рядом с ним, держа его за руку?
— Тогда я могу дать ему снотворное. А ты будешь сидеть рядом.
— Думаешь, он ничего не заподозрит?
— Когда проснется и почувствует себя полностью здоровым? Уверен, что нет. Тем более, что я предупрежу его о побочном успокоительном эффекте лекарства.
Дайна взяла в руки горячую кружку. Пить не стала, просто грела ладони.
— Ты понимаешь, что мне не очень приятно будет это делать?
— Понимаю. Тебе и с Кохом флиртовать было не очень приятно. И, тем не менее, ты прекрасно справилась. Кстати, откуда взялся тот верзила, который тебя провожал?
«Он нас видел, — подумала Дайна. — Наверное, стоял на балконе и, заметив меня с Хагеном, спустился вниз. А вот как Хаген пытался меня поцеловать, и как я от него бежала — разглядеть наверняка не успел».
— Он из тех громил, что устроили заварушку в бильярдной. Хотел пристрелить Коха, когда тот пытался за меня вступиться…
— Тебе угрожали? — быстро спросил Отто.
— Да нет, просто позвали с собой играть в американку. А Кох вылез — мол, фройляйн с вами никуда не пойдет — и едва не схлопотал пулю. Клейнмихелю чуть нос не оторвали…
Она вспомнила, как потешно выглядел очкарик-эсэсовец, когда Хаген крутил ему нос, и хихикнула.
— Очень смешно, — медленно проговорил Отто. — Представляешь, что бы было, если бы там действительно началась стрельба?
Дайна осеклась. Отто был прав. Всех, кто находился в этот момент в бильярдной, немедленно задержали бы. Гестапо принялось бы педантично проверять их документы. И какой-нибудь старательный чин вполне мог запросить Рейхскомиссариат Остланд относительно СС-хельферин Дайны Кайните…
— Но все же обошлось, — сказала она, понимая, что это звучит жалко.
— Постарайся держаться подальше от этих молодцов. И вот еще что — ты правильно сделала, что привела его сюда.
«Он волнуется за меня!» — обрадовалась Дайна. Нет, не Дайна — Катя. Дайне было, в общем-то, все равно, переживает ли за нее гаупштурмфюрер Нольде. А вот Кате Серебряковой было совсем небезразлично, как относится к ней товарищ Жером.
— Жером, — тихо проговорила она по-русски, — Жером, миленький…
Он отодвинул кружку с чаем и внимательно посмотрел на нее.
— Отто, Дайна. Меня зовут Отто.
На следующий день она посвятила несколько часов поискам медицинской карты Дитера Зоммера. Довольно быстро Дайне удалось выяснить, что такая карта в больнице действительно есть, но хранится она в несгораемом шкафу в кабинете главного врача. Главврач, милейший Иван Семенович Потебенько, разумеется, не отказал бы ассистентке высокопоставленного берлинского чиновника, которой неожиданно понадобилось взглянуть на карту штандартенфюрера, но непременно бы удивился такой просьбе. Вряд ли он тут же побежал бы рассказывать о странном интересе Дайны в гестапо, но рисковать все же не стоило.
На счастье Дайны, Потебенько каждый день ходил обедать домой — благо, жил он в пяти минутах ходьбы от больницы. А после обеда любил немного поспать — по его мнению, это было исключительно полезно для нервной системы. Зато и засиживался Иван Семенович на работе допоздна, так что упрекнуть его в праздности не мог бы никто.
Замки на всех дверях Винницкой больницы были одинаковые и очень немудреные — с самозахлопывающимися «собачками». На базе «Синица» им успели преподать несколько уроков работы с отмычкой, но Дайна решила пойти по более простому пути. Она, придумав какой-то правдоподобный предлог, зашла в кабинет Ивана Семеновича и, улучив момент, когда он повернулся к ней спиной, запихнула в гнездо запорной планки шарик жеваной бумаги. После этого ей оставалось только дождаться обеда.
Проследив из окна, как Потебенько важно шествует через больничный двор, опираясь на свою трость, Дайна отсчитала еще десять минут для верности и поднялась на третий этаж, где располагался кабинет главврача.
Отжать неплотно вошедшую в паз «собачку» лезвием перочинного ножа оказалось делом пустяшным. Кабинет запирался изнутри, и Дайна, выковыряв из паза бумажный шарик, плотно закрыла за собой дверь. Несгораемый шкаф стоял в углу, около окна — это было плохо, потому что с определенного расстояния возившуюся у сейфа Дайну могли бы заметить со двора.
Она осторожно подошла к окну и выглянула наружу, стараясь держаться за занавеской. Во дворе не было никого, кроме уборщицы бабы Стеши, которая с натугой волокла куда-то тележку с наполненными мусором корзинами.
Дайна повернулась к несгораемому шкафу. Он, похоже, помнил еще царские времена — массивный, надежный, сделанный на века. Замочная скважина была закрыта металлическим лепестком, поворачивающимся на штырьке. Штырек этот выглядел единственной деталью сейфа, которую можно было сломать.
Вот теперь без отмычки было не обойтись. Дайна вытащила из кармана халата связку металлических штырей с загнутыми концами, выбрала один из них и принялась осторожно нащупывать отмычкой штифты замка.
Она делала все именно так, как учил их старый седой медвежатник на базе «Синица» — имени его курсанты так и не узнали. Прислушивалась к тихим хлопкам, которые издавали штифты, когда по ним проходила отмычка. Старалась не слишком сильно вращать отмычкой в цилиндре замка. Считала щелчки, с которыми штифты возвращались на место.
Все впустую. Замок не желал открываться.
Дайна перепробовала все отмычки. Однажды ей показалось, что у нее получилось, и штифты ушли в нужные пазы. Но именно в этот момент отмычка дернулась у нее в пальцах, и все пошло насмарку.
Возможно, если бы она так не торопилась, замок в конечном счете капитулировал бы. Но воображение предательски рисовало ей картины внезапного возвращения главврача: вот Потебенько вспоминает, что оставил в кабинете какие-то важные бумаги, вот решает не ложиться спать после обеда — просто так, для разнообразия, вот ему не нравится вкус борща, и он, поссорившись с женой, спешит обратно на работу. Дайна постоянно оборачивалась и смотрела в окно — не идет ли кто по двору. Никто не шел, но сосредоточиться все равно не удавалось.
Прошло, наверное, полчаса, прежде чем она смирилась с мыслью о том, что сейф ей не открыть. Обидно — придется докладывать Отто о неудаче, а этого Дайне хотелось меньше всего. Он, конечно, не станет ее бранить, но разве же в этом дело? Невыносимо думать, что в его глазах она после этого будет бестолковой девчонкой, которая не может даже справиться с пустяковым замком.
Дайна обвела взглядом кабинет Потебенько. Висевшие на противоположной стене часы показывали пятнадцать минут четвертого. Пора было уходить. Мысль о том, что сейчас она сбежит с места неудавшегося преступления, взбесила Дайну. А что, если карта вовсе не в сейфе? Вдруг она лежит тут, в ворохе бумаг, заваливших стол главврача? Она начала перебирать документы — осторожно, двумя пальцами, чтобы Иван Семенович не заподозрил, что кто-то рылся в его бумагах. Она обнаружила две медицинские карты, но обе они не имели никакого отношения к Зоммеру.
Почти бездумно она потянула на себя выдвижной ящик письменного стола. Ящик подался неожиданно легко. В нем лежали бланки справок, рецептов, каких-то накладных, пухлый гроссбух в картонной обложке. Россыпь карандашей, две перьевые ручки, баночка чернил.
И кольцо с ключами.
В первую минуту Дайна не поверила своим глазам. Ключа было три — один, простой, явно от кабинета, второй — плоский и короткий — скорее всего, от тумбы стола, и третий, большой, с двумя бородками. «Это он», — сказала себе Дайна, осторожно вынимая кольцо из ящика.
Она не ошиблась. Ключ легко вошел в скважину и без всякого усилия повернулся в замке. Тяжелая металлическая дверь несгораемого шкафа отворилась.
Кто бы мог подумать, что добрейший Иван Семенович хранит дубликаты ключей в незапертом ящике своего стола!
В сейфе было два отделения. Верхнее было забито какими-то картонными коробками, маркированными немецкими буквами. Дайна открыла одну — там оказались стеклянные ампулы с прозрачной жидкостью. Сбоку лежала круглая печать главврача и пропитанная чернилами подушечка. Документы — в том числе несколько медицинских карт — хранились на нижней полке.
Дайна вытаскивала их одну за другой. На четвертой по счету карте ей повезло — это была история болезни штандартенфюрера Дитера Зоммера.
Она быстро проглядела карту. Дитер Зоммер, пятидесяти шести лет от роду, был исключительно нездоровым человеком. Врачи диагностировали у него бронхиальную астму аллергического типа, хронический гастрит и панкреатит, а также воспаление гайморовых пазух. «С таким букетом трудно не быть желчным», — подумала Дайна, перелистывая страницы.
Стоп, сказала она себе. Вот то, что мне нужно. Дискинезия желчевыводящих путей, подозрение на хронический холецистит. Печеночные колики, острые боли… да, Отто был прав!
Дайна несколько раз перечитала основные выводы врачей, наблюдавших Зоммера, а также список прописанных ему лекарств. Потом аккуратно убрала карту на место и хотела уже закрыть сейф, но остановилась. Вытащила из ящика стола несколько пустых бланков и, проштамповав их личной печатью главного врача, сунула в карман халата.
Заперла несгораемый шкаф, положила ключи на место. Взглянула на часы — вся операция заняла у нее семь с половиной минут. «Если не считать тех сорока пяти, которые ты бездарно потратила, пытаясь открыть сейф отмычкой», — язвительно заметил внутренний голос. Дайна приказала ему заткнуться.
Вот теперь ей действительно пора было уходить. Она бесшумно открыла замок, осторожно выглянула в коридор — там никого не было. Выскользнув из кабинета Потебенько, Дайна закрыла за собой дверь — на этот раз собачка со щелчком встала на место — и направилась к лестнице.
Дожидаться конца рабочего дня она не стала. Все равно ее присутствие в больнице никем не контролировалось — для того же Потебенько она была прикомандированным специалистом, выполняющим распоряжения гаупштурмфюрера Нольде. Такой специалист мог приходить и уходить, когда ему вздумается. А информацию, которую она добыла, следовало как можно скорее сообщить Отто.
Дайна без особой надежды набрала номер его домашнего телефона. Трубку никто не взял. Где искать Отто в четыре часа дня, она не знала. Но сидеть на месте было выше ее сил. Отто предупреждал ее, что самое сложное в ремесле разведчика — это ежедневная рутина. До сегодняшнего дня Дайне казалось, что это не так уж и страшно. Но сейчас выплеснувшийся в кровь адреналин не позволял ей тупо перекладывать бумажки. Ей необходимо было увидеть Отто, поговорить с ним. Сегодня был пятый день их пребывания в Виннице — а ведь он говорил, что в запасе у них не больше недели. Пора уже было переходить к каким-то действиям!
Она привела в порядок свой рабочий стол, убрала в сумочку украденные в кабинете главврача бланки, попрощалась с пожилой регистраторшей Полиной Павловной и, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, вышла из больницы.
Дайна прошла вдоль реки, поборов искушение заглянуть в подвал к Вилли. Отто если и появлялся там, то не раньше восьми вечера. Иезуитские Муры остались за спиной. Она свернула на Соборную, прошла мимо здания оккупационной администрации. Один из часовых, стоявших у дверей, помахал ей рукой и весело крикнул: «Добрый день, фройляйн Кайните!».
Дайна улыбнулась ему. Это был совсем молодой парнишка с усыпанным веснушками круглым лицом. Откуда он ее знает? Наверняка видел в бильярдной — может быть, стоял в стороне и смотрел, как она играет с Кохом или Хонером.
Внезапно ей пришла в голову дерзкая мысль. Она перешла улицу и подошла к часовым.
— Здравствуй, Ганс, — сказала она веснушчатому. — Как служба?
— Вообще-то я Петер, — смущенно улыбнулся часовой. Его напарник, на редкость несимпатичный верзила с белыми эполетами перхоти на плечах, грубо заржал. — Хорошо, фройляйн, благодарю вас.
Точно, в бильярдной, решила Дайна. Он все время держался у меня за спиной, явно хотел подойти познакомиться, но стеснялся. Это было позавчера.
— Ой, прости, Петер! Ты знаешь моего шефа, гаупштурмфюрера Нольде?
— Д-да, — проговорил веснушчатый. — Знаю. То есть, нет, не знаю лично. Видел, то есть.
— Толку вы от него все равно не добьетесь, — сказал верзила-с-перхотью. — Наш Петер с дамами разговаривать не умеет — только блеет, как овца.
Петер сделался красным, будто вареная свекла — даже веснушки почти пропали.
— А ты случайно не видел его сегодня? — спросила Дайна. — Я его ищу по важному делу.
Часовой подумал.
— Ну да, — сказал он. — Видел. Вот сегодня как раз и видел. Они в администрацию заходили. Вместе с господином оберфюрером Кюхлером. Недавно.
Длинные фразы ему явно не давались.
— А куда он потом поехал, ты не знаешь?
— Никуда. То есть он еще там. В смысле, здесь. Еще не выходил.
«Вот повезло! — воскликнула про себя Дайна. — И как это мне пришло в голову, что он может быть в администрации? Интуиция?»
— А где мне его найти? — спросила она, делая шаг к дверям.
Верзила-с-перхотью заступил ей дорогу.
— Простите, фройляйн, а у вас есть пропуск?
Этого она не ожидала. А зря — можно было бы догадаться, что в оккупационную администрацию так просто никого не пускают.
— Пропуска у меня нет, — созналась Дайна.
— Извините, фройляйн, но в таком случае мы не имеем права впустить вас в здание.
— Хорошо, — Дайна не стала спорить и спустилась вниз по ступенькам. — Я подожду здесь.
— Сожалею, — сказал верзила, — здесь посторонним находиться запрещено.
Дайна, изобразив беспомощное изумление, взглянула на Петера. Тот виновато пожал плечами.
— Приказ есть приказ. Мы и так уже нарушили его, разговаривая с вами.
Дайна отступила еще на шаг.
— А могу я попросить вас об одном одолжении? Когда гаупштурмфюрер Нольде выйдет, вы не сообщите ему, что я жду его у входа в парк?
— Вообще-то нам нельзя… — начал было верзила, но Петер перебил его.
— Хорошо, фройляйн Кайните. Я обязательно ему передам. Гаупштурмфюреру, то есть.
Дайна послала ему самую очаровательную из своих улыбок и направилась к парку. Идти здесь было совсем недалеко.
В который раз ее поразило кажущееся спокойствие этого маленького провинциального города. В парке играл оркестр; по усыпанным гравием дорожкам гонял на самокате лопоухий мальчишка; на скамейках играли в шахматы старички. У палатки с ситро стояли трое немецких солдат, пили воду и громко смеялись.
Война была рядом, в каких-то двухстах километрах к востоку. Пылали города и деревни, рвались снаряды и умирали люди. Танки шли по выжженной земле, и трупы повешенных свисали с почерневших деревьев, как чудовищные плоды смерти. Но здесь, в Виннице, поверить в это было невозможно. Здесь было сонно, мирно, спокойно. От этого спокойствия Дайну брала оторопь.
Она прошла мимо тележки продавца мороженого, подумала, вернулась и купила эскимо. Присела на свободную скамейку, так, чтобы видеть часть площади, на которую углом выходило здание администрации. Развернула обертку. Покрытый инеем шоколадный столбик выглядел заманчиво. Когда-то давным-давно, в прошлой жизни, девушка, которую звали Катя Серебрякова, очень любила мороженое.
Через несколько минут немцы, разумеется, подошли познакомиться. Дайна не стала их отшивать — просто предупредила, кого она ждет. Солдаты оказались не такими наглыми, как Хаген, все поняли, и пожелав фройляйн приятно провести время, удалились вглубь парка.
Отто появился через час. Он шел через площадь быстрыми шагами, но Дайна почему-то сразу поняла, что он торопится не к ней. Поднявшись со скамейки, она пошла ему навстречу.
— Здравствуй, — довольно сухо поздоровался он. Можно было подумать, что он недоволен своей ассистенткой. — Зачем ты меня искала?
Дайна, слегка обескураженная его тоном, постаралась ответить коротко и четко.
— Я все сделала, нашла карту. Ты был прав. У него действительно проблемы с печенью.
— Рассказывай, — велел он.
Она добросовестно пересказала Отто все, что вычитала в карте Зоммера. Отто слушал очень внимательно, но ее не оставляло ощущение, что мысли его сейчас витают где-то далеко.
— Очень хорошо, — сказал он голосом, в котором не было и намека на одобрение. — Сегодня я встречаюсь с Кохом; ты правильно сделала, что не стала тянуть с этой информацией.
«Он за что-то сердится на меня, — подумала Дайна. — Что же я сделала не так?»
— Отто, что-то случилось?
— Да, — ответил он. — Случилось.
Отто остановился и наклонился, делая вид, что завязывает шнурок. На самом деле он просто проверял, не идет ли кто-нибудь за ними.
— В том районе, куда ушли наши, местная полиция кого-то поймала, — несмотря на то, что они были на дорожке совсем одни, Отто все равно говорил вполголоса. — Подозревают, что это не просто партизан, а диверсант, заброшенный с той стороны.
Дайна похолодела. Неужели кто-то из ребят попался?
— В администрации никто ничего толком не знает — его почти сразу забрали гестаповцы. Я попробую вытянуть что-нибудь из начальника местного отделения, но шансов не очень много. Он хотя и пьяница, рот на замке держать умеет. К тому же не факт, что ему докладывают обо всем, что происходит в районе ставки.
— Что делать мне? — спросила Дайна.
— Сидеть тихо. Из дома не выходить. Желательно вообще ни с кем не контактировать. Если мой план сработает, завтра мы с тобой поедем в Вороновицу.
— А что будет с… — она запнулась. Кого поймали немцы? Сашку? Льва? Василия? — С нашими?
— Во-первых, мы не знаем, был ли это кто-то из наших. Во-вторых, если кто-то и знает это наверняка, то этот человек находится в Вороновице. Там ведь расположен не только отдел «Иностранные армии Востока», но и штаб-квартира службы безопасности. Поэтому, чтобы получить ответы на все наши вопросы, нам нужно попасть туда.
— Хорошо, — сказала Дайна, помедлив. — Я пойду домой и буду ждать тебя.
— Умница, — Отто слегка сжал ее пальцы, но тут же отнял руку. — Будь готова выехать в любой момент.
Он вдруг замялся — совсем чуть-чуть, на какое-то мгновение, но Дайна заметила. Ей показалось, что сейчас он хотел сказать ей что-то очень важное.
— Удачи тебе, — проговорил он быстро. Свернул на боковую дорожку и, не оглядываясь, пошел к выходу из парка.
Дайна, чувствуя себя расстроенной и опустошенной, побрела дальше — куда глаза глядят. Мысль о том, что нужно будет возвращаться домой, к словоохотливой Галине, и выслушивать ее бесконечные рассказы о нравах соседей и ценах на базаре, пугала Дайну. Ей хотелось прижаться к плечу Отто, почувствовать прикосновение его руки к своим волосам. Хотелось, чтобы он успокоил ее, убедил, что даже если в плен к немцам попал кто-то из бойцов «Синицы», они сумеют его вытащить. Еще двадцать минут назад она так радовалась своей удачной операции с картой Зоммера! Сейчас же этот триумф стал вдруг мелким и никому не нужным. Отто даже не спросил, как ей удалось разыскать эту карту…
Ноги сами несли ее по городу. Дайна шла, не обращая внимания на попадавшихся навстречу прохожих, погруженная в свои мысли. И лишь заметив в конце улицы знакомый силуэт сложенной из красного кирпича высокой башни, остановилась, словно налетев на невидимый шлагбаум.
К башне выводили две улицы — Котляревского и Гетьмана Хмельницкого. Дайна огляделась — сейчас она была на улице Хмельницкого. Почему она пришла сюда? Ведь Отто приказал ей сразу же возвращаться домой. И она вроде бы не собиралась его ослушаться…
Дайна почувствовала, как ноги становятся ватными. Пять дней подряд она ходила к этой башне, проверяя, не появился ли условный знак, и никогда не испытывала такого волнения. Что же произошло с ней сейчас?
Последние пятьдесят метров до башни она шла, будто во сне. Наступал светлый августовский вечер, где-то в вышине с криками носились птицы. В кронах зеленых каштанов, окружавших башню, шуршал ветер.
Дайна подошла к башне, закинула голову, любуясь плывущими над ней облаками. Со стороны это должно было выглядеть совершенно естественно. Каланча, как называли башню жители Винницы — самое высокое здание в городе, ничего удивительного, что она привлекает внимание праздно гуляющих девушек.
Откуда-то, как чертик из табакерки, выскочил тщедушный старичок в очках без оправы.
— Пани желает осмотреть Каланчу? Я могу проводить пани до верху. Такого вида, как с верхней площадки, вы нигде больше не найдете!
— Нет, спасибо, — стараясь подчеркнуть свой прибалтийский акцент, ответила Дайна. — Я просто хочу обойти башню кругом.
— Тогда позвольте, я расскажу вам о ней, — не отставал старичок. — У Каланчи, знаете, есть своя история! О! Многие думают, что это пожарная башня, потому и называют ее Каланчой, но это не так. Ее построили в тысяча девятьсот одиннадцатом году для снабжения города водой…
Голос старичка вдруг отдалился, словно увяз в толстом слое ваты. Дайна уже не слышала его — в ушах гулко стучала кровь, как будто кто-то бил маленькими молоточками.
На красном кирпиче, рядом с жирным пауком свастики, было наспех начерчен неровный кружок солнца с длинными и ломкими лучами.
«Я знала, что солнце там будет, — подумала Дайна. — Каким-то образом знала, поэтому и пришла к башне. Что-то вело меня туда, как на веревочке, не ум, даже не интуиция. Что-то другое».
— Сваришь мне кофе, Вилли? — попросила она бармиксера. — Сегодня был на редкость тяжелый день, мне нужно взбодриться.
— Покрепче, фройляйн Кайните? — лицо, обрамленное бакенбардами, оставалось бесстрастным, но в глазах плясали дружелюбные огоньки. — Может быть, с ложечкой коньяка?
— Это было бы чудесно, — искренне улыбнулась Дайна.
Вилли открыл шкаф и достал оттуда позеленевшую от времени медную кофемолку.
— Тогда садитесь за столик, я вам принесу.
— Спасибо!
Она прошла во второй, полутемный сейчас зал. Народу в подвале было немного, в пул никто не играл. Дайна уселась за столик под толстой, похожей на слоновью ногу, колонной, подпиравшей кирпичный свод.
Связник должен был найти ее здесь, в бильярдной — они условились об этом с самого начала. Порядки в заведении Вилли были вполне демократические, и зайти промочить горло сюда мог любой добропорядочный гражданин — это не возбранялось. Другое дело, что если немцам хотелось поиграть в бильярд, то представители низшей расы должны были немедленно освободить стол. Поэтому коренные жители Винницы играли в бильярд редко.
Бармиксер принес ей крепкий и ароматный кофе. Судя по запаху, коньяка там было гораздо больше чайной ложки, но Дайна лишь благодарно улыбнулась Вилли. Он едва заметно подмигнул ей и вернулся за стойку.
Дайна медленно выпила кофе, отодвинула пустую чашку. Посидела, глядя, как молчаливый Петр в одиночестве гоняет шары. Под тонкой тканью рубашки перекатывались огромные бугры мускулов. Трудно было поверить, что ему уже семьдесят лет.
— Не хотите сыграть со мной партию, фройляйн Кайните? — неожиданно спросил ее маркер.
Дайна вздрогнула от удивления. За эти пять дней Петр еще ни разу не заговорил с ней. Она даже была уверена, что он не знает ее имени. Но ожидание грозило затянуться надолго, и Дайна кивнула.
— С удовольствием, Петр.
Он протянул ей кий.
— Разбивайте.
Она разбила пирамиду, закатив в лузу зеленую шестерку.
— Хотите фору? — поинтересовался он.
— Нет, я люблю играть честно.
— Тогда позвольте пожелать вам удачи.
Она забила еще два шара подряд и приготовилась загнать в лузу третий, когда Петр, неслышно подойдя сзади, шепнул ей в ухо:
— Синичка из лесу прилетела.
Кий в руке Дайны дрогнул, и она смазала шар. Это была условная фраза связника, пароль, предназначавшийся только для бойцов группы «Синица». Но откуда это знает Петр? Выходит, связник партизан — он? Петр, которого сами немцы — Кох, Клейнмихель — считали шпионом службы безопасности? Человек, который, возможно, сдал гестапо группу комиссара Бевза?
— Что ж, фройляйн Кайните, — громко сказал Петр, отодвигаясь. — Пришел и на нашу улицу праздник.
Он примерился и навис над бортиком. Кий в его руках казался зубочисткой.
Дайна оглянулась. В зале, кроме них, было еще человек шесть, все немцы. Они пили пиво и вряд ли прислушивались к их разговору.
«Ответить или нет?» — мучительно размышляла Дайна. Она так ждала этого момента, а теперь вдруг испугалась. Что, если Петр действительно провокатор и агент гестапо? Но откуда ему известен их пароль? Неужели тот, кого захватили в плен, не выдержал пыток? Нет, невозможно! Никто из ребят никогда не выдал бы их с Отто. Умер бы, но не выдал — в этом Дайна была уверена.
Она дождалась, пока Петр промахнется — ей показалось, что он сделал это нарочно — облокотилась на бортик рядом с ним и проговорила:
— Лучше синица в руках, чем журавль в небе.
Петр не отреагировал — во всяком случае, лицо его оставалось таким же сонным и мрачноватым, как обычно. Он подождал, пока Дайна загонит в лузу восьмерку, и одобрительно кивнул.
— Хорошо играете, фройляйн Кайните. Позвольте вас чем-нибудь угостить.
— Если можно, возьмите мне еще кофе, — попросила Дайна. — Вилли превосходно его готовит.
Пока Петр ходил за кофе, она лихорадочно пыталась просчитать последствия своего поступка. Хуже всего было то, что она не успела предупредить Отто. И вообще его не послушалась — вместо того, чтобы спрятаться в доме Галины и переждать грозу, полезла на рожон. Но ведь, возможно, связник и появился в городе в связи с теми событиями, о которых рассказывал Отто. Могла ли она в такой ситуации не пойти на встречу? А вдруг от информации связника зависит жизнь одного из ребят?
«Не хочу знать, — думала Дайна, проклиная себя за трусость. — Не хочу знать, кто из наших ребят попал в плен, кого сейчас пытают в гестапо… Сашка, Левушка, Вася… Кто бы это ни был — мне будет одинаково больно».
Вернулся Петр, поставил перед ней чашку на белом блюдце, перед собой — пузатую кружку с пивом.
— Вы, верно, наслышались обо мне всякого, Дайна, — сказал он, глядя на нее из-под седых кустистых бровей. — Так это все неправда.
Он говорил по-русски, негромко, но совершенно спокойно, будто не боялся, что его могут подслушать. Потом Дайна поняла, в чем дело — Петр говорил чуть в сторону, так, что звуки его голоса гасились тяжелой каменной колонной.
— Я последний из группы Бевза. Мы вычислили предателя, только было уже поздно. Привязали ему камень на шею и бросили в реку, немцы так и не нашли его тела. Когда начались аресты, Иван приказал мне пойти в службу безопасности и сдать тех товарищей, кого все равно уже было не спасти. Все подполье в городе было разгромлено — я остался один.
— Почему я должна вам верить?
Петр пожал бугристыми плечами.
— Не должны. Но всех, кто поддерживал связь с партизанами, пасет гестапо. А мне доверяет и главный гестаповец Карл Доннер, и сам начальник службы безопасности доктор Гегель. У Ивана Бевза, Дайна, не голова была, а Дом Советов. Меня будут подозревать в последнюю очередь. Горько это, да что поделаешь. Понимаешь, что для дела нужно, вот и живешь с клеймом иуды…
— Значит, вы и есть связной? — напрямую спросила Дайна.
Маркер отхлебнул большой глоток пива, вытер усы ладонью.
— Человек, который вам нужен, ждет вас у западной стены Муров, — сказал Петр, проигнорировав ее вопрос.
— Почему он не пришел сюда? — насторожилась Дайна.
— Это вы поймете сами. Сейчас мы с вами сделаем вот что. Сыграем еще одну партию, я у вас выиграю, вы расстроитесь и уйдете. Обойдете коллегиум, посмотрите, чтоб никого рядом не было, и не торопясь пойдете к западной стене. Там и встретитесь. Условная фраза будет та же. Допивайте ваш кофе, не торопитесь.
На этот раз он выиграл у нее шутя. Дайна поняла, что раньше Петр просто бессовестно поддавался, и это, как ни странно, по-настоящему ее разозлило.
— Ищите себе других партнеров, — сказала она довольно громко и пошла к выходу.
— Фройляйн Дайна! — крикнул ей из-за столика долговязый Хонер. Он на пару с каким-то краснорожим типом вел поединок с бутылкой шнапса. Судя по налитым кровью глазам Хонера, шнапс пока побеждал. Ни Коха, ни Клейнмихеля рядом не было видно. — Идите к нам!
— Не могу, извините, — Дайна проскочила мимо Хонера и краснорожего, положила на стойку Вилли десять марок и поспешила вверх по лестнице.
У западной стены Муров никого не было. Дайна постояла, оглядываясь, потом пожала плечами и пошла к реке.
Город как будто вымер. Над рекой вставала луна, было безветренно и тихо. Цокот каблучков Дайны отскакивал от мощных каменных стен коллегиума иезуитов, как мячик для пинг-понга.
От дерева, мимо которого она проходила, отделилась тонкая тень. Она двигалась бесшумно, но Дайна заметила движение и обернулась. К ней приближалась женщина в темном платке и длинной черной юбке. Разглядеть такую в сумерках было непросто.
— Синица из лесу прилетела, — произнесла женщина каким-то потухшим голосом.
Ее звали Алена, и она была женой кузнеца из села Пружаны, Антона Крюкова. Точнее, его вдовой.
Антон Крюков и еще один партизан из отряда старшего лейтенанта Титоренко погибли, отстреливаясь от полицаев, устроивших облаву на советских разведчиков. Кто выдал бойцов «Синицы», Алена не знала. Знала, что Теркина, вышедшего из дома за несколько минут до начала перестрелки, полицаи так и не поймали. А с Левкой история вышла непростая. Его действительно взяли в плен, повезли в соседнее село, где у немцев была оборудована пыточная. Допрашивал его сам оберлейтенант Мольтке, зверюга тот еще. После допросов у Мольтке мало кто сохранял рассудок. Но потом за Гумилевым приехал на машине какой-то важный гестаповский чин и забрал его в Винницу.
— То есть это он им так сказал, что в Винницу, — путано объясняла Алена. — А на самом деле это был никакой не фриц, а советский майор. Полицая, который с ними был, он застрелил. А вашего у себя спрятал.
— Где это — у себя? — спросила Дайна.
— В лесу где-то. Он скрытный, майор-то этот. Даже Титоренко не знает, где его схроны.
— А ты об этом как узнала?
— Так он мне сам и сказал. Он же меня и в прачечную устроил на работу. Чтобы я из Пружан в Винницу и обратно ездила спокойно.
— То есть он тебя использовал, как связника?
— Ну, можно и так сказать. Пока был Бевз жив, они с майором через меня разговаривали. А теперь вот только дедушка Петро и остался.
Дайна окончательно запуталась в этих хитросплетениях, но ей сейчас было все равно. Главное — ребята все живы, и Левке удалось спастись из немецких застенков!
— А не знаешь, он очень… пострадал?
Спросила, и поняла, что задавать такой вопрос женщине, только что потерявшей мужа, довольно бестактно. Но Алена не обиделась — похоже, она вообще утратила способность эмоционально реагировать на происходящее. Просто пожала плечами.
— Да вроде бы не очень. Ходить, по крайности, может.
Дайна благодарно сжала ее руку. Рука у Алены была холодная и какая-то безжизненная. Да и вся она напоминала куклу — пустые, мертвые глаза на молодом красивом лице.
— Спасибо тебе, — прошептала Дайна. — А что еще ребята передавали?
— За Теркина и второго, Сашку, ничего не скажу. Только то, что Лев через майора передал. А передал он вот что: с партизанами связь установили, но как подобраться к Стрижавке, они не знают. А вот майор этот, вроде бы, что-то придумал. Он встретиться хочет с вашим старшим. Запомнишь, где и когда?
— Конечно, — выдохнула Дайна. Сердце у нее билось, как сумасшедшее.
— Слушай. У поворота дороги на Озерищи есть старый разрушенный дом. Бывшая усадьба пана Быховского. Вот в этом доме, в ночь со среды на четверг, майор будет вашего старшего ждать. С полуночи до четырех утра, потом уйдет. Все запомнила?
Дайна повторила все слово в слово. Алена кивнула.
— Хорошо. Я сейчас уйду. Больше нам с тобой пока видеться нельзя. Если что-то важное, передам через деда Петро. Ну, прощай.
Дайна не успела ответить — Алена повернулась и исчезла в густой чернильной тени старых деревьев. Она осталась одна — задыхающаяся от волнения, с выскакивающим из груди сердцем.
Конечно, нужно было сообщить Отто о спасении Гумилева и встрече в заброшенной усадьбе. Но Дайна и так нарушила все его инструкции, встретившись со связным. С другой стороны, до встречи, назначенной загадочным майором, оставалось еще два дня. Если Отто заедет за ней завтра, она спокойно все ему расскажет. А если он не заедет?
Несколько минут Дайна колебалась — может быть, все-таки зайти на квартиру к Отто? Но его, скорее всего, там нет — он же говорил, что собирается встречаться с Кохом. Оставить ему хотя бы записку? Нет, рискованно.
В работе разведчика главное — уметь ждать, говорил ей Отто. Тебе может казаться, что ты упускаешь драгоценное время, но проигрывают в нашей игре как правило те, кто не умеет выждать и затаиться.
Несколько минут она стояла, не зная, куда ей идти. Потом медленно пошла по направлению к мосту через Буг.
В большой черной машине, перегораживающей погруженный во тьму переулок, криминалькомиссар гестапо Карл Доннер спросил:
— Вы уверены, что опознали связника партизан?
— Конечно, господин полковник, — торопливо ответил Ефрем Жигулин. — Это Алена Крюкова, жена кузнеца. Я давно уж ее подозревал!
— Думаю, ее можно брать, — сказал сидевший за рулем помощник Доннера, молодой и нетерпеливый Ганс Шмидлинг. — Да и другую тоже, чего тянуть-то.
— А вторую женщину вы не опознали? — уточнил Доннер.
Жигулин сокрушенно покачал головой.
— Нет, первый раз в жизни вижу.
— Связника берем, — решил Доннер. — За второй женщиной пустить наблюдение. Вряд ли она главный агент русских в Виннице. Скорее всего, она тоже передаточное звено. Надо поглядеть, на кого она нас выведет.
— Так я пошел? — Шмидлинг уже наполовину вылез из машины.
— Действуйте.
Еще двое мужчин, сидевших на заднем сиденье рядом с Жигулиным, синхронно распахнули дверцы автомобиля и вышли в ночь.
— Вы хорошо поработали, — сказал Доннер. — Если операция пройдет успешно, получите деньги.
— Мне бы убраться отсюда поскорее, господин полковник, — жалобно проговорил Жигулин. — Это сейчас все думают, что меня убили, а если вдруг узнают, что я жив, мигом догадаются, что к чему…
Ефрем Жигулин с детства чувствовал себя несправедливо обиженным. Сверстники лупили его, потому что он был слабым и боялся дать сдачи. В школе учителя к нему придирались: ставили плохие оценки, несмотря на то, что он был умнее всех ребят в классе. Девушки на него не заглядывались — одутловатое лицо Ефрема украшали багровые вулканические прыщи. Единственной женщиной, которой было все равно, что у него там на лице, оказалась вдовушка из соседнего села — на десять лет старше Ефрема, известная всей округе как Фрося-оторви-да-брось. На ней Ефрем и женился — от безысходности. Обида на мир при этом только возросла — у всех были жены как жены, а у него — тридцатилетняя разбитная бабенка, не особенно к тому же и симпатичная.
Когда началась война, Ефрем ушел в партизанский отряд старшины Петренко — главным образом потому, что не мог уже выносить ежедневных скандалов с женой, голословно обвинявшей его в мужской несостоятельности. Ну, и еще, конечно, хотелось, чтобы его считали героем.
Но героем его по-прежнему никто не считал. В отряде он долгое время был на птичьих правах — Ефрем, подай то, Ефрем, принеси это. В первом же бою с немцами Ефрем обмочился от страха, и это незначительное происшествие долго служило товарищам по оружию темой для дурацких шуток. В конце концов, устав от постоянных насмешек и пренебрежительного отношения партизан, Ефрем решил переметнуться на сторону немцев.
К этому решению его подтолкнула гибель командира Петренко. Если уж такой опытный боец оказался слабоват против фрицев, то чего ждать от тупых крестьян, ничего не понимающих в воинском деле? Жигулин догадывался, что рано или поздно немцы всерьез примутся за партизан, и тогда его не спасет даже чудо. А умирать ему очень не хотелось — тем более умирать среди людей, которые никак не могли забыть ему мокрые подштанники.
Но осуществить задуманное оказалось не так-то просто. Другой бы, может, сразу побежал, но Ефрем был мужиком умным. Много ночей он провел без сна, пытаясь представить себе, как будет происходить его разговор с немцами. Во-первых, он не умел говорить по-немецки, а значит, нужно было общаться с ними через старосту. Староста в Пружанах был мужиком хитрым, и Жигулин не исключал, что, кланяясь немцам, он одновременно поддерживает дружбу и с партизанами. А это означало, что обратившись к старосте, он подвергал риску свою драгоценную жизнь — вдруг тот посчитает, что ему выгоднее сдать будущего предателя лейтенанту Титоренке?
Да и потом — что он скажет немцам? Выдаст местонахождение партизанского отряда? А если они решат разгромить отряд не сразу, а через несколько дней? Где все это время ему прятаться? А если вернуться в отряд, то где гарантии, что айнзатцкоманда не размажет его по кочкам вместе с остальными партизанами?
Жигулин думал, размышлял, терзался сомнениями и никак не мог сообразить, что ему делать. На всякий случай он запоминал разные сведения, которые могли пригодиться немцам, и ждал своего часа.
Час пробил, когда Титоренко привел в отряд разведчиков из Москвы, и велел Жигулину отвести их к кузнецу.
Вот это был бы номер, думал Ефрем, провожая московских гостей в Пружаны. Шутка ли — выдать полицаям такую птицу — крупную, залетную! За это немцы его сразу же отметили бы и наградили. Хоть кто-нибудь, наконец, оценил бы его, Ефрема Жигулина, по заслугам!
И все равно проклятая нерешительность почти до самого конца его не отпускала. Поэтому, вместо того, чтобы сразу бежать к полицаям, Ефрем решил на минутку заскочить домой. Ну, поинтересоваться, чего там нового на селе, дать сыну дежурного леща — ни за что, просто сын был единственным человеком, от которого Жигулин не боялся получить сдачи, опрокинуть стопку для храбрости. Ну, заскочил. И застал свою жену Фросю со старостой.
Другой бы, может, полез драться — но не Ефрем. Разозлился он, конечно, ужасно — одно дело знать, что супруга твоя спит со всеми мужиками деревни, другое — видеть это своими глазами. Но повел себя, как умный человек, а не тупой баран.
— Вот что, — сказал он старосте, который, зная трусоватый нрав Жигулина, особенно и не волновался, — оделся сейчас быстро и бегом к немцам! Кто сейчас тут у вас главный?
— Оберлейтенант Мольтке, — буркнул староста, подозрительно буравя Ефрема взглядом. — Тебе что?
— Вот к нему и беги. Скажешь, что я велел передать — в доме кузнеца Крюкова двое советских разведчиков с самой Москвы! Все понял? И если забудешь упомянуть, что это я их заложил — то я тебя!
До того Ефрем вошел в роль, что замахнулся на старосту. И староста, торопливо натягивая брюки, даже втянул голову в плечи.
Жигулин наконец-то почувствовал себя сильным и решительным. Влепил дуре-Фроське леща, чего раньше никогда делать не осмеливался. И она, шлендра такая, даже не пикнула!
Правда, потом, в доме Крюкова, когда к кузнецу неожиданно приперся сосед за махоркой, Жигулин снова перетрусил. Подумал, что это уже полицаи пришли. Но те решили устроить засаду и начали пальбу, когда разведчики вышли из дома. Крюков решил отстреливаться, но пока, отбросив костыль, лез под кровать за спрятанным автоматом, Ефрем разрядил ему в спину свою винтовку. И это тоже было приятно.
А потом ему оставалось только выключить в доме свет и лечь на пол, чтобы полицаи случайно не подстрелили…
— Не волнуйтесь, — брезгливо сказал Доннер. — Если информация, которую вы сообщили нам, верна, мы направим вас в диверсионную школу под Смоленском. Там вас никто не найдет. Но сначала вы должны помочь нам допросить связника партизан.
Когда Дайна переходила мост, ей показалось, что за ней наблюдают. Ощущение было таким явственным, что она остановилась посреди моста и оперлась на перила, как будто рассматривала реку. На самом деле она, чуть повернув голову, посмотрела назад.
Там шли, держась под руку, парень с девушкой. Ничего особенного, просто прогуливающаяся влюбленная пара. Парень худой, с длинными, почти до колен, руками. Девушка высокая, ростом со своего кавалера. В руках — букетик простеньких цветов.
«У меня паранойя, — подумала Дайна. — Надо скорее возвращаться домой и ложиться спать».
Она оторвалась от перил и, не оглядываясь, пошла вниз по мосту.
На окраине ложились рано. За окнами двух-трех домов еще горел свет, но большая часть улицы была погружена во тьму. Дайна почти на ощупь добралась до своей калитки, нашарила защелку…
Кто-то схватил ее сзади.
Нет, не схватил — просто положил ей руки на талию. Но это было так неожиданно, что Дайна рванулась и испуганно вскрикнула.
— Не бойтесь, Дайна, — услышала она насмешливый голос. — Я не причиню вам зла.
Хаген!
Она обернулась и сразу попала в его сильные объятия. Хаген привлек ее к себе, преодолевая сопротивление.
— Дайна, это все равно бесполезно. Я узнал, где вы живете. Я подкупил вашу хозяйку. Она ушла ночевать к своей родственнице. Мы будем одни во всем доме, Дайна. Ваш шеф никогда ничего не узнает…
Она попыталась высвободиться, но Хаген держал ее крепко. Хватка у него была стальная.
— Вы еще не поняли, Дайна? Хаген всегда получает то, чего хочет. Вы мне черт знает как сильно нравитесь, и я весь мир готов разметать по кусочкам, только чтоб вы со мной были. Никто мне не сможет помешать — ни ваш шеф, ни папа Отто, ни даже сам господь бог!
Он впился в губы Дайны так, как будто хотел вытянуть из нее душу.
Она замотала головой. С трудом, но ей удалось прервать этот вампирский поцелуй.
— Послушайте, Хаген! Вы ведете себя, как дурак! Неужели вы не понимаете, когда женщина с вами играет?
Хаген слегка отстранился, но хватку ослаблять не спешил.
— Играет? Вы это называете игрой?
Дайна сердито нахмурилась.
— Вы неотесанный мужлан, Хаген. Вместо того, чтобы вести красивую осаду неприступной крепости, вы хотите получить все и сразу.
— Да, — согласился Хаген, — это правда. Мне нужно все и сразу, на меньшее я не согласен. Я бы с удовольствием пофлиртовал бы с вами, Дайна, но у меня просто нет времени. Завтра нас снова могут послать куда-нибудь к черту на рога. И я вас больше никогда не увижу…
Это прозвучало почти жалобно. Дайна улыбнулась.
— Отпустите меня. Вы делаете мне больно, и завтра у меня на руках будут синяки.
На этот раз он послушался. Отступил на шаг и окинул ее восхищенным взором.
— Вы такая красавица, Дайна! Никогда не думал, что литовки такие красивые. Не отталкивайте меня, прошу вас. Я редко упрашиваю, поверьте. Но вы необыкновенная, Дайна. Вы непохожи на других. Я бы хотел, чтобы у нас с вами все было по обоюдному согласию…
Она не успела придумать, что бы ему ответить. С обеих сторон улицы в них ударили слепящие лучи фонарей, и чей-то высокий голос прокричал:
— Руки за голову! Лечь на землю, живо!
Помощник криминалькомиссара гестапо Ганс Шмидлинг не отличался большой выдержкой. Приказав двум своим агентам вести наблюдение за женщиной в форме СС-хельферин (ей был присвоен псевдоним «Клара»), он почти сразу же направился вслед за ними. В конце концов, связника партизан, простую деревенскую бабу, полицейские были в состоянии задержать и без него. А вот таинственная Клара представлялась честолюбивому Шмидлингу тем самым большим призом, взяв который, можно рассчитывать на награды и продвижение по карьерной лестнице. В путанице улочек Старого города он едва не потерял своих агентов из виду, но в конце концов наткнулся на них почти у самой реки.
Агент Руди, изображавший девушку, стащил с головы парик и яростно чесал вспотевший затылок. Агент Лотар, привстав на колено, разглядывал что-то в похожий на морду огромного насекомого прибор ночного видения, известный в профессиональных кругах как «стаканы Холста».
При виде Шмидлинга Руди перестал чесаться и на пальцах показал начальнику, что объектов наблюдения стало уже двое. Потом он дотронулся до плеча Лотара — тот стянул с головы ремень с массивными очками и протянул его Шмидлингу.
Шмидлинг увидел два зеленоватых размытых силуэта, стоявших у калитки. Клара разговаривала с высоким широкоплечим мужчиной в военной форме. У Шмидлинга заколотился в висках азартный пульс. Конечно, это резидент русских! Сейчас он, Шмидлинг, возьмет его и одним ударом разорвет всю паучью сеть, которую русские сплели в Виннице. Правда, мерзавец Доннер львиную часть заслуг постарается приписать себе, но если повернуть дело по-умному, то правда о том, кто на самом деле взял русских шпионов, дойдет до высокого начальства. Шмидлинг возлагал большие надежды на шефа службы безопасности ставки доктора Гегеля — уж он-то сможет по достоинству оценить рвение молодого офицера!
Не произнося ни слова — у реки звуки разносились слишком далеко — он жестами объяснил Руди и Лотару, что следует делать. Потом скользнул в тень и крадучись стал обходить дом сзади.
Обходной маневр занял у Шмидлинга минуты три. Клара и мужчина в форме за это время чуть поменяли положение — Клара сместилась поближе к калитке, военный стоял прямо посреди улицы. Шмидлинг вытащил из кобуры «Вальтер» и, сняв его с предохранителя, включил мощный фонарь. Одновременно свои фонари зажгли и Руди с Лотаром, уже давно взявшие шпионов на прицел.
— Руки за голову! Лечь на землю, живо! — закричал Шмидлинг.
Он рассчитывал, что ошеломленные шпионы, скорее всего, бросятся бежать — тогда можно было бы с чистым сердцем стрелять им по ногам. Выхватить оружие они, конечно, не успеют — а если кто-нибудь и потянется за пистолетом, против трех стволов у них шансов нет. Но высокий военный не стал хвататься за кобуру. Вместо этого он поднял руку на уровень глаз, защищаясь от света, и на чистом хохдойче произнес:
— Что за чертовщина тут у вас творится, мать вашу?
— Это гестапо! — рявкнул Шмидлинг. — Немедленно поднимите руки за голову и ложитесь на землю.
Никто не думал ему подчиняться. Клара стояла, не шевелясь, а военный повернулся вполоборота, чтобы фонари не слепили ему глаза, и крикнул:
— Валите отсюда, придурки! Гестапо здесь делать нечего.
Шмидлинг оторопел. Русский шпион не должен был так себя вести. Может быть, произошла ошибка? Помощник криминалькомиссара тут же отогнал от себя эту мысль. Нет, ошибка исключена!
— Лечь на землю, — заорал он в третий раз, — или я открываю огонь!
— Вот ведь идиот, — покачал головой военный. — Эй, парень, мое имя Хаген и я из команды Скорцени. Слышал, небось, о таком? Могу гарантировать — если начнешь пальбу, мигом вылетишь из сытой Винницы на Восточный фронт.
Шмидлинг заколебался. Шпион был чересчур наглым — так не ведут себя люди, которые действительно боятся попасть в руки гестапо. Но, с другой стороны, Клара только что встречалась со связником партизан!
— Документы, — проговорил он уже менее уверенно. — И вы, фрау, тоже.
— Фройляйн, — поправил его военный. Он медленно полез в нагрудный карман кителя, вытащил солдатскую книжку и протянул Шмидлингу. — На, смотри, вот мои документы.
— Руди, Лотар! — скомандовал Шмидлинг.
Агенты приблизились к военному и Кларе, держа наготове пистолеты. Девушка — теперь Шмидлинг отчетливо видел, что перед ним совсем юная девушка — по-прежнему стояла не шевелясь, лицо ее было белым, как молоко.
— Фройляйн, ваши документы! — повторил Шмидлинг.
Он открыл солдатскую книжку высокого, но прочесть ничего не успел.
В этот момент Руди, не став дожидаться, когда Клара выполнит распоряжение Шмидлинга, полез к ней в карман за документами. Видимо, он сделал это слишком грубо, потому что Хаген неожиданно рассвирепел.
— Эй, ты, болван, убери свои руки от моей девушки!
Он отпихнул Руди от Клары. Руди выругался и ткнул его в грудь стволом своего «Вальтера». В следующую секунду Хаген сделал неуловимое движение, раздался хруст ломающейся кости и Руди, завывая от боли, осел на землю.
Помощник криминалькомиссара бросил солдатскую книжку, которую держал в левой руке, и выстрелил Хагену в ногу. Но Хаген уже переместился в сторону — он двигался с невероятной скоростью — и, перехватив руку Шмидлинга, провел бросок через бедро.
— Получи, сука! — крикнул Хаген.
Прежде, чем Шмидлинг воткнулся головой в пыль, над ухом у него грохнул выстрел — это вступил в игру Лотар.
Дайна вышла из оцепенения, когда долговязый гестаповец выстрелил в Хагена из-под руки. Он стрелял с близкого расстояния, но Хаген успел скользящим движением уйти в сторону, и пуля только оцарапала ему руку. Грохнул еще один выстрел, и Дайна почувствовала, как что-то толкнуло ее в ногу повыше колена. В следующее мгновение Хаген налетел на долговязого, ударил в челюсть и сбил с ног. Гестаповец выронил пистолет, но успел обхватить Хагена своими длинными, как у обезьяны, руками, и они покатились по земле, рыча и изрыгая ругательства.
Еще один гестаповец сидел на дороге, баюкая сломанную руку. Второй — тот, который кричал им из темноты — стонал и пытался подняться на колени.
Дайна повернулась и побежала прочь.
«Все-таки Петр предатель, — думала она, задыхаясь. — Он сдал немцам и меня, и Алену… или Алена тоже на них работает? Нет, этого не может быть… хотя в этом зазеркальном мире может быть все… Кто бы мог подумать, что меня спасет от гестаповцев этот убийца с холодными глазами?»
Позади слышались хриплые бессвязные крики и тяжелые звуки ударов. Дайна свернула в какой-то проулок. Бежать было тяжело, ноги будто опутала паутина страха. На правой ноге эта паутина была особенно липкой.
Она заставила себя остановиться, осторожно ощупала ногу. Это была не паутина, а кровь.
Дайна дрожащими пальцами вытащила из кармана зажигалку. В слабом свете желтого огонька она увидела, что серая ткань брюк на правой ноге стала черной. Отверстие от пули было совсем небольшим, но кровь непрерывно выплескивалась из раны тугими толчками. Боли она не чувствовала — видимо, шок еще не прошел.
«Надо перевязать рану», — подумала Дайна. Носовой платок был слишком мал для этого. Она расстегнула китель и сняла блузку. Приспустила брюки и наложила плотный жгут. Все приходилось делать наспех — она была еще слишком близко от того места, где Хаген дрался с гестаповцами.
Накинув китель на голое тело, Дайна поспешила к выходу из проулка. Боли не было, но нога вдруг стала очень горячей. От потери крови кружилась голова.
«Куда я иду? — думала Дайна. — Мне некуда идти. К Отто нельзя — гестапо про него ничего не знает, ведь Петр и Алена разговаривали только со мной. В бильярдную к Вилли — тем более. Там предатель-маркер, да и вообще я в таком виде, что на глаза людям мне сейчас показываться нельзя. Что же остается? Больница?»
Чем дальше она шла, и чем тяжелее было опираться на раненую ногу, тем больше эта мысль казалась ей единственно здравой. В больнице дежурят знакомые врачи; она расскажет им, что подверглась нападению бандитов — в сонной Виннице такое случается редко, но особенного недоверия ее рассказ не вызовет; ей извлекут пулю и зашьют рану, а дальше она уж как-нибудь сообразит, что делать. Лучше всего будет уйти в лес, к ребятам, но может быть, к утру ее уже вызволит Отто.
«Решено, — подумала она, — больница!»
Дайна кое-как выбралась из закоулков Старого города и оказалась на обочине шоссе, по которому они пять дней назад въехали в Винницу. Отсюда до больницы было километра три — пустяковое расстояние для того, у кого в правой мышце не застряла пуля от «Вальтера».
Оружия у нее не было — СС-хельферин Дайне Кайните оно было ни к чему, а прихватить с собой пистолет одного из гестаповцев она не догадалась. Если гестаповцы начнут прочесывать окрестности, они схватят ее без труда.
Где-то далеко за ее спиной послышался шум мотора. Дайна обернулась — со стороны Немирова ехала машина, пронзая ночь светом мощных фар.
«Надо попытаться остановить ее, — сказала себе Дайна. — Это страшно рискованно, но сама я просто не дойду. Документы у меня в порядке, легенда про бандитов довольно достоверная… Это мой единственный шанс».
Она вышла на дорогу и подняла руку с белым носовым платком.
Свет фар равнодушно скользнул по ней и унесся дальше в ночь. Дайна бессильно уронила платок. Сделала шаг в направлении города. Потом еще один и еще.
Спустя полчаса, когда ногу уже пронзали раскаленные прутья, а жгут из блузки насквозь пропитался кровью — она снова услышала далекий гул двигателя. На этот раз ей повезло. Когда фары выхватили из темноты ее силуэт, автомобиль сбавил ход и плавно затормозил рядом с Дайной. Шофер опустил стекло и высунул голову. Голова у него была лысая, как бильярдный шар — а может, он просто исключительно тщательно ее брил.
— Что с вами, фройляйн?
— Я ранена, — проговорила Дайна сквозь зубы. — На меня напали бандиты… мне срочно нужно в больницу.
Бритая голова спряталась в панцирь автомобиля. До Дайны долетели обрывки каких-то фраз. Некоторое время ничего не происходило. Потом задняя дверца салона открылась и хрипловатый женский голос произнес:
— Садитесь, фройляйн. Я отвезу вас в больницу.
— Не знаю, штандартенфюрер, — сказал Жером, закончив пальпировать дряблый живот Дитера Зоммера. — Не знаю, почему здешние врачи говорят о «подозрениях». Подозревать здесь нечего. У вас классический случай острого холецистита.
Он повернулся к небольшому фаянсовому умывальнику и тщательно вымыл руки, соприкасавшиеся с волосатым, мягким, как гнилое яблоко, животом начальника аналитического отдела. Зоммер, охая, сел на кушетке и принялся натягивать рубашку.
— Вы уверены, гаупштурмфюрер? Именно острого?
— Ну, когда-то он, безусловно, был хроническим. Однако это время прошло и, боюсь, довольно давно.
— И что же теперь мне делать?
— В обычных условиях я рекомендовал бы вам немедленную операцию.
— Нет, нет! — прервал его Зоммер. — Вы же понимаете, что это невозможно! Все дела в аналитическом отделе немедленно встанут. Мой начальник, оберстлёйтенант Гелен, будет в бешенстве. На сколько дней я выйду из строя из-за этой операции? На три, четыре?
— Боюсь, что речь идет о неделях, — Жером вытер руки вафельным полотенцем.
— Решительно невозможно! Неужели нет никакой альтернативы?
Жером потер виски, изображая напряженную работу мысли.
— Есть, пожалуй. Возможно, вы знаете, штандартенфюрер, что до войны я некоторое время провел в Индии…
— Да, мне рассказывал Кох, — нетерпеливо перебил Зоммер. — Но какое отношение…
— Тамошняя медицина весьма отлична от нашей. Но кое в чем, пожалуй, превосходит ее. Особенно это касается аюрведических препаратов, изготовленных из трав и минералов.
Зоммер слушал его с затаенной надеждой.
— Поскольку я специализировался на болезнях печени, мне, конечно, было интересно все, что известно об их лечении индусской медицине. И вот, представьте, я обнаружил крайне эффективное средство, называемое в Аюрведе «жемчужная роса».
— Жемчужная роса, — мечтательно повторил Зоммер. — И что, она помогает?
— Да, — коротко и веско ответил Жером. — Она помогает.
— И при остром холецистите?
— Именно.
— И удастся обойтись без операции?
— С уверенностью можно будет сказать лишь спустя неделю. Но то, что за эту неделю вам станет гораздо легче — я могу гарантировать.
— Ну так что же вы медлите! — воскликнул начальник аналитического отдела. — Где эта ваша жемчужная роса? Сколько стоит курс?
Жером покачал головой.
— Денег я с вас не возьму, штандартенфюрер. Но вы ставите меня перед сложной этической дилеммой.
— Поясните!
— Как немецкий врач, я обязан рекомендовать вам хирургическое вмешательство. Скажем так: с точки зрения европейской медицины, другого выхода из этой ситуации нет. Но я человек более широких взглядов, к тому же я прекрасно понимаю, что ваш отдел не сможет нормально функционировать без вашего руководства…
— Да, да! — горячо поддержал его Зоммер. — Именно — не сможет!
— Поэтому я пропишу вам курс «жемчужной росы». Но вы должны будете принимать ее под моим надзором — слишком велика врачебная ответственность.
Зоммер задумался.
— Как же это возможно? Вы человек занятой, я вообще не вылезаю из Вороновиц.
— Да, это проблема, — согласился Жером. — Впрочем, я вижу один выход. С вами может находиться моя ассистентка, СС-хельферин Дайна Кайните. Ей я доверяю всецело. Да и вам, возможно, будет приятно находиться под наблюдением привлекательной молодой особы.
Зоммер пожевал губами.
— Не знаю, как это можно устроить… у нас здесь совершенно секретный объект, мне даже для вас непросто было раздобыть пропуск.
Это была правда. Чтобы получить допуск в «Иностранные армии Востока», Жерому пришлось пройти несколько кругов бюрократического ада. Кроме того, на первом же КПП у него отобрали пистолет и даже перочинный нож.
Жером пожал плечами.
— Дело ваше, штандартенфюрер. Но допустить, чтобы вы принимали «жемчужную росу» без врачебного контроля, я не могу.
Начальник аналитического отдела сморщил крупный пористый нос.
— Ладно, я что-нибудь придумаю. В конце концов, вашу ассистентку можно будет поселить в домике для персонала — там высокая категория допуска не требуется. Ну же, Нольде, не томите — давайте сюда ваше чудо-лекарство!
«Рыба на крючке, — удовлетворенно подумал Жером. — Теперь главное — не торопиться».
— Боюсь, оно у меня на квартире, — развел он руками. — Я не вожу с собой все препараты, они занимают слишком много места.
— Но вы же знали, что у меня больная печень! — сварливо сказал Зоммер.
— Кое-какие лекарства я захватил, но предвидеть все невозможно. К тому же я никак не ожидал, что у вас такой запущенный случай.
— Запущенный? — с дрожью в голосе переспросил штандартенфюрер.
— И это еще мягко сказано. Повторяю, в нормальных условиях я настаивал бы на немедленной операции.
— А эта ваша ассистентка сможет привезти лекарство?
«Отлично, — подумал Жером. — Он сам идет в расставленные силки, его даже подталкивать не приходится».
— Думаю, да. Одна проблема — она снимает комнату в домике на окраине, там нет телефона. Если бы мы могли за ней кого-нибудь послать…
— Ну, разумеется! Я отправлю за ней своего шофера. Через час она уже будет здесь.
Жером вытащил из кармана ручку.
— У вас есть какая-нибудь бумага, штандартенфюрер? Я напишу ей записку.
— Вот, возьмите, — Зоммер вырвал листок из своей записной книжки. — И напишите, пусть захватит с собой документы, иначе ее не пропустят на территорию.
«Дорогая Дайна, — написал Жером. Обращение «дорогая» на их тайном языке означало, что речь идет о событиях чрезвычайной важности. — Ты нужна мне в Вороновице. Возьми у меня на квартире две баночки с «жемчужной росой» и ароматические свечи № 4 и 8. Захвати документы и вещи — возможно, тебе предстоит провести здесь несколько дней. Отто».
— А свечи зачем? — поинтересовался Зоммер, проглядев записку.
— Это часть аюрведической терапии, — туманно объяснил Жером. — Индусы считают, что воздействие на организм должно быть всеобъемлющим, а не точечным.
— О, — сказал Зоммер с уважением. — Есть многое на свете, друг Горацио…
Он, кряхтя, зашнуровал ботинки и подошел к стоящему на тумбочке телефону.
— Зепп, зайди ко мне.
Они сидели в кабинете начальника аналитического отдела — святая святых «Иностранных армий Востока». Жером чувствовал знакомое волнение — он снова находился на расстоянии вытянутой руки от источника бесценной информации, как тогда, в поместье «Платан». Когда Центр не разрешил ему продолжить оперативную игру с Кнохеном, он от разочарования готов был биться головой о стену. Добывать информацию было делом всей его жизни. Диверсионные операции никогда не были коньком Жерома — разумеется, он проводил их, когда получал соответствующие задания, но делал это без особого азарта. Он даже думал порой, что если бы руководителем группы «Синица» назначили не его, а, скажем, Шибанова, то события с самого начала стали развиваться по другому сценарию. Шибанов был более склонен к силовым методам решения проблем; захват танка и прорыв на нем в ставку Гитлера — это было ему близко и понятно. Что касается Жерома, ему с самого начала чудилась в попытке взять ставку нахрапом какая-то червоточина. На оперативных совещаниях, которые проводил в Москве Абакумов, он больше отмалчивался, понимая, что в поле правила игры все равно придется менять. Так и получилось: когда они натолкнулись на мотопатруль в степи, и обергефрайтер Корш рассказал им о кольцах охраны вокруг ставки и режиме патрулирования особой зоны, Жером понял, что первоначальный план, придуманный московскими стратегами, никуда не годится. Ни Абакумов, ни Берия ни черта не знали о том, что творится под Винницей — у них не было здесь ушей и глаз, не было каналов связи, не было доступа к информации. А его, Жерома, специально натаскивали на добычу информации, как фокстерьера натаскивают на лису. Сначала все разузнать, а потом уже действовать — вот чему его учили. Поэтому он с легким сердцем принял решение перейти к плану «В», в эффективность которого не верили ни Берия, ни Абакумов.
От этих мыслей его отвлек стук в дверь. В комнату вошел невысокий пожилой человек в штатском.
— Зепп, — сказал Зоммер, протягивая ему записку. — Поедешь в Винницу, найдешь там фройляйн Кайните. Дайну Кайните.
«Уж чем-чем, а склерозом ты точно не страдаешь», — подумал Жером.
— Где она живет, гаупштурмфюрер?
Жером назвал адрес.
— Если фройляйн уже спит, разбудишь и извинишься. Затем завезешь ее на улицу…
— Владимира Великого, — подсказал Жером.
— Да, именно. А потом отвезешь ее сюда. Все понятно?
— Абсолютно, — кивнул Зепп.
— Прекрасный шофер, — довольно проговорил Зоммер, когда Зепп вышел. — Возит меня уже десять лет. Ни одной аварии. А ведь по вашим таблицам — ха-ха — он далеко не эталон арийца. Ведь мать у него была словачка.
Жером внимательно поглядел на начальника аналитического отдела.
— Штандартенфюрер, — начал он. — Скажу вам одну вещь — только это строго между нами.
— Разумеется, — кивнул Зоммер.
— Шкала расовой принадлежности Шультца — профанация. Все эти измерения черепов, формы носа и так далее — с точки зрения настоящей медицины — просто чушь собачья.
— Неужели?
— Давайте говорить начистоту, — Жером обвел рукой кабинет. — Здесь же можно?
— Если вы имеете в виду прослушку, то ее здесь нет. Гелен не слишком жалует гестапо.
— Так вот, как вы думаете, кто из руководителей Рейха мог бы пройти тестирование по шкале Шультца? Разве что Розенберг и, может быть, Риббентроп. Остальные, штандартенфюрер, оказались бы где-то в самом низу шкалы.
Зоммер поджал губы.
— Вы, конечно, специалист, гаупштурмфюрер, но я не стал бы на вашем месте делать столь опасные выводы…
— Я к этому и веду, — улыбнулся Жером. — Разве кто-нибудь в здравом уме может сомневаться в принадлежности вождей Рейха к арийской расе? Конечно же, нет!
Лицо Зоммера разгладилось.
— А, так вы хотите сказать…
— Что все эти методики в корне неверны. Поэтому-то мы и ищем другие, более научные и точные способы определения расовой чистоты.
— И что же это за способы?
Жером взял ручку и сделал вид, будто хочет проколоть себе палец пером.
— Кровь, дорогой Зоммер. В крови, как в сказочной Книге Судеб, содержатся все сведения о человеке. И его расовая принадлежность, разумеется, тоже.
— Потрясающе интересно, — сказал Зоммер. — И у вас уже есть соответствующие методики анализа?
— Мы над этим работаем. Но нам очень не хватает материала для экспериментов.
— Вы имеете в виду, крови? Но ведь существуют же концентрационные лагеря…
— Где заключенные содержатся в невыносимых условиях. Нет уж, штандартенфюрер, благодарствую. После нескольких недель пребывания в лагере кровь заключенных необратимо портится и становится бесполезной для анализа. Нам же нужен материал свежий, от представителей разных рас, которые хорошо питаются, много двигаются, занимаются физическим и интеллектуальным трудом…
«Каким бредом, наверное, это должно казаться любому нормальному человеку, — подумал Жером. Сейчас он цитировал Зоммеру статью некоего доктора Хирта, напечатанную в последнем номере «Военно-медицинского журнала». Судя по всему, доктор Хирт несколько лет занимался исследованием крови заключенных концлагерей, но в конце концов разочаровался в этом «экспериментальном материале». — А этот ничего, слушает, открыв рот».
Они беседовали так еще с полчаса. Жером просчитывал реакции Зоммера, приноравливался к его манере разговора, старался использовать те же термины, к которым прибегал начальник аналитического отдела. Дитер Зоммер был трудоголиком с отвратительным характером, которого недолюбливало начальство и боялись подчиненные. Поговорить ему толком было не с кем. Исходя из этого, Жером работал с ним по схеме «лучший друг». Спустя еще двадцать минут штандартенфюрер был готов признать доктора Отто Нольде отличным парнем и хорошим приятелем.
«Превосходно, — сказал себе Жером. — Сейчас приедет Катя (он иногда позволял себе думать о ней, как о Кате), я их познакомлю, и мы начнем курс лечения. А когда этот старый хрыч выздоровеет, он готов будет носить меня на руках. И уж по крайней мере я наверняка смогу приезжать в Вороновицу, когда мне вздумается. А это значит, что Гитлер со своим орлом рано или поздно окажутся совсем близко — достаточно будет протянуть руку».
В дверь снова постучали — на этот раз стук был короткий, нервный.
— Войдите, — крикнул Зоммер.
На пороге вновь появился Зепп. Он был явно взволнован, седые волосы растрепаны, как будто он не успел пройтись по ним расческой.
— В чем дело? — удивленно спросил штандартенфюрер. — Ты привез фройляйн?
Зепп мотнул головой, и у Жерома на миг остановилось сердце.
— Там что-то произошло, — сказал шофер. — По тому адресу, который вы мне дали… Там несколько машин гестапо, оцепление. Меня хотели задержать, но я показал пропуск и объяснил, что просто проезжал мимо. Говорят, была стрельба и кого-то арестовали.
Дитер Зоммер повернулся к Жерому. В глазах его уже не было и следа былой приязни — один холодный посверкивающий лед.
— И как все это понимать, гаупштурмфюрер? — спросил он.
— Куда вы меня привезли? — спросила Катя. — Это же не больница…
Машина остановилась перед большими коваными воротами. Из будки охранника слева от ворот вышел человек с автоматом, приблизился к машине.
— Здорово, Хуго, — поздоровался с ним бритый шофер. — Открывай ворота — хозяйка вернулась.
Человек с автоматом заглянул в окно.
— Здравствуйте, госпожа штандартенфюрер. А кто это с вами?
— Моя знакомая, — холодно ответила женщина, сидевшая рядом с Катей. Насколько могла рассмотреть в темноте салона Катя, ей было около тридцати, и она была блондинкой. — Открывайте ворота, Хуго.
— На вашу знакомую нужно выписать пропуск, — неуверенно проговорил охранник.
— Под мою ответственность, — голосом блондинки можно было резать стекло. — И не заставляйте меня ждать!
Хуго козырнул и вернулся в будку. Ворота медленно, с натугой, открылись.
— Ну, вот мы и на месте, — удовлетворенно сказала женщина. — Не бойся, Дайна. Это действительно не больница, но необходимую медицинскую помощь тебе здесь окажут. И самое главное — не станут задавать лишних вопросов.
Автомобиль с шуршанием катился по усыпанной гравием дорожке, по сторонам которой несли караул высокие пирамидальные тополя. Впереди появились огни — это горели фонари перед широкой лестницей, ведущей к дверям массивного здания с колоннадой. При взгляде на них Катя ощутила нечто похожее на состояние, называемое французами
— Фрицци, — распорядилась блондинка, — проведи нашу гостью через боковой вход. И сопроводи ее в зеркальный зал, я скоро туда поднимусь.
— Хорошо, — кивнул бритый. Он остановил машину, вышел и открыл левую заднюю дверцу.
— Мы скоро увидимся, Дайна, — женщина положила свою холодную ладонь на пылающую огнем руку Кати. — Не волнуйся.
Лицо ее расплывалось перед Катиными глазами. На мгновение Кате почудилось, что у женщины разные глаза — один отливал глубокой синевой, другой был ярко-зеленым.
«Куда меня привезли? — думала она. — Кто эта женщина? Почему ее назвали «штандартенфюрер»? Нам же говорили, что в немецкой армии нет женщин-офицеров. И что это за дворец, и почему он кажется мне знакомым?»
Фрицци захлопнул дверцу и снова сел за руль. Машина свернула на боковую дорожку и объехала здание по большой дуге.
— Я помогу вам выйти, — сказал шофер дружелюбно. — Обопритесь на мою руку.
— Спасибо, — Катя попробовала пошевелиться, но ногу ее пронзила острая боль. — Боюсь, у вас теперь все сиденье в крови…
— Ерунда, — ответил бритый. — Там специальные чехлы на резиновой подкладке, они хорошо отстирываются.
Он закинул Катину руку себе на шею и выволок ее из машины. Катя не смогла сдержать стона.
— Ничего, — успокаивающе проговорил шофер, — потерпите еще немного, и все будет в порядке. Пойдемте-ка.
Легко сказать — пойдемте! Каждый шаг отдавался в мозгу новой вспышкой боли. Голова кружилась все сильнее.
— Я сейчас упаду, — проговорила она.
Фрицци присел и перекинул ее себе через плечо. Он был здоровым, как лось — наверное, даже больше Хагена. Придерживая Катю за талию, он направился к заднему крыльцу дворца.
Там тоже стоял часовой. Свободной рукой Фрицци вытащил из кармана пропуск и показал ему.
— Пропуск на фройляйн, — не выказав ни малейшего удивления при виде висевшей на плече у шофера Кати, сказал часовой.
— Какой тебе пропуск, болван? — разозлился Фрицци. — Не видишь, что она кровью истекает?
— Порядок есть порядок. Пока фройляйн жива, ей необходим пропуск. Я не имею права пропускать на сверхсекретный объект человека, не имеющего пропуска.
«Сверхсекретный объект, — повторила про себя Катя. — Эти колонны по фасаду дворца… Конечно, я уже видела их — на фотографии, которую показывал Отто!»
Это был дворец Грохольских в Вороновице. Штаб-квартира «Иностранных армий Востока», куда так стремился попасть Отто и где, по слухам, часто появлялся сам Гитлер.
— Под личную ответственность штандартенфюрера фон Белов, — рявкнул потерявший терпение Фрицци. — Если хочешь, можешь пожаловаться коменданту.
Он отодвинул часового с дороги, как отодвигают мебель. Тот выругался, но за оружие хвататься не стал — видимо, загадочная блондинка была очень важной персоной.
— Что за бордель, — ворчал шофер, поднимаясь по лестнице. — Скоро чихнуть нельзя будет без разрешения!
— Пожалуйста, — попросила Катя, — поставьте меня на ноги.
Фрицци остановился и осторожно опустил ее на землю. Катя прислонилась к стене и постаралась привести в порядок разбегающиеся мысли. В Вороновице находится еще и штаб-квартира службы безопасности. Петр говорил, что ею руководит какой-то доктор Гегель. Она запомнила, потому что ей показалось это смешным — главу службы безопасности звали, как старого немецкого философа.
Если Петр провокатор и работает на немцев, то он наверняка сообщил этому Гегелю о том, что Дайна Кайните на самом деле — русская разведчица. А это значит, что здесь, в Вороновице, ей грозит смертельная опасность!
— Пойдемте, фройляйн, — бритый осторожно подтолкнул ее к двери. — Мы уже почти пришли.
— Кто ваша начальница, Фрицци? — спросила Катя. — И зачем вы меня сюда привезли?
Катя и сама вряд ли понимала, для чего задавать эти вопросы. Ответ шофера все равно ничего не изменил бы. С пулей в ноге она не могла ни драться, ни убежать. Но безропотно идти, куда ее ведут — как телка на убой — было унизительно.
Как ни странно, шофер ответил.
— Штандартенфюрер Мария фон Белов. Адъютант самого фюрера. А почему она решила привезти вас сюда — я не знаю. Но если уж она обещала вам помочь, значит, поможет.
Они вышли в ярко освещенный коридор. Несмотря на поздний час, по нему сновали люди в форме — вид у них был чрезвычайно озабоченный, каждый второй держал в руках какие-то бумаги. На Катю, поддерживаемую бритым Фрицци, косились, но делали вид, что все в порядке.
Они уже дошли до конца коридора, когда сзади раздался удивленный возглас:
— Фройляйн Дайна!
Катя обернулась — так резко, что у нее сразу же потемнело в глазах. По коридору шел Рихард Кох — в застегнутом на все пуговицы кителе, очень аккуратный. Увидев окровавленную повязку у нее на ноге, Кох остановился, будто налетев на фонарный столб. Стопка бумаг, которую он нес под мышкой, разлетелась по всему коридору.
— Что с вами, Дайна?
— Все нормально, Рихард, — с натугой выговорила Катя. Кох дернулся было к ней, но наткнулся на мрачный взгляд Фрицци и замер на месте. — Правда, все хорошо.
Кох наклонился и принялся собирать бумаги. Фрицци мотнул головой — пойдемте дальше.
Они завернули за угол и оказались перед высокими двустворчатыми дверьми. Бритый достал из кармана ключ и открыл замок.
— Входите, фройляйн.
Щелкнул выключатель. Катя, преодолевая головокружение, огляделась. Они стояли на пороге большого, загроможденного мебелью зала — судя по всему, этим помещением не пользовались очень давно. С потолка свисала огромная люстра, которая некогда должна была заливать хрустальным сиянием весь зал — теперь же среди пышных гирлянд и подвесок горело всего несколько лампочек, и свет ее был тусклым и пыльным. На окнах висели плотные бордовые портьеры. У дальней стены высилось зеркало — огромное, в два человеческих роста, в массивной раме из черного дерева. Как и все в зале, оно было покрыто пылью, отчего казалось матовым.
— Штандартенфюрер приказала ждать ее здесь, — словно извиняясь, сказал Фрицци. Он взял Катю за руку и повел в глубину помещения. Смахнул какие-то коробки с глубокого, с высокой резной спинкой кресла и осторожно усадил в него Катю. — Не волнуйтесь, она скоро придет.
— Мне надо переменить повязку, — пробормотала Катя. Она чувствовала, что вот-вот потеряет сознание — силы оставляли ее стремительно. — У вас не найдется бинта?
— Разумеется, найдется, — ответил ей знакомый хрипловатый голос. Катя повернула голову — в дверях стояла Мария фон Белов. — И бинт, и инструменты, и даже анестезия.
Она подошла и поставила на хрупкий антикварный столик тяжелую брезентовую сумку.
— Я обо всем позаботилась, Дайна. Фрицци, закрой дверь.
Мария фон Белов извлекла из сумки металлическую фляжку и протянула ее Кате.
— Пей. Сделай два добрых глотка — это приглушит боль.
Катя осторожно попробовала жидкость на вкус. Это был не алкоголь — скорее, настой каких-то душистых трав, горьковатый, но не противный.
— Пей, пей, — засмеялась Мария. — Нам ведь совсем ни к чему, чтобы ты корчилась и выла от боли, не так ли?
Она сноровисто развязала мокрую от крови повязку и осмотрела рану.
— Сама по себе рана не опасная, — сказала она, бросая блузку на пол. — Но задета артерия, поэтому так много крови. Что ж, это удачно.
— Почему? — испуганно прошептала Катя. Мария подняла голову и улыбнулась ей.
— Потому что кровь нам нужна. Фрицци, жгут!
Бритый подал ей резиновый жгут. Фон Белов подмигнула ему, и Фрицци неожиданно схватил Катю за руки.
— Не хочу, чтобы ты брыкалась во время операции, — пояснила Мария.
Катя попыталась вырваться, но Фрицци держал ее крепко. Фон Белов обмотала резиновый жгут вокруг ее запястий и завязала двойным узлом.
— Теперь ноги.
Катя пнула бритого здоровой ногой, но он этого даже не почувствовал. Обхватил своими лапами ее лодыжки и держал, пока Мария связывала их вторым жгутом.
— Отлично, — констатировала фон Белов, оглядев свою работу. — Теперь ты при всем желании не сможешь мне помешать. Фрицци, ты нам больше не понадобишься. Постой у двери с той стороны, чтобы никто нас не беспокоил.
— Слушаюсь, — сказал бритый. На Катю он так ни разу и не посмотрел.
— А мы, пожалуй, приступим к операции, — сказала Мария. Она достала из сумки набор инструментов и баночку спирта. Небрежно протерла спиртом скальпель и наклонилась над Катиной раной. — Для начала извлечем пулю.
— Пулю извлекают щипцами, — проговорила Катя сквозь зубы.
— О, ты разбираешься в военно-полевой хирургии? Да, ты права. Обычно щипцами. Но мне нужно несколько расширить отверстие.
Она полоснула скальпелем по ране. Катя зажмурилась. В висках плеснула боль — то ли снадобье из фляжки еще не успело подействовать, то ли фон Белов ее обманула.
Потом она почувствовала, что в ее ране что-то шевелится. Открыла глаза — Мария выковыривала пулю пальцами.
— Кажется, это называется «вложить персты в раны», — засмеялась она. — Прости, если тебе все еще больно — это скоро пройдет. А вот и пуля.
Она вытащила окровавленный кусочек металла, равнодушно повертела в руках и отбросила в сторону.
— Гадость. Нам ведь не нужно лишнее железо в крови, не так ли, Дайна?
Она встала, потянулась. Осторожно понюхала вымазанные кровью пальцы.
— Сама судьба подарила мне тебя, Дайна.
— Что вы хотите со мной сделать?
— Хочу? Брось, Дайна. Я не хочу, я уже делаю. Представь, как удачно все складывается — мне нужна была кровь для того, чтобы провести ритуал — и тут посреди дороги появляешься ты, окровавленная и нуждающаяся в помощи. Вот и не верь после этого в судьбу!
— Зачем вам моя кровь?
Мария фон Белов подошла к ней поближе, наклонилась и расстегнула пуговицу на кителе. Провела кончиками пальцев по лицу и груди Кати, оставив на них красные полосы.
— У тебя красивое тело, Дайна. Ты молодая, сильная девушка. Твоя кровь должна им понравиться.
— Кому это им?
Фон Белов улыбнулась.
— Ты слишком любопытна. Но думаю, что ты успеешь увидеть их своими глазами.
Она вновь взяла скальпель и встала у Кати за спиной.
— Не шевелись, Дайна, иначе я сделаю тебе больно.
Лезвие распороло китель от воротника до пояса. Еще несколько взмахов скальпеля — и Катя осталась в одном лифчике. Ее била крупная дрожь.
— Хорошая грудь, — одобрила фон Белов. — Думаю, не хуже, чем у Главки.
«Она сумасшедшая, — подумала Катя, — просто шизофреничка… Что она собирается со мной делать?»
Ей стало так страшно, что она забыла и про боль, и про головокружение. Страх удивительным образом вернул окружающему миру четкость.
— Главка — это дочь царя Коринфа, на которой хотел жениться Ясон, — объяснила фон Белов, хотя Катя ни о чем ее не спрашивала. — Медея, подруга Ясона, убила Главку. Все думают, что она сделала это из ревности, но на самом деле она просто принесла жертву.
— Жертву? — дрожа, переспросила Катя.
— В основе ритуала, вызывающего Высших Неизвестных, всегда лежит кровь, — продолжала Мария. — Но этого мало — еще требуются зеркала и предметы. Не знаю, какой предмет был у Медеи, но уверена, что Высшие Неизвестные приходили на ее зов. Пусть даже зеркало у нее было бронзовое.
— Какие предметы?
— Особенные, — в руке фон Белов сверкнула фигурка из серебристого металла. Она покачала его на ладони перед Катиным лицом. — Например, вот такие.
На какую-то долю секунды Кате показалось, что ее безумная мучительница держит в руке того самого орла, за которым и охотилась команда «Синица». Но нет — фигурка, лежавшая на ладони фон Белов, изображала морского конька.
— Итак, предмет у нас есть, — сказала Мария. — Зеркало — тоже. Кровь? Ну, крови у нас сейчас будет более чем достаточно.
Она крепко сжала правую руку Кати и провела скальпелем от локтя к запястью, вскрыв вену.
— Думаю, нам нужно позвонить криминалькомиссару Доннеру и узнать все у него, — спокойно сказал Жером, глядя прямо в глаза начальнику аналитического отдела.
Спокойствие давалось ему предельным напряжением сил. Почему гестапо устроило засаду в доме, где снимала комнату Серебрякова? Против нее не было ни единой улики. Если только… если только тот, кто попал в руки полиции в Пружанах, ее не выдал.
«Бред, — сказал себе Жером. — В застенках гестапо сломается любой, но почему этот человек не назвал меня? Почему только Катю?»
Возможно, у этого человека были основания относиться к ней плохо, подсказал ему холодный голос рассудка. Представь, например, что Шибанов или Гумилев догадались, какие отношения связывают тебя с Катей. А после того, как ты отправил их в лес, эти подозрения превратились в уверенность. Это могло спровоцировать злость и подсознательное желание отомстить. И когда дело дошло до пыток, человек просто не выдержал. Где тонко — там и рвется.
— Это разумно, — металлическим голосом сказал Зоммер. — Сейчас я все выясню.
Он набрал номер коммутатора.
— Соедините меня с криминалькомиссаром Доннером. Хайль Гитлер, штурмбаннфюрер. Это Зоммер. Что там у вас произошло сегодня в Старом Городе? Мой шофер только что оттуда вернулся, говорит, там полно твоих парней.
Некоторое время он внимательно слушал, что отвечает ему Доннер. Жером наблюдал за его лицом — напряженные мышцы постепенно расслаблялись, складки разглаживались. «Может, все еще не так плохо», — подумал Жером.
— Дело в том, что я посылал шофера за одной СС-хельферин, которая снимает комнату в том районе, — сказал Зоммер, когда криминалькомиссар завершил свою речь. — Ее зовут Дайна Кайните. Но, поскольку твои ребята устроили там заварушку, он ее не нашел. Ладно, ладно, заварушку устроили не твои ребята. Тем не менее. Ты про нее ничего не знаешь?
Через минуту он положил трубку на рычаг и повернулся к Жерому. Льда во взгляде начальника аналитического отдела заметно поубавилось.
— Это просто черт знает что! Гестапо арестовало какую-то русскую тетку, связанную с партизанами. Тетка вроде бы встречалась с еще какой-то женщиной, и Доннер пустил за ней хвост. А кончилось все это тем, что молодой заместитель Доннера, Шмидлинг, принял за русского шпиона шарфюрера из команды Отто Скорцени. Ну, вы знаете этих головорезов, доктор. Шарфюрер расшвырял гестаповцев, как котят, Шмидлингу сломал ключицу, еще кому-то — руку. А потом попытался сдать их в полицию как обычных бандитов. Большего бреда представить себе нельзя!
— Но причем здесь моя ассистентка? — сдерживая волнение, спросил Жером.
— Все это, видите ли, происходило прямо перед ее домом. Разумеется, вместе с полицией туда приехали люди Доннера, потом примчался начальник этого шарфюрера. В результате Шмидлинг в больнице, шарфюрер — на гауптвахте, а ваша ассистентка бесследно исчезла.
Жером похолодел.
— Что значит — исчезла?
Зоммер пожал плечами.
— Гестапо, естественно, допрашивало всех местных жителей, но в доме, адрес которого вы указали, не было вообще никого.
— Как, и хозяйки?
— Я же говорю — никого, — раздраженно огрызнулся Зоммер. — Вероятно, ваша ассистентка, напуганная выстрелами, просто убежала.
Больше всего Жерома волновало сейчас, кто была та женщина, за которой следил Шмидлинг, и что с ней стало. То, что агенты гестапо вышли прямо к дому, где жила Катя, не могло быть простым совпадением. Значит, эта девчонка наплевала на его приказ и встретилась со связником партизан!
«Зла не хватает, — подумал он. — Если только она цела, я устрою ей такую выволочку, которую она до конца своих дней не забудет».
— Как видите, доктор, в этой истории больше всех пострадал я, — кисло заметил Зоммер. — Остался и без лекарства, и без этой вашей СС-хельферин. А я-то уже мечтал о том, как за мной будет ухаживать юная медицинская сестра…
— Не расстраивайтесь раньше времени, штандартенфюрер, — сказал Жером, делая шаг к двери. — Если ваш Зепп меня отвезет, я сам привезу вам лекарства. И заодно попробую разыскать свою ассистентку.
— Действительно? — прищурился Зоммер. — Вы готовы полночи проездить, только чтобы помочь мне? Малознакомому, в сущности, человеку?
— Дитер, — проникновенно сказал Жером, — я, прежде всего, врач. Я давал клятву Гиппократа. И если у вас завтра обнаружится перитонит…
«Не пережимай, — сказал он себе. — Слишком уж ты заигрался в доброго самаритянина».
— К тому же, — добавил он, — я найду способ обратить вашу дружбу на пользу своему делу.
Зоммер усмехнулся и неловко приобнял Жерома за плечи.
— Вот теперь я вам верю, Отто. Можете не сомневаться — Дитер Зоммер не забывает добра.
Зепп, отвези доктора в город и вообще выполняй все его распоряжения.
В коридоре на Жерома налетел Рихард Кох — бледный, взъерошенный, с расширенными зрачками. Схватил за локоть и потащил в сторону.
— На два слова, Отто!
За последние дни они стали хорошими приятелями, и Кох позволял себе некоторую фамильярность по отношению к старшему по званию.
— Минутку, Зепп, — бросил Жером шоферу. — Что случилось, Рихард?
Кох чего-то до смерти боялся — для того, чтобы это понять, не нужно было изучать физиогномику. Он наклонился прямо к уху Жерома и прошептал:
— Я видел Дайну. Она здесь и ей… плохо.
— Где — здесь? И что значит — «плохо»?
— Ох, пожалуйста, не кричи так! Минут сорок назад, на втором этаже. В коридоре, ее вел этот лысый урод Фрицци.
— Рихард, — сказал Жером, стараясь, чтобы голос его звучал ровно. — Я не знаю, кто такой Фрицци. Расскажи мне все с самого начала.
— Ну как — с начала? Я возвращался из комнаты машинисток в свой кабинет… Смотрю — Дайна. А с ней Фрицци. Это шофер Марии фон Белов. Ее-то ты знаешь, надеюсь?
— Нет, — терпеливо ответил Жером. — Кто это?
— Важная шишка. Адъютант фюрера. Перед ней все на задних лапках пляшут, ну, вот этот ее Фрицци и обнаглел, даром что простой шарфюрер. Вообще-то она в основном сидит в ставке, но здесь у нее тоже есть кабинет. Короче говоря, Дайна была ранена.
— Ранена?
— Ты глухой? — разозлился Кох. — Ох, извини, я не в себе просто. Да, у нее текла кровь по ноге. И, понимаешь, это выглядело как серьезная рана. Я ей крикнул — Дайна! — а она обернулась и говорит: иди, Рихард, со мной все в порядке. Но я-то видел, что нет! И этот Фрицци ее так еще подтолкнул, как будто она арестована, а он ее конвоирует…
— И что было дальше?
— Да ничего, — Кох опустил глаза. — Они ушли. А я побежал искать тебя.
— Чего меня было искать? — Жером не смог скрыть злость. — Я все время был с Зоммером.
— Ну, я же не мог без вызова ввалиться в кабинет к начальнику, — промямлил шифровальщик. — Потом, я все ждал, что ты появишься… думал, ну вот сейчас он выйдет, а ты все не выходил…
— Ладно, — оборвал его Жером. — Где, говоришь, это было?
— На втором этаже. Прямо под нами, фактически.
— Куда ее могли повести?
— Не знаю, — Кох прикусил губу. — Кабинет фон Белов в другом крыле. Да и вообще там дальше по коридору ничего нет, один только зал, куда стаскивают всю старую мебель…
Его лицо вдруг исказила гримаса.
— Только имей в виду, Отто — я тебе ничего не говорил! С этой фон Белов лучше не связываться. Я тут вообще не причем, понятно?
— Не бойся, — Жером хлопнул его по плечу. — Свою ассистентку я как-нибудь смогу защитить.
Кох облегченно вздохнул.
— Зепп, — сказал Жером, вернувшись к терпеливо дожидавшемуся его пожилому шоферу, — спускайтесь вниз и заводите машину. Я скоро спущусь.
— Как скажете, гаупштурмфюрер, — со спокойным достоинством ответил Зепп.
Жером прошел мимо равнодушного охранника и спустился по лестнице на второй этаж. Здесь было безлюдно и тихо. Только потрескивали под потолком химические лампы. Жером осмотрелся, прошел по коридору до конца, прислушиваясь к доносившимся из-за дверей звукам. С этой стороны коридор заканчивался выходившим в парк окном. На всякий случай Жером выглянул в него — внизу дымил выхлопной трубой черный «хорьх».
«Самое разумное, что я могу сейчас сделать, — сказал себе Жером, — это спуститься вниз, сесть в машину и уехать отсюда. Продолжать играть свою роль так, как будто ничего не случилось. Даже если Катя попала в лапы гестапо… а скорее, службы безопасности — у меня будет шанс вытащить ее, не рискуя при этом всей операцией. В конце концов, в работе любой службы бывают накладки. Я придумаю ей алиби… что бы она там не натворила. Но для того, чтобы вытащить ее чисто, мне нужно сейчас оставить ее здесь и уехать. А я не могу этого сделать».
Он с некоторым удивлением понял, что впервые за много лет думает не о выполнении задания, а о том, как спасти свою девушку. А поняв, разозлился.
Чувства — плохой помощник в ремесле разведчика. Наставники не уставали повторять это им, наивным и романтичным ребятам, в чьих жилах кипела молодая, жаждущая приключений кровь. Разведчик обязан быть свободным от привязанностей, его сердце должно быть без остатка отдано Родине. И Жером, который верил своим учителям, старался выполнять этот их наказ. За то время, что он прожил вдали от Родины, у него было немало женщин — он скрупулезно запоминал их лица, имена, привычки, но никогда не испытывал к ним никаких чувств.
Катя, так доверчиво потянувшаяся к нему там, на базе «Синица», стала первой, о которой он позволил себе думать как о родном человеке. Может быть, сыграло роль то, что он вернулся на Родину, и невидимые обручи, стягивавшие его изнутри, немного ослабли. Совсем немного — но этого оказалось достаточно, чтобы в трещину в казавшейся незыблемой плотине хлынули сметающие все на своем пути воды океана.
«И вот результат, — зло думал он, заворачивая за угол коридора. — Эта дурочка полезла на рожон, встретилась со связником, попала под колпак гестапо и каким-то образом оказалась в руках у адъютанта самого фюрера… Мало того, что сама пропала, так еще и поставила под удар всю операцию…»
Он резко остановился. За поворотом коридора у высоких двустворчатых дверей подпирал стену бритый налысо амбал с переломанными, как у борца, ушами. Петлицы шарфюрера СС и нагловатый взгляд убедили Жерома в том, что перед ним упомянутый Кохом Фрицци.
— Шарфюрер, — сказал Жером резким, командным голосом. — Где Мария фон Белов?
Фрицци смерил его оценивающим взглядом — сверху вниз.
— А вам зачем, гаупштурмфюрер? — спросил он, демонстрируя полное пренебрежение к старшему по званию.
— Смирно! — рявкнул Жером. — Руки по швам, свинья! И вынь изо рта жвачку!
Бритый вздрогнул и рефлекторно вытянулся в струну. Команды, которые дал ему Жером, должны были на мгновение расфокусировать его внимание — хотя бы потому, что никакой жвачки у него во рту не было. Прежде, чем он сообразил, что происходит, Жером изо всех сил хлестнул пальцами ему по глазам.
Фрицци взревел, как раненый медведь. Пушечный удар его кулака рассек воздух там, где только что находился подбородок коварного врага. Но тот стремительно присел, и кулак Фрицци пронесся у Жерома над головой. Когда твой противник значительно превосходит тебя в росте и физической силе, твоя главная задача — лишить его этого преимущества. Из своей нижней стойки Жером ударил шарфюрера апперкотом в пах — этот удар, считающийся очень подлым, он освоил в портовых кабаках Марселя.
Фрицци согнулся пополам, лицо его оказалось на уровне груди Жерома. Тот схватил его за уши и резко дернул вниз, одновременно выбросив вперед колено.
Нос шарфюрера хрустнул, как сухая ветка. Жером отпустил его уши и, сцепив руки в замок, нанес удар по бритому затылку.
Фрицци тяжело рухнул на пол. Жером перевернул его голову — под глазами шарфюрера стремительно расползались синие круги.
Жером вытащил у него из кобуры пистолет — свой он оставил на КПП — и сильным пинком распахнул дверь.
«Держись, — говорила себе Катя, — держись, ты сильная, ты сможешь».
Кровь вытекала из вскрытых вен темными вязкими струйками. Хрустальная ваза, которую Мария поставила под ее связанные руки, была наполнена больше, чем наполовину. Из рассеченной ноги кровь стекала в глубокий серебряный поднос и грозила выплеснуться на ковер. Катя не знала, сколько литров крови она уже потеряла — может быть, полтора или два. Последние несколько минут кровотечение замедлилось — видимо, кровь начала сворачиваться.
У нее и так всегда была хорошая свертываемость, а теперь, когда Катя изо всех сил пыталась восполнить кровопотерю, этот процесс шел еще быстрее.
Она не могла толком вспомнить, когда ей пришла в голову эта мысль. Наверное, когда фон Белов отворила ей вторую вену и заботливо подвинула под забившую красную струйку вазу. Страх как-то отодвинулся, ушел на второй план. Страх ушел, а ясность восприятия мира, подаренная им, осталась.
Тут-то она и сообразила, какой дурой была.
«Если я могу лечить других, — сказала себе Катя, — то могу вылечить и себя. Я и рану эту дурацкую могла уже давно зарастить — мне только нужно было не паниковать, спрятаться куда-нибудь в тихое место и сосредоточиться. Правда, пуля… но я бы, наверное, и пулю как-нибудь сумела бы выгнать».
Эта мысль вернула ей надежду. Она, продолжая для вида скулить, откинулась на спинку кресла, крепко зажмурила глаза и постаралась заглянуть внутрь себя.
Там был холод. Холод и пустота.
Жизнь уходила из нее с пугающей скоростью. Жизнь была неразрывно связана с кровью, а крови она потеряла очень много. Каждую секунду у нее внутри умирали тысячи, миллионы клеток. Замедлялись и останавливались процессы движения, которые и есть жизнь. И сил на борьбу уже почти не оставалось.
И тогда Катя представила себе, как где-то глубоко внутри, в красном переплетении вен, забил теплый источник.
Идущие от него волны побеждали холод. Кровь побежала по венам быстрее и, хотя она по-прежнему выплескивалась из вскрытых вен и из раны на ноге, теперь ее хватало для того, чтобы поддерживать искру жизни.
«Раны затянутся, — говорила себе она. — Не быстро, чтобы эта тварь ничего не заподозрила. Но затянутся. Я медленно стягиваю их края… я сшиваю их невидимой иглой. И скоро от них останутся только тонкие красные нити».
Ей было трудно сосредоточиться — очень мешала болтовня Марии фон Белов. Адъютант Гитлера несла какую-то чушь: о Высших Неизвестных, которые направляют историю человечества по собственному усмотрению, но могут поделиться своим могуществом с избранными, о древних культах, целью которых было заставить этих Неизвестных служить хозяевам предметов, о самих предметах — это, пожалуй, было самое интересное, но Мария ни словом не обмолвилась про орла. Зато про какую-то Черную Башню, в которой хранилось сразу несколько предметов, упоминала часто.
— Кроме мангуста, я нашла там морского конька и улитку, — рассказывала Мария, счищая пыль с огромного зеркала. — Какие способности дает улитка, мне еще предстоит выяснить, а вот морской конек — удивительный предмет. Это с его помощью были когда-то обрушены неприступные стены Иерихона. Веришь, Дайна, мне даже страшно становится, когда я думаю о попавшей мне в руки силе!
Она выложила на столик перед зеркалом два серебристых предмета. Конек остался у нее в руках.
— Высшие Неизвестные чувствуют предметы, — продолжала распинаться фон Белов. — Они их притягивают, как магнит. Но если маг незащищен, встречи с Неизвестными он может не пережить. Для этой цели и служат зеркала и кровь.
«Я выживу, — твердила себе Катя. — Каким бы ни был этот ее ритуал, она все равно будет вынуждена отвлечься. И тогда я смогу полностью вернуть себе силы».
Мария фон Белов подошла к ней и проверила, сколько крови набралось в чашу.
— Будем надеяться, этого хватит. Дайна, поверь — здесь нет ничего личного. Второй раз за последние дни судьба толкает мне в руки будущую жертву — согласись, глупо было бы отказываться. Тем более что если эта жертва окажется угодна Высшим Неизвестным, я сравняюсь могуществом с богами.
«Точно, ненормальная», — подумала Катя. Мария наклонилась и легонько поцеловала ее в щеку.
— Прости, Дайна. Ты умрешь не напрасно.
Она взяла хрустальную чашу, подошла к зеркалу и выплеснула кровь так, что та залила стекло сверху донизу.
Катя представила пульсирующее сердце. Оно должно биться ровно, спокойно. Кровь, которой становится все больше и больше, циркулирует по большому и малому кругам кровообращения. Никакой паники. Красные и белые кровяные тельца деловито снуют в трубах сосудов, занимаются своей обычной работой. Легионы тромбоцитов устремляются к порезам на руках и ране на ноге, заставляя кровь свертываться. Раны заживают, плоть, рассеченная сталью, медленно, но верно смыкается вновь. Боль уходит, в организм вливаются новые силы.
У меня получилось, подумала она. Я сумела! Сумела себя исцелить! Ну, держись теперь, сука фашистская!
Мария фон Белов раскачивалась перед залитым кровью зеркалом, бормоча что-то на неизвестном Кате языке. Она была похожа на огромную змею, вставшую на хвост. И, как змея, меняющая кожу, она неожиданно стянула с себя китель и блузку, оставшись обнаженной до пояса. Метнулась к Кате и выхватила у нее из-под ног поднос.
— Я — Медея, — исступленно крикнула Мария фон Белов, зачерпывая кровь из подноса и размазывая по своему телу. — Я жрица подземного мира! Я держу в руках ключи Агартхи. Услышьте меня, Господа Глубин, и придите ко мне, ибо у меня есть то, что дает мне власть!
За дверями зала раздался какой-то шум. Но именно в этот момент в зеркале что-то дрогнуло.
Катя, не веря своим глазам, смотрела, как из-под кровавых потеков проявляется чья-то призрачная рука. Голубовато-прозрачная, просвечивающая насквозь, с длинными тонкими пальцами. Вслед за рукой показалась голова с огромными, нечеловеческими глазами. Мария фон Белов торжествующе расхохоталась.
— Вы пришли, Великие Неизвестные! Я позвала, и вы явились ко мне!
В следующую секунду раздался страшный треск и правая створка двери слетела с петель, выбитая мощным ударом.
— Всем на пол! — крикнул знакомый голос.
Он хотел обойтись без стрельбы. Схватка с Фрицци и так была слишком шумной, а уж выстрелы наверняка привлекли бы внимание охраны. К тому же Жером по-прежнему не представлял себе, что происходит с Катей. Оставался шанс — крохотный, впрочем — что с ней все в порядке. Когда дверь распахнулась, даже этот крохотный шанс испарился, как капля воды на раскаленной сковородке.
Он увидел двух женщин — одну полуголую, с длинными белокурыми волосами, стоявшую перед огромным, залитым кровью зеркалом. И вторую — тоже обнаженную до пояса, полулежавшую в кресле, с темными ранами на связанных резиновым жгутом руках. И эта вторая была — Катя.
Мозг Жерома не успел проанализировать увиденное. А может быть, просто не захотел — в зале творилось что-то чудовищное, слишком невероятное, чтобы рассудок мог это воспринять. Реальность, которую он видел, была упрощена до голых функций, с нее было содрано все лишнее. Катя была связана и ранена, женщина перед зеркалом была палачом и врагом.
Указательный палец Жерома сам нажал на спусковой крючок.
За мгновение до того, как он выстрелил, Мария фон Белов сжала в руке морского конька.
Жером почувствовал страшную боль в правой руке и выронил пистолет. Точнее, то, что от него осталось — расплавленный, искореженный кусок металла. Полуголая женщина у странно мерцающего зеркала медленно раздвинула губы в открывающей острые зубы улыбке. Подняла руку.
Мозг опять отключился — теперь Жером двигался на одних рефлексах. Что бы там ни было у нее в руке, ему нужно было не попасть под удар этого оружия.
Он прыгнул в сторону, врезался в нагромождение каких-то стульев, упал на колени. Ящерицей проскользнул за массивным старинным шкафом. Раздался громкий треск — шкаф раскололся надвое, будто разрубленный невидимым топором.
На счастье Жерома, в зале было слишком много мебели. У него за спиной разлетались вдребезги мраморные столешницы, звонко лопались деревянные ребра козеток, рассыпались в щепки комоды. Но сам он каждый раз оставался невредим и подбирался все ближе и ближе к огромному, темному от крови зеркалу.
Потом наступила тишина. Жером осторожно выглянул из-за края исполинского гардероба и увидел белокурую тварь совсем рядом. Она настороженно обводила взглядом зал, который заволокло пылью, словно поле боя — клубами порохового дыма. Сейчас Жером находился у нее за спиной. Один прыжок — и он повалит ее на пол, вырвет у нее ту штуку, которой она расплавила его пистолет и переломала мебель. С такой штукой можно будет попробовать прорваться, сказал себе Жером и прыгнул.
Мария фон Белов развернулась, выбросив вперед правую руку. Невидимый луч задел его по касательной — Жерому показалось, что плечо его расплющили огромным кузнечным молотом — и продолжил свое движение, коснувшись вымазанного кровью зеркала.
Стекло взорвалось с оглушительным звоном. Жерома швырнуло на пол, на него посыпались темные от крови осколки.
— Шайссе, — хрипло проговорила Мария фон Белов. — Я из-за тебя зеркало потеряла!
Жером попытался вскочить, но правую ногу пронзила острая боль. Кость сломалась, как спичка — острый конец ее проткнул ткань брюк.
— Не дергайся, — велела фон Белов. — Я не хочу убивать тебя быстро.
Катя не понимала, что происходит. Жером почему-то не сумел выстрелить в фон Белов, потом та стала размахивать руками, и в зале начала взрываться и разваливаться на куски мебель. Потом разлетелось зеркало, в котором шевелилась какая-то прозрачная фигура…
Катя зажмурилась, когда на нее посыпались осколки. Один крупный осколок глубоко вонзился в подлокотник кресла — сантиметров на десять правее, и он рассек бы ей шейную артерию.
Жером лежал на полу, а Мария фон Белов, бочком, как гиена, приближалась к нему, сжимая в руке какой-то предмет. Когда она взмахивала рукой, Жером дергался и вскрикивал от боли.
«Тварь, — подумала Катя, — мерзкая, отвратительная тварь! Если бы я умела убивать взглядом, ты уже давно превратилась бы в труп!»
Но взглядом она убивать не умела. Довольно и того, что ей удалось исцелить себя после нанесенных Марией фон Белов ран.
Взгляд ее упал на воткнувшийся в кресло осколок. Он был очень острым и засел в деревянном подлокотнике прочно.
Катя вытянула руки и попыталась перерезать свои путы краем осколка. С третьей попытки это удалось — туго затянутый резиновый жгут лопнул с довольно громким хлопком. Но стоявшая к ней спиной Мария фон Белов даже не обернулась, увлеченная расправой над Жеромом. Возможно, про себя она уже считала Катю мертвой.
Жгут, стягивавший ноги, Катя просто развязала. Мышцы сильно затекли, и ей пришлось потратить еще минуту, разминая их пальцами.
Она с трудом поднялась с кресла, стараясь производить как можно меньше шума. Не обращая внимания на порезы, вытащила осколок из деревянного подлокотника. На подламывающихся ногах сделала несколько шагов по направлению к Марии фон Белов.
— Сначала я сломаю тебе руки, — говорила Мария фон Белов, наклонившись над Жеромом. — Потом переломаю ребра. Потом возьмусь за позвоночник. Ты будешь умирать долго, ублюдок. Или ты скажешь мне, кто ты и зачем тебе понадобились предметы.
В этот момент Жером увидел за ее спиной Катю, и в глазах его сверкнули хорошо знакомые ей огоньки.
Он длинно, со вкусом выругался — этого ругательства Катя не знала, но, видно, оно означало что-то очень нехорошее, потому что Мария вздрогнула, как от удара и занесла руку с зажатым в ней морским коньком.
Катя увидела, как лицо Жерома исказила гримаса боли. Рука у него вдруг дернулась, как у сорвавшейся с ниточки марионетки, и выскочила из плечевого сустава.
Жером закричал — громко, давая Кате возможность подойти совсем близко.
— Ауфидерзеен, сука! — сказала Катя, замахиваясь.
Адъютант Гитлера успела обернуться. Но больше она не успела сделать ничего.
Тяжелый осколок зеркала вонзился в красивое холеное лицо Марии фон Белов и раскроил его надвое.
Маленький городок Байройт, спрятавшийся среди лесов и холмов долины Красного Майна, казался Гитлеру после шумного и насквозь пропитанного политикой Мюнхена сонным и скучным.
В Мюнхене кипела жизнь, на площадях собирались митинги, в пивных гудели обозленные нерешительностью берлинского правительства бюргеры, на улицах фрайкоровцы дрались с коммунистами. А здесь время как будто остановилось.
Журчали фонтаны, шелестели листвой роскошные сады, пуховые облака застыли, словно приклеенные к глянцево-синему небу. Спокойный, тихий, уютный Байройт не замечал потрясений, заставлявших корчиться в революционных судорогах большие города Германии. Капповский путч, восстание в Руре, попытка создания Советской республики в самой Баварии — все это происходило где-то в другом мире. Жители Байройта продолжали жить своей обычной, размеренной жизнью, работали в мастерских, торговали в лавках, покупали овощи на рынке, пили знаменитое пиво «Браунбир» под тенью развесистых каштанов.
— Мещанское гнездо, — презрительно сказал Гитлер Розенбергу.
— Возможно, — пожал плечами тот. — Но мне, как архитектору, этот город по душе. Здесь все дышит благословенным восемнадцатым столетием.
— Чересчур слащаво, — фыркнул Гитлер. — В таких местах великие дела не делаются.
— Погодите, Адольф, — усмехнулся Розенберг. — Дитрих не напрасно позвал нас сюда. Он вообще никогда ничего не делает зря, вы еще не заметили?
Гитлер задумчиво кивнул.
Эккарт зарабатывал себе на жизнь ремеслом литератора. Он писал поэмы и пьесы, приводившие Гитлера в восторг. Казалось, сам Гете вновь воплотился в этом грузном, лысом человеке, злоупотреблявшем алкоголем и морфием. Гитлер, который был младше Эккарта на двадцать лет, относился к нему с благоговением.
Несколько месяцев назад Эккарт познакомил его с Розенбергом — молодым человеком, недавно приехавшим из Советской России. Розенберг происходил из остзейских немцев, потомков тевтонских рыцарей, завоевавших некогда Прибалтику. Он ненавидел большевиков и евреев и, как многие немцы, родившиеся далеко от фатерлянда, мечтал о возрождении сильной Германии.
— Мы — наследники Нибелунгов, — говорил он, горделиво выпячивая нижнюю челюсть, — северных великанов, владевших некогда всем миром! Нордические ладьи с лебедиными шеями доплывали до Северной Африки — их изображения сохранились на сосудах додинастического Египта! Белокожие голубоглазые воины были господствующей элитой у народа аморитов, покоривших весь Ближний Восток и основавших Иерусалим. Они создали нордический слой в той самой Галилее, из которой вышел Христос. Персы-арии и сам Заратустра вели свое происхождение от великих королевских династий Севера! Увы, низшие расы, темноволосые и круглоголовые, обманом и хитростью потеснили благородных северных воителей, проникли путем заключения смешанных браков в нордическую расу и разложили ее изнутри. Теперь перед нами стоит задача возродить силу Севера и построить на фундаменте чистоты арийской крови величественное здание Третьего Рейха!
Энциклопедические знания Розенберга произвели впечатление на Гитлера. Сам Адольф не мог похвастаться хорошим образованием: в юности он с трудом закончил четыре класса реальной школы, и до войны не интересовался ничем, кроме живописи и архитектуры. Однако то, что Розенберг был младше почти на пять лет, не давало честолюбивому Адольфу признать его авторитет. Он тут же принялся спорить с наглым остзейцем, хотя возразить по существу ему было нечего. Не станешь же, в самом деле, опровергать гипотезу о нордическом происхождении цивилизации! Поэтому Гитлер цеплялся к мелочам: Атлантида, которая, по мнению Розенберга, была прародиной Ариев, не больше, чем красивый миф; индусы, может, и несли в себе когда-то толику арийской крови, но достаточно на них посмотреть, чтобы убедиться, что они-то и есть ярко выраженные темноволосые и круглоголовые унтерменши, и так далее.
Хитрый Эккарт, слушая их, только посмеивался. Он видел, что Гитлеру не хватает знаний; видел, с какой легкостью Розенберг разбивает его в споре, наблюдал и делал выводы.
Три дня назад Эккарт пригласил их на ужин. Холостяцкое жилище поэта — он недавно развелся со своей богатой женой Розой и теперь наслаждался свободной жизнью — было завалено книгами, рукописями и пустыми бутылками. За аппетитным айсбаном, который превосходно готовила кухарка Эккарта, Дитрих предложил Гитлеру и Розенбергу съездить в Байройт.
— Прекрасное место, и воздух чудесный. К тому же там жил и творил сам великий Вагнер.
— У меня нет времени разъезжать по провинции, — возразил Гитлер. — Дела партии требуют моего ежедневного присутствия в Мюнхене.
— Ничего страшного не случится, если ты немного развеешься, Адольф, — Эккарт говорил добродушным тоном, но что-то в его словах подсказало Гитлеру, что лучше с ним не спорить. — К тому же я оплачу вам дорогу до Байройта и обратно.
— А гостиницу? — тут же спросил практичный Розенберг.
— Она вам не понадобится, — усмехнулся Эккарт. — Не задавайте мне никаких вопросов: вы все узнаете в надлежащий момент.
И вот теперь Гитлер с Розенбергом шли по широким улицам Байройта, любуясь его барочными дворцами и тенистыми парками, разбитыми еще маркграфиней Софией Вильгельминой, сестрой Фридриха Великого.
Инструкции, полученные от Эккарта, предписывали им прийти к дому Вагнера к половине восьмого вечера. Поскольку делать в Байройте им было совершенно нечего, приятели успели погулять по рыночной площади, пройтись по Максимиллианштрассе и не раз отведать сказочно вкусного «Браунбир». Теперь они чувствовали себя веселыми и довольными. Полюбовавшись на великолепный оперный театр, они не спеша направились к дому великого Вагнера.
Дом, окруженный густыми липами, стоял в глубине старого сада. Перед полукруглым фронтоном бил изящный фонтан (в Байройте от фонтанов было никуда не деться), крыльцо утопало в пышных розовых кустах. Чем ближе молодые люди подходили к дому, тем неувереннее чувствовал себя Гитлер. Он всегда тушевался, когда приходилось общаться с людьми из высшего общества — а в этом доме, конечно, могли обитать только аристократы.
— Послушай, — сказал он Розенбергу, проклиная себя за нерешительность, — может быть, уйдем отсюда? Дитрих, верно, пошутил, когда предложил нам эту поездку.
— Дитрих, конечно, любит повеселиться, — согласился Альфред, — но не думаю, что он хотел нас разыграть. Не трусь, Адольф! Или ты вспомнил, что у тебя на носке дыра?
Гитлер надулся. Он никогда не владел искусством остроумно отвечать собеседнику. И носки у него целые, он специально выбрал для поездки новую пару, но не станешь же стаскивать с ноги ботинок, чтобы утереть нос спесивому остзейцу!
— Посмотри, — толкнул его в бок Розенберг, — нас, кажется, ждут!
На ступенях лестницы, ведущей к дверям виллы, стояла молодая женщина в черном платье, выгодно оттенявшем золотой блеск ее волос. Она приветливо улыбалась приятелям, и Гитлеру поневоле пришлось ускорить шаг.
— Добрый вечер, госпожа, — учтиво склонил голову Розенберг, — мы прибыли по просьбе нашего друга Дитриха Эккарта. Мое имя Альфред, а это мой друг Адольф.
— Адольф, — зачем-то повторил Гитлер и покраснел.
— Винифред, — представилась девушка, весело тряхнув своими золотыми кудрями. — Добро пожаловать, господа.
По-немецки она говорила с легким акцентом, и это еще больше смутило Гитлера. Иностранка?
Девушка была привлекательной — даже длинноватый нос ее не портил. Гитлер, не умевший непринужденно общаться с женщинами, отвел глаза в сторону.
— О, — сказал вдруг Альфред, глядя куда-то поверх златокудрой головки Винифред, — какая чудесная роспись!
Над массивными деревянными дверями была изображена высокая фигура в одежде странника. На плечах у странника сидели два больших черных ворона. Чуть поодаль стояли две изящные девушки в древнегреческих одеяниях.
— Да, — улыбнулась Винифред, — это работа знаменитого Крауссе. Вам нравится?
— Прелестно, — ответил Розенберг. — И что же символизирует сия картина?
Как и многие остзейские немцы, жившие в России, он часто выражался слишком напыщенным книжным языком.
— Это ведь Во… Вотан, — неожиданно для себя проговорил Гитлер. — Со своими воронами… Как в опере «Зигфрид».
— Верно, — благожелательно кивнула Винифред. — А вот и сам герой, видите?
Только сейчас Гитлер заметил, что на фреске присутствует еще один персонаж — юный Зигфрид, стремящийся к одной из древнегреческих девушек.
— Это музы, — пояснила Винифред. — Мельпомена и Полигимния. Но прошу вас, господа, заходите в дом!
Внутри вилла была обставлена одновременно и с роскошью, и со вкусом. Севрский фарфор, гобелены на стенах, изящная мебель красного дерева, изготовленная, наверное, еще при Софии Вильгельмине. Гитлер в своем стареньком костюме чувствовал себя нищим, которого для потехи позвали к королевскому двору. Он украдкой глянул на свои ботинки — до блеска начищенные с утра, они порядком запылились во время прогулок по Байройту.
Они прошли в большую гостиную с мраморным камином и великолепным персидским ковром на полу. Навстречу им шагнул высокий седоволосый господин с длинным аристократическим лицом.
— Зигфрид Вагнер, — представился он звучным голосом, — а вы, полагаю, господа Розенберг и Гитлер? Мой друг Эккарт предупредил о вашем приезде. Что ж, друзья Дитриха — мои друзья. Прошу вас, господа, располагайтесь. Быть может, немного вина?
— Было бы неплохо, — скованно проговорил Розенберг. Видимо, богатое убранство виллы произвело впечатление и на него.
— Какое предпочитаете? Рислинг? Может быть, тирольское красное?
— Полагаю, Зигфрид, в этот час джентльмены пьют портвейн, — вмешалась в разговор Винифред. — Я велю Луизе принести три бокала.
— Вот кто истинная хозяйка дома, — добродушно рассмеялся Вагнер, когда девушка вышла из гостиной. — Вини англичанка, ни на шаг не отступает от островных традиций. Что ж, придется нам пить портвейн!
— Ваша жена восхитительна, — льстиво улыбнулся Розенберг, — впрочем, как и дом. Поверьте, мне доводилось бывать во дворцах Санкт-Петербурга, но они уступают в великолепии вашей вилле…
— Это вилла не моя, — поправил его Зигфрид. — Это воплощенная мечта отца, ему она и будет всегда принадлежать, пусть даже он давно умер…
— Рихард Вагнер бессмертен, — хриплым от смущения голосом проговорил Гитлер.
— О, — сказал Зигфрид, внимательно поглядев на него, — полагаю, вы правы.
— Когда я был студентом в Вене, — торопливо заговорил Адольф, — я часто ходил в оперу… я слышал все оперы вашего отца… и считаю его величайшим гением, которого рождала германская нация…
Это было почти правдой. Он действительно обожал Вагнера, но вот студентом никогда не был — в Венскую академию художеств поступить ему так и не удалось. «Вы не художник, молодой человек, — сказал ему старый ректор, — это отчетливо видно по вашим рисункам. Но по тем же рисункам видно, что у вас явный талант к архитектуре. Вы прекрасно чувствуете пропорции зданий, у вас отлично развито пространственное мышление. Ваше будущее — именно в этой области. Идите и добивайтесь успехов на поприще архитектуры!»
Вспоминать обо всем этом было неприятно, и Гитлер, снова смутившись, замолчал.
— Не скрою, — улыбнулся Зигфрид, — мне приятно это слышать. Впрочем, Дитрих говорил, что вы очень талантливый молодой человек.
— Говорил и повторю снова, — донесся откуда-то сзади знакомый веселый голос. Гитлер и Розенберг обернулись одновременно — в дверях стоял Эккарт, держа под мышкой укрытую белой тканью корзину. — Ага, вижу, вы удивлены! Сюрприз, сюрприз!
— Рад вас видеть, Дитрих, — Вагнер совсем не выглядел удивленным. — Как ваша новая поэма?
— А, — Эккарт махнул рукой, — пишется понемногу… Однако последнее время меня больше увлекает пьеса.
— Пьеса? Вот как?
— Да, для кукольного театра. Впрочем, я расскажу тебе об этом позже.
Эккарт подошел к приятелям и приобнял их за плечи.
— Ну как вам Байройт? Я же говорил — здесь непременно нужно побывать!
— Почему вы не сказали, что тоже приедете, Дитрих? — недовольно спросил Гитлер. — К чему все эти тайны?
— Это всего лишь необходимая предосторожность, — Дитрих поставил свою корзину на изящный журнальный столик. — Все полагают, что я поехал в деревню, навестить тетку. В какой-то мере это правда: я действительно был в деревне, и вот что я оттуда привез!
Он театральным жестом сдернул белую ткань с корзинки.
Корзинка была доверху набита деревенской снедью. Посередине красовался могучий розовый окорок, окруженный тугими красными помидорами. Обезглавленный труп откормленной индейки прятался в пучках свежей зелени. Круги домашней колбасы пахли так аппетитно, что рот Гитлера сразу же наполнился слюной[165]. Отдельно лежал завернутый в белую бумагу просвечивающий золотом слиток — настоящее сливочное масло.
— Вы нас балуете, Дитрих, — нахмурился Вагнер.
По нынешним полуголодным временам подарок Эккарта и впрямь был роскошным. Даже в таких аристократических домах, как вилла Вагнера, с продуктами дела обстояли не лучшим образом: хозяева могли пить драгоценные вина, хранившиеся в их погребах с добрых старых времен, но на завтрак намазывали на хлеб синтетический маргарин, а ужинали отварной брюквой.
— Пустяки, — усмехнулся поэт, — у тетки зажиточное хозяйство. Главное же — мне удалось ввести в заблуждение тех, кто за мной шпионил. В результате никто не знает, что я здесь.
— За вами следят? И кто же?
— Полагаю, коммунисты. Но, может быть, и люди Рема. Он в последнее время стал проявлять чересчур большой интерес к моей скромной персоне.
— Эрнст Рем? — удивился Гитлер. — Начальник отдела пропаганды?
В мюнхенских казармах Рем пользовался репутацией храброго офицера и патриота. Зачем же ему шпионить за Эккартом?
— Кстати, я слышал краем уха, что Рем собирается перетащить тебя в свой отдел, — продолжал поэт. — Если такое предложение поступит, ни в коем случае не отказывайся.
В гостиную вошла горничная с серебряным подносом в руках. Бокалов на подносе оказалось не три, а четыре — прислуга в доме Вагнеров отличалась расторопностью.
— Хильда, голубушка, — распорядился Эккарт с фамильярностью, выдававшей в нем старинного друга семьи, — отнеси корзинку на кухню. Пусть повар что-нибудь из этого приготовит.
— Прозит, господа, — сказал хозяин, поднимая хрустальный бокал с рубиновым напитком, — и да здравствует Великая Германия!
— А где же ваша прелестная супруга? — спросил Розенберг. — Неужели она не присоединится к нам?
— Позже, — на аристократическое лицо Вагнера набежала легкая тень. — За ужином.
Он откинулся в кресле, скрестив на груди руки и внимательно обвел взглядом своих гостей.
— Как я понимаю, Дитрих, вы не ввели наших молодых друзей в курс дела.
— А зачем? Чтобы они испугались и не пришли?
— С какой это стати мы должны чего-то бояться? — насупился Розенберг.
— Потому что вас ожидает кое-что необычное, — сказал Эккарт. — Вы знаете, разумеется, об обществе «Туле»?
— Конечно, — кивнул Гитлер. — О нем все знают[166].
— После того, как евреи и коммунисты расправились с многими видными членами «Туле», воспользовавшись небрежностью секретаря общества, было решено создать внутренний круг посвященных. В этот круг входит господин Вагнер.
— И господин Эккарт, — с улыбкой добавил хозяин дома. — Что же касается Винифред, то моя дорогая жена еще не посвящена в тайну.
— А как же мы? — удивился Розенберг.
— Вас, друзья мои, решено было принять во внутренний круг общества.
— Это большая честь, — пробормотал Гитлер. — Но разве можно… вот так, сразу?
— Не только можно, но и совершенно необходимо. Я не хочу, чтобы о вашей принадлежности к обществу было известно за его пределами. Больше того — за пределами внутреннего круга.
Эккарт с удовольствием допил портвейн и потянулся за графином, чтобы налить себе еще порцию.
— Помните, что я говорил вам о Реме? Этот человек рыщет вокруг «Туле», как такса вокруг лисьей норы. Возможно, он хочет внедрить в общество своих агентов. При той безалаберности, которая свойственна членам «Туле», это не так уж сложно. Не удивлюсь, если роль осведомителя он предназначил тебе, мой дорогой Адольф.
— Мне? — переспросил Гитлер. — Но как же… если я буду принят во внутренний круг…
— О котором Рем ничего не знает и не узнает, — со смехом ответил Эккарт. — Будешь рассказывать ему, чем занимаются бездельники, собирающиеся на Максимилианштрассе. Не беспокойся, это продлится недолго. Я предрекаю тебе блестящее будущее, мой дорогой Адольф.
— А мне? — с обидой спросил Розенберг. — Какое будущее вы предрекаете мне, Дитрих?
— Не волнуйся, Альфред, ты тоже прославишься. Твоя эрудиция и аналитический ум сделают тебя пророком, к которому станут прислушиваться миллионы. Тебе предстоит написать Библию нового мира, великий миф возрожденной Германии!
Глаза Эккарта подозрительно заблестели.
— Но для того, чтобы многого добиться, следует много работать. Ваше посвящение не только большая честь, но и огромная ответственность. У Адольфа — задатки хорошего организатора, у Альфреда — идеолога-интеллектуала. Но их следует развивать. Адольф, для того, чтобы добиться большего, тебе следует выступать с речами.
— Но у меня нет ораторского дара, — смутился Гитлер.
Говоря так, он лукавил. Адольфу уже несколько раз доводилось произносить зажигательные речи в мюнхенских пивных, где ему даже аплодировали. Но проклятая неуверенность в себе делала публичные выступления мучительными для Гитлера: стоило хотя бы одному из слушателей возразить ему, или, того хуже, начать над ним насмехаться, он тут же терялся, речь его делалась сбивчивой и невнятной. Он напоминал пылкого, но неопытного любовника, который до смерти боялся опозориться перед предметом своей страсти.
— Ерунда, — возразил Эккарт. — Я не случайно наблюдал за тобой все это время. Ты прирожденный оратор. Тебе лишь не хватает веры в то, что ты можешь увлечь за собой аудиторию.
Он повернулся к Розенбергу.
— У Альфреда, напротив, этой веры в избытке. Но у него напрочь отсутствует способность к мистической экзальтации, совершенно необходимой для того, чтобы стать вождем.
— Да я в сто раз больше мистик, чем Адольф! — возмутился Розенберг. — Он даже в существование Атлантиды не верит…
— К счастью, господа, мы находимся как раз в том месте, где раскрываются все скрытые способности человека, — вмешался в разговор Зигфрид Вагнер. — Вы здесь именно для этого.
— Нас что, ждет какое-то испытание? — беспокойно оглянувшись по сторонам, спросил Гитлер.
— Тс-с, — Эккарт приложил толстый палец к губам. — Больше никаких расспросов. Полагаю, мой дорогой Зигфрид, мы уже можем подняться в Пурпурный Кабинет?
Вагнер извлек из кармана золотые часы-луковицу.
— Да, до назначенного времени осталось всего семь минут. Не стоит заставлять их ждать…
Он поднялся с кресла и отворил дверь, ведущую во внутренние помещения дома.
— Прошу вас, мои молодые друзья. Оставьте сомнения и ступайте за мной.
Первым принял приглашение Розенберг. Гитлер, поколебавшись, последовал за ним. Оглянувшись, он увидел, как Эккарт украдкой допивает оставшийся в графине портвейн.
— Не беспокойся, Адольф, — ухмыльнулся поэт, — я иду с вами!
Поднявшись вслед за Вагнером на второй этаж виллы, гости оказались в кабинете, задрапированном темно-красными портьерами. Кое-где из-за портьер выглядывали мраморные лица с одинаково твердыми подбородками и прямыми римскими носами. В углу высилась статуя варвара, вытаскивающего из ноги стрелу. Посреди кабинета стоял черный рояль с поднятой крышкой.
— Прошу вас, располагайтесь, — Зигфрид указал на обтянутый бордовым шелком диван. — И постарайтесь ничему не удивляться.
Свет в зале стал тусклее, как будто чья-то невидимая рука прикрутила газовые рожки. На минуту или две в кабинете воцарилась полная тишина. Гитлер и Розенберг переглядывались друг с другом, пытаясь предугадать, что их ожидает. Даже Эккарт, вопреки обыкновению, не развалился на диване, вытянув толстые ноги, а сидел прямо и строго, сохраняя необычайно серьезное выражение лица.
Музыка грянула внезапно и сокрушительно. Так сходит горная лавина, в мгновение ока сметая обманчивое безмолвие гор.
Понять, откуда она звучала, было невозможно. Никто не касался клавиш рояля. За портьерами вряд ли удалось бы скрыть целый оркестр. А между тем, сыграть симфоническое интермеццо «Путешествие Зигфрида через огонь» под силу было только оркестру.
«Патефон? Радио? — ошеломленно думал Гитлер. — Но звук чистейший, как в зале Венской оперы!»
Зигфрид шел через огонь, держа в руке светозарный Нотунг. Валы пламени обступали его со всех сторон, но не причиняли герою ни малейшего вреда. Гитлеру показалось, что тело Зигфрида излучает ледяное сияние. Лед и огонь! Вечная борьба двух сил Вселенной!
Музыка сводила с ума.
Пурпурные портьеры колебались вокруг, как извивающиеся языки огня. И вот уже не Зигфрид, а сам Гитлер рассекал сверкающим мечом встающую до небес пламенную стену.
За ней должна была дожидаться своего героя прекрасная Брунгильда. Отчего-то у Брунгильды было лицо англичанки Винифред…
Музыка оборвалась. Гитлер ошеломленно огляделся. Его спутники куда-то исчезли. Эккарт, Розенберг, Вагнер — где они все? Он был один среди пурпурных портьер и мраморных изваяний.
Нет, не один. У статуи раненого варвара стоял человек и смотрел на него.
Человек был высок и худ. Большие зеленые глаза его казались скорее совиными, чем кошачьими. Лицо человека странным образом расплывалось, будто черты его постоянно и с очень большой скоростью менялись. И что самое поразительное — Гитлер мог бы поклясться, что еще несколько мгновений назад этого человека в комнате не было.
— Не надо бояться, — проговорил удивительный незнакомец глубоким голосом, — ты не спишь и не грезишь наяву.
— Кто вы? — еле слышно пробормотал Адольф.
— Высшее существо, — в голосе незнакомца не было ни капли высокомерия. — Твой господин и покровитель.
От него веяло такой несокрушимой уверенностью, что Гитлер и не подумал спорить.
— И что же вам от меня нужно… мой господин?
Лицо незнакомца вдруг обрело четкость. Адольф с ужасом увидел, что его собеседник почти прозрачен — под матовой кожей пульсировали тонкие синие вены, а за ними темно-пурпурным фоном просвечивали портьеры. Призрак? Галлюцинация?
— Ты избран, Адольф, — торжественно произнес прозрачный. — Ты избран правителями Агартхи, чтобы изменить ход человеческой истории. Готов ли ты к тому, чтобы стать орудием богов?
Пораженный Гитлер не знал, что ответить. Что это — какое-то испытание для кандидатов во внутренний круг общества «Туле»?
— «Туле» здесь не при чем, — прозрачный будто прочитал его мысли. — Они всего лишь декораторы, готовящие сцену для нашего появления.
— Декораторы? — переспросил Гитлер.
— Мы живем в другом мире. Появляясь среди вас, мы меняем законы физики. Поэтому нам необходимы верные слуги среди людей. Итак, Адольф, ответь мне — готов ли ты исполнить миссию, которую предлагают тебе Господа Глубин?
За короткое мгновение перед глазами Гитлера промелькнула вся его жизнь — попытки стать художником, праздные скитания по богатой и равнодушной Вене, вши и окопы Фландрии, газовая атака, после которой он потерял зрение, госпиталь в Пазевальке, сеансы гипноза доктора Фостера, вернувшие ему способность видеть… Прозябание в мюнхенских казармах… Ему тридцать один год — половина жизни позади. И чего он добился? Ефрейтор разваливающейся на глазах армии, которого начальник Отдела пропаганды собирается использовать в качестве осведомителя? Об этом ли он мечтал в юные годы? Нет, он мечтал о славе, о признании! Он с самого начала знал, что достоин большего. Но кто виноват, что ему не удалось осуществить свои мечты? Евреи, засевшие в Венской Академии художеств? Союзники, растоптавшие поверженную Германию, лишившие ее права иметь сильную армию? Или он сам, слабый, застенчивый, никогда не умеющий настоять на своем? Может, если бы он был сильным и властным, как вот этот странный посланец неведомой Агартхи, вся жизнь его сложилась бы иначе?
Прозрачный человек терпеливо ждал.
— Да, — хрипло проговорил Гитлер. — Я готов исполнить миссию!
— Ты должен будешь объединить нацию. Немцы разобщены, унижены, их гений почти угас. Но у Германии великое предназначение, и ты, Адольф, станешь тем человеком, который сделает ее могущественнейшей державой мира.
— Я? Но как?
— С нашей помощью, Адольф. Мы заключим договор. Ты получишь в свое распоряжение некий предмет, который даст тебе власть над умами и душами людей. Как Зигфрид с помощью волшебного меча Нотунг сумел победить чудовищного Фафнира, так и ты, используя предмет, повергнешь в прах врагов Германии.
Гитлер весь дрожал от страха и возбуждения.
— Что это за предмет?
Глаза посланца Агартхи раскрылись еще шире.
— Это Орел. Древний символ власти римских императоров над миром.
Комната качалась и плыла перед глазами Адольфа. Кровь тупыми толчками била в виски.
— Я согласен! Дайте мне этот предмет, прошу!
Едва заметная улыбка тронула бесцветные губы прозрачного.
— Ты получишь его, когда придет время. Сейчас ты еще не готов. Ты лишь прикоснулся к самому краю тайны, но она должна завладеть тобой полностью. В этом тебе поможет твой наставник.
— Эккарт?
Посланец Агартхи не ответил. Он вдруг протянул руку к Гитлеру, и тот, несмотря на разделявшее их расстояние, инстинктивно мотнул головой — ему показалось, что сильные пальцы схватили его за подбородок.
— Но запомни, Адольф: ничто в мире не дается даром.
— Я должен буду заплатить? Чем?
— Ты должен будешь соблюдать договор.
— Я… ну конечно… что от меня потребуется?
— Немногое. Ты не должен переходить пределы необходимой жестокости.
— Что это значит?
Совиные глаза расширились.
— Нельзя сделать нацию единой и могущественной, не пролив ни капли крови. Тебе придется убивать, Адольф, и посылать на смерть тысячи человек. Я вижу в тебе решимость и жестокость. Ты не будешь страдать, если ради великой цели тебе понадобится пожертвовать близкими и друзьями. И это хорошо.
Повисла пауза.
— Но у всего есть оборотная сторона. Ты не должен заходить слишком далеко в своей жестокости. Получив предмет, ты почувствуешь себя сильнейшим правителем в истории. Это чувство подобно наркотику. Ты будешь получать наслаждение, швыряя в топку невинных людей, стирая с лица земли целые народы…
— Нет! С чего вы взяли? Я никогда…
Прозрачный остановил его властным жестом.
— Молчи. В эту ловушку попадали люди сильнее и умнее тебя. Испытание безграничной властью выдерживают единицы. Но ты должен знать — от того, сумеешь ли ты обуздать свою страсть, зависит судьба Германии. Если превысишь меру жестокости, Германия погибнет вместе с тобой, а немцы никогда не станут господствующей расой. Другие народы будут торжествовать победу на развалинах немецких городов. На берегах Рейна и Одера зазвучит чужеземная речь. И сама память о величии Германии будет втоптана в грязь подошвами вражеских сапог.
— А если я… удержусь?
— Тогда Третий Рейх просуществует тысячу лет, а его первый фюрер — Адольф Гитлер — войдет в историю как гениальный политик и полководец, возродивший Германию и объединивший Европу. Поэты будут слагать тебе оды, а твои статуи украсят все европейские города. Память о тебе будет вечной, мой Адольф.
— Конечно же, я сумею сдержать себя, — твердым голосом проговорил Гитлер. — Можете не сомневаться, я исполню свою часть договора.
— Если ты нарушишь договор, — не обращая внимания на его слова, продолжал прозрачный, — мы лишим тебя своего покровительства. А вместе с ним ты потеряешь право использовать орла.
— Это… все? Это вся моя плата?
Тонкие губы прозрачного тронула легкая улыбка.
— Ты полагаешь, этого мало? Да, это все. Не нужно ничего подписывать кровью. Я не Мефистофель, да и ты непохож на Фауста. Мы будем наблюдать за тобой, Адольф. Иногда подсказывать, что надо делать. Иногда предостерегать от ошибок. Тебе достаточно будет помнить, кому ты обязан своим даром подчинять людей. Помни о договоре — и тебя ждет немеркнущая слава.
Тонкая изящная ладонь оказалась перед самым лицом Гитлера, и тот, повинуясь порыву, схватил ее и принялся осыпать поцелуями. Полупрозрачная кожа была холодна, как лед, и у Адольфа заломило зубы.
— Мы дадим тебе все, о чем может только мечтать человек, — проговорил прозрачный, отнимая руку. — От тебя требуется только помнить о нашем договоре.
— Я все сделаю! — крикнул Гитлер, подавшись вперед. — Я сделаю все, что вы мне велите!
На его глазах призрачный силуэт растаял, будто его и не было.
Адольф в отчаянии огляделся.
Никого. Только легкое колыхание алых портьер.
Он бросился к статуе варвара, откинул тяжелую штору. Сквозь высокое готическое окно в комнату проникал льдистый звездный свет. За стеклами почему-то была зима: белые шапки на окружавших виллу липах, застывший хрустальным цветком фонтан, искрящийся нетронутый снег, засыпавший дорожки старого парка.
— Что со мной? — пробормотал Гитлер, отступая от окна.
В голове завывала снежная буря. Обхватив голову руками, он на ощупь добрался до дивана и рухнул на мягкие подушки, чувствуя, что теряет сознание. Вновь загремела музыка. Ее волны подхватили Адольфа, завертели его, как щепку в водовороте, и повлекли куда-то вперед и вверх, к сияющему источнику чистого белого света.
— Как вы полагаете, Дитрих, он в порядке? — услышал он доносившийся откуда-то издалека озабоченный голос Вагнера.
— Через пять минут будет как огурчик, — фыркнул Эккарт. — Для человека с такой тонкой нервной организацией он удивительно крепок.
— Может, дать ему понюхать нашатырь?
— Попробуйте. Хуже, во всяком случае, ему уже вряд ли станет.
Гитлер почувствовал, как отвратительный, резкий запах проникает ему в ноздри, мотнул головой и открыл глаза. Он лежал на полу, прислонившись спиной к дивану, а бледный, как бумага, Розенберг подсовывал ему под нос пропитанную нашатырным спиртом ватку.
— Уберите… эту гадость, — прохрипел Адольф.
Он по-прежнему находился в багровом кабинете. Вокруг него столпились Вагнер, Эккарт и Розенберг — и откуда они только взялись? Ведь еще минуту назад кроме них с прозрачным в помещении никого не было!
— Что вы… что вы со мной сделали? — он сам поразился, насколько жалко прозвучали эти слова. — В портвейне был лауданум?
— Разумеется, нет. Мы все пили из одного графина.
Вагнер подал ему руку. После некоторых колебаний Гитлер воспользовался предложенной помощью и, шатаясь, поднялся на ноги.
— Вы, мой дорогой Адольф, прирожденный медиум. Поверьте, я повидал на своем веку немало людей, утверждавших, что они могут общаться с высшими существами. Но ни один из них не входил в транс так быстро и не переживал его так сильно.
Гитлер подозрительно уставился на него — не розыгрыш ли все это?
— Вы хотите сказать, что я был в трансе?
— О да, мой мальчик, — Эккарт обнял его за плечи. — Ты был великолепен! Ты был похож на пифию древней Эллады. Ты говорил с ним, и он говорил с тобой. Мы слышали это, хотя не понимали слов.
— С ним? — переспросил Гитлер. — Кто это был? Такой… как бы не совсем из плоти и крови?
— Мы называем их Высшими Неизвестными, — ответил Вагнер. — Истинные же их имена нам неведомы.
— Предположительно, они обитают где-то под землей, — перебил его Эккарт. — Ходят легенды об огромных пещерах под горными цепями Гималаев и Тибета, где Высшие Неизвестные правят с допотопных времен. Согласись, Адольф, это чертовски поэтично!
— Они редко приходят в наш мир, — добавил Вагнер. — Мой отец когда-то открыл, что их привлекают некоторые виды музыкальных гармоний и воспользовался этим, чтобы установить с ними контакт. Все его оперы, начиная с «Золота Рейна» — это мистические ключи, отворяющие врата между их и нашим мирами…
— Поэтому мы проводим инициации здесь, в Байройте, — Эккарт подошел к роялю и сыграл на нем какую-то бравурную мелодию. — Вы, ребята, конечно, не первые, кто сидел в этом кабинете. Но, черт меня подери, я никогда не видел такого потрясающего зрелища, как то, что продемонстрировал нам сегодня старина Адольф!
— А что же я? — недовольно спросил Розенберг. — Я ведь тоже кого-то видел! Какие-то размытые тени…
— Увы, мой друг, — Эккарт хлопнул молодого архитектора по плечу, — с тобой у них ничего не получилось. Брось, не расстраивайся — я тоже вижу их, только когда как следует напьюсь!
— Я и не думал расстраиваться, — сухо ответил Розенберг. — Просто странно: почему того, кто вдруг начинает биться в конвульсиях, как кликуша, вы называете медиумом, а человека, спокойно и взвешенно анализирующего обстановку, объявляете ни на что не годным…
«Кликушу я тебе запомню», — подумал Гитлер.
— Послушай, парень, — сказал Эккарт строго, — тут не мы решаем, кто способен контактировать с ними, а кто нет. Все равно они тебя не отвергли и ты теперь принят во внутренний круг общества «Туле».
— А были те, кого они отвергали? — прищурился Розенберг.
— Разумеется. Эти бедолаги потом маялись, как с жуткого похмелья, и ничего не могли вспомнить. Так что тебе еще повезло, парень!
— Дитрих, — сказал Гитлер, — так вы не слышали, о чем был разговор?
— Нет, — пожал плечами поэт, — так что, если ты нам не расскажешь, это навсегда останется твоей тайной.
— Мы говорили о будущем Германии, — ответил Адольф. — И о том, что мне поручено создать из нынешнего хаоса незыблемый Тысячелетний Рейх. Он сказал мне, что я должен получить некий предмет, с помощью которого…
— Тш-ш! — Эккарт приложил палец к губам. — Ни слова больше!
Он выразительно посмотрел на Вагнера.
— Ты полагаешь? — неуверенно спросил хозяин дома.
— Это было бы потрясающе, — прорычал Эккарт. Глаза его возбужденно блестели. — Это означало бы, что мы наконец нашли его!
Он схватил Гитлера за руку и потряс так сильно, как будто хотел оторвать.
— Мы нашли его! Не просто оратора. Не просто прирожденного медиума. Мы нашли того, чей приход был предсказан вашим отцом, Зигфрид! Вот он, будущий спаситель Германии, наш вождь, наш фюрер!
Розенберг открыл было рот, чтобы сказать какую-нибудь колкость, но Вагнер предупреждающе покачал головой.
— Что ж, это великолепно, господа! С сегодняшнего дня вы, Альфред, и вы, Адольф — желанные гости этого дома. Можете приезжать к нам запросто, без приглашения, как это делает Дитрих. И я, и моя супруга будем искренне рады вашим визитам. Кстати, мы совсем забыли о Винифред, а она, между тем, уже давно ждет нас к ужину. Предлагаю отметить начало нашей дружбы парой бутылок мозельского!
— Промочить горло было бы неплохо, — проворчал расстроенный Розенберг.
— Ну, тогда вперед! — Вагнер посторонился, пропуская архитектора вперед, и сам последовал за ним. — Друзья, не отставайте!
Но Эккарт не спешил выходить из кабинета. Он внимательно смотрел на Гитлера, словно искал в нем какой-то скрытый изъян.
— Стало быть, разговор зашел о предмете? — спросил он, наконец. Адольф понял, что Вагнер не зря увел Розенберга ужинать.
— Да, об орле. Вы знаете, что это такое, Дитрих?
Поэт ответил не сразу.
— Знаю ли я? Конечно, мой мальчик. Орел — это высшее воплощение поэзии, это квинтэссенция того искусства, которым владел Орфей. Орфей, заставлявший деревья плясать, а камни плакать. Это очищенное ото всех примесей Слово, то самое, которое было в начале всего, как сказано в Книге Бытия.
Гитлер нетерпеливо кивнул.
— Да, да. Но все же — что это за предмет? Он у вас? Вы мне его передадите?
— Если такова их воля. Но прежде чем получить орла, тебе следует многому научиться.
— Да, он сказал. Вы же научите меня, Дитрих?
Эккарт усмехнулся.
— Разумеется, Адольф. Я напишу для тебя музыку, но танцевать тебе придется самому.
Дитрих Эккарт умер от чахотки спустя три года. Перед смертью поэт обратился к друзьям, собравшимся у его кровати (Гитлера среди них не было — он сидел в тюрьме Ландсберг, отбывая наказание за организацию Пивного путча).
— Не скорбите обо мне, я повлиял на историю больше, чем кто-либо из немцев…
Это были его последние слова.
В результате долгих дискуссий с Хранителями Идеи мы договорились соблюдать принцип «Этногенеза» и не выходить за пределы трех книг. Но история Кати Серебряковой, Льва Гумилева, Марии фон Белов и других героев «Блокады» обязательно будет рассказана до конца. Просто это произойдет в новой серии. Как будет эта серия называться — я еще не знаю. Пока ее рабочее название «Бункер». Из нее читатели узнают, чем завершилась спецоперация группы «Синица», что случилось с орлом и другими артефактами, и как сложились судьбы героев романа. Не исключаю и появления некоторых персонажей «Блокады» в давно задуманной мной серии, посвященной Карибскому кризису и таинственному убийству президента США Джона Фицджеральда Кеннеди.
Внимательный читатель без труда заметит, что в «Миллиардере 2» описание Марии фон Белов отсутствует. В первой главе это просто старушка, которая дремлет в кресле, спиной к оберлейтенанту Шарлотте Фриз. Вполне возможно, что Шарлотта уже давно привыкла к виду своей грозной начальницы, и не обращает внимания на шрам. Но может быть, отметина, напоминающая фон Белов о схватке в подземелье дворца в Вороновице превратилась в тонкую белую полоску? И пластическая хирургия здесь ни при чем. Читатель, разумеется, получит ответ и на этот вопрос — но только в следующих книгах сериала.
Проблема в том, что в романе нет одного главного героя, а есть пять или шесть персонажей первого плана, на которых держится действие. Скажу честно — мне вообще нравится писать книги, в которых действует несколько героев с разным видением происходящего. Мне кажется, пространство романа от этого становится глубже, объемнее, появляется своего рода эффект 3D. Минусом такого метода является необходимость переносить луч авторского внимания с одного героя на другого, или, как это происходит в «Блокаде», с одной группы героев — на другую. В «Войне в зазеркалье» в фокусе оказались Катя Серебрякова и Мария фон Белов. Шибанов, Теркин, Жером в значительной степени отошли на задний план. А вот насчет Гумилева я не согласен. Может быть, в третьей книге ему действительно уделено не очень много страниц, но события, которые с ним происходят, чрезвычайно важны и для него самого, и для читателя. Вообще рассказывать историю Льва Николаевича мне было, пожалуй, труднее всего. В отличие от многих других персонажей, он реален на сто процентов — и поэтому масштабы авторской фантазии здесь, конечно, ограничены очень жестко. Но я надеюсь, что самому Льву Николаевичу, которого я безмерно уважаю и как великого русского историка, и как русского солдата, который дошел до Берлина, его образ в «Блокаде» пришелся бы по душе.
На самом деле в книге отсутствуют две главы, в которых рассказывалась предыстория появления Рольфа, Хагена и Бруно в Виннице. Они были написаны, но после некоторых размышлений я решил перенести их в продолжение «Блокады» — для дополнительного закручивания интриги. Скажу только, что это далеко не случайность, и связана она с деятельностью оставшегося в живых агента Раухера, случайно спасенного нашими разведчиками в районе Невской Дубровки.
А вот это загадка даже для меня самого. Честно говоря, намерения делать одного из диверсантов Скорцени симпатичным персонажем у меня не было. Но… иногда герои книги начинают вести себя не совсем так, как хочется автору. Можно припомнить хрестоматийный пример с пушкинской Татьяной, которая неожиданно для самого Александра Сергеевича «выкинула штуку» и «выскочила замуж». На мой взгляд, это неплохо — значит, герои не картонные, а живые, у них есть своя собственная логика, мотивация, свой характер. Но для автора это, конечно, проблема — что, скажите, теперь делать с персонажем, который задумывался, как однозначно отрицательный, а теперь вдруг выломался из этих рамок? Загонять обратно — не хочется, значит, придется наблюдать за дальнейшим развитием героя…
Мария фон Белов и Раттенхубер вернулись с Кавказа вместе. Однако сразу после возвращения Раттенхубер поехал в ставку докладывать фюреру об успешном завершении операции. Его отношения с подопечной после кавказских приключений можно мягко охарактеризовать как «натянутые», поэтому ничего удивительного в том, что он не стал сопровождать Марию фон Белов в Вороновицу, нет.
После первоначальной растерянности, вызванной стремительной атакой дивизии «Эдельвейс» на перевалы, советское командование предприняло целый ряд правильных, хотя и запоздалых, шагов. Например, для обучения приемам горной войны были привлечены лучшие советские альпинисты, в том числе А.М. Гусев, чью книгу «Эльбрус в огне» я рекомендую всем интересующимся событиями войны на Кавказе. Возможно, вскоре Леха Белоусов и его друзья встретятся с Гусевым и пройдут специальную подготовку, которая в конечном итоге позволит им сбросить головорезов из «Эдельвейс» с перевалов Большого Кавказского хребта.
Напомнить о договоре, который будущий фюрер германской нации заключил с Прозрачными в 1920 г. в Байройте. Можно предположить, что Гитлер обманул Прозрачных, и теперь они требуют восстановления справедливости. Во всяком случае, истерическая реакция Гитлера свидетельствует о том, что он боится наказания за какой-то серьезный проступок. Интересно, кстати, что случай с «явлением» Гитлеру Высшего Неизвестного не выдуман мной — о нем, со ссылкой на личного врача фюрера, пишут, например, авторы известной книги «Утро магов» Повель и Бержье.
На самом деле противоречие здесь кажущееся. Как и люди, Прозрачные не являются какой-то единой силой. Различные кланы или ордена Прозрачных могут преследовать совершенно разные цели. На мой взгляд, Прозрачные в основном равнодушны к людям — ну, как мы равнодушны к муравьям или пчелам. То, что мы не рассматриваем пчел, как равноправных партнеров, не мешает нам, однако, использовать их для получения меда. Ну, вот и Прозрачные используют людей в своих целях — а вот что это за цели, читатель узнает из других книг «Этногенеза».
Если посмотреть на историю планеты Земля в 1942 году, то можно сказать только одно — перед нами мир сражающийся. Вторая мировая война была поистине мировой. Воюет фактически вся планета, боевые действия идут едва ли не во всех ее уголках.
В огне весь Тихий океан. Япония огнем и мечом строит свою великую империю. К середине 1942 года в ее руках вся Корея, практически весь Китай, Французский Индокитай (современные Вьетнам, Камбоджа и Лаос), Малайя, Сингапур, Филиппины, большая часть Индонезии — то есть территория в почти десять миллионов квадратных километров с населением около 400 млн. человек.
Бурлит и Индия. Боевых действий там нет, но зато в самом разгаре освободительное движение. Именно в 1942 году Ганди устраивает третью масштабную акцию гражданского неповиновения, поднимает всю страну и на два года попадает в тюрьму.
Северная Африка. Стремительное наступление немецких и итальянских сил буквально сметает английские дивизии и оттесняет их почти к самому Нилу. Кажется еще немного и Британия потеряет Египет.
Даже Латинская Америка не осталась в стороне — в августе 1942 года Бразилия объявила войну Германии и ее союзникам.
Не стоит забывать, что пока мы путешествуем по континентам, водное пространство между ними стало точно такой же ареной битвы, как и твердь земная. Во всех океанах идет надводная и подводная война. Именно в 1942 году немцы оттачивают свою знаменитую тактику «волчьих стай».
Западная Европа. На Западном фронте в 1942 году — практически полное затишье. Редкие бомбардировки Британских островов, воздушные налеты немцев на Мальту и одна единственная войсковая операция — 19 августа 1942 года британские и канадские войска неожиданно атаковали французский город Дьепп. Операция обернулась полной неудачей.
Ну и, наконец, Восточная Европа. Европейская часть Советского Союза. Место, где решалась судьба этой страшной войны. Год наших самых жестоких военных неудач, достаточно назвать только два города — Харьков и Ржев, в их окрестностях землю залили кровью на три метра вглубь. Но одновременно 1942 год — год, наверное, самой долгожданной победы. Победы, заставившей едва ли не все население Земли навсегда выучить трудное русское слово «Сталинград».
Слово «Аненербе» слышали многие, но не все знают, что оно означает. В переводе с немецкого это «Наследие предков» — именно так называлась одна из самых таинственных и зловещих организаций Третьего рейха. Если честно, то даже специалисты не могут быть уверены, что знают о «Наследии предков» все. И это совсем не случайно: «Аненербе» создавали люди, помешанные на тайных обществах, профессионалы запутывания следов и мастера дезинформации. И старались они на совесть.
Итак, что мы знаем об «Аненербе» наверняка?
Известно, что одним из отцов-основателей «Аненербе» был Герман Вирт, филолог, специалист по народному творчеству, автор сомнительных теорий о превосходстве нордической расы. Но, тем не менее, теории Вирта понравились Гитлеру. А еще больше они приглянулись Генриху Гиммлеру, шефу СС, одержимому идеей чистоты германской расы. Гиммлер стал покровителем Вирта, предложив ему продолжить свои исследования под «крышей» СС. Так 1 июля 1935 года состоялось учредительное собрание Исследовательского общества древней истории «Немецкое наследие предков», на котором присутствовал сам Гиммлер. Этот день можно считать официальным началом истории «Аненербе».
Об организационной структуре «Аненербе» можно составить некоторое представление, заглянув в интернет. Поэтому не имеет смысла повторять здесь названия многочисленных отделов организации. Стоит отметить, однако, что в «Аненербе» существовали такие экзотические подразделения, как Исследовательский отдел карстов и пещер, а также Исследовательский отдел насыпных обитаемых холмов. Сразу вспоминается популярный в англосаксонской мифологии мотив «полых холмов», населенных эльфами, фейри и другими представителями Малого Народца.
В поисках древних тайн, зачастую связанных с подземельями и пещерами, «Аненербе» снаряжало многочисленные экспедиции в разные страны Европы а также в удаленные уголки мира, такие, как Тибет. Тибетскую экспедицию «Аненербе» возглавил Эрнст Шефер — ученый чрезвычайно широкого профиля.
Среди прочего участникам экспедиции были поручены поиски на Тибете следов арийской прародины, в том числе легендарных великанов, чьи останки до сих пор хранятся в недоступных горных монастырях. Представители экспедиции посетили священные города Тибета Лхасу и Шигадзе, был установлен радиомост Берлин-Лхаса (действовал до 1943 года). Регент Тибета передал в подарок Гитлеру тибетского мастифа, золотую монету и мантию, которая принадлежала Далай-Ламе. В 1939 году экспедиция через Багдад вернулась в Германию. Шефер и его сотрудники были встречены как национальные герои. Гиммлер вручил Шеферу кольцо «Мертвая голова» и почетный кинжал СС.
Но «Наследие предков» занималось не только историческими изысканиями. Многие его отделы были укомплектованы специалистами в области естественных наук — биологии, минералогии, астрономии и т. д. Например, отдел астрономии был создан на основе знаменитой Грюнвальдской обсерватории. Официально признанной астрономической доктриной «Аненер-бе» была экзотическая «теория мирового льда», в связи с чем все достижения общества в этой области представляются весьма сомнительными (согласно этой теории, наша Вселенная образовалась в результате взрыва огромного куска льда; борьба между льдом и огнем является главной движущей силой мироздания, а у Земли было когда-то несколько спутников, три из которых уже упали с небес, вызвав ужасные катаклизмы. Падение последнего спутника погубило расу гигантов, населявших Атлантиду, Туле и другие земли к западу от Европы).
Но если присутствие в штате «Аненербе» многочисленных шарлатанов от науки объяснить можно, то как быть с нобелевским лауреатом Вернером Гейзенбергом? Общеизвестно, что гениальный физик Гейзенберг работал над немецким атомным проектом. Однако мало кто знает, что в середине 30-х годов Гейзенберг написал письмо шефу СС Гиммлеру с просьбой защитить его от нападок коллег, называвших его в печати «наместником еврейства в жизни немецкого духа». Гиммлер охотно пошел ему навстречу, взял Гейзенберга под защиту и… зачислил в штат «Аненербе». Тут мы сталкиваемся с еще одной загадкой «Наследия предков», которая, возможно, никогда не будет раскрыта. Формально Общество не имело никакого отношения к атомному проекту, который курировали совсем другие люди. Тогда чем же занимался там Вернер Гейзенберг всю вторую половину 30-х годов?
Видимо, отсюда «растут ноги» многочисленных легенд о том, что именно в «Аненербе» были разработаны «летающие тарелки Третьего Рейха», «лучевые пушки» и прочее фантастическое оружие, которое почему-то не было использовано против войск союзников.
А вот чем «Аненербе» действительно занималось — так это разнообразными опытами над людьми. Тут отличились такие «эксперты», как руководитель медицинских программ «Аненербе» доктор Август Хирт (справедливости ради надо сказать, что этот фанатик науки не только уничтожил в ходе своих опытов несколько сотен узников концлагерей, но и проводил опыты с ипритом на себе, в результате чего едва не умер от кровоизлияния в легкие). Для своих исследований Хирт создал обширную антропологическую коллекцию из скелетов, черепов и отдельных фрагментов тел, которая позже была обнаружена союзными войсками в кладовой его лаборатории. Официально считается, что Хирт застрелился летом 1945 года, однако в 1963 году во Франции он, уже почти двадцать лет как мертвый, был заочно приговорен к смертной казни. Почему? Еще одна из тайн «Аненербе»…
Хирт, однако, кажется безобидным ботаником рядом со своим младшим коллегой доктором Зигмундом Рашером. Этот «врач» работал в концлагере Дахау и там проводил опыты по воздействию быстро меняющейся нагрузки на организм человека. Для этого заключенных помещали в барокамеры, после чего Рашер лично контролировал процесс понижения давления до уровня, соответствующего тому, что происходит на больших высотах.
Еще более жестокими были опыты по замораживанию живых людей. Для этого их либо погружали в ледяную воду, либо держали голыми на снегу. Когда испытуемые замерзали, Рашер проводил эксперименты по размораживанию. Процент выживших в таких экспериментах стремился к нулю.
Конец «Наследия предков» был бесславным. В последние месяцы войны многие из сотрудников организации были эвакуированы в городок Вайшенфельд. 14 апреля 1945 года в Вайшенфельд вошли американские танки. Сотрудники «Аненербе», в том числе и генеральный секретарь общества Вольфрам Зиверс, были арестованы и впоследствии предстали перед судом. Нюрнбергский трибунал приговорил «сумрачного Вольфрама», как называли его подчиненные, к повешению. Перед казнью Зиверс отказался от встречи со священником и попросил, чтобы службу провел его старый знакомый, тоже сотрудник «Аненербе». Каким был ритуал, сопроводивший шефа «Наследия предков» на виселицу, мы уже никогда не узнаем.
Как не узнаем, скорее всего, о дальнейшей судьбе архивов «Аненербе». Разбросанные по всей Германии они частично попали в руки американцев, частично были вывезены в СССР. Вроде бы их должны рассекретить спустя сто лет, то есть в 2045 году. Но всерьез рассчитывать на то, что правительства США и России предадут широкой огласке темные тайны Третьего Рейха, пожалуй, все же не стоит.
Это была последняя оставшаяся на орбите Земли станция. В нескольких километрах от нее дрейфовали разнокалиберные обломки большого околопланетного комплекса, в свое время переоборудованного из межзвездного крейсера класса «Великий Нагус» и долгое время служившего исследователям надежной опорной базой, — обломки крупные и мелкие, но одинаково безжизненные и бесполезные. Возможно, среди них и нашлось бы что-нибудь стоящее, работоспособное и годное к восстановлению, но близок локоть, да не укусишь: транспортные системы приказали долго жить. Однако на самой орбитальной станции они функционировали до сих пор, хотя та столь долго пребывала в небрежении и забвении, что было удивительно, как там еще что-то работало.
И потому Первый-среди-желтых испытал искреннее облегчение, когда без помех и ущерба для себя материализовался в центральной диспетчерской. Первый утер вспотевший лоб, сообщил, не мешкая, коллегам о благополучном прибытии и стал ждать гостя, ради которого предпринял высоко рискованный и глубоко непредсказуемый прыжок в пространстве. Было от чего употеть: он мог прибыть на станцию частями тела — такими же бесполезными и безжизненными, как обломки некогда блистательного звездолета, что ныне печально плыли в кильватере станции.
Первый-среди-желтых неспешно прошелся по диспетчерской и выглянул в темный коридор. Воздух там был теплым, сухим и затхлым. На станции вряд ли оставалось довольно энергии, чтобы поддерживать разумное жизнеобеспечение в течение долгого времени, но Первый, хвала предкам, задерживаться здесь не собирался: беседа, ради которой он явился на эту нейтральную территорию, обещала быть короткой. Целью ее был мир, а вместе с ним — восстановление изначальной иерархии подчинения и контроль над процессом вынужденной ассимиляции, которая должна была проходить в соответствии с общепринятыми в галактике правилами и нормами.
Первый изо всех сил надеялся, что беседа будет результативной и результат окажется приемлемым, однако не исключал возможности, что толку из переговоров не выйдет, а значит — противостояние продолжится, что будет чревато совершенно непредсказуемыми последствиями для юной цивилизации голубой планеты, исследовать которую они прибыли с самыми мирными целями. Уже сейчас в распоряжении противоборствующих сторон не осталось почти никаких внеорбитальных средств перемещения, и даже страшно было подумать, чем обернется дальнейшая междоусобица… Тем, кто несмотря ни на что остался верен Первой межгалактической директиве, и тем, кто отказывался ее соблюдать, грозило навсегда остаться здесь, в захудалом уголке галактики, который отныне они не могли покинуть. Первый с ненавистью посмотрел на одинокий безжизненный спутник, равнодушно сопровождающий злосчастную планету, и подумал, что наблюдать эту картину до смертного часа — выше его сил. Он никогда не вернется домой: у этого солнца и у этой луны он однажды канет в небытие, но прежде нужно выполнить долг. Это единственное, что у него осталось от прошлой жизни, — верность долгу и Межгалактическому сообществу.
Перспективы откровенно не радовали, но Первый, хотя и находился в отчаянном положении, был прирожденным переговорщиком. Он надеялся, что сумеет убедить противную сторону в неизбежности мира и необходимости соблюдения директивы. Неожиданные находки и открытия последних месяцев позволяли ему считать себя более сильной стороной, потому что…
Сзади послышалось характерное легкое шипение, и Первый-из-желтых оглянулся, спешно при этом сунув руку в карман. На платформе транспортатора возник человек. Второй-из-желтых, только почему-то одетый в красное.
— В чем дело? — не приближаясь и не приветствуя, спросил прибывшего Первый и выразительно оглядел его одежду. — У вас кончились запасы? Или сломались все репликаторы?
— Отнюдь нет! — Второй шагнул с платформы. — У нас все в порядке с одеждой, а репликаторы работают в штатном режиме и даже сверх того. Если хочешь знать, мы значительно их усовершенствовали, в результате чего потребление энергии снизилось в среднем на семнадцать процентов. Так что с производством никаких проблем. Никаких!
— Надо же… — покачал головой Первый. — Что же тогда, Второй?
— Э, нет! — Второй покачал пальцем. — Уже не Второй-из-желтых, но Первый-из-красных.
— Вот, значит, как…
— Да, так. А ты что думал? Если я и мои люди — всего лишь техники, то нам всю жизнь оставаться вторыми, третьими, четвертыми и сто сорок пятыми?
Первый слушал молча. Лицо его было бесстрастным, но в душе бурлили раздражение и недоумение: ничего подобного он даже представить не мог! Он думал, что переговоры пойдут по обычному пути, что в обмен на прекращение с их стороны боевых действий Второй станет настаивать на расширении собственных полномочий и разрешении вести полномасштабные эксперименты с местной фауной, включая разумную жизнь, что, наконец, он будет требовать права равного голоса, но такое?..
— И что же это все значит? — спросил Первый после недолгой паузы.
— Это значит, что теперь я тоже Первый. Разве ты не понял? — нагло улыбнулся бывший Второй. — И нас теперь совершенно не волнуют ни твои ценные мысли, ни твои предложения, ни тем более приказы. Мы сами по себе и будем делать то, что захотим.
— Интересно… — Первый не вынимал руки из кармана. — И чего же вы уже захотели?
— О, у нас впереди огромное поле деятельности! — взмахнул рукой новобъявленный Первый-из-красных. — Местные жители крайне неразвиты, если не примитивны, и вполне подходят для наших целей. А цели наши просты: выживание и гегемония на планете. Мы станем их прародителями, их богами. Дадим им огонь, выучим письменности, научим обрабатывать металл, покажем…
— Погоди! — повысил голос Первый-из-желтых. — Постой! Ты отдаешь себе отчет, что это грубейшее нарушение Первой межгалактической директивы, запрещающей какое-либо вмешательство в естественный ход эволюции на заселенных гуманоидами планетах, не достигших соответствующего уровня развития?
— Хватит мусолить осточертевшие параграфы! — отмахнулся Первый-из-красных. — Какая, к предкам, директива, если нам придется провести на этом голубом шарике всю оставшуюся жизнь? О чем ты вообще толкуешь? Межгалактическое сообщество? Да до него отсюда десять тысяч световых лет на варп-девять, я никогда его больше не увижу! А я хочу жить, я хочу продолжить себя, и еще мне хочется, чтобы здесь, раз уж нас занесла сюда судьба, долго и счастливо жили мои потомки. Мои дети….
— Дети?! — не в силах больше сдерживаться, вытаращил глаза Первый-из-желтых. — Какие еще дети?
— Обыкновенные, — ехидно ответил Первый-из-красных. — Такие, знаешь, маленькие, которые орут и писаются.
— Ты что же… — задохнулся Первый-из-желтых. — Ты собираешься… Ты?!
— А ты нет? — с деланным недоумением посмотрел на него Первый-из-красных. — Я, видишь ли, вполне живой, молодой и красивый, а среди туземок попадаются недурные экземпляры. Не такие, конечно, красавицы, как в Сообществе, но на местный вкус — прехорошенькие…
— Ты смешал свой генотип с местным? — Первый-из-желтых почти кричал. Он уже забыл про переговоры, перед ним разверзлась пропасть отчаяния и нарушения всех и всяческих директив. — Ты уже сделал это? Да как ты мог?!
— Тебе показать? Дать пару уроков? Я помню, у вас плохо с техникой… — скабрезно ухмыльнулся Первый-из-красных и, пользуясь замешательством собеседника, продолжил: — Мы создадим рай, здесь — на отдельно взятой планете! Не для всех, разумеется… И раем этим будем править мы. Точнее, этим раем буду править я! А мои тупые подданные, которых я выведу из мрака невежества, станут преданно мне служить. А если кто-то вдруг решит, что это неправильно, он познакомится с боевыми големами, и у него пропадет охота перечить!
Первый-из-красных распалялся прямо на глазах.
— Всем вам будут боевые големы! — заорал он, уже не сдерживаясь. — И тебе, и твоим дружкам, что изо всех сил вцепились в чертову Первую директиву!
Бывший Второй выглядел бесноватым: глаза налились красным, волосы встопорщились, лицо исказила странная гримаса.
— Так что теперь ты можешь взять свою директиву и подтереться ею, а потом пусть ею подотрутся все прочие недоумки, что как бараны слушают тебя, вместо того чтобы наконец включить мозги и начать жить! Жить, а не выполнять изо дня в день опостылевшие служебные предписания!
— Ты уже показал местным боевых големов? — обреченно спросил Первый-из-желтых, и голос его пресекся. — Ты даже не замаскировал их?
— С какой стати? Дикари лоб расшибли от усердия, восхваляя железных солдат Красного повелителя. Трясутся от страха и восхваляют без устали…
— Постой…
Первый постарался вернуть своему голосу решительность.
— Пока не поздно, ты и твои техники должны остановиться. Я не имею права знакомить тебя с этой информацией… но боюсь, если этого не сделать, будет только хуже…
— Что еще? — презрительно спросил его собеседник.
— Мы… кое-что нашли на спутнике…
Первый-из-желтых махнул рукой в направлении обзорного экрана, в который гляделась изъеденная оспинами кратеров луна.
— Возможные следы пребывания другой цивилизации. Очень развитой. Быть может, даже более развитой, чем наша…
— И что с того? — прищурился Первый-из-красных. — Я должен отказаться от персонального рая только потому, что ты отыскал какой-то древний хлам?
— Когда-то ты был более понятлив, — покачал головой Первый-из-желтых. — Вспомни, что говорится о такой ситуации во Второй директиве!..
— Все это бред, — перебил его Первый-из-красных, — выдумки крючкотворов, что сидят в десяти тысячах световых лет отсюда. Только вот ни ты, ни я их больше никогда не увидим, и они уже больше никогда не смогут наказать тебя за нарушение их тухлых инструкций… Возможные следы! Что это? Может, следы есть, а может, их и нет вовсе? Вечно ты перестраховываешься!..
Губы бывшего Второго искривила неприятная усмешка.
— Предлагаю лучше подумать над тем, как с наибольшим комфортом провести в этом захолустье остаток жизни. По старой дружбе я готов подарить тебе целый континент…
— Я… должен остановить тебя, — решительно сказал Первый-из-желтых и сделал шаг по направлению к собеседнику. — Я не позволю…
— Стоп! — Первый-из-красных сделал упреждающий жест рукой. — Стой, где стоишь. Я предполагал, что ты ляпнешь что-нибудь подобное, и приготовился.
В одно мгновение вся рука бывшего Второго до самого локтя оделась сталью, а на кончике указательного пальца вспыхнул неудержимый синий огонек.
— О, предки… — только и смог выдохнуть пораженный Первый. — Есть ли предел твоему падению? Ты вживил себе големские импланты!
Первый-из-красных усмехнулся со всем возможным злорадством.
— Я знал, что твой идиотизм неизлечим и ты с пеной у рта будешь защищать абстрактные предписания, не имеющие здесь и сейчас никакого значения и смысла. Я догадывался, что не смогу тебя переубедить. У тебя ведь несокрушимое чувство долга и непоколебимые при-и-и-инципы, — состроил Первый-из-красных язвительную гримасу. — И потому ты со своими принципами останешься здесь, а я отправлюсь вниз, к моим соратникам и подданным. Что до войны… Война закончится очень скоро, потому что мы попросту истребим вас всех, до единого. Надоело миндальничать с людьми, которые неспособны отремонтировать простейший репликатор! Все, что вы можете и умеете, это слова, одни слова. Но время разговоров прошло, и наступило время дел! Что у тебя есть, кроме высоких теорий? Первая директива? Я уже сказал, как ты можешь ее использовать… Зато у меня есть армия! И бабы, что нарожают много солдат! — Первый-из-красных захлебнулся перспективами и закончил торжествующе: — Увы, ты не техник! И потому — в глубокой и безнадежной заднице…
Произнося эту речь, бывший Второй опасливо пятился к платформе транспортатора.
— Я тебя остановлю, — слова давались Первому-из-желтых не без труда. — Видят предки, я хотел бы поступить иначе. Но ты наломал таких дров… Я уничтожу тебя, а затем исправлю все то зло, которое ты успел причинить… Как велит мне долг.
— Попробуй! — взвизгнул Первый-из-красных, ступив на платформу. — Ну, давай, попробуй! Ну же?!
Синяя молния сорвалась с его руки и метнулась прямо в лицо Первому-из-желтых. Не долетев до цели какие-то полметра, она внезапно натолкнулась на невидимую стену и в мгновение ока рассыпалась ворохом яростных искр.
— Как это?! — успел спросить Первый-из-красных, исчезая в луче транспортатора.
— А вот так… — ответил опустевшему залу Первый-из-желтых. Он вынул руку из кармана и разжал кулак. На ладони лежала серебристая фигурка, изображавшая распустившего хвост павлина.
Поленья весело трещали в костре, а над головой раскинулось бездонное черное небо, усеянное мириадами звезд.
— Что-то сотник задерживается, — задумчиво глядя в огонь, обронил десятник Лю.
— Такие дни, старший брат, такие дела, — мелко затряс жидкой бороденкой его помощник Ван, сидевший неподалеку. — Сюда поспеть, туда угнаться, а концы-то немаленькие! Велика держава, обширны земли ее, крепка рука владыки!
— Воистину, — старательно всматриваясь в пламя, поддержал разговор Лю.
— Вот и я говорю! — Ван, тощий и длинный, придвинулся ближе, попытался заглянуть в лицо. — Это же какое радение о государстве надобно иметь, чтобы всех книгочеев проверить и отделить скверну от истины! Тут не до заботы о себе самом. Верно я говорю, старший брат Кан?
— Верно, верно, — согласно кивнул десятник, с трудом удержав в голосе неприязненные нотки. — Держава обширна, а государево дело не ждет.
— Вот! — торжествующе поднял к небу палец Ван. — И мы, слуги владыки, должны как один со всех ног исполнять повеления его, ибо он есть надежда наша и опора! Надлежит скорейше положить заслон той скверне, что сердца мутит и умы смущает, дабы в Поднебесной воцарились мир и покой!..
Ван буквально захлебывался от охватившего его горячего восторга.
Десятник Лю, бывалый воин, вдруг почувствовал неудержимое желание впечатать кулак прямиком в эти слюнявые губы. Заткнуть захлебывающийся славословиями рот. Едва утерпел Лю, не дал себе воли, потому что при всей своей никчемности приходился ему Ван свояком, а семья — это святое. «Навязался на мою голову… — неприязненно подумал десятник. — Даже тут выслуживается… Перед кем?»
Лю не любил свояка.
Они сидели посреди внутреннего дворика небольшой усадьбы. Рядом развели костерок свободные от дозора воины. Глухие глинобитные стены, опоясывавшие двор, терялись во тьме наступающей ночи, которая едва-едва отступила от огня, но полностью воцарилась за дверьми одинокого флигеля, где запаздывающего сотника дожидалась выявленная библиотека, а вместе с нею и владелец — крепко скрученный волосяным арканом некий господин Фэй, очевидный книгочей и предполагаемый вольнодумец.
Впрочем, над этими тонкостями пусть сотник голову ломает, а то и еще кто рангом поболее. Не случайно в поисках книг вместе с ними ездит таинственный высокопоставленный чиновник, имени которого Лю не знает и справляться о нем почему-то не имеет никакого желания: меньше знаешь — крепче спишь.
Лю видел высокое лицо уже не раз. Едва вышел указ о проверке всех книг в Поднебесной — с целью отделения крамолы от истины, десятник и его люди наряду с другими отрядами потянулись по усадьбам да поместьям. И если находили собрания свитков, тут же посылали нарочного за сотником Ма, а в важных случаях и за высоким лицом, ибо откуда им, простым и бесхитростным воинам, разобраться в книжной премудрости? Лю Кан и читать-то не умел, не то что его смышленый младший братец Лю Бан! Что уж говорить про Вана и простых солдат… Да и зачем им это? Сила воина не в книжках обретается.
Вот и сегодня десятник привел своих людей в очередную усадьбу — в паре часов пути от столицы. Место было старое и, казалось, заброшенное, но у него нашелся хозяин — тот самый господин Фэй, а при нем и слуга сыскался. Привычно объявив волю владыки, Лю предложил выдать книги, но понимания в хозяине не встретил никакого, а слуга его, крепкий, надо признать, малый, и вовсе повел себя отчаянно — бросился на незваных гостей с палкой.
Да только что такое палка против десятка пик? Теперь тело рьяного слуги валяется на пустыре бездыханным, связанный книжник размышляет о бренности жизни в темноте своих покоев, а десятник Лю сидит у костра, дожидаясь приезда сотника и слушая поднадоевшую болтовню никчемного свояка.
— Скажи Сяо, пусть готовят еду! — Лю тяжело поднялся с земли. — По всему выходит, раньше утра мы отсюда не тронемся.
— Сей момент! — свояк рванулся было ко второму костру, но тут же оглянулся и спросил: — А ты куда, старший брат Кан?
— Пойду, смутьяна проверю, — кивнул в сторону дома Лю, на ходу запаливая короткий факел. — Не помер бы ненароком.
На самом деле проверять пленника нужды не было. Просто Лю хотел хоть на минуту отделаться от назойливого свояка.
Десятник направился к одинокому флигелю, но на полпути остановился. Что-то стремительно мелькнуло слева — там, поверх окружавшей усадьбу стены. Или причудилось? Десятник развернулся к стене, выставил факел вперед, на всякий случай крепко сжал в руке копье и стал пристально вглядываться в ночь.
Ночь была безвидна и тиха, лишь едва потрескивали поленья, да слабо мерцал огонь костра.
Показалось? Все же целый день на ногах… Показалось! Да и кто осмелится тут объявиться, если во дворе отдыхает добрый десяток гвардейцев первого и единственного отныне и на многие годы императора — истинного владыки Поднебесной, что покорил непокорных и объединил разъединенных, собрав под своей рукой все чаемые земли?
Лю засунул копье за пояс сзади, благо длина древка позволяла, осмотрелся еще раз, затем достал из-за пазухи тряпицу с вяленым мясом, рванул зубами кусок и медленно двинулся вперед, жуя на ходу.
Во флигеле стояла непроглядная темень. Десятник обошел помещение кругом: неровный свет факела то и дело выхватывал из мрака теснившиеся у стен плетеные короба, в которых хранились книги. Коробов было много. И даже слишком много для такой захудалой усадьбы.
Книжник Фэй лежал связанным почти у самого входа и внимательно наблюдал за перемещениями десятника. Он был совершенно спокоен. Его лицо, худое и бледное, в свете факела казалось высеченным из молочного нефрита, а глаза, озиравшие Лю с непонятной настойчивостью, сверкали, точно пестроцветная яшма в лучах солнца.
— Что ж господин книги для осмотра сам не выдал? — десятник посмотрел на пленника сверху вниз. — Указов не соблюдает или же крамолу таит?
— В глуши живу, — отвечал Фэй, — отшельником, а новости к нам поспешают медленно.
— Стало быть, знать ничего не знал? — усмехнулся Лю и откусил еще мяса. — И ведать не ведал?
— В глуши живу, — стоял на своем Фэй.
— Слово владыки для всех священно, — прожевав мясо, сказал, как отрезал, Лю. — «Аще кто за тридцать ден не истребил все крамольные книги, тот да будет клеймен и на строительство Великой стены выслан», — процитировал он многократно слышанные строки указа. — Плохи твои дела, господин Фэй… как там тебя?
— Фэй Лун, — не сразу ответил пленник, а потом вдруг зачастил, как сорока: — Крамола? Ты не понимаешь, служивый! Эти книги — бесценная сокровищница мудрости, передаваемая в нашем роду из поколения в поколение, сберегаемая из века в век! Мой прадед передал библиотеку деду, дед приумножил ее и вручил на хранение отцу, отец потрудился — и отдал мне. Я не мог истребить эти книги!.. Как ты не понимаешь? Ты же человек не злой…
Внезапно книжник замолчал, внимательно вглядываясь в лицо десятника, а затем вдруг сказал:
— Ты бы отпустил меня, Лю Кан? Ты ведь Лю Кан, а твоего младшего брата зовут Лю Бан, ведь так?
— А тебе что за дело? — насторожился десятник, от волнения прихватывая зубами слишком большой кус мяса.
— Скажи мне, ты и впрямь Лю Кан?
— Сказать? — десятник наконец управился с едой, а вместе с нею — и с волнением, вызванным неожиданным вопросом, и шумно отрыгнул. Отер рот рукою и выдохнул: — Я и впрямь Лю Кан, и у меня действительно есть младший брат, которого зовут Лю Бан. Оба мы — верные слуги владыки. И что тебе это дало?
— Ничего, — вдруг улыбнулся книжник. — Просто мне нужно было знать наверняка.
— Фэй Лун! — грозно, но без злобы взмахнул факелом десятник Лю, прикрикнув для острастки: — Довольно пустых разговоров! Признавайся лучше, все ли книги здесь, не утаил ли ты чего, не припрятал ли?
— Он припрятал, непременно припрятал! — вдруг выскочил из темноты свояк Ван. — Такие завсегда припрятывают! Ну, говори! Говори, подлая душа, где у тебя ухоронка?
Ван метнулся к коробам и, полный служебного рвения, стал срывать с них крышки, вываливая книги наземь.
— Где крамола, где?! — брызгал слюной не на шутку разошедшийся свояк, расшвыривая по сторонам свитки и связки. — Ты думаешь, я не сыщу крамолы, книгочей? Шалишь! У меня нюх на непотребства!
Опустошенные короба разлетались прочь.
— Брат Ван, — решительно шагнул к нему десятник. — Ты что творишь? Уймись!
— Да как же это, старший братец, чтобы уняться?! — обернулся Ван в совершенном негодовании. — Нам же велено крамолу обнаружить и истребить всю, без остатка! А я с самого начала увидел, что этот грамотей что-то скрывает! Но меня не обманешь! У меня нюх!
Опрокинув очередной короб, Ван схватил родственника за плечо и жарко задышал тому в лицо:
— Нам главное что? Чтобы держава!.. Повеление владыки исполнить чтобы! А для того вредные книги надо сыскать до самой последней… И все их извести под корень, все изничтожить!.. — желтые огни безумия зажглись в глазах Вана. — Или ты, может, против? Или ты вдруг сам тайный книгочей, старший братец, а я про то ничего не знаю? А?!
— Думай, что говоришь, брат Ван. Я и читать-то не умею…
Лю Кан поймал себя на том, что оправдывается перед свояком, и озадаченно замолчал на полуслове, а Ван, злорадно усмехнувшись, уже более спокойно и чуть даже покровительственно продолжил:
— Да знаю я, старший брат, все знаю, не беспокойся… Но раз так, явим усердие и, покуда не прибыл сотник Ма, обыщем тут все хорошенечко. Раз и навсегда покончим с этим гнездом крамолы! И едва сотник объявится, тут же ему доложимся. Заслужим благодарность и награду! Верно ли?
— Верно, — покорно кивнул Лю, расслабляясь. — Верно…
Укрепив факел повыше, рьяные искоренители крамолы оттащили короба на середину флигеля и стали простукивать стены. Бывали уже случаи, и не однажды, когда книги прятали в пристенных тайниках. Повезло и на этот раз: Ван так яростно предавался выстукиванию, что внезапно из-под его пальцев посыпалась труха, затем обвалилась штукатурка и всеобщим изумленным взорам явилась небольшая ниша, в которой покоился некий сверток, обернутый запылившейся тканью.
— Ага! Я не зря чуял! Меня не обманешь! — торжествующе воскликнул Ван, шустро протягивая руки к свертку.
Не тут-то было: десятник, почувствовавший себя при исполнении служебного долга, а потому заметно осмелевший, решительно отстранил свояка и завладел находкой первым:
— Что здесь?
— Не трогайте! — вскричал пленный книжник. — Заклинаю, не трогайте! Возьмите все книги, но только это не трогайте!
— А почему же тогда сам не сознался в непотребных делах своих, а, мерзавец? Теперь, вишь, заскулил, ан поздно! — Ван подскочил к Фэю и от души пнул его, а потом добавил еще разок для понятливости, сопровождая пинки вразумлениями: — А я пальцы обстучал до костей! Но не зря, не зря! Я знал потому что! У меня нюх потому что! На грамотеев всяких поганых и схроны их тайные!
Выйдя на свет, Лю положил сверток наземь — тот оказался довольно увесистым, затем осторожно отряхнул ткань, и в неверном свете факела она неожиданно заискрилась и заиграла как живая.
— Верните на место! Ибо не ведаете, что творите… — бормотал Фэй, точно в забытьи, но при этом внимательно наблюдал за десятником. — Не ведаете…
— Очень хорошо ведаем! Очень хорошо! А что нашему уму недоступно, для того у нас есть великий и мудрый владыка, многая ему лета! А уж ему даже повеления Неба ведомы! — Ван снова с чувством пнул пленника. — Понял ты? Понял?!
— Погоди-ка, брат… — десятник взялся осторожно разворачивать сверток: искрящаяся ткань удивительным образом холодила руки и, казалось, даже слегка покалывала их. — Давай-ка посмотрим…
— Нам ведь только книги нельзя брать… — начал было враз присмиревший свояк. — Про остальное речи не было… ведь правда, брат Кан?
Ван помолчал, а потом все-таки решился сказать:
— Мы с тобой не такие зажиточные, как твой младший братец, в уездные смотрители рылом не вышли… Нам лишняя денежка не помешает…
Лю глянул на родственничка в упор.
— Да я что?.. Я ж не только про себя думаю… — криво заулыбался свояк. — Одна ж семья!
Тяжело вздохнув, десятник откинул края необыкновенной ткани: она скрывала под собой три туго собранные свитка, составленные из бамбуковых дщиц[167].
Снова книги. Разве что более старые и ценные…
— Десятник Лю! Десятник Лю! — раздался снаружи крик. — Едут! Сотник Ма прибыл!
— Поспешаем! — молодцом взвился на ноги Лю, бросаясь к выходу и прихватывая с собой таинственную находку. — Быстрее! Команда на построение!
Прямо на бегу десятник попытался замотать сверток назад и тут неожиданно почувствовал, как что-то скользнуло в ладонь. Глянул мельком: плотный шелковый мешочек. Видно, под свитками лежал.
— Десятник Лю! — надрывался дозорный.
«Потом разберусь!» — подумал Лю, сунул мешочек за пазуху и рысью бросился к воротам, зажав под мышкой сверток с книгами. Фэй Лун проводил его внимательным взглядом. На губах его играла едва заметная и чуть виноватая улыбка.
И опять: или почудилось на бегу десятнику, или же вправду в ночной непроглядной темноте метнулась поверх стены какая-то тень?..
Ван едва успел выстроить воинов в две шеренги, как в ореоле трепещущего света факелов в ворота въехали конные: сотник Ма и высокое лицо. Следом за ними трусили пешие воины сопровождения.
— Сотник Ма! — склонил голову Лю Кан. Ван, стоявший позади него, согнулся и вовсе в подобострастном поклоне.
— Десятник Лю… — протянул, внимательно оглядывая двор, сотник. — Что тут у тебя?
— Докладываю: клад книг и книгочей! — не поднимая головы, отчеканил Лю.
Прибывшие с сотником воины — еще один десяток — быстро рассредоточились по двору.
— И где?.. — сверкнув отделанным бронзовыми пластинами панцирем, кряжистый сотник легко спрыгнул с коня, игнорируя одного из ратников, рухнувшего у стремени на четвереньки. — Приехали, господин советник.
Высокое лицо спешилось не так ловко, как Ма, и не погнушалось ступить на солдатскую спину.
Советник выглядел гордо и внушительно и роста оказался подобающего. Средних лет, в тяжелом шелковом халате, с волосами, шпильками собранными на затылке. Лицо узкое и бледное — трудное лицо, смягчаемое лишь аккуратной бородкой. Глаза проницательные и смотрят с недобрым прищуром. Лю едва глянул и тут же опустил взор: показалось, что советник заметил его интерес. Нехорошо.
— Где тут книгочей этот? Показывай! — скомандовал сотник Ма.
— Сюда! — указал путь десятник и первым пошел к флигелю. — Книгочей Фэй Лун здесь и собрание книг его тоже!
— Ты сказал — Фэй Лун? — подал голос советник. И голос тот был низкий, властный. — Книгочея точно зовут Фэй Лун?
— Точно так, господин, — почтительно отвечал Лю Хан.
— Вам он знаком, господин советник? — уважительно спросил сотник Ма, останавливаясь. — Быть может, встречались?
— Быть может… — задумчиво огладил бородку советник. — Пошли же.
Во флигеле все было по-прежнему: книги в коробах и разбросанные по полу, связанный Фэй, догорающий факел на стене, забытый впопыхах.
— Большая библиотека… — задумчиво пробормотал сотник Ма, когда сопровождающие осветили помещение. — Как поступим, господин советник? Прикажете развести костер пожарче?
— Погодите, Ма! — жестом руки остановил его советник и пошел вперед, внимательно оглядывая картину разорения. — Хочу сначала осмотреться.
Откинув крышку с ближайшего короба, советник стал перебирать книги — некоторые вынимал, разворачивал, бегло проглядывал начало и небрежно ронял наземь. Пришла очередь второго короба, третьего…
Сотник Ма, десятник Лю и трое солдат сопровождения в полном молчании ожидали решения высокого лица. Связанный книжник Фэй Лун безразлично лежал на земле в неудобной позе и смотрел куда-то в потолок. Тишина прерывалась лишь шуршанием шелковых одежд советника, перестуком бамбуковых дщиц в книжных свитках, да треском огня.
— Нет, нет, нет! — вдруг крикнул советник, в раздражении отталкивая от себя последний короб, откуда с глухим стуком посыпались книги. — Не то! Все не то!
— Господин советник, — дал о себе знать сотник Ма, — вы хотите сказать, что в этих книгах нет крамолы? Мы напрасно сюда ехали, господин?
— В этих?! — советник подхватил с пола ближайшую книгу, распустил завязку свитка и тот послушно открылся на всю длину. — Здесь самая что ни на есть крамола! Вот — «Книга песен»[168], а вот, — он ткнул пальцем с длинным ногтем куда-то в темный угол, — «Книга истории»[169], обе донельзя лживые и крамольные! Здесь все, все нужно сжечь! Велите вашим людям выносить короба к костру.
Ма тотчас же махнул рукой, и двое солдат, укрепив факелы в стенах, взялись за ручки ближайшего короба. Подняли, потащили к выходу… Десятник Лю хотел было присоединиться к ним, но вспомнил о тяжелом свертке, что до сих пор удерживал под мышкой.
— Сотник Ма…
Тот недовольно обернулся:
— Чего тебе?
— Осмелюсь доложить! — Лю почтительно, двумя руками подал сверток начальству. — Это было обнаружено нами в стене…
— В какой стене?! — советник в мгновение ока (а по виду и не скажешь, что он такой прыткий!) оказался рядом и прежде, чем Ма успел коснуться искрящейся ткани, выхватил сверток из рук десятника. — Какая стена? Говори!
Сердце Лю замерло — столь страшен был голос советника! В горле внезапно пересохло и все существо десятника заледенело в предчувствии неминуемой, неотвратимой беды… Всех его сил хватило лишь на то, чтобы указать рукою в глубь помещения, туда, где они со свояком обнаружили потайную нишу.
Шорох шелка, и советник (вот только что был здесь, а уже гляди-ка где, глаз за ним не поспевает!) стоит у развороченного тайника. Поднес факел вплотную к стене, обшарил, едва не обнюхал нишу.
— Это лежало здесь? — указав на сверток, спросил он уже спокойнее.
— Точно так, господин!
— Вы не разворачивали? Нет?!
— Мы… не осмелились, господин! — Лю, сдерживая предательскую дрожь, изо всех сил старался, чтобы голос звучал твердо. Кажется, ему это удалось. Или же советник был недостаточно внимателен? Вот сотник Ма, напротив, глядит на своего подчиненного с удивлением и явно хочет что-то спросить…
— Огня сюда! — внезапно проревел советник.
Десятник от греха подальше стрелой выскочил на улицу, крикнул Вана и велел нести больше факелов.
— Что случилось, старший брат? — шепотом спросил подбежавший свояк, но Лю только отмахнулся: не до тебя! Потом! После!
— Книги — в костер!
Коробов было много. Сотник Ма, раздраженно вышагивая по двору, то и дело порыкивал на и без того поспешавших солдат: быстрее, быстрее! Советник же, отослав всех прочь, тщательно обыскивал потайную нишу, не гнушаясь запачкать широкие рукава роскошного халата.
Едва зал вконец опустел, советник подошел к Фэй Луну, присел с ним рядом и показал пленнику таинственный сверток.
— Ты думал, я не найду? — спросил он насмешливо. — Ты всерьез рассчитывал, что, скрывшись от мира и замуровав книгу в стене, сумеешь мне помешать?
Советник стал осторожно разворачивать ткань.
— Я думал, ты хоть что-то понял. Вот что я думал… — ответил Фэй Лун.
— Конечно, — улыбнулся советник, и улыбка эта раскроила его бледное длинное лицо, точно черная расселина. — Я многое понял. В том числе и то, чего никогда не мог, а теперь уже и никогда не сможешь понять ты, поскольку будешь в числе прочих особо ретивых распространителей крамолы приговорен к казни во славу нашего владыки-императора, да живет он многие лета… Тебе интересно, как и когда? Я скажу: ровно через десять дней тебя и еще четыре с лишним сотни грамотеев закопают на рассвете в землю. Живьем, что особенно радует.
— Не смерти я боюсь. Ты же знаешь, — в свою очередь улыбнулся Фэй Лун, но его улыбка вышла открытой и светлой. — Неужели ты думаешь, что сможешь утаить это, — пленник кивнул на сверкающий сверток, — от ока императора?
— Это? — советник засмеялся, тихо и утробно. — Нет, мой старый приятель, это я ни от кого утаивать не собираюсь! — Он стал бережно перекладывать свитки с ткани на землю. — Император велик в своей мудрости, и мы, его верные подданные, обязаны сделать все, что в наших силах…
Тут советник внезапно замолчал, непонимающе разглядывая удивительную ткань, затем схватил одну из книг — уже безо всякого почтения, развернул, стал трясти; потом вторую, третью…
Фэй Лун смотрел с насмешкой.
— Где?.. — страшным шепотом спросил советник, убедившись, что книги ничего не скрывают. Он склонился над связанным, замахнулся. В свете факелов сверкнули длинные ногти. — Где амулет?!
Фэй Лун в ответ лишь коротко рассмеялся, безо всякого страха глядя советнику в глаза.
— Ты не видишь. Ты забыл главное. Ты…
— Сотник Ма!!! — прервал Фэй Луна отчаянный вопль снаружи. — Сотник Ма!..
Крик внезапно оборвался. Лязгнули мечи.
Дверь распахнулась — в помещение влетел взъерошенный десятник Лю и тут же перекатился по полу в сторону от входа. Бежавший вслед за ним Ван не был столь проворен: он успел перенести ногу через порог и сделать пару шагов, но тяжелый метательный нож остановил его бег.
Перехватив удобнее верное копье, десятник Лю, чутко вглядываясь в дверной проем и слегка задыхаясь от пережитого, крикнул:
— Господин советник, докладываю: люди в черном… напали неожиданно… Все погибли… сотник Ма зарублен, я остался один!..
Снаружи донесся пронзительный, полный животного отчаяния крик, перешедший в визг — будто на бойне завизжала свинья.
— Вот и все, — безразличным голосом произнес в наступившей тишине Фэй Лун. — Вот и они.
Крыша легко скрипнула: кто-то быстро пробежал по ней.
— Ты не спрашиваешь, откуда они и кто? — спросил пленник советника, который в этот самый момент лихорадочно заворачивал книги в сверкающую ткань. — Тебе не интересно, кто же отправит тебя наконец к Желтому источнику?
— Молчи! — надменно крикнул советник и отшатнулся: сквозь окно беззвучно скользнула тяжелая арбалетная стрела и с глухим стуком впилась в деревянную колонну аккурат над его головой.
— Советник… — решился напомнить о себе притаившийся у двери десятник Лю. — Кто на нас напал?.. Что теперь делать?
— Беги, — даже не взглянув на Лю, небрежно бросил советник. А сам, выхватив из-за пазухи длинную полосу плотного шелка, в мгновение ока обмотал ею сверток с книгами и ловко перекинул его за спину, туго завязав концы на груди. Еще миг — и долговязый, неуклюжий на вид советник невесомо скользнул вверх по деревянной колонне, исчезнув в темноте потолочных балок. Послышался треск, на мгновение явился кусочек звездного неба, потом звезды заслонила человеческая фигура. Тут же что-то хищно лязгнуло, кто-то застонал, что-то покатилось с крыши, раздался грохот падения… — и опять пала тишина, прерываемая шипением угасающего факела, последнего, что еще горел.
— Куда? — запоздало спросил Лю, в ужасе озираясь. — Куда бежать?..
— Туда, — мотнул головой в сторону Фэй Лун. — Где ты книги разыскал. Сильно бей в потайную нишу, откроется проход. Беги по нему, пока не выберешься. У самого выхода изо всех сил дерни за толстый корень. Он там один такой. Проход засыплет. Нет, меня не трогай, оставь как есть. Не теряй времени. Беги. К брату своему Лю Бану. И постарайся остаться в живых. Теперь на тебя вся надежда…
Последней фразы Лю Кан уже не услышал.
Кот Шпунтик желал питания.
Это вовсе не означало, что он был голоден. Однако же за свою семилетнюю жизнь бывалый кот Шпунтик твердо усвоил простую и непреложную вещь: необходимость правил и традиций — они должны быть, и точка!
Куда ни погляди, вся окружающая действительность так или иначе подчиняется определенным правилам. Например, если толкнуть со стола лапой коробок спичек, то он упадет — и непременно вниз. Не вверх, не в сторону, а вниз, на пол. А если долго орать у закрытой форточки, то рано или поздно ее откроют, и Шпунтик сможет выбраться во внешний мир и заняться личной жизнью.
Все это — правила, согласно которым мир и существует именно так, а не иначе. Правильно то есть существует.
Сходным образом дело обстоит и с едой: еда должна быть. Еда должна поступать регулярно и в нужных количествах, а лучше — чуть больше надобного, даже если в данный момент есть совсем не хочется. А для того чтобы еда поступала, необходимо совершить некоторые предварительные действия, как в случае с падающим вниз коробком, который ведь никогда не падает сам по себе. С той только разницей, что смахнуть что-то со стола совсем легко, а вот подвигнуть хозяина на выдачу еды — да еще ранним утром! — намного сложнее.
И тем не менее еда должна быть. Настало утро — покорми кота! Это неотменимое правило.
И потому умудренный жизненным опытом кот Шпунтик подходил к делу утренней кормежки издалека и далеко не всегда по зову желудка. Подготовка к подаче в миску еды занимала в среднем от пяти до двадцати минут и проходила по традиционному сценарию: Шпунтик, кот крупный и увесистый, хотя и беспородный, являлся в хозяйскую спальню, единым махом взлетал на кровать, неторопливо взбирался хозяину на грудь и, улегшись там всей тушкой, принимался громко и вызывающе мурлыкать.
Хозяин, ясное дело, просыпаться не желал: он испускал звуки недовольства, дрыгал ногами, а иногда даже махал руками, сгоняя животное прочь. Но Шпунтик знал жизнь: дождавшись, пока хозяин успокоится и снова начнет посапывать, кот прежним порядком взбирался ему на грудь.
Далее события могли развиваться по двум сценариям. В первом случае хозяин разлеплял глаза, ссаживал Шпунтика на пол и, теряя тапки и сердито бурча на ходу (кот не вдавался в нюансы человеческого недовольства, справедливо полагая подобное поведение надуманным), шаркал в сторону кухни, где извлекал из недр холодильника чаемое питание и наполнял им кошачью миску. Во втором случае хозяин открывать глаза категорически отказывался и продолжал дрыхнуть, игнорируя действительность во всех ее проявлениях. Опытный Шпунтик хорошо знал, как тут следует поступить! Какой-нибудь другой, не столь сообразительный кот, быть может, и пришел бы в замешательство, но только не Шпунтик. Не прекращая трубного мява, кот осторожно, не выпуская когтей, начинал легонько бить лапой спящего хозяина по носу. Обычно после пятого или шестого удара наступало пробуждение, а дальше события развивались по сценарию номер один: тапки, бормотание, кухня, холодильник, миска.
Нынешнее утро, на взгляд мудрого Шпунтика, от любого другого ничем принципиально не отличалось. За окном стоял погожий майский день, в открытую форточку неслись одуряющие весенние запахи, на кухне были замечены четыре бойкие мухи и один одуревший от борьбы с оконным стеклом шмель… Разве что в это утро Шпунтику действительно хотелось есть: подрастерял кот силы во время ночных бдений на крыше, но это с каждым может случиться, дело житейское.
Изничтожив одну муху из четырех (остальные тут же взвились на потолок, а туда коту было никак не добраться) и оставив шмеля на потом, Шпунтик степенно прошествовал по длинному коридору прямиком в хозяйскую спальню, оглядывая попутно свои владения на предмет непорядка или нестроения. Основания для того имелись: в последнее время квартира пошаливала, и особенно — ночью. Шпунтик неоднократно слышал всякие подозрительные шумы и скрип паркета в абсолютно пустом коридоре, а еще были холодные сквозняки при закрытых окнах, а позавчера, ближе к утру, в кухонное окно заглянула совершенно омерзительная, с точки зрения кота, плоская рожа. Шпунтик успел вовремя: вспрыгнул на подоконник, глянул на рожу зорким кошачьим глазом, и та сразу куда-то испарилась.
Конечно, старые дома — они все такие, память многих судеб и жизней не дает им спокойно спать по ночам, вызывая к жизни тени прошлого. Однако две прошедшие недели заставили мудрого Шпунтика пристальнее вглядываться в домовладение, которое он разделял с хозяином на правах общей жилплощади, в поисках непорядков и тех самых нестроений. К счастью, странные вещи случались только ночью, а днем квартира затихала, не давая коту решительно никаких поводов для беспокойства. Но на всякий случай Шпунтик был настороже: мало ли что… Сначала ночами ходят, а потом и днем припрутся: квартира, ведь, лакомый кусочек, целых пять комнат и с коридором!
Вот и сейчас — непорядка не обнаружилось, а нестроением даже и не пахло, но кот бдительности не терял.
Он без приключений прибыл в спальню, обошел тапки в виде идиотских, на его просвещенный взгляд, глазастых мышей розового цвета, вскочил на кровать, забрался, подергивая хвостом, на широкую хозяйскую грудь и приступил к привычному процессу заклинания еды: замурлыкал.
Как обычно, хозяин не явил своему питомцу ни малейшей душевной чуткости: он нахально продолжал спать и даже похрапывал! Шпунтик всмотрелся в полуоткрытый хозяйский рот и поборол привычное желание запустить туда лапу, да еще с когтями: все же родной человек, пусть и заблуждающийся по поводу своей значительности… К тому же привычный и хорошо изученный за долгие годы совместной жизни. А кроме того, высокий и сильный, при случае может поймать и, подняв за шкирку, прочесть длинную лекцию на тему «что такое, брат кот, хорошо, а что такое, брат кот, плохо», будто не он сам и виноват, что забыл вычистить кошачий туалет! Лекции в жизни Шпунтика случались пару раз, и никогда еще кот не тратил время столь бездарно…
Жить с хозяином в мире и согласии было несложно. Главное, не злить его попусту — это знание кот вынес из младых лет, когда вел жизнь разгульную и местами непотребную. Именно тогда перед ним были нарисованы радужные перспективы: «а вот если я тебя веником?».
Долгими зимними вечерами Шпунтик приглядывался к венику и даже пробовал его на зуб, но более тесное знакомство нашел преждевременным и отягощающим кошачье существование, а потому стал вести себя скромнее и умерил требования к жизни.
Кстати, когда Шпунтик так и сяк дербенил и грыз веник, тот ни разу не возразил. Это вовсе не означало, будто между котом и веником установились если не теплые, то хотя бы понятные отношения, так что Шпунтик не позволял себе расслабиться.
Наконец, жилье, которое они делили с хозяином, Шпунтика более чем устраивало: пять комнат, выстроившихся вдоль коридора и выходивших окнами в типичный петербургский двор-колодец — не райское наслаждение, но для двоих недурно. В прежние времена это была часть большой дореволюционной барской квартиры, но при советской власти ее поделили надвое, и квартир стало две. Кому-то достались комнаты с окнами на улицу, а хозяин унаследовал комнаты с окнами во двор. Зато здесь карниз широкий, и к водосточным трубам подходит вплотную — удобно залезать на крышу и с крыши удобно слезать тоже.
Единственным, что слегка раздражало Шпунтика в квартире, были потолки — слишком высокие, а по занавескам лазать хозяин запретил настрого, чем нагло пользовались мухи и ночные бабочки. Еще волновали нынешние ночные неясности, но кот приписывал это возрасту: все же пожил дай Бог каждому! Да еще левое ухо изранено в боях за любовь, и слух не так чтобы…
Кот уповал на то, что все рано или поздно приходит в норму, а неправильное обязательно сменяется правильным. Надо только подождать.
Шпунтик вздохнул и увеличил градус мурлыкания. Ноль внимания. Поерзал по хозяйской груди задницей, встал, потоптался, не сводя пристального взора со спящего: никакой реакции. На крайний случай можно было, конечно, заорать от души, но Шпунтик не привык без особой необходимости прибегать к подлым приемчикам. Поэтому, потоптавшись, он улегся на место, осторожно вытянул лапу и мягко заехал хозяину по носу.
Хозяин всхрапнул и перестал свистеть носом. Кот ударил его по носу еще раз и, не ожидая реакции, тут же — еще. Хозяин испустил нутряной скрежет, глубоко выдохнул и приоткрыл глаза.
— А… Это ты, мой хвостатый друг… Что, жрать хочешь?
Хозяин звался Константином Чижиковым, а для друзей — Котей. Он совершенно единолично, не считая кота, проживал в огромной квартире на втором этаже дома номер восемнадцать по Моховой улице. У кота Шпунтика было свое мнение на предмет владения жилплощадью и кто здесь на самом деле главный, но Константину не приходило в голову этим мнением интересоваться, а кот во избежание проблем не особенно на нем настаивал — лишь изредка давал понять, что он тут не гость и не приживала какой-нибудь.
Чижиков жил один, потому что все его родные уже умерли. Родители Константина погибли, когда ему было всего четыре года, и с тех пор мальчика растил и опекал дед по отцу, Вилен Иванович, однако два года назад и он покинул этот мир. Так что по сути кот был единственным родственником Чижикова, о чем ему Шпунтик и напомнил очередным ударом лапы по носу.
— Встаю, встаю… — пробормотал Чижиков, вынул руку из-под одеяла и спихнул тушку Шпунтика на пол. — Что ты за зверь такой дремучий, поспать не даешь… По виду никак не скажешь, что ты в голодный обморок рухнешь. Все бы ты жрал да жрал!..
Привычно обличая кота, Чижиков поднялся, нашарил тапочки и как был, в одних трусах, направился на кухню, протирая рукой глаза. Шпунтик шествовал перед ним.
— На, ешь! — Чижиков поставил перед котом миску, куда накрошил вареной рыбы пикши. — Ешь! И не говори, что я тебе никогда ничего не давал.
Шпунтик посмотрел на хозяина недоуменно: когда это я такое говорил? А если ты намекаешь на того воробья, так его сам Бог послал! Но Чижиков уже от кота отвернулся и включил чайник.
Начинался обычный, ничем не примечательный день — из тех, что шли сплошной чередой в нынешней жизни Чижикова. Был он ныне безработный, поскольку так называемый «глобальный кризис», быть может, и не забушевал как следует в российский экономике, но уж точно пустил корни в сознании многих и многих собственников и предпринимателей. Один из таких предпринимателей бесчувственно сократил Чижикова, мотивируя свой поступок отчаянным положением мировой экономики. Чижиков не очень удивился, он вообще был спокойный от природы. Чижиков даже не слишком огорчился, потому как не мог считать венцом карьеры пост менеджера в строительной фирме средней руки.
Константин, насвистывая, вернулся домой и сообщил своей подруге Тамаре, что он уволен и теперь безработный. Тамара среагировала в лучших традициях бушующего на дворе кризиса: стремительно собрала вещи и в тот же вечер покинула неудачливого возлюбленного. Одни только розовые тапочки в виде глазастых мышей оставила — позабыла, видимо. Чижиков опять же не слишком удивился: их отношения с Тамарой, девушкой яркой и с запросами, в последние пару месяцев дали ощутимую трещину. Исход Тамары был вполне ожидаем, но как всегда «случился неожиданно». И потому Котя, закрыв за девой сердца дверь, позвонил приятелю Сереге, потом сгонял в магазин и… Сколько они за вечер усидели водки, страшно было вспоминать.
Если бы разочарованной в лучших чувствах Тамаре в тот вечер случилось заглянуть на просторную чижиковскую кухню, то она вопреки ожиданиям и надеждам не застала бы там коллективных рыданий по лучшим загубленным годам, а напротив — услышала бы радостное, хотя и нестройное пение. Особенным успехом в этот день пользовалась песня «Ну-ка, мечи стаканы на стол». Но оно и понятно.
Однако оптимизм оптимизмом, а деньги откуда-то брать надо. Это только коту Шпунтику с хозяином повезло, хотя у самого кота наверняка имелось на сей предмет иное мнение, — но даже элементарное содержание столь обширной квартиры обходилось, прямо скажем, недешево, не говоря уже о ежедневных потребностях здорового тридцатилетнего организма, до недавнего времени два раза в неделю посещавшего спортзал. Поэтому, проснувшись поутру и проводив Серегу, Чижиков задал корма коту, а сам, сварив себе мозголомного кофе, уселся с сигаретой на кухне и, глядя на глухую серую стену дома напротив, задумался о дальнейшем житье-бытье. Работать ему не хотелось, причем — совсем. «Менеджер — это не специальность», — говорил его дед, и был прав.
И тогда стихийный оптимист Чижиков придумал выход: дедова Коллекция!
Дед у Чижикова был замечательный, и всю жизнь проживший с ним Котя тяжело и долго переживал его смерть. Дед был тем единственным звеном, которое связывало Котю с давно погибшими родителями, дед был при нем с малых лет, воспитывал его, учил, делился своими воспоминаниями и житейской мудростью.
Дедовы воспоминания были яркими и необыкновенными и никогда не наскучивали Коте. Они были пестрокрылой бабочкой в скучной действительности его школьного детства, незаметно, но ежедневно влияли на мальчика, предопределив в итоге и круг его интересов, и неизбывную мечту, ради которой, впрочем, Котя не слишком старался, потому что жизнь — жизнью, а мечты — мечтами. Зачем ловить бабочку из сна? В этом смысле Котя был не то чтобы пофигист, но скорее — даос[170].
Сокровенной мечтой Коти был Китай.
И виноват в этом был именно дед.
В пятидесятые годы XX века, во времена «великой дружбы», когда Советский Союз активно и щедро помогал становлению нового Китая, Вилен Иванович Чижиков, как и многие другие советские специалисты, был послан партией и правительством работать на благо братского народа, только что провозгласившего создание независимого государства и испытывавшего трудности и нехватку буквально во всем.
Нужно было прокладывать дороги и мосты, возводить жилые дома, а также фабрики и заводы. Вилену Ивановичу повезло трудиться на строительстве некоторых металлургических гигантов, что и по сей день играют важную роль в китайской тяжелой промышленности. Дед строил домны и мартены в Баотоу, что во Внутренней Монголии, и в Аньшани, что в северо-восточной провинции Ляонин. Годы, проведенные в городах и весях Китайской Народной Республики, стали самыми памятными для Вилена Ивановича, человека простого, бесхитростного и не вдруг приноровившегося к иному жизненному укладу, обычаям и традициям. Дед оказался в китайской народной гуще, и был этим поражен в самое сердце.
Детство Коти было пронизано бесчисленными рассказами деда про Китай. Котя жил и взрослел среди удивительных вещей, которые дед Вилен в изобилии привез из Поднебесной и которые он называл волшебным и емким словом «Коллекция». В прятки играли, хоронясь за тяжелой лаковой ширмой с изображением восьми бессмертных. Вместе с оловянными солдатиками в детских игрушечных сражениях участвовали маленькие фигурки животных, вырезанные из мыльного камня. Даже первая разбитая Котей чашка и та оказалась китайской! Ее одинокая, расписанная синими цветами крышка и поныне лежала на рабочем столе Чижикова, между пепельницей в виде свернувшегося дракона и бамбуковым толстостенным стаканом, из которого торчали всякие ручки и карандаши.
С раннего детства у Чижикова был свой собственный Китай. Китай, при виде которого самые шумные и озорные одноклассники, приходившие в их с дедом квартиру, враз становились тихими и задумчивыми — все эти ширмы, вазы и картины на стенах, бывшие для Коти радостной обыденностью, создавали у них впечатление, что они в музее на экскурсии.
Котя не уставал рассказывать о своем Китае, нещадно при этом выдумывая и привирая, хотя, как выразился бы Чижиков нынешний, и основываясь на подлинных рассказах деда Вилена. Котя был в бесспорном авторитете вплоть до восьмого класса средней школы, когда вдруг выяснилось, что на китайскую тему есть и другие источники информации помимо Чижикова. Последнее Котю неприятно поразило, но, как ни странно, не послужило стимулом зарыться в книги. Котя легко смирился с таким положением вещей, ведь у него был свой Китай — внутренний. Как Внутренняя Монголия.
На восточный факультет большого университета Чижиков, против многих ожиданий, документов подавать не стал. В знатоки сокровенных азиатских учений, как прочили некоторые, не подался. И даже языка не выучил, хотя появилась такая возможность.
Чижиков без особых проблем поступил в строительный институт, который некогда закончил дед, и без каких-либо потрясений отучился там пять лет, по счастью избежав армии. Потом начал работать — много где и много кем, но все больше на подхвате и не по специальности.
Внутренний его Китай держался теперь на трех безусловных китах: первым были китайские фильмы (особенно с Джеки Чаном и Джетом Ли); вторым — восточные единоборства, в коих Чижиков несколько лет не без успеха подвизался под руководством китайского наставника Чэня, прибывшего в Петербург в послеперестроечное время, да так здесь и осевшего; а третьим, самым мощным и непотопляемым китом была Коллекция.
Мечта Чижикова с годами преобразилась в неосознанное толком желание уехать в Китай и остаться там навсегда. Вовсе не потому, что его не устраивали Россия в целом и Петербург в частности — просто Китай долгое время был краем чудес, недостижимой счастливой страной, куда Чижикову попасть не суждено, но ведь никто не может запретить ему мечтать на эту тему? И хотя, повзрослев, Котя при первой же возможности отправился в Пекин, неделя, проведенная в столице Поднебесной, никак не повлияла на «его» Китай. Парки и храмы были великолепными, но в детских мечтах Чижикова они были еще прекраснее. Кухня оказалась отменной, но далеко уступала тем сказочным блюдам, что подавали на стол в его фантазиях. Котя даже рад был, что пробыл в реальном Китае всего неделю, потому что боялся разочароваться, но нет, не успел.
Зато Коллекция всегда была при нем, и разочароваться в ней было невозможно! Котя мог часами переставлять резные статуэтки на книжных полках, вытаскивать из лакового сундука и складывать обратно роскошную шелковую одежду, шитую драконами и другими невиданными зверьми, перекладывать с места на место узорчатые сандаловые веера, перебирать в пальцах буддийские четки, пересчитывать связки потемневших от времени монет с дырками посередине и даже разглядывать дедово собрание бюстиков Мао Цзэ-дуна.
Чижиков выучил Коллекцию наизусть, он принял ее после смерти деда и продолжал хранить, заботясь о собрании по мере сил и возможностей и строго выговаривая коту Шпунтику за малейшие поползновения покуситься на любую составляющую Коллекции. Впрочем, основная ее часть была сосредоточена в отдельных двух комнатах, одна из которых была дедовым кабинетом, и кот Шпунтик туда, как правило, не допускался, хотя и не раз пробовал проникнуть, находя любые запреты ущемляющими его права и свободы.
При этом Чижиков вовсе не отличался щепетильностью музейного хранителя и при случае, в наплыве прекраснодушия, мог запросто подарить понравившемуся человеку какую-нибудь безделушку — Котя не цеплялся за вещи, а вещи не липли к нему. И поэтому, едва возник вопрос о содержании и финансовом обеспечении квартиры, себя любимого и кота Шпунтика, Чижиков легко и просто согласился в душе с тем, что для решения этого вопроса придется из Коллекции что-нибудь продать.
Коллекция была достаточно обширна, а в глазах Чижикова — неисчерпаема.
— Ну что, мой хвостатый друг, — обратился Чижиков к коту Шпунтику, сидевшему на кухонном столе напротив него и строго следившему за тем, как хозяин пьет кофе. — Пора нам с тобой навестить Вениамина Борисыча?
Шпунтик медленно смежил веки, а затем недоуменно уставился на Котю круглыми холодными глазами: «Кому это нам?»
— И нечего со мною в гляделки играть, — отвел Чижиков воображаемый протест. — Между прочим, сегодня пятнадцатое число, квитанция за свет у нас уже сколько кукует неоплаченная? То-то же!
Кот Шпунтик ничего против квитанции не имел, она ему ни в чем не препятствовала. Утолив первичный голод, Шпунтик снисходительно созерцал хозяина и размышлял о том, как провести предстоящий день. Хорошей идеей было поваляться на диване в библиотеке, однако впереди ждала работа: следовало заняться давешним шмелем, уже который час пытавшимся пробить своей тупой башкою оконное стекло. Так что никакой Вениамин Борисыч в планах Шпунтика не значился.
— Ну, значит, ты тут выруливай, а я пошел!
Чижиков раздавил окурок в пепельнице и решительно поднялся.
— Всех впускать, никого не выпускать. Ну, ты понял!
И Котя шагнул к входной двери.
А Шпунтик метнулся к шмелю.
— Заходите, заходите, молодой человек!
Вениамин Борисович, уютный, почти лысый старичок в неизменной коричневой вязаной кофте с отвисшими карманами и сдвинутыми на самый кончик длинного носа очками, приветливо смотрел на Котю из-за прилавка, потирая по привычке сухие ладошки.
В этот небольшой антикварный салон на улице Чайковского Чижиков, приняв однажды судьбоносное решение покуситься на Коллекцию, стал заглядывать регулярно. Котя приносил в салон кое-какие китайские вещицы и предлагал Вениамину Борисовичу для продажи, а тот с удовольствием брал их и каждый раз выгодно пристраивал, обеспечивая Коте относительно безбедное существование. Конечно, улыбчивый антиквар благотворителем не был и, реализуя очередную статуэтку или картину, ни разу не забыл о собственных интересах, зарабатывая на Коте подчас вполне прилично. Однако, будучи человеком расчетливым, Вениамин Борисович помнил о справедливости. Занимаясь торговлей антиквариатом давно и прочно, он не пытался сорвать большой куш единовременно, предпочитая сделки равномерные и стабильные. Старательно обхаживал постоянных клиентов, заводил с ними дружеские отношения. Ибо, как говорила покойная бабушка Вениамина Борисовича, «курочка по зернышку клювает и тем довольная бывает». Не всем же быть баловнями судьбы подобно Степану, младшему брату Вениамина Борисовича, известному миллиардеру, давно осевшему в Москве и ворочавшему крупными делами в корпорации Андрея Гумилева.
Вениамин Борисович всегда шел своим путем, на брата не равняясь, да и к чему, если тот посвятил себя науке, а Вениамину Борисовичу всегда были милы картины да статуэтки, общество которых доставляло ему куда больше удовольствия, нежели общество людей? У каждого своя судьба: кто-то всю жизнь лезет на вершину, а кто-то довольствуется малым. Старые вещи и чудаковатые люди — разве этого недостаточно, чтобы ощутить жизнь полной? Тем более, что и там, наверху, нет-нет да и возникнет нужда в нас, в простых и незамысловатых людях — вот вчера младший брат Степан смирил гордыню (а то все нос воротил!) и позвонил с просьбой: так, мол, и так, спроси своих поставщиков… Слово-то какое: поставщики!
С некоторых пор в число «поставщиков» антиквара попал и Чижиков. Вениамин Борисович держался с ним неизменно ровно и любезно, был внимателен и дружелюбен. Он сразу понял, что Котя — не разовый продавец, и при известном старании может стать постоянным. Когда антиквар увидел первую же принесенную Чижиковым вещицу, он сразу сообразил, что молодой человек, скорее всего, распродает доставшееся от предков имущество, поскольку вещица оказалась штучной, не ровня современному китайскому ширпотребу. Подобные вещицы делали в прежние времена и в те же времена из Китая привозили — в годы, когда такое еще было возможно. Привозили как сувениры, не понимая истинной ценности простеньких, казалось бы, поделок.
Антиквар увидел перспективу. Оттого, услышав треньканье дверного колокольчика и завидев Котю, Вениамин Борисович неизменно расплывался в улыбке.
— Добрый день, Вениамин Борисыч! — приветствовал его Чижиков. — Как дела, как здоровье?
— Спасибо, молодой человек, все благополучно.
Котя симпатизировал маленькому антиквару. Было в Вениамине Борисовиче нечто удивительно располагающее, с ним хотелось болтать просто так, ни о чем, часами сидеть на кухне и пить чай с вареньем и сушками. До сушек у Чижикова и антиквара пока не доходило, но поболтать им случалось. Журчание тихого голоса Вениамина Борисовича действовало на Котю умиротворяюще. И Чижиков с удовольствием разговаривал со старичком, особенно в такие дни, как сегодня, когда в салоне почти не было других посетителей: лишь какой-то высокий молодой человек в синем вельветовом пиджаке и с длинными волосами, собранными на затылке в хвост, изучал в дальнем углу старинные миниатюры. Несмотря на царивший в салоне полумрак посетитель был в черных очках, чему Котя мимолетно удивился и тут же забыл об этом.
— А про вашу монетку, Константин, я таки выяснил, — с торжеством сообщил Чижикову антиквар. — И вот что я вам скажу, молодой человек. Знающие люди объяснили мне, что она отнюдь не китайская, да-с. А вовсе даже корейская.
— Это из чего следует, Вениамин Борисыч? — заинтересовался Котя.
— А следует это из надписи, молодой человек, из надписи!
Антиквар открыл ящик и достал оттуда прозрачный пакетик с монетой, которую Чижиков оставил ему на прошлой неделе:
— Посмотрите сами.
Вениамин Борисович положил монетку на бархатную подушечку, щелкнул выключателем лампы и вооружился лупой.
— Вот, видите два иероглифа? Чтобы вы знали, Константин, это девиз правления. А девиз правления — это хронологические, если так можно выразиться, координаты. У каждого китайского императора был свой девиз правления, а у некоторых и не один. Что-нибудь красивое, возвышенное… например, «Великое процветание». Да-с. Так вот, когда чеканили монеты, то на них всегда писали девиз правления, чтобы обозначить, когда это произошло, понимаете меня?
— То есть по иероглифам, — ткнул пальцем Чижиков, — мы можем точно определить возраст монеты?
— Можем, молодой человек, — улыбнулся Вениамин Борисович. — Но не точно. Точно мы можем сказать лишь, в какой период она была сделана. Потому что девиз правления охватывал разное количество лет, от года до полувека, понимаете?
— Все равно здорово! — Чижиков взял монету и повертел в пальцах. — Молодцы китайцы.
— Да, молодцы. Но здесь мы с вами имеем не китайцев, как я вам уже сказал, а корейцев. У них были свои девизы правления, и на этой монете указан корейский, да-с, — тут антиквар скорбно вздохнул. — Восемнадцатый век. Только должен вас огорчить, Константин. Стоит сия монетка сущие гроши.
— Понятно…
Чижиков убрал пакетик в карман.
Собственно, все, что сказал ему Вениамин Борисович, он и без того знал: выяснил заранее у своего бывшего одноклассника и давнего друга Федора Сумкина, который, увлекшись детскими экскурсиями по квартире Чижиковых, поступил-таки, в отличие от Коти, на восточный факультет и стал дипломированным китаистом, со знанием языка и тому подобного. Монетку антиквару Чижиков принес скорей из озорства: проверить квалификацию Вениамина Борисовича. Ну что ж, антиквар экзамен выдержал с блеском.
— Ну и славненько, — увидев, что Котя совершенно не огорчился, антиквар заулыбался. — Однако я вижу, вы принесли мне что-то новое?
— Да, Вениамин Борисыч, — Чижиков выставил на прилавок небольшую статуэтку. — Вот такую штучку хочу вам предложить.
— А! Какая миленькая штучка!
Старичок аккуратно, двумя пальцами переставил статуэтку на бархатную подушечку, в свет лампы. Внимательно осмотрел, только что не обнюхал:
— Авалокитешвара!
— Я думал, Гуаньинь… — разочарованно протянул Чижиков, возлагавший на статуэтку определенные финансовые надежды.
— Это одно и то же, Константин, одно и то же, да-с. В Индии — Авалокитешвара, в Китае — Гуаньинь. Богиня милосердия, — пояснил Вениамин Борисович. — Поздравляю вас. Кажется, это настоящая слоновая кость. Надо, конечно, проверить, но на первый взгляд… Хорошая вещь, старая. И сколько вы за нее просите, молодой человек?
— Ну… я даже не знаю… — замялся Котя. — Хотелось, конечно, побольше. Ну — попросить побольше. В смысле, денег.
Антиквар проницательно посмотрел на Чижикова поверх очков.
— Вот что я вам скажу… Прямо сейчас могу дать вам… скажем, шесть тысяч рублей, но если вы подождете с недельку, я найду хорошего покупателя и получится больше, понимаете меня?
Котя понимал, но деньги нужны были срочно.
— Может, хотя бы тысяч десять, а, Вениамин Борисыч?
— Только из расположения к вам, Константин… восемь! В другое время я бы мог сразу дать больше, но теперь… — антиквар поморщился. — Вы же лучше меня знаете, что все на каждом углу твердят про кризис. Я не знаю, как там с этим кризисом обстоит дело на производстве, но в головах кризис случился определенно! Все хотят сэкономить, никто не хочет дать справедливую цену… Из расположения к вам: восемь, да-с.
— Согласен… — махнул рукой Котя.
— Кстати, про деньги. Знаете что… — отсчитав восемь тысячных бумажек и прибрав статуэтку, антиквар поманил Чижикова пальцем: просьбочку брата Степана он не забыл. — У меня появился один клиент, такой… ну вы понимаете… из весьма состоятельных. И вот он, представьте, интересуется одной китайской вещицей… — Вениамин Борисович заговорщицки подмигнул Коте. — Я вам почему рассказываю? Потому как давно заметил, что вы человек понимающий, с интересом, да-с. Так вот, вещь, о которой я говорю…
Вениамин Борисович сделал паузу и оглядел салон.
— Мой… э-э-э… клиент очень хочет старый китайский сундучок, такой небольшой, полметра на полметра, красный, лаковый, а на крышке… — антиквар понизил голос, — а на крышке у него вот такой узор изображен. Смотрите, молодой человек.
И Вениамин Борисович выложил перед Котей факс с грубым карандашным наброском: круг и в том круге — равномерно расположенные изображения пяти существ, из которых опознать можно было разве что тигра и дракона. Три другие были какие-то странные: одно напоминало оленя, но таковым без сомнения не являлось, другое было похоже на черепаху, перевитую змеей, а третье походило на птицу.
— Такой вот весьма необычный рисуночек… — потер ладошки антиквар. — Я прожил долгую жизнь и много чего в ней видел, но прежде ничего подобного мне встречать не приходилось, да-с. Я даже спросил своего клиента: а ты… гм… вы уверены, что это Китай? Потому что у меня такой уверенности не возникло. И он ответил: да, совершенно. Я тогда спросил: а вы уверены, что это не новодел какой, а действительно старая вещь? И он ответил: да, совершенно. Удивительно, правда? — Вениамин Борисович подпер щеку рукой. — Я, конечно, не специалист, но когда за вещь предлагают такие деньги… — Тут старичок шепотом назвал сумму, и Котя от удивления непроизвольно вытаращил глаза. — Вы же знаете, молодой человек, что к таким вещам понимающие люди относятся со всей серьезностью. И если вы действительно хотите иметь деньги, а не бегать в скупку каждую неделю, то я вас душевно прошу, поспрашивайте знакомых, не знает ли кто из них, где такой сундучок может сейчас находиться, а я вас щедро отблагодарю. Понимаете меня?
Чижиков кивнул на автомате, потому что душа его пребывала в совершеннейшем смятении. Сумма, названная Вениамином Борисовичем, была по его представлениям куда как велика, а сундучок с очень похожим узором на крышке входил в состав Коллекции и пребывал в настоящее время в одном из шкафов в дедовском кабинете. Перед мысленным взором Чижикова мгновенно встала заманчивая картина беззаботной обеспеченной жизни, когда не надо будет думать о том, на что сегодня купить еды себе и коту Шпунтику и чем завтра заплатить за свет и газ. Черт, да вообще ни о чем не надо будет думать!
— Уже вижу, что вам, Константин, стало любопытно, — кивнул Вениамин Борисович, глядя на Котю, на лице которого непроизвольно расцвела счастливая улыбка. — И я вам даже скажу больше: цифра, которую я назвал, — чистые деньги, которые мой… гм… клиент согласен уплатить за этот сундучок. Моего интереса здесь нет, мой интерес учитывается отдельно, понимаете, молодой человек?
— Да-а-а… — протянул Чижиков, с трудом взяв себя в руки. — Еще бы знать, где этот чертов сундучок обретается! И кстати, что в нем такого особенного? Ведь сумма-то, извините…
— Для меня это тоже загадка! — развел руками антиквар. — Я даже спросил моего клиента, не сошел ли он случайно с ума, но клиент заверил меня, что очень хорошо понимает, что делает и за что платит. Москва-с!
— Вольному воля, — согласился Котя. — Тем более что этот сундучок может быть вообще где угодно, в той же самой Москве или вообще в Новосибирске.
— Мой клиент сказал, что имеет верные сведения: сундучок точно в Питере! — улыбнулся Вениамин Борисович. — Так что, могу я на вас рассчитывать?
— Можете, конечно, — кивнул Чижиков. И из природной осторожности добавил. — Сделаю, что смогу, поспрашиваю. Деньги мне сейчас очень нужны.
— Ну вот и славненько, — уютно потер ладошки антиквар. — Вот и ладненько, да-с.
Засунув полученные восемь тысяч в карман джинсовой куртки, Котя улыбнулся Вениамину Борисовичу на прощание и направился к двери. Взялся за ручку — привычно звякнул колокольчик — и нос к носу столкнулся с тем самым человеком в вельветовом пиджаке, что совсем недавно разглядывал в салоне старинные миниатюры: тот как раз собирался войти и уже протянул руку, чтобы открыть дверь.
— Извините, — машинально произнес Котя, глядя в непроницаемые черные очки, уродовавшие непристойно бледное лицо. — Простите.
— Ничего, — буркнул человек, нервно дернув краем рта, и боком протиснулся в дверь.
Было в этой ничем непримечательной встрече что-то настолько несуразное, что, оказавшись на улице, Чижиков непроизвольно оглянулся и пару минут наблюдал за салоном через витрину: вошедший, не снимая очков, без задержки пошел к миниатюрам, которые незадолго до этого уже разглядывал.
— Странно… — пробормотал Котя. — А когда же он вышел? Я и не заметил…
Всю дорогу до дома Чижиков, выбросив из головы странного бледного незнакомца, размышлял над проблемой продажи дедова сундучка. С одной стороны, было совершенно очевидно, что продать сундучок жизненно необходимо — в прямом смысле этого слова, поскольку нигде не работающий Котя нуждался в средствах. Он был нетребователен к жизни, вел тихое и незаметное существование, проводя время в чтении книг или просмотре американских фантастических сериалов, то есть довольствовался малым, а значит, вырученных за сундучок денег ему должно было хватить надолго. С другой стороны, Котю беспокоила неожиданность предложения и сопутствующее ему странное стечение обстоятельств. Некий загадочный клиент, по уверению старичка-антиквара, не только знал о существовании совершенно конкретного сундучка, волею судьбы оказавшегося у Чижикова, но еще и был убежден в том, что нужный ему предмет находится как раз в Петербурге. Не в Самаре, не в Салехарде, а именно в Петербурге! И вот Котя приходит к антиквару сдать очередную статуэтку, а Вениамин Борисович делает ему недвусмысленное предложение насчет сундучка. Как вам это понравится? Человеку внимательному есть от чего задуматься…
И Чижиков, сворачивая с улицы Чайковского на родную Моховую, конкретно задумался. Было во всей этой истории что-то неправильное, но что?
Продать, не продать? Вдруг сундучок стоит больше? Вдруг продавать его вообще нельзя? И каковы могут оказаться последствия продажи? Сворачивая в арку своего дома, Чижиков решил, что вечером как следует обмозгует все за и против. И только после этого примет решение о продаже.
Внезапно в кармане запиликал мобильный телефон.
— Да?
Чижиков приложил трубку к уху.
— Алло! Котя? Привет, это Дюша! — загрохотало в ответ.
— Дюша! Да ну? Ты где?
— Где-где… В такси! Еду к тебе! Через… — пауза, неразборчивые голоса. — Драйвер говорит, если в пробку не попадем, где-то минут через сорок у тебя буду. Встречай, брат!
С этими словами Дюша отключился. В этом был он весь — Дюша, Андрей Громов, могучий, даже огромный человек с медвежьими ухватками и вполне отвечающим фамилии голосом. Он сваливался как снег на голову, наполнял чижиковскую квартиру зычным рыком и неистребимым весельем на неделю-полторы, а потом снова исчезал на неопределенное время.
С Громовым Чижиков познакомился в Пекине несколько лет назад.
Совершенно обалдевший от первого в жизни восьмичасового перелета, Чижиков в составе небольшой туристической группы высадился на долгожданную китайскую землю. Прошел границу, получил багаж, группа двинулась на выход — и тут-то он впервые увидел Дюшу. В толпе встречающих их поджидал почти двухметровый детина, под мышкой которого крутилась китайская девушка, представитель местной турфирмы. Увидев соотечественников, человек-гора громоподобно провозгласил: «Добро пожаловать в Пекин!». Затем жизнерадостно оглядел прибывших и, махнув ручищей, скомандовал: «На выход, мужики!», — хотя мужиков, включая Чижикова, было из десяти человек трое. Пораженные туристы покорно потянулись на выход, а что им еще оставалось?
Таков был Андрей Громов, ныне — частный предприниматель в знаменитом пекинском чайном районе Маляньдао. А во время чижиковского визита в Поднебесную Дюша делал еще самые первые, хотя и вполне размашистые шаги по китайской земле, работая в турфирме, обслуживавшей российских любителей восточной экзотики. Котя удивительно быстро сошелся с этим простым и открытым парнем: уже в первый пекинский вечер они сидели в баре гостиницы и вовсю попивали пиво, тогда как вся остальная группа, изрядно утомившись за долгий день, дрыхла по номерам без задних ног. К Чижикову же сон не шел: он был слишком возбужден свиданием со страной мечты, чтобы тратить время впустую, и когда Громов предложил посидеть в баре, с радостью согласился.
К моменту их первой встречи выпускник физкультурного института и бывший вольный борец Громов жил в Пекине уже полтора года. Приехав по туристической визе, он удачно зацепился на местности и довольно быстро вжился в китайскую столицу. На первых порах ему пришлось нелегко, но Дюша не терял надежды, всем своим немалым организмом ощущая, что он находится в правильном месте и в правильное время, и еще немного — и дела попрут в гору. Действительно: Дюша благодаря своей недюжинной комплекции и внешности умудрился сняться в нескольких китайских сериалах — играл вышибал и русских бандитов (венцом его карьеры стала роль советского полковника в фуражке и с автоматом Калашникова наперевес — на фоне кашгарских гор), попутно он давал частные уроки русского языка, а еще пристроился гидом в местную турфирму. Денег лишних не бывает.
— …И ты понимаешь, брат, мне здесь нравится, — заливая в себя вторую литровую кружку пива, гудел Дюша. — Китайцы — они хорошие, жизнь здесь, если в ней разобраться, совсем простая, а порядка тут гораздо больше. На языке я худо-бедно уже говорю, вот только иероглифы надо подучить. Такие дела, брат…
С тех пор Громов и Чижиков стали видеться достаточно часто, хотя и нерегулярно. Бывший питерец Дюша наезжал в родной город внезапно, а поскольку квартиру свою давно продал, то как-то само собой получилось, что он стал останавливаться у Чижикова, благо в его пятикомнатных апартаментах имелась «гостевая». Последний раз Дюша прилетал около полугода назад и привез хорошие новости: на паях со знакомым китайцем он собирается открыть в Пекине чайную лавку, так что теперь ездит в Питер не просто так — увидеть любимый город и немногочисленных дальних родственников, но чтобы «порешать деловые вопросы по-взрослому». По обрывкам телефонных разговоров Котя понял, что дела Дюши связаны с обеспечением поставок чая в Россию, а глубже в «вопросы» ему вникать не хотелось, потому что визиты Громова были наиприятнейшими сюрпризами в довольно однообразной чижиковской жизни. Кроме того, Дюша приезжал не откуда-нибудь, а из страны его мечты.
Улыбнувшись замолчавшему мобильнику, Чижиков круто развернулся и поспешил в ближайший магазин, радуясь тому, что он сегодня при деньгах.
— Ну, здорово, брат, здорово! — Громов ввалился в прихожую, швырнул на пол два преизрядных баула, украшенных аэрофлотовскими бирками, и раскрыл Коте объятия. — Как ты тут без меня?
Котя со смехом обнял друга. Это получилось, как всегда, с трудом: несмотря на свои метр восемьдесят и в общем и целом довольно неплохую физическую форму, Чижиков смотрелся рядом с громадным Дюшей мелковато, и его привычные хлопки по обширной громовской спине выглядели, прямо скажем, жидко. Уж очень могуч был Дюша.
— А ты, я вижу, завел бороду, — отстранившись, констатировал Котя.
Действительно, за полгода Громов оброс аккуратной бородкой, удивительно шедшей его круглой физиономии, украшенной шикарным носом-картошкой. Видно было, что Дюша бородой гордится, холит ее и лелеет.
— Это, брат, целая история… — улыбнулся в ответ Громов. — Подрядился я играть главаря американской мафии… И нечего смеяться! У них там, знаешь, какая мафия! Нет, ты не знаешь. Словом, пришел я на съемки, они меня так и этак посмотрели и говорят: все, брат, халас, будем тебе бороду клеить. Ну и приклеили, черти… Я посмотрел и ахнул: ну мурло мурлом! Аж страшно. Я им говорю: братцы, да ведь это не мафия, это какой-то хунхуз из амурских дебрей выскочил! Говорю: не позорьтесь, братцы, Будда вам никогда не простит. Едва отбился. Стали другие бороды клеить — полдня провозились. Наконец, нашли какой-то вариант… А потом был перерыв в съемках, и за это время я собственную бороду отрастил, естественную. Они так обрадовались: во, говорят, самое то! Даже предыдущие эпизоды пересняли, прикинь! А мне и самому понравилось, так что вот… ношу. Ничего, да?.. Ну-ка, принимай гостинцы!
Отбиться от дюшиных подарков было невозможно. Пожив первый раз у Чижикова, Дюша как следует осмотрелся и в следующий визит приволок целую сумку разных, как он их называл, «гостинцев», подобранных исходя из Дюшиных представлений о том, чего хорошему человеку Чижикову не хватает в жизни. Например, пары килограммов разнообразной китайской лапши. Или толстой стопки cd-дисков с записями китайской эстрады. Или средних размеров полукруглой сковородки, которая заняла почетное место на стене Котиной кухни — на специально для нее вбитом гвозде, поскольку питерская плита по определению не могла дать такого пламени, какое было необходимо для правильного использования сковородки. И так далее.
Правда, попадались среди «гостинцев» и крайне привлекательные: например, чай. Китайский чай Чижиков полюбил безоглядно еще в Пекине и прикупил с собой некоторое количество. Эти запасы Котя растягивал, как мог, но все прекрасное рано или поздно кончается. Некоторое время Котя пытался покупать китайский чай в петербургских магазинах, но то, что ему продавали под всякими экзотическими названиями, было или бесконечно далеко по вкусу и качеству от привезенного из Пекина, или же стоило каких-то немыслимых денег. Так что, когда среди прочих «гостинцев» Дюша выложил несколько довольно больших серебристых пакетов с чаем, Котя возликовал. Громов запомнил его простодушную радость и в следующий раз приволок Чижикову не только чаю, но еще и замечательный набор из бамбукового низенького столика, чайника, чашек, а также всяких приспособлений для заваривания. Котя растаял, но принимать дары наотрез отказался, на что прямолинейный Громов заявил ему, что если Чижиков такой принципиальный товарищ, то тогда он, Дюша, прямо сейчас начнет платить ему за постой живыми деньгами. И сказано это было с такой очевидной обидой, что Котя раз и навсегда смирился с «гостинцами».
— Ну что, картошечки-то наварил? — гудел Громов, извлекая из баулов разнообразные пакеты и пакетики и равномерно заставляя ими кухонный стол. Явился кот Шпунтик, оглядел беспорядок и вскочил на подоконник.
— Привет, котяра… — Дюша протянул руку погладить кота, а тот в ответ слегка, исключительно для вида, уклонился и обозначил ответный удар лапой, когтей, впрочем, не выпустив. Это тоже была сложившаяся традиция. — Как он тут, а, Шпунь? Не озорует?..
Шпунтик молча моргнул Громову: нормально.
В ответ Громов достал из баула искусственную мышь — коричневую, с хвостом и бусинками вместо глаз, и торжественно положил перед котом.
— Владей, брат.
Шпунтик посмотрел на мышь, потом на Громова, затем снова на мышь — взял подарок в зубы и рысью удалился владеть.
— А вот… — Дюша достал очередной пакет, взвесил в руке. — Где твоя эта… — гигант затруднился с определением и покрутил в воздухе толстыми пальцами. — Девушка Тамара где?
— А-а-а… — отмахнулся Чижиков. — Была да сплыла.
— Да? — Громов с сомнением оглядел пакет, что-то прикинул и швырнул его назад в баул. — Ну… и правильно. Она мне никогда не нравилась.
И взглянул на Котю осторожно: не сказал ли лишнего? А Чижиков в это время смотрел на Дюшу и удивлялся: ну до чего же он с этой бородкой похож стал на былинного русского богатыря! Илью Муромца или Алешу Поповича.
— Расскажешь? — спросил богатырь.
— Да что рассказывать… Нет, не расскажу.
— Ну дело твое, — кивнул Громов. — С этим всем ты потом разберешься, — махнул он рукой в сторону стола. — А вот где картошечка, огурчик, помидорчик?..
За стол сели в гостиной. Так называлась комната, где у стены стоял громадный дореволюционный буфет, а в центре располагался большой круглый стол, покрытый толстой скатертью с тяжелой бахромой.
На массивной тумбочке красовался плоский японский телевизор, контрастировавший со старорежимной обстановкой гостиной. Чижиков небрежно щелкнул пультом. На экране возникла тщательно выбритая физиономия диктора программы «Вести»:
— …подготовка очередной экспедиции к Северному полюсу подходит к концу, — жизнерадостно вещал он. — Известно, что научным руководителем экспедиции станет прославленный полярник, депутат Государственной думы Артур Чилингаров. Финансирование ледового похода осуществляет фонд «Новые рубежи» известного предпринимателя Андрея Гумилева. Среди задач экспедиции — изучение хребта Ломоносова на дне Северного Ледовитого океана, а также…
— Выключи ты этот ящик, — попросил Дюша. — Давай, как нормальные люди, посидим в гармонии с окружающим миром.
Чижиков спорить не стал, телевизор выключил и принялся расставлять на столе всякие закуски и заедки, принес с кухни картошку и чаемые огурчики с помидорчиками. Определил место для рюмок и потянулся было за бутылкой водки, заботливо охлажденной до нужного градуса, но Дюша остановил его:
— Ну нет, брат!
Из баула, последовавшего за Дюшей в гостиную, явились две пары кроссовок — здоровые такие кроссовки, богатырские. Из кроссовок были извлечены во множестве небольшие укутанные полиэтиленом свертки. А из свертков, повинуясь толстым, но ловким пальцам Громова, вылупились небольшие, на сто граммов каждая, зеленые бутылочки с красными этикетками.
— Вот что мы будем пить! — торжественно указал на бутылочки Дюша.
— А что это? — с любопытством спросил Чижиков.
— Народная пекинская водка эрготоу. Точнее, самогон. Пятьдесят шесть градусов.
— А… почему в кроссовках?
— Ну ты даешь, брат! — изумился Дюша. — Так в багаже же. В багаже! С собой нельзя, запрещают: безопасность… Вижу, ты сейчас спросишь, а почему в полиэтилене. — Чижиков тут же кивнул. — Да потому что вонючая она, зараза. А багаж-то грузчики кидают, как неродной. И если оно в сумке разольется — мама не горюй! Сумку целиком можно выбрасывать.
На этом нововведения не кончились.
Еще Дюша потребовал немедля достать чайный набор, а точнее — чайник и две чашки. Вернулся на кухню, оглядел горку «гостинцев», выдернул один, открыл — там оказался чай, который Дюша назвал «пуэр», и произнес убежденно, что народную пекинскую водку лучше всего потреблять, запивая горячим пуэром.
— Тебе понравится, — авторитетно заверил он Чижикова, споласкивая чайник кипятком. — Я всегда так делаю.
И, надо признаться, Коте действительно понравилось.
Чай пуэр оказался черным как деготь. Дюша объяснил, что это нормально и в качестве иллюстрации привел пример с пивом.
— Вот, брат, есть светлые сорта, темные, есть всякие другие, но так или иначе укладывающиеся в какую-то классификацию. А есть гиннесс, — сказал Громов, отвинчивая пробку с первой зеленой бутылочки. — И гиннесс как бы вне классификаций, потому что один такой. Так и пуэр, не относится ни к светлым, ни к красным, ни к белым, ни к каким другим чаям. Он сам по себе — навроде гиннесса, брат. Во-о-от… — протянул Дюша, разлил китайскую водку по рюмкам, взял свою, поднес к носу и аж зажмурился от удовольствия. — Эх, родная!
Котя по примеру Громова понюхал содержимое: в ноздри ударил резкий сладковатый аромат.
— Здесь важно что? — продолжал учить его уму-разуму Дюша. — Если ты пекинской народной еще не пил, то нюхать не надо. А надо, брат, немедленно выпить. И следить за ощущениями. Ну, за встречу!
Прозрачная жидкость оказалась огненной и слегка противной на вкус, но всю прелесть пекинской народной Чижиков ощутил только тогда, когда она медленно протекла по пищеводу: Котю охватила томная волна умиротворяющего тепла.
— А теперь пуэрчика!
Отведав горячего чая, Чижиков тут же признал, сколь прав оказался Дюша, настаивая на запивании водки этим чаем. Сочетание получилось на редкость удачным — да что говорить, с безликой русской водкой никакого сравнения! Мертвая вода.
— Если в компании, где пьют пекинскую народную, кто-то один к ней не приложится — потом страдает весь вечер, — хрустя огурчиком, поделился опытом Громов. — Вонючая она, зараза, и ото всех употребивших идет чудовищный выхлоп, для русского носа непривычный. Выпившие уже не чувствуют, а кто отказался — он нюхает, ох, нюхает. Так-то, брат… Вообще наши в Китае четко делятся на две группы: те, кто пьют привычную водку, и те, кто пьют китайскую. Бывают, понимаешь, такие люди, которые отказываются от этой прелести, — щелкнул Дюша ногтем по зеленой бутылочке. — На дух не переносят, бедняжки. А по мне, эрготоу — одно из величайших китайских изобретений. Чистая, как слеза, крепкая, и голова с утра не болит. Знающий жизнь человек никогда от такой не откажется.
— Да-а-а… — протянул Котя, прислушиваясь к новым ощущениям организма. — Давай еще по одной?
— Молодец, брат! — заулыбался Громов. Было видно, что он с волнением ожидает окончательной реакции Чижикова на новый для него напиток, и увиденное Дюшу порадовало. — Это ты верно, брат, это ты правильно! Кипяточку только не забывай в чайник доливать, пуэр — он чай долгоиграющий. С ним да с пекинской народной любая пьянка превращается в изысканное отдохновение.
Изысканное или нет, но отдохновение в тот день и в последующий вечер действительно имело место. Котя с Дюшей степенно, не суетясь, сидели за столом, неторопливо и малыми порциями выпивали, лишь иногда отлучаясь на кухню заварить еще чаю, и беседовали. Дымя сигаретой, Чижиков вдруг подумал, что сильнее всего радуешься тем симпатичным тебе людям, которые живут далеко и приезжают редко, но тут же с негодованием отогнал эту мысль как недостойную.
— Я, брат, теперь совсем зажиточный стал, — сообщил Громов. — У меня теперь в Пекине чайная лавка, ага.
— Ну? — обрадовался за друга Котя. — Как это?
— Ну как… Не так просто, между прочим! — Громов налил себе чайку. — Я всегда чаем интересовался, люблю я чай. Нравится он мне. Ну и стал им приторговывать понемногу, в Москву и Питер по случаю гонять. А тут где-то с полгода назад повстречался мне в одной компании китаец по имени Гу Пинь, и как-то мы с ним разговорились и глянулись друг другу. А недавно он мне предложил открыть на двоих лавку на Маляньдао, это такой район в Пекине, где чайная торговля. У меня тогда как раз свободные деньги были… Ну я и вошел в дело. Он все оформил — аренду, бумаги необходимые, я деньгами да связями в России вложился, и пошел процесс, брат! И вот что я хочу тебе сказать… — глаза Дюши заблестели. — Мне в жизни не так часто везло по-крупному, все больше по мелочам, но в этот раз, кажется, я поймал удачу за хвост. Тьфу-тьфу-тьфу, чтоб не сглазить.
— А в чем везение? — спросил захмелевший от удивительной китайской водки Котя.
— В Гу Пине. Ты понимаешь, брат… — Громов задумался на мгновение. — Он сам словно талисман, страшно везучий мужик. Я когда только начинал с чаем работать, уже тогда слышал о китайце, которому в этом бизнесе удача так и прет. А тут — опа, сам с ним познакомился, в дело вошел. И смотрю: все правда! Какую сделку не заключает — она наивыгоднейшая, условия — просто пальчики оближешь!.. Что такое, думаю? А тут мы на открытии нашей лавки выпили, и Гу Пинь признался, что он — особенный.
— В каком смысле? — заинтересовался Чижиков.
— Ну вот особенный! Сказал, что у них это семейное, отец тоже удачливый был, и дед, и прадед… Сказал, что объяснить этого рационально не может, да только у них в роду по мужской линии все до одного везунчики! И еще у Гу есть отличительная черта — глаза разного цвета. Знаешь, брат, я не то чтобы суеверный или там в чудеса верю, но у Гу Пиня один глаз зеленый, а другой голубой, и я ни одного больше такого китайца не знаю… Впрочем, это все неважно, все это фигня… — Дюша разлил по рюмкам очередную бутылочку. — Лично я, брат, думаю, что Гу Пинь просто создан для бизнеса, это у него в крови, а мне чертовски повезло, что мы с ним теперь работаем вместе. Вот где-то так.
— Здорово! За твою удачу! — поднял рюмку Чижиков.
— Ну а ты что сейчас поделываешь, брат? — спросил, выпив, Громов. — Чем нынче занимаешься?
— Про меня неинтересно, — отмахнулся Котя. — Чем я могу заниматься? Да ничем. С работы прежней меня вежливо попросили, а новую я, честно сказать, найти и не пытался…
— То есть ты — простой российский безработный? — восхитился Дюша. — А на что же живешь-то?
— Да так, проживаю былые запасы, — улыбнулся Чижиков, вовсе не желавший рассказывать о том, что понемногу распродает коллекцию, и рано или поздно придет черед нести в скупку вещи, которые ему особенно дороги и с которыми совсем не хочется расставаться.
— Слу-у-ушай! — Громов даже вскочил и горою навис над Котей. — Так бросай все и давай ко мне, а? В Пекин. Мы с Гу Пинем как раз расширяемся, еще одну секцию берем в аренду, работы будет — во! — Дюша на собственном горле ребром ладони обозначил, сколько конкретно будет работы. — Бизнес сейчас отлично идет, так что… Слушай, брат, по-моему, это превосходная мысль!
— Да, но… — несколько оторопел от предложения Чижиков.
— Никаких «но»! — разгорячился Дюша и взмахнул рукой, едва не сбив на пол чайник. — Что тебя тут держит? Квартира? Так она у тебя приватизирована и никуда не денется. Найдешь человека надежного, поселишь тут, чтобы присматривал, пока тебя нет. Что еще? Может, девушка-красавица?
Вспомнив про Тамару, Котя лишь скривился и головой помотал.
— Бабы…
— Ну вот! — хлопнул ладонью по столу Громов. — Так что бросай эту всю ерунду, собирайся и поехали!
— Прямо сейчас? А… А Шпунтик?
— Что — Шпунтик? Выправим мы твоему Шпунтику кошачий паспорт, и полетит он в даль светлую в собачьем ящике. Тоже мне, проблема! Значит, так, брат. Есть у меня один человечек… Я с ним завтра же свяжусь и по поводу кота договорюсь, он все оформит. Заполнишь бумажки, какие человек скажет, дашь денег… немного. Все будет отлично, брат! А в Пекине я вас встречу. Лады? А?
— Ну, я даже не знаю…
Ошеломленный напором Громова, Котя слегка встряхнулся и попытался задуматься в указанном Дюшей направлении. По всему выходило, что Дюша дело говорит: стоит ли и дальше киснуть в Петербурге без каких-либо перспектив на горизонте? Котя в целом свете был один как перст, не считая, конечно, кота Шпунтика, а тут голосом Громова его позвала к себе страна мечты. Мощно так позвала, громко. Конечно, существовала опасность, и немалая, что при ближнем знакомстве страна мечты его разочарует, но, черт возьми, нужно же когда-нибудь совершать решительные, даже судьбоносные поступки!
— А… я по-китайски не умею, — по инерции воздвиг последний бастион Котя. — Совсем.
— Все не умеют, — легко отвел возражение Громов. — Научишься, делов-то! Там и не такие дубы попада… ой, извини, ну словом, было бы желание, брат.
— Ну… — нерешительно протянул Чижиков, но закончить не успел: вечернюю тишину со стороны кухни прорезал пронзительный кошачий вопль.
Громов вскочил, Котя, опрокидывая стул, вскинулся тоже, а вопль тем временем перешел в низкий утробный вой.
— Что это?! — ошеломленно спросил Дюша. — Не твой котейко?
— Шпунтик!!!
Друзья кинулись на кухню. Кругом скрипело и шуршало, но ни Дюша, ни Чижиков внимания на это не обратили, ибо на кухне нечеловеческим голосом орал кот.
Шпунтик сидел на столе, прямо среди «гостинцев», и грозно выл, вытаращенными глазами уставясь в совершенно пустой угол. Короткая шерсть кота стояла дыбом, спина была угрожающе выгнута, толстый как полено распушенный хвост судорожно лупил по столешнице… Чижиков впервые в жизни видел своего питомца в таком состоянии.
— Шпунь… — застыв в дверях, тихо позвал Котя взбесившегося кота. — Шпунь… ты чего это, а?
Шпунтик не обратил на хозяина никакого внимания. Он продолжал смотреть в пустой угол и угрожающе завывать.
— Он что, рехнулся? — шепотом спросил Громов. — Часто это у него?
— Понятия не имею… — тоже шепотом ответил Чижиков. — Никогда раньше не было…
— Может, он в Китай не хочет? — предположил Дюша.
Тут Шпунтик грозно зашипел, подпрыгнул, с устрашающим мявом полоснул воздух когтями и серой молнией соскочил на пол, пролетев между Дюшей и Котей. Канул в глубине квартиры, стучась о стены и мебель, когда инерция бега оказывалась слишком велика для грамотного поворота. Негромко звякнуло: видимо, от сотрясения с одного из шкафов свалилась какая-то статуэтка.
— Ни фига себе… — только и выдавил пораженный Громов.
Котя тем временем вошел в кухню и внимательной ее оглядел. Кухня как кухня. Привычная, ничего нового.
— И что, спрашивается, он тут увидел? — пошарив на всякий случай рукой в совершенно пустом углу, задумчиво спросил Чижиков. — Здесь же ничего нет…
…Оказалось, что Шпунтик своротил со шкафа один из гипсовых бюстиков Мао Цзэ-дуна. При падении бюстик пострадал: треснул. Пьяненький Чижиков поставил Мао на свой рабочий стол до утра, чтобы потом, на трезвую голову устранить повреждение и воссоединить Председателя с другими его скульптурными изображениями.
Сам же виновник погрома обнаружился на карнизе в гостиной, куда вопреки запрету забрался по занавеске и откуда не желал спускаться ни при каких условиях — лишь устало шипел и дергал хвостом.
— Ну, брат, ты и придурок! — покачал головой Громов, глядя на взъерошенного кота снизу вверх. — Ты только ничего подобного на китайской границе не выкини, а то тебя в два счета депортируют на историческую родину…
— Да бог с ним, — махнул рукой успокоившийся Чижиков. — Пусть сидит. Наверное, у него майское замыкание… Пошли спать.
Своим наистраннейшим поведением кот Шпунтик совершенно отбил у приятелей желание допивать оставшиеся три бутылочки пекинской народной, а разговор о Китае они договорились продолжить завтра.
И пошли спать.
Шпунтик же просидел на карнизе до самого утра. И не зря: пока охмелевшие Дюша и Котя беззаботно видели сны, нестроение в квартире разошлось не на шутку! В кухне отчетливо шуршали многочисленные пакеты с «гостинцами», два раза открылась и закрылась дверь одного из шкафов в коридоре, а в окно опять заглядывала плоская рожа, да не одна, а целых три. Шпунтик мужественно боялся всю ночь, так глаз и не сомкнул.
С утра, когда Громов жизнерадостно отбыл — «ускакал», как он выразился, — по своим петербурским делам, Чижиков, ощущая во всем теле легкую теплую истому, дошел до кухни, добыл из холодильника бутылку холодной минералки, залпом выпил первый стакан, налил второй и поставил кипятиться чайник, после чего уселся за захламленный «гостинцами» стол. Как и обещал Дюша, от выпитого вчера голова совершенно не болела, напротив — организм пребывал в состоянии приятного обалдения, граничившего с безмятежностью, а майское солнышко столь славно наяривало в окно, и воробьи столь заразительно чирикали на карнизе, что Чижиков быстро почувствовал себя счастливым и умиротворенным. Он навел относительный порядок, то есть рассовал по стенным шкафам большинство Дюшиных пакетов и пакетиков, мимолетно удивившись тому, что многие из них оказались вскрыты, а некоторые даже самым варварским образом разорваны — видно, хорошо все же вчера выпили! Затем приготовил себе кофе и только тут обнаружил, что Шпунтика нигде не видно.
— Интересно… — хмыкнул Котя, вспоминая вчерашний кошачий концерт с воем и прыжками. — И где же ты есть? Эй, кот-кот-кот! Кот-кот-кот!
Шпунтик показался на кухне, когда Чижикову уже надоело его призывать. Он вошел настороженно, прижав уши, внимательно огляделся и посмотрел на хозяина укоризненно: во-первых, кто это тут «кот-кот-кот», а во-вторых, ты вот ночью дрых, а я непорядки отслеживал. И где, спрашивается, обильное и высококалорийное питание после всего этого? Где?
— Что ж ты вчера отколол такое, зверь? — насмешливо спросил ничего не знавший о ночном бдении кота Чижиков, нехотя поднимаясь с табурета и загружая в миску чаемое питание. — Псих хвостатый…
Шпунтик проглотил оскорбление молча и приступил к еде с таким видом, будто делал Коте громадное одолжение, за которое любой человек с мозгами по большому счету должен, просто обязан, платить Шпунтику очень хорошие дополнительные деньги или же весь день его ублажать, например, правильно почесывать и поглаживать.
— Ну-ну, — усмехнулся Котя и вернулся за стол. Сделал себе кофе, закурил, чтобы привести в порядок мысли.
Чижиков жил на Моховой, практически ее не покидая, более тридцати лет, однако вчера Громов сделал ему предложение, от которого Котя чувствовал себя не в силах отказаться. Прочие обстоятельства в виде змея-искусителя Вениамина Борисовича также складывались весьма благоприятно, если не сказать — удивительно благоприятно и крайне вовремя. Вот тебе страна мечты, а вот тебе — деньги на поездку. И теперь Чижиков изыскивал причины, чтобы не продавать сундучок и не менять свою жизнь столь кардинально. Котя сомневался. Некоторые люди, впрочем, называют подобное поведение разумной осторожностью.
Чижиков прислушивался к себе две сигареты и полторы чашки кофе подряд. Внутри было смутно: боролись противоположности. Часть Котиного организма готова была идти к антиквару, а потом в кассу за билетом хоть сейчас. Другая била первую по виртуальным рукам и вскрикивала: «Ах, а вдруг я там пропаду! Ах, а вдруг все получится не так, а совсем даже иначе? Мама, мама, что мы будем делать?..»
— Да в самом-то деле! — решительно погасил сигарету Чижиков и пошел в дедов кабинет — поглядеть со всем вниманием на предмет сомнений, то есть искомый сундучок. Ведь именно от него во многом зависела дальнейшая судьба Коти. Если, конечно, это тот самый сундучок, который нужен клиенту Вениамина Борисовича.
Сундучок оказался небольшим и в общем и целом довольно невзрачным. Если бы Чижиков не прожил всю жизнь в окружении китайских вещей различной степени потрепанности и увидел сей предмет впервые, то, возможно, он воскликнул бы: что за дрянь, а не сундучок! Кому такой вообще может понадобиться? Да еще за деньги. Да еще за такие деньги!
Внутри сундучка издавна прописались всякие мелочи: палочки для еды, разные, много; несколько ниток деревянных резных четок; «Цитатник» Мао Цзэ-дуна 1966 года издания, а также ряд других, похожих на «Цитатник» красных книжечек, названия которых Чижиков прочитать по неграмотности не мог, но резонно полагал их раритетами того же бурного времени. Выгрузив все это добро на диван, Котя подхватил пустой теперь сундучок и понес к столу, чтобы рассмотреть без помех. Усаживаясь поудобнее, он случайно, мельком мазнул рассеянным взглядом по окну, и вдруг ему причудилось там странное плоское лицо, будто бы оно внимательно вглядывается в комнату, странное такое… то ли призрачное, то ли прозрачное. Чижиков встрепенулся, поглядел внимательнее: нет, ничего такого, стекло как стекло, правда, не слишком чистое.
— Тьфу ты, господи, привидится же… — пробормотал Чижиков.
Все же пекинская народная, видимо, не так проста и легка в усвоении, как ее красочно воспевал вчера Громов: голова-то не болит, а вот легкие глюки, кажется, присутствуют. Тряхнув головой для прояснения мыслей, Котя поставил сундучок на стол, отодвинув в сторону поврежденный гипсовый бюстик Председателя Мао, и начал внимательно рассматривать старинную вещицу.
Сундучок, некогда покрытый ярко-красным лаком, ныне выглядел совершенно непрезентабельно — весь в царапинах, облупленный. Местами лак совсем сошел, обнажив темное дерево. Крышка крепилась на трех бронзовых петлях, спереди имелись ушки для замочка, но самый замочек отсутствовал.
На крышке имелся рисунок. В силу обстоятельств жизни Чижиков был привычен к традиционным китайским орнаментам, но этот не походил ни на один, когда-либо виденный Котей.
Посредине круг, ровный, но не очень большой. Чижиков измерил линейкой — тридцать с хвостиком сантиметров в диаметре. Круг обозначен жирной черной полосой, явно выжженной. Внутри него на равном удалении друг от друга — полусхематичные, одинаковые по размеру изображения пяти фигурок. Одна определенно тигр, а другая — дракон. Третью сходу идентифицировать не удалось: олень или какое-то другое копытное, спиной горбатое, на голове — причудливые рога. Дальше — черепаха, которую почему-то обвивает змея. Чижиков некоторое время обалдело смотрел на рисунок, потом хлопнул себя по лбу: ну конечно! Нечто похожее он уже видел. Постойте, где же? Да-да, в какой-то книжке. Где же она…
Книжка под названием «Бамбуковые страницы: Антология древнекитайской литературы» нашлась на посвященных Китаю полках. Прямо на обложке был вытеснен дракон.
Последней была птица — крупная, похожая одновременно и на орла и на павлина. «Видимо, феникс», — подумал Котя, потому что ничего иного ему в голову не приходило.
Ну и ладно.
Придерживая крышку, Чижиков осторожно перевернул сундучок и внимательно осмотрел дно: ничего примечательного — за исключением давних царапин. Никаких надписей. Скучная и очень пожившая вещь, чуть не на помойке найденная, случайная. Однако последнее — вряд ли. Потому как в дедовой Коллекции встречалось всякое, но каждая вещь попадала в нее не абы как, но по какой-то причине. Были тут памятные подарки и вещи, которые годами сопровождали Вилена Ивановича с одной казенной китайской квартиры на другую. Были предметы, в которые дед влюбился с первого взгляда. Был во множестве Председатель Мао — в бюстиках и значках с его изображениями, которых набралось несколько больших коробок. И только невзрачному сундучку Котя не находил никакого разумного объяснения. Больше того: сколько помнил Чижиков, дед, так любивший вместе с внуком копаться в Коллекции, что обычно сопровождалось увлекательными рассказами о Китае, когда старый и малый забывали обо всем на свете, ни разу про сундучок не упомянул. Он его, казалось, вообще игнорировал и на давний вопрос внука, что это за вещь, лишь отмахнулся, мол, подобное старье по совести давно пора выбросить на помойку. Тогда Котя не обратил внимания на необычное поведение деда, а сейчас припомнил и ясно понял: старший Чижиков не просто пренебрегал сундучком, он его очевидным образом не любил. Но в то же время хранил, не выбрасывал. Были и другие странности: дед, к примеру, запрещал трогать многочисленных Мао Цзэ-дунов, самолично вытирая с них пыль!
Последнее еще можно было понять и объяснить: русский с китайцем братья навек, Сталин и Мао слушают нас и прочие отголоски пятидесятых годов. Но что такого особенного было в сундучке? На этот вопрос у Чижикова ответа не было.
Он снова перевернул сундучок, откинул крышку и уставился в пустое нутро, на потемневшее от времени некрашеное дерево. Потом исследовал внутреннее устройство сундучка на ощупь, едва не занозив палец.
Ни-че-го.
И вот спрашивается: почему некто хочет заполучить сундучок за сумасшедшие по котиным меркам деньги? Если внутри пусто, а внешне вещица выглядит простецки, деревяшка деревяшкой?
Всех особенностей — необычный узор на крышке. Котя вытащил мобильный телефон, задействовал фотоаппарат и сделал несколько снимков: общий вид плюс каждое животное отдельно.
На память. Или на всякий случай.
А, может, московский богатей — фанат китайских сундучков? У Коти от напряжения даже голова заболела.
Пришел кот Шпунтик, легко вспрыгнул на стол, настороженно глянул в окно, обнюхал вещицу, чихнул.
А, может, там есть тайник?
— Спасибо, мой хвостатый друг! — с чувством сказал коту Чижиков и взялся простукивать сундучок со всех сторон, чутко навострив уши. Шпунтик помогал вовсю: смотрел вытаращенными глазами на явно свихнувшегося хозяина и даже пару раз ударил сундучок лапой, направляя Котины действия.
Простукивание указало на явные пустоты в боковых стенках, а когда умело примененный столовый нож подцепил край внутренней планки, та легко поехала вверх — и обнажилось выдолбленное в дереве углубление, небольшое, сантиметров пять-семь в диаметре и два-три в глубину. К великому разочарованию Коти, там ничего не было. И в другом тайнике — тоже.
Чижиков посмотрел на Шпунтика. Шпунтик посмотрел на Чижикова.
— Здесь что-то было, — сообщил Чижиков коту. Шпунтик согласно моргнул. — Интересно, что?..
Теперь у Чижикова появилась хотя бы одна правдоподобная версия: видимо, покупателю нужен был не сам сундучок, но то, что он в себе таил на протяжении веков.
— Ай да дед!
Одобрительно хмыкнув, Котя упаковал сундучок в газету и положил сверток в пакет: раз уж тайники пустые, следует и вправду побыстрее сбыть сундучок с рук. Ему ведь никто не говорил про то, что в сундучке что-то должно быть. Никто ни о чем подобном не предупреждал. Надо поторопиться, покуда неизвестный покупатель не спохватился и не выдвинул дополнительных условий, вроде наличия тайников в стенках, да не просто тайников, а — тайников с содержимым.
— Ну ты понял: всех впускать, никого не выпускать! — по привычке велел коту Чижиков и, подхватив пакет, отправился к Вениамину Борисовичу.
Услышав новость, антиквар стал радоваться как ребенок: видимо, проценты пообещали ему весьма значительные.
— Отыскали? Ах, молодой человек, я всегда в вас верил! — Вениамин Борисович всплеснул ладошками и бережно, будто редчайшую ценность, принял из рук Коти пакет. — Сейчас, сейчас! — И собрался было унести пакет в недра салона, но Чижиков остановил его.
— Нет, Вениамин Борисыч, давайте уж сначала покончим с нашим делом, а любоваться потом станете, хорошо?
Котя действовал неосознанно, инстинктивно. Обнаружив в боковинах сундучка пустые тайные ниши, он внезапно со всей ясностью понял, что ему надо ехать в Китай. И потому рисковать деньгами не хотел и не собирался. Старичок-то старенький, но кто его знает… Может, шустрый и быстро бегает. Или еще какая напасть.
Антиквар послушно остановился, поставил пакет на прилавок, поправил очки и согласно закивал:
— Да-да, конечно. Но я могу хотя бы взглянуть на вещь?
— Пожалуйста, — разрешил Котя. — Сколько угодно.
Вениамин Борисович все так же бережно извлек из пакета газетный сверток, развернул его, разгладил газету на прилавке и, не дыша, уставился на сундучок. Схватил огромную лупу, стал разглядывать рисунок на крышке, чуть не обнюхал стенки, дно…
Когда антиквар наконец закончил и обратил взор на Чижикова, на лице его цвела широкая улыбка.
— Превосходно, превосходно, молодой человек, да-с! Я вам чудовищно благодарен!
— Ну, а… э-э-э… — протянул вопросительно Котя. — И как эта благодарность выразится… в денежном эквиваленте?
И Чижиков замер выжидательно, весь напрягшись от волнения, поскольку вполне логичным полагал услышать в ответ: сначала оповестим клиента, потом клиент даст деньги, и вообще — приходите послезавтра, а лучше на следующей неделе. Однако ничего подобного не произошло. Напротив, случилось чудо.
— Конечно! Конечно! Сейчас! — антиквар метнул взгляд на Котю, потом на сундучок, потом снова на Котю. — Могу я вас нижайше попросить поскучать тут с вашей вещью буквально минут пять, пока я схожу в закрома?
Чижиков не возражал. Радужные перспективы грели ему душу.
Вениамин Борисович появился действительно минут через пять и в руке у него был белый бумажный сверток толщиной в хороший кирпич.
— Вот, прошу вас, — улыбнулся он, протягивая сверток Коте. — Не извольте беспокоиться: у меня все как в банке. Сумма точная. Или желаете пересчитать?
— Я… вам верю, — машинально сглотнул Чижиков. — Я вам вполне доверяю.
Но край свертка все равно надщипнул и убедился, что кирпич денег состоит из пятитысячных бумажек.
— Все в порядке, — неверным голосом произнес Котя.
— Ну, что-с, — Вениамин Борисович протянул ему руку. — Поздравляю нас обоих с удачной сделкой!
Котя пристроил деньги во внутренний карман куртки, отчего сразу стал походить на гангстера, не слишком озабоченного прятать оружие, и пожал протянутую руку.
— Спасибо, Вениамин Борисыч. С вами очень приятно иметь дело.
Старичок залучился ответной улыбкой: конечно, разумеется, дай Бог каждому!
— Вы простите мою невоспитанность, но… где у вас туалет?..
В туалете Котя закрыл дверь на задвижку и достал кирпич денег. От вида такого количества пятитысячных купюр у него на миг закружилась голова. Чижиков даже вспотел, озирая свои богатства. Хлестнув себя пару раз по щекам, он наконец успокоился и принялся за работу: поставил ногу на унитаз и задрал штанину. Разделив пачку денег пополам, он засунул одну половину в специальный кармашек на эластичной ленте, которая туго обхватывала середину левой икры. Вторая половина отправилась в кармашек на правой ноге. Сглотнув и отерев пот, Котя выбросил упаковку в унитаз, шумно спустил воду и покинул туалет.
— До свидания, Вениамин Борисыч!
Майское солнце слепило, а ноги подгибались. Выбравшись из салона, Чижиков пересек улицу и зашел в небольшое кафе: организм настоятельно требовал холодной воды и сигарету. Сел за столик у окна.
«Надо было все же спросить, что особенного в этом сундучке, — подумал Котя, заказав бутылку минералки и судорожно закуривая. — Или нет, не надо было?.. Как старичок резво выметал деньги на стол!.. Дело нечистое, хорошо, что мы теперь с Борисычем долго не увидимся. Что-то тут определенно не так…»
Чижиков отхлебнул воды и машинально поглядел в окно — прямо через дорогу располагался антикварный салон Вениамина Борисовича. Туда как раз кто-то вошел, и Коте показалось, что мелькнувшая в дверях спина ему смутно знакома.
Где он ее видел?
Где?
А! Ну как же! Когда он в прошлый раз был у антиквара, этот мужик — с бледным лицом, в черных очках и с пижонским хвостом — изучал в углу старинные миниатюры. Точно. Его спина. Вот ведь повадился…
Что теперь?
Несколько вещей: уладить дела, то есть запустить кого-нибудь надежного в свою квартиру пожить, еще врезать надежные замки на комнаты с дедовой коллекцией, чтобы не лазали, а дальше — в Китай, в Китай. Нужны виза, авиабилет, страховка… и Шпунтик. С ним-то что делать?
С котом у Чижикова были долгие и тесные отношения. Несмотря на широко разрекламированную независимость кошачьего племени, которое самым вызывающим образом гуляет само по себе, конкретно взятый Шпунтик, внешне проявляя все обязательные признаки легендарной независимости, был тем не менее к Чижикову привязан на каком-то полусобачьем уровне. Само собой, кот, как и положено, совершал длительные ночные походы по крышам и прочим злачным местам, о которых Котя старался не думать, и несколько раз возвращался из своих путешествий с явными признаками выяснения отношений с конкурентами. Однако судя по тому уважению, которым он пользовался у окрестных котов и неизменному расположению окрестных кошек, столкновения эти всегда заканчивались в пользу Шпунтика.
Кот вообще вел себя разумно: никогда не задерживался на улице дольше необходимого и, казалось, был искренне привязан к своему дому, где имел не только гарантированный кусок рыбы с мясом, но и доброе к себе отношение. У него даже были добровольно принятые на себя домашние обязанности. Так, например, помимо исполнения важной функции будильника, кот надзирал за входной дверью и, если в темное время суток на лестнице случался какой-то шум, сигнализировал об этом низким утробным мявом. Именно поэтому, уходя по делам, Котя отдавал Шпунтику указание насчет «впускать — не выпускать»: кот вполне мог и иногда даже хотел сыграть роль сторожевого пса. Шпунтик находился в самом расцвете кошачьих сил, опыта и умудренности и, в отличие от собаки, мог забраться на шкаф и прыгнуть оттуда на незваного гостя всей своей увесистой тушкой, попутно нанося противнику урон всеми имеющимися когтями. Весьма острыми, надо признаться.
Разъяренный кот — это специальный аттракцион, с которым трудно управиться. Чижиков справедливо полагал, что, пока его нет дома, Шпунтик сумеет достойно присмотреть за квартирой, а потому настоящую сигнализацию почти никогда не включал. Котя Шпунтика любил, ценил и уважал — и не только за мощь когтей и высоту прыжков, но в первую очередь за неуловимое внутреннее единство, которое между ними за совместно прожитые годы установилось. Так что уехать в Китай без кота представлялось Чижикову решительно невозможным. Это было бы просто предательством.
Котя достал мобильный и набрал номер Громова.
— Да! — перекрикивая шум каких-то механизмов, проревел тот, и при первых же звуках его голоса на Чижикова мгновенно снизошло спокойствие.
— Привет, Дюша. Это я, Котя. Я что хочу сказать… Я принимаю твое приглашение. Ну — насчет Китая.
— Ну и молоток! — одобрил Громов. — Ну и правильно. В нашем возрасте уже пора надолго выйти в люди… Ты как в целом?
— Все в порядке, Дюша, — улыбнулся Чижиков. — Теперь все в порядке.
— Тоже славно! Как сказал персонаж одного кинофильма, твой выбор был мудр. А я и не сомневался, между прочим.
— Только знаешь что… — Котя замялся. — У меня ведь кот…
— Шикарный кот! — подтвердил Громов. — Я полюбил его с первого взгляда. И что?
— Ну… ты, вроде, сказал что-то насчет кошачьего паспорта…
— А, так вы все же вместе поедете? Правильно! Русские своих не бросают… Все сделаем, не боись. Я подсуетился, как и обещал. Сейчас сброшу тебе на мобильник номер… Позвонишь, человек уже в теме, зовут Петр Сергеич, все тебе скажет и все вопросы с котом порешает. За некоторое вознаграждение, понял?
— Понял. А виза?
— Что виза? Визу, брат, на границе получишь, прямо в аэропорту. Будет немного дороже, а так без проблем — я все оформлю и тебя встречу. Или это тебе критично, что дороже?
— Нет-нет.
— Ну и ладненько. Вечером увидимся… Эй, брат, я тебя не слышу. Тут такой шум!
— Договорились!.. Договорились, говорю!!!
— А теперь дуй в кассы Аэрофлота и покупай билет. Деньги-то есть?
— А то, брат! Теперь есть.
Чижиков дал отбой и стал соображать, как с Чернышевского удобнее всего добраться до международных авиакасс.
Владыка Поднебесной был мрачен.
С некоторых пор дворовая челядь стала замечать, что император все чаще пребывает не в духе, и старалась казаться незаметной, не попадаться лишний раз повелителю на глаза. От этого возникало впечатление, будто приказы императора исполняются сами собой.
Погруженный в одному ему известные думы, император мог часами в полной тишине мерить шагами обширные залы громадных дворцовых покоев, переходя из одного в другой: двери бесшумно распахивались перед ним, а потом неслышно закрывались — Цинь Ши-хуан не обращал внимания на незримо сопровождавших его слуг, а те были только рады. Ибо в последнее время владыке случалось внезапно впадать в безудержный гнев, и тогда наказания следовали направо и налево. Взгляд императора в такие дни бывал настолько ужасен, что удостоившиеся взора владыки слуги цепенели, покрывались от страха липким вонючим потом и не могли думать ни о чем ином, кроме как о дозволении убраться прочь. Челядь очень старалась быть незаметной.
Ближние советники и министры тоже нервничали: немыслимый груз по обустройству Поднебесной, взваленный на себя императором, был так громаден, что было решительно невозможно понять, как у владыки до всего доходят руки. Строительство Великой стены, прокладка новых дорог, усмирение беспокойных северных варваров, возведение городов и крепостей — не говоря уже о вещах существенно более мелких, но столь многочисленных, что голова шла кругом!.. Невиданное в истории дело — объединение веками живших наособицу и по-своему земель в единую державу — и пугало, и манило одновременно.
Прошлое уходило в муках, новое рождалось в страданиях.
Было еще что-то. Нечто такое, о чем владыка думал ежечасно, сверх прочих дел и забот. Нечто, не дававшееся императору в руки — при всем его могуществе. Нечто, о чем, по наблюдениям самых внимательных обитателей дворцов, помимо самого императора знал еще только один человек — советник Гао.
Гао постоянно был в разъездах — повеления владыки бросали его из одного конца империи в другой, но как только советник возвращался в столицу, Цинь Ши-хуан заметно оживлялся и немедля требовал Гао пред свои очи. Правда, после того, как аудиенция заканчивалась, а советник покидал город, отправляясь выполнять очередное тайное распоряжение, император чаще всего впадал в неистовство — видимо, вести, доставленные советником, совершенно не соответствовали его ожиданиям, но иногда бывал и благостен, даже милостив, и становилось ясно, что Гао приносит не только дурные вести.
— Прибыл советник… — прошелестел павший ниц слуга, не смея шевельнуться.
Цинь Ши-хуан оторвался от раздумий, лицо его просветлело.
— Звать немедля!
Слуга метнулся исполнять. Владыка, шелестя полами облачения, быстрым шагом пересек громадный пустой зал и вошел в малый зал для приемов. Нетерпеливо поднялся на возвышение, сел. На столике по правую руку от владыки тут же сама собой возникла чаша с подогретым вином. Император, придержав тяжелый шелковый рукав, поднял чашу.
Открылись резные двери, и в сопровождении двух рослых гвардейцев пред очи императора явился советник — высокий и нескладный, с лицом узким и бледным. Вошел и низко склонился перед императором.
— Оставьте нас! — легко повел рукой Цинь Ши-хуан в сторону гвардейцев и пригубил вино.
Гвардейцы исчезли.
Резные двери бесшумно затворились.
Император отставил вино и поднялся на ноги.
Советник поднял голову, взглянул на него, потом осмотрелся по сторонам.
Цинь Ши-хуан молча подошел к стене за возвышением, на котором восседал, нажал на выступ в затейливой резьбе и с усилием отодвинул в сторону массивную панель. Кивнул советнику Гао — тот бесшумно приблизился и канул в открывшемся проходе. Оглянувшись, император последовал за ним. Панель встала на место, скрыв малейшие признаки прохода.
Столичные дворцовые покои были поистине громадными. Отдавая приказ возвести их, Цинь Ши-хуан вовсе не ставил целью затмить роскошь и превзойти размеры покоев владетельных князей и правителей покоренных им китайских земель. Повелитель Поднебесной попросту выстроил самый большой дворец из известных — дворец дворцов, огромный и запутанный: многочисленные залы и крытые переходы переплетались в нем в сложный лабиринт, в котором и существовал император. Он постоянно перемещался по дворцам — никто не мог предсказать, где именно владыка встретит следующий день. И поскольку мало кто из знавших досконально все планы и закоулки строений, остался в живых, тот, кому в голову пришла бы вдруг безумная идея совершить на императора покушение, не сумел бы и за много дней решить, где это можно устроить наилучшим образом. Передвижения владыки Поднебесной казались совершенно непредсказуемыми, а преданная императорская гвардия чутко стояла на страже покоя и самой жизни повелителя.
Были во дворцах и такие места, о существовании которых знал только сам владыка да небольшой круг доверенных слуг, и именно туда сейчас направлялся Цинь Ши-хуан вместе со своим таинственным спутником.
Узкий и длинный наклонный проход, скупо освещенный факелами, привел их в небольшое подземное помещение, стены которого были отделаны резным деревом, а все убранство составляли громадные деревянные короба, расположенные вдоль стен. В центре, вокруг жаровни, лежало несколько простых циновок — к ним император и советник и устремились. Если бы кто-нибудь удостоился чести взглянуть на дальнейшее, он сильно удивился бы: грозный повелитель Поднебесной сел на циновку, жестом пригласил своего спутника сделать то же самое, и тот без церемоний, всего лишь почтительно поклонившись, сел напротив Цинь Ши-хуана.
— Итак, советник… — Цинь Ши-хуан внимательно взглянул на Гао. — Каковы известия?
— Повелитель… — начал дозволенные речи советник. — Ваш слуга опасается, что его вести не придутся владыке по сердцу. За последние месяцы я побывал в самых разных уголках страны и думаю, что теперь представляю положение дел по занимающему мысли владыки делу…
— Говорите! — велел император. — Говорите всю правду. Сейчас. Прямо.
— Раз владыке угодно… — советник низко поклонился императору. Потом выпрямился и взглянул на владыку, как тот и велел: прямо. — Мне совершенно ясно теперь, что вашему тайному указу определенно чинятся препятствия. И эти препятствия возникают не из-за случайного стечения обстоятельств или в силу иных естественных причин. Против вас выступает некая могущественная сила, хорошо ведающая, что и зачем творит.
— Кто такие? — непримиримо сжал челюсти император. — Нет такой силы, которая может нам противостоять ни открыто, ни тайно. Все семьи владетельных родов разлучены со своими землями, лишены власти и связей с бывшими подданными. Все смутьяны казнены, а прочие ослушники не имеют времени для вольнодумства, поскольку денно и нощно строят Великую стену. Не щадят при этом сил своих, а некоторые, как нам ведомо, настолько изнуряют себя трудами на благо державы, что даже расстаются от усердия с жизнью. Книжная крамола изничтожена под корень, а те, кто особо упорствовал в заблуждениях, не желая расстаться с лживой древностью, будут упокоены в земле. Мы не видим, кто может противостоять нашим делам и повелениям.
— И тем не менее такая сила есть… Владыка! — советник осторожно взглянул на императора. — Не раз я сопровождал ваших гвардейцев и служилых людей на поиски запрещенных книг, а также тайных предметов, о чем лишь вам ведомо. И не единожды на наши отряды совершались нападения, как мне случалось докладывать повелителю.
— Смутьяны! Бунтовщики! — возвысил голос император.
— Да, владыка, — кивнул советник. — Несомненно. Бунтовщики. И подлежат смерти…
— Отчего же они до сих пор живы?
— Это не простые бунтовщики, владыка, — советник Гао ничуть, казалось, не испугался грозного тона Цинь Ши-хуана. — Я только что прибыл из усадьбы известного вам книжника Фэй Луна. Мы добрались туда уже затемно, со мной были сотник Ма и десять гвардейцев, люди проверенные и умелые. Столько же людей дожидалось нас внутри поместья. И тем не менее я вернулся один. Погибли все, и лишь мне удалось избежать смерти. Но я… не сумел поразить ни одного бунтовщика!
В комнате повисло молчание. Император смотрел в жаровню, обдумывая услышанное. Советник Гао почтительно ждал.
— Как это случилось? — наконец спросил Цинь Ши-хуан.
— Внезапно, — отвечал советник. — Неожиданно. Хотя я уже сталкивался с такими нападениями и принял меры. И все равно нас застали врасплох. Люди, одетые в черное, появились словно ниоткуда. Точно призраки, без единого звука они возникли из мрака ночи, и через несколько ударов сердца почти все наши люди были мертвы. Мне стыдно, повелитель, я был вынужден убегать по крыше, однако и там меня поджидали! Я был готов, и мне удалось отразить удар противника, но меч мой преломился. Стыд выедает мне глаза, это было воистину позорное бегство… — Гао низко склонился перед Цинь Ши-хуаном. — Я опять не выполнил волю владыки и прошу даровать мне смерть.
— Нет, — качнул головой император. — Не смейте говорить нам об этом более.
— Повелитель! — в голосе советника слышалось отчаяние. — Вы приказали своему слуге во что бы то ни стало сохранять его ничтожную жизнь, и я не смею ослушаться приказа, но позор, которым я покрыл себя, столь велик, что…
— Замолчите, — велел Цинь Ши-хуан. — Или вы позволите себе судить о наших замыслах?
— Я не смею, повелитель…
— Очень хорошо, — хищно улыбнулся император. — Теперь скажите нам, что вам известно еще об этих черных людях?
— Немного, повелитель… Они появлялись лишь тогда, когда ваши посланники находили крупные хранилища книг, и нападали прежде, чем те успевали осмотреть собрания. Ни один из них ни разу не попался нам в руки, мы не видели ни крови, ни оружия, которое эти призраки обронили бы во время сражений, если можно так назвать эти побоища… И еще одна странность…
Советник замялся.
— Дозволяем продолжить! Говорите!
— Таинственные призраки нападали только тогда, когда мы собирались обследовать книгохранилища, о которых повелитель изволил предупредить меня отдельно. Там, где могли отыскаться древние амулеты… И вашему недостойному слуге почему-то кажется, что люди в черном знали о них тоже… Мой повелитель, я думаю, что это вовсе не люди, а посланцы иного мира! Их знания сверхъестественны, их боевое искусство совершенно! Их…
— Достаточно, — возвысил голос император.
Советник Гао проглотил рвавшиеся из уст слова и украдкой отер пот со лба.
— Вы в смятении, — сказал император. — Магические уловки последователей древней крамолы напугали вас, ввели в смущение ваш разум, поколебали крепость вашего духа.
— Мой повелитель… — Советник глянул на императора. — Позволено мне будет сказать о том, что я узнал у одного старика, когда в прошлый раз мы столкнулись с черными людьми?
— Что может знать о великих делах какой-то деревенский старик!.. — усмехнулся Цинь Ши-хуан.
— Ваш слуга склоняется пред мудростью владыки… Разумеется, мне не стоило придавать значения всяким глупостям…
— Однако что же сказал тот старик?
— Повелитель! — советник подался вперед и понизил голос почти до шепота. — Старик сказал, что это люди самого Желтого императора! Они приходят неведомо откуда и исчезают неведомо где. Они — хранители имущества Желтого императора, нашего великого первопредка!..
— Советник Гао! — Цинь Ши-хуан порывисто поднялся на ноги. — Мы повелеваем вам никогда и никому больше не повторять слова этого старика! И еще мы повелеваем вам тайно разыскать его и немедля доставить в столицу. Возьмите самых проверенных ваших людей и привезите старика так, чтобы никто о том не дознался. Никто! Только вы, мы и двое ваших людей. А после того, как старик будет доставлен… — император замолчал, сверля бешеным взглядом распростершегося на циновке советника. — После этого пусть ваши люди воссоединятся со своими предками.
— Слушаюсь, повелитель… — глухо ответил советник, выпрямляясь. Если бы император мог видеть выражение его лица, то очень удивился бы, потому что советник Гао чуть заметно улыбался.
Но император не видел.
Пощипывая бороду, Цинь Ши-хуан принялся расхаживать по помещению — четыре полных шага в одну сторону, четыре обратно.
Владыка Поднебесной размышлял.
Советник Гао ждал.
— И вам не удалось обнаружить у книжника Фэй Луна ничего интересного? — мимоходом, не отрываясь от раздумий, спросил император.
— Только одну странную книгу, повелитель.
— Странную книгу… Странную книгу… — в задумчивости повторил Цинь Ши-хуан. Потом встрепенулся. — Какую именно?
— Вот, повелитель… — советник Гао достал из-за пазухи сверток, заискрившийся в свете факелов, и обеими руками со всей возможной почтительностью протянул его императору.
— Что это? Мы хотели бы взглянуть…
Мягкая ткань была точно живой металл, холодила руки и, казалось, покусывала кожу. Цинь Ши-хуан развернул необычайный сверток.
Три свитка из тонких бамбуковых дщиц. Древнее письмо.
Император развязал завязки первого свитка.
— Хэ Ма… — прочитал он. — Илиятэ. Что это, советник? Кто таков Хэ Ма? Мы никогда о таком философе не слышали. К какой школе он принадлежит?
— Ваш слуга про такого не слышал тоже, — отвечал советник Гао. — И что такое «Илиятэ», ему так же неведомо. Престраннейшие строки, коими открывается книга сия, пугают. В них столько непостижимых слов…
— Воистину… — пробормотал Цинь Ши-хуан, поднося свиток ближе к огню. — «Песни здесь возносят духам про гнев Акэлюсы. Лишь этот гнев, грозный и бедонесущий, вверг людей рода акайя во множество горестей страшных…» О, Небо! Что это? Кто таков Акэлюсы? Что за народ акайя? Северные варвары? Или западные?
— Увы, повелитель, — отвечал советник Гао, и в голосе его прозвучало искреннее огорчение. — Все это находится за пределами скудных знаний вашего ничтожного слуги, который ни разу не слышал ни имен таких, ни названий. Однако известный вам книжник Фэй Лун хранил книгу сию отдельно от прочих: она была замурована в стене его дома и обнаружилась по чистой случайности.
— Непостижимо… — Цинь Ши-хуан продолжал вглядываться в текст. — «Множество душ могучих и славных героев в тьму он послал, а тела бросил в поле диким собакам и птицам на растерзанье», — император внезапно просветлел лицом. — Мы чувствуем в этой книге удивительное! Быть может, она — то самое, к обретению чего мы так стремимся… Мы признательны вам, советник, за то, что вы доставили нам книгу сию. Вы будете щедро вознаграждены.
— Благодарю, повелитель.
— Отправляйтесь в путь незамедлительно! — Цинь Ши-хуан бережно обернул свитки диковинной тканью и, разместив сверток под мышкой, шагнул к выходу из тайной комнаты. — Как можно скорее представьте пред наши очи того старика, а также и книжника Фэй Луна. Если, конечно, таковой жив по сю пору. Мы желаем с ним побеседовать.
— Повинуюсь, повелитель.
Прежним порядком вернувшись в малый зал для приемов, император снова уселся на возвышении, положив сверток с загадочной книгой справа от себя. Взял чашу с вином. Советник Гао застыл перед ним коленопреклоненный.
— Проводите советника.
Двери открылись и закрылись.
Зал опустел.
Император остался один.
Отпив вина, Цинь Ши-хуан снова взялся за книгу. Лицо императора, обычно властное и спокойное, становилось все более встревоженным. Слишком непонятным и пугающим оказалось то, что он читал. Слишком непривычным и не согласующимся со всем тем, что было известно владыке о подлунном мире. Может ли статься, что именно в этой книге, а не в тех удивительных амулетах, которые Цинь Ши-хуан который месяц разыскивал по всем уголкам Поднебесной, сокрыт секрет вечной жизни и вечной державы, которую император мечтал установить на многие века? Не эта ли книга назначена помочь ему, его воинам и всем тем, кого повелитель сочтет необходимым взять с собой, совершить великий переход — там, в подземных чертогах горы Лишань, что возводят уже столько лет? Не знак ли это, не ключ ли — к чаемой владыкой бесконечности в этом и том мирах?
Но как понять? Как истолковать? Неужели снова придется прибегнуть к помощи магов и хранителей тайного знания? А не повернут ли они эту книгу против самого владыки?..
Размышляя таким образом, Цинь Ши-хуан просмотрел первый свиток до конца — и не нашел ответа. Но странное дело: по мере чтения длинного рассказа о событиях непостижимых и неведомых тревога владыки удивительным образом истончилась и мало-помалу рассеялась, уступив место спокойной уверенности. Император чувствовал себя почти умиротворенным, как будто твердо знал, что теперь все пойдет как надо.
Решено: передать книгу наставнику Чжану. Он предан владыке, а кроме того — за ним хорошо присматривают. Очень хорошо. Наставника Чжана брать с собой в вечную жизнь повелитель Поднебесной не планировал — тот, как и многие другие, так или иначе оказавшиеся причастными к великой тайне, должен будет воссоединиться с предками сразу по завершении своей работы…
Чуть слышный шорох — сзади и откуда-то сверху, из-под сумрачных сводов зала, из переплетения расписных балок, на которых покоилась крыша, заставил императора сначала на мгновение застыть, а потом молниеносно сунуть руку за пазуху роскошного халата. Едва заметное дрожание воздуха, шелест — император выхватил из-за пазухи небольшую металлическую фигурку в виде распустившего хвост павлина, крепко сжал в кулаке… и три небольшие стрелы, нацеленные ему в спину, ровно туда, где бьется сердце, отскочили, не долетев, словно наткнулись на невидимую стену… А Цинь Ши-хуан уже взвился на ноги, выхватывая свободной рукой верный меч и крича:
— Стража!
Зал тут же наполнился лязгом оружия и звоном доспехов. Императора окружили, прикрыв собой, рослые гвардейцы. По потолочным балкам пронесся шум, несколько раз стукнула тетива — и к ногам первого ряда охраны, чуть ли не прямо на выставленные пики, свалилось сверху бездыханное тело, утыканное стрелами, застыло черным недвижным свертком, неловко вывернув руку с зажатым в ней маленьким арбалетом.
Император раздвинул гвардейцев, подошел.
Повинуясь его жесту, тело перевернули лицом вверх. Несостоявшийся убийца был молодой, безусый, ничем не примечательный человек. Цинь Ши-хуан выхватил у ближайшего гвардейца факел, поднес ближе, вгляделся.
На лбу покойника густой охрой были выписаны два иероглифа: «Желтый император».
Владыка Поднебесной тяжело вздохнул.
Купить билет в Пекин на ближайшее время оказалось задачей нетривиальной, и Чижиков промаялся в кассе несколько часов, дожидаясь освобождения сделанной кем-то брони. Несколько раз он ловил себя на желании уйти и плюнуть на поездку, пару раз порывался купить билет на рейс через две недели, благо таких билетов имелось более чем достаточно, но какое-то неясное чувство не давало ему сделать ни первого, ни второго. И хотя Чижиков терпеть не мог ждать и не выносил стоять на месте, и хотя его мутило при одном только виде очереди, и хотя он всячески избегал малейших трудностей и препятствий, — в данном случае он терпеливо стоял и ждал, не понимая причин такого своего поведения.
Положенное время вышло, покупатель за бронью так и не явился, и Котя выкупил билет, испытывая двойственные чувства: с одной стороны, ненавистное ожидание закончилось, и это было счастье, с другой — он отрезал себе все пути к отступлению, и это его тревожило.
Тем не менее домой Чижиков возвращался в приподнятом настроении.
Однако настроение сразу испортилось, когда Котя застал дверь в свою квартиру приоткрытой. Из глубины доносился глухой, низкий звук, словно за дверью на низких оборотах бесперебойно работал небольшой, хорошо смазанный мотор. Чижиков на цыпочках приблизился, замер, прислушиваясь: звук внезапно стих, — а потом пинком распахнул дверь.
В прихожей, строго по центру, перекрывая доступ в коридор, на четырех широко расставленных лапах стоял взъерошенный до неузнаваемости кот Шпунтик. Взор его был дик, а вид исполнен свирепости: казалось, на страже квартиры стоит не кот, но лютый тигр — не очень крупный, зато весьма страшный. На стук распахнутой двери Шпунтик отреагировал диким мявом, перешедшим в грозное шипение, но позиций не сдал, разве что слегка присел на задние лапы.
— Ты чего это?.. — обалдело спросил у кота Чижиков.
Кот еще раз зашипел, потом рявкнул что-то нечленораздельное, но несомненно ругательное, и пулей исчез в недрах квартиры, махнув на прощание толстым, как труба, хвостом.
— Ну ничего себе… — протянул потрясенный Котя, разглядывая замок. — Вот сволочи! И откуда ключи подобрали?.. А это что?
Он присел у входа, разглядывая паркет, щедро усеянный темными каплями, протянул палец, потрогал, поднес к глазам — кровь! Ну точно, кровь!
— Эй! — крикнул Котя вслед Шпунтику. — Эй, чудовище… Ты что, задрал тут кого-то?
Судя по разбросу, кровь из нарушителя спокойствия лилась обильно и из многих мест кряду — видимо, вставший на защиту квартиры кот вовремя и умело применил когти. Еще Котя нашел кровавые следы на дверном косяке и на внутренней ручке: незваный гость покидал квартиру в спешке, хватаясь за что попало. Однако на лестнице крови уже не было: наверное, налетчик зажал рану.
— Супер… — пробормотал Чижиков. — Ну просто супер!
Было ясно, что совсем недавно в прихожей квартиры на Моховой разыгралось настоящее сражение. Закрыв дверь, включив свет и как следует оглядевшись, Котя сумел в общих чертах восстановить примерный ход событий. Неизвестный злоумышленник, вооружившись отмычками и пользуясь отсутствием хозяев, отпер дверь и проник в квартиру, дабы поживиться чужим добром. Он успешно пробрался в прихожую и тут его встретил Шпунтик, привлеченный нестандартными и оттого подозрительными звуками. Кот заранее занял удобную позицию на ближайшем шкафу и именно оттуда ринулся на грудь незадачливого вора, раздирая ее в прыжке когтями. Приземлившись на полу, Шпунтик продолжил атаку уже из партера, то есть по ногам, активно используя при этом боевые акустические приемы, то есть грозно орал, шипел, ревел и выл. Не ожидавший ничего подобного грабитель остолбенел, в мгновение ока оказался изодран в кровь и немедленно бежал, зажимая на ходу полученные раны.
— Тебе еще повезло, — усмехнулся Чижиков воображаемому налетчику, затирая тряпкой кровь. — Мог бы и глаз лишиться. Или еще чего ценного… Эй, боевой кот! — с этими словами Котя двинулся вглубь квартиры, оглядывая попутно свои владения.
Беглый осмотр подтвердил: злоумышленник не сумел продвинуться дальше прихожей. Шпунтик остановил его на взлете и тут же обратил в позорное бегство: никаких иных следов вторжения не нашлось, а все вещи стояли непотревоженными и на привычных местах.
— Как хорошо, что я не успел занести домой деньги… — похвалил себя Чижиков, разыскав кота в дальнем углу, где Шпунтик ожесточенно вылизывался после битвы.
— Пойдем, мой герой!
Подняв Шпунтика с пола и проверив, нет ли у кота каких боевых ранений, Котя вернулся на кухню.
— Надо успокоиться, я понимаю…
Чижиков щедро нарезал в кошачью миску свежего мяса.
— Ну давай, успокаивайся, сторож ты мой…
Геройский кот ел охотно, но немного нервно, то и дело поглядывая по сторонам и раздраженно дергая уже пришедшим в норму хвостом.
— Спасибо, кот, — растроганно глядя на него, поблагодарил Чижиков. — Спасибо. Не ожидал я от тебя такого, не ожидал…
Впрочем, Котя всегда подозревал в Шпунтике множество скрытых талантов. Однажды он даже провел с котом беседу на тему вторжения в квартиру чужих — во время его, Чижикова, отсутствия. Кот слушал внимательно. И вот — на тебе, запомнил!
— Ты что же, умный? — спросил он покончившего с едой кота. — Может, тогда уже перестанешь выпендриваться и ответишь мне по-человечьи? А? Расскажи мне, кто это так удачно к нам зашел? Как он выглядел? Ну — до того, как ты на него бросился? Приметы там особые, родимое пятно во весь лоб, сломанная в трех местах рука в гипсе…
Кот в последний раз дернул хвостом, развернулся к хозяину передом, а к миске задом, и внимательно уставился на Чижикова. «Хочешь поговорить об этом?» — читалось в его безмятежном взгляде.
— Н-да, — констатировал Котя, доставая сигареты. — Жаль, что ты до сих пор шифруешься. Ведь я бы мог позвонить в милицию и сообщить приметы преступника. А так — что я скажу? Что мой кот почти поймал взломщика, но тот в последний момент ускользнул, и как он выглядит, кот умалчивает, да?..
Монолог Чижикова оборвал звонок в дверь. Резкий, короткий, требовательный.
— Это к тебе? — спросил мгновенно насторожившегося Шпунтика Котя. — Потому что я Дюшу раньше семи не жду. Вот что, мой хвостатый друг, давай тебя на всякий случай запрем, а то ты все еще слишком взволнован…
Звонок повторился.
— Иду, иду! — крикнул Чижиков и, подхватив кота, на всякий случай закрыл его в ванной комнате: все же у животного был сильный стресс. Мало ли что. Еще кого не надо поцарапает.
— Кто там? — спросил Чижиков у двери. Глазка в ней не было: деду глазок был без надобности, а Котя так и не собрался его вставить и теперь жалел. Ведь только что к нему хотели вломиться самым беспардонным образом. — Кто?
— Вы меня не знаете, — глухо прозвучало с лестницы. Голос был определенно мужской. — Но нам надо поговорить.
— Может, я и не хочу вас знать, — резонно заметил Чижиков, не торопясь открывать. — Может, мне вас знать и вовсе не нужно. Может, даже будет лучше, если я вас никогда не узнаю.
— Мы с вами виделись… случайно… в магазине у Вениамина Борисовича Бунина, — был ответ. — Столкнулись в дверях, помните?
— Ни черта я не помню, — соврал одолеваемый нехорошими предчувствиями Котя. — И не понимаю, о чем нам с вами разговаривать.
Для убедительности Чижиков с грохотом заложил в кольцо тяжелый запорный крюк.
— Подождите! Ваш адрес мне дал Вениамин Борисович! — раздалось со стороны лестничной площадки. — Я только поговорить! Много времени не займу. Буквально пару слов… о том сундуке.
— О каком? — насторожился Котя.
— О том, который вы сегодня передали Вениамину Борисовичу, — быстро ответили из-за двери. — Я хочу кое-что уточнить. Буквально одну деталь. И сразу уйду. Меня зовут Сергей, я тоже коллекционер.
— И что же вы хотите уточнить?
— А… вы бы не могли впустить меня на минуту? Через дверь разговаривать неудобно.
Чижиков прикинул, что с одним злодеем — если это злодей — он как-нибудь справится: все же удар справа мастер Чэнь ему неплохо поставил, а потому опять грохнул крюком и повернул ключ в замке.
Приоткрыл дверь.
У двери стоял тот самый человек, высокий — выше Чижикова на полголовы, с хвостом на затылке, в вельветовом пиджаке и черных очках. Именно его Котя, сам не зная отчего, и ожидал увидеть. Внимательно оглядев пришельца, Чижиков в очередной раз отметил странную бледность его лица.
— Ну проходите, коли так… гм… Сергей. Направо, на кухню.
Назвавшийся Сергеем юрко просочился в квартиру.
В ванной взвыл запертый Шпунтик.
— Что это? — замерев на полпути к кухне, вздрогнул гость.
— Это… гм… котик, — с удовольствием ответил Чижиков. — Серый. С плохой родословной. Двенадцать килограммов живого веса. У него сегодня был не очень удачный день. Котик переживает. Или, может, хотите познакомиться поближе?
— Может быть, позже, — отказался Сергей и вступил в кухню.
— Внимательно вас слушаю!
Котя широким жестом указал на табурет и сам присел к столу. Закурил.
— Кофе-чай не предлагаю. Ведь вы скоро уходите. Да и у меня времени свободного нет или совсем нет.
— Да-да, — несмотря на неестественную бледность, лицо Сергея было спокойным. Даже бесстрастным. — Собственно, дело в следующем… — Он бегло оглядел кухню, машинально потянулся к очкам, но в последний момент резво отдернул руку. — Я, как было сказано, коллекционер и интересуюсь разными старыми вещами. Я видел у Вениамина Борисовича китайский сундук, который вы принесли ему на продажу. Вениамин Борисович был столь любезен, что позволил и мне осмотреть эту редкую вещь. И вот что… Я знаю, что этот сундук не полон. Поэтому и пришел к вам.
— Этот, как вы выразились, сундук и был не полон, — кивнул Котя. — Выражаясь проще, сундук был пуст. То есть без содержимого.
— Нет-нет, — снова помотал головой Сергей. — Не так. Я не о том, я о другом… — тут он пристально уставился на Чижикова, словно прикидывая что-то в уме. — Видите ли… Я знаю, что тот сундук, который вы отнесли Вениамину Борисовичу, некомплектный.
— То есть? — вскинул брови Чижиков. — К нему прилагались еще какие-то прибамбасы?
— Ну… вроде того.
— Нет, — решительно ответил Котя. — Мне сундучок достался таким, каким я принес его в скупку. Ни про какие другие штучки из комплекта мне ничего не известно. Извините.
— Да? Как жаль…
Сергей вовсе не выглядел расстроенным, и выражение его лица совершенно не изменилось.
— Какая досада, — сказал он деревянным голосом. — А как этот сундук к вам попал?
— От дедушки остался, — брякнул Чижиков и тут же пожалел. — А вообще это не ваше дело. Совершенно.
— А больше вам дедушка ничего не оставил? — напрягся гость. — Быть может, какие-то другие вещи?
— Я же сказал: это совершенно не ваше дело, уважаемый!
Котя демонстративно поднялся из-за стола:
— Извините, но ничем помочь не могу.
— Не можете или не хотите? — не тронулся с места Сергей.
— Послушайте, как вас там… — начал терять терпение Чижиков, прикидывая, как бы половчее выставить незваного гостя из дому. — Я ответил на ваши вопросы. А теперь извините: у меня дела.
— Я вам заплачу, — сообщил Сергей. — Много.
— За что, интересно?..
— Я… — начал было Сергей, но его прервал дверной звонок. В ответ в ванной снова взвыл Шпунтик.
— Да что же это! — всплеснул руками Котя. — Проходной двор какой-то!
— Вы кого-нибудь ждете? — Сергей живо поднялся на ноги. — Ни в коем случае не открывайте!
— Еще чего! — фыркнул Чижиков. — Я уж как-нибудь сам решу, что мне делать в собственном доме!
— Вы не понимаете… — снова затянул Сергей, но Котя прервал его взмахом руки.
— Слушайте, вы! — он придвинулся к Сергею. — Прекратите нести всякую чушь. Я от вас устал уже. Заткнитесь и убирайтесь из моей квартиры вон, ясно?
Входную дверь тем временем энергично пнули.
— Эй! Открывай, брат! Медведь пришел! — зарокотал голос Громова.
— Вы его знаете? — спросил Сергей.
— Вам-то какое дело? Выметайтесь!
Чижиков указал на прихожую. Потом подошел к двери в ванную комнату и сделал вид, что открывает ее.
— Шпунтик, проводи!
Отчего-то упоминание о Шпунтике на Сергея подействовало лучше всего: он оказался у выхода раньше Коти, а когда тот открыл входную дверь, выскочил на лестницу быстрее, чем дверной проем заполнил могучий организм Громова.
— Чего это? — ткнул пальцем за спину Дюша. — Что за таракан? Не спер ли чего? Может, догнать?
— Нет, брат, не надо, — улыбнулся Чижиков. — Все в порядке.
— Да? Ну тогда держи хавчик, — сунул Громов Коте внушительный пакет. — Сосисочки там, помидорчики… Слушай, не в службу, а в дружбу: сваргань поесть, а я пока в душ ринусь. Употел — сил нет!
— Легко! — еще раз улыбнулся Чижиков. — Осторожно, там Шпунт заперт. И он сильно не в духе.
— Как так? — изумился Дюша, распахивая дверь в ванную и ловко подхватывая кота, вознамерившегося прошмыгнуть у него меж ног. — Ты что, узник совести теперь? Мужичок, — обернулся он к Чижикову, возмущенно тряся Шпунтиком. — Вы почто животинку тираните?!
— Да тут у нас целая история вышла…
— Таракан в очках, да?
— Нет, это без него еще… Меня, понимаешь, попытались ограбить. Прихожу, а дверь открыта, представляешь? Ну не настежь, а так, слегка. И Шпунтик орет. Зверски просто. Я раньше и представить не мог, что он так умеет! Жуть, одним словом.
— Ну? — приподняв Шпунтика повыше, Дюша внимательно посмотрел коту в глаза. Кот свисал покорно и лишь мерцал зрачками в ответ. Громова он считал за своего.
— Вот и ну! Захожу — а на полу кровь, и этот зверь стоит против двери в третьей позиции: вот-вот вцепится.
— А ты что?
— А что я? Я зашел. Он меня увидел — и удрал.
— И что?
— Да то, что Шпунтик без меня от грабителей отбился, вот что!
— Ничего не сперли?
— Не успели!
— Ты им кровь пустил, да? — поинтересовался у кота Дюша. — Ты кровожадный, — нежно пробасил Дюша и прижал кота к себе. Кот пискнул и уперся ему в грудь лапами. — Ух ты животинка!.. Так, а ты вознаградил зверя обильной едой и правильным поглаживанием? — деловито спросил Громов.
— Конечно! А ты завязывай кота мучить!
Котя отобрал Шпунтика у Дюши и опустил на пол. Кот тут же принялся вылизываться.
— Вон, всего запачкал.
— Ладно, шутки шутками, а в милицию ты позвонил?
— Нет, и не собираюсь. Что я им предъявлю? Кота в качестве свидетеля? Ничего же не украли.
— Эх… легкомысленный ты тип, брат, — хлопнул Громов Котю по плечу. — Ладно, ставь сосиски вариться, я быстро в душ. Потом поговорим.
Дверь в ванную закрылась. Шпунтик неспешно удалился в глубины квартиры. Чижиков с пакетом в руке двинулся на кухню.
Там на табурете — будто и не уходил никуда — сидел Сергей.
— Как?.. — вытаращил глаза Чижиков и уронил пакет. — Но ведь вы же… Я сам видел…
— Вам показалось, — бесстрастно ответил Сергей. — А все потому, что нам очень надо поговорить. И срочно.
Котя беспомощно оглянулся на входную дверь. Дверь была закрыта. Он посмотрел на окно: не в форточку же залез этот тип! Кот Шпунтик — тот бы смог, но Сергей для форточки крупноват. И тем не менее, вот он, нагло сидит на табуретке.
Чижиков ничего не понимал.
— Послушайте… — начал было изумленный Котя, но Сергей перебил его.
— Нет, это вы послушайте. В сундуке есть тайники, в боковых стенках, — торопливо заговорил он. — Всего тайников два. Оба пустые. Вы что-то доставали из них? Там что-то было?
— Э-э-э… — Чижиков наморщил лоб. — Какие тайники?
— Не валяйте дурака! — вскочил с табурета Сергей и шагнул к Коте. — Еще раз спрашиваю: было в тайниках что-то или нет?
Из ванной донеслось: «Ух, хорошо!» — и следом глухо: «Это май-баловник, это май-чародей веет свежим своим опаха-а-а-ало-о-о-ом…». Громов наслаждался помывкой.
Пришел Шпунтик и уселся в дверях.
— Как вы сюда попали? — спросил Чижиков. — Каким образом?
— Это сейчас неважно, — отмахнулся Сергей. — Ответьте на мой вопрос.
— И не подумаю, — мотнул головой Котя. — И вообще: не знаю, как вы тут опять оказались, но только убирайтесь из моей квартиры к чертовой матери. И быстро. Понятно?
— Понятно, — скривился Сергей в улыбке. И получилась она у него до того неприятная, что Чижиков внутренне содрогнулся. — Ваше поведение… очень рискованное. Вы даже не представляете, во что ввязались. И лучше бы вам ответить на мой вопрос, причем сказать правду.
— У меня такое впечатление, будто вы плохо понимаете по-русски, — Чижиков снова начал злиться. — Какая-то абсурдная ситуация. Я говорю вам: идите вон! А вы даже с места не двигаетесь. Такое впечатление, будто это я вломился к вам, а не наоборот. Даю пять секунд на размышление. Время пошло: или вы уберетесь сами и больше здесь никогда не появитесь, или я вас попросту спущу с лестницы.
— Что было в тайниках?! — взвился Сергей.
— Этта еще что такое? — Громов вышел из душа, утирая мохнатым полотенцем раскрасневшееся лицо. — Не понял. Опять этот тип, брат?
— Да, Дюша! — Чижиков скрестил руки на груди. — Представляешь, он тайно пробрался в кухню, сидит и задает идиотские вопросы. И не думает уходить, хотя я ему об этом намекнул недвусмысленно.
— Так, товарищ, не годится, — сообщил Сергею Громов, отодвигая Котю в сторону. — Вам помочь найти дверь? Я как раз случайно знаю, где она примерно находится. Ну?
— Уберите руки! — похоже, габариты Дюши произвели на незваного гостя подобающее впечатление.
— Да боже ж мой, кто же вас трогает-то? Оно мне надо? — Громов сграбастал Сергея за шиворот, небрежно перехватил руку, которой пришелец попытался заехать ему в нос, и в один момент выставил наглеца в прихожую.
— Котя, будь так добр, приоткрой на минутку дверь. Так, отлично. Придержи. Опс!
Изрыгающий проклятия Сергей полетел на лестничную площадку.
Котя на всякий случай заложил на двери крюк и вернулся вслед за Громовым в кухню.
— Как он просочился? — спросил тот, поднимая оброненный Чижиковым пакет.
— Представления не имею! — пожал плечами Котя. — Я тебя в душ запустил, выхожу на кухню — а он тут сидит! Представляешь?
— Не очень… — Громов взрезал упаковку сосисок. — Ковшик какой-нибудь дай… Да что ты суешь, брат! Ну как сюда сосиски влезут? Кастрюльку тогда давай… Нет, я не понял, как он опять сюда попал. Ты что, брат, дверь не запер?
— В том-то и дело, что запер! Закрыл на ключ!
— Странно… А чего ему надо-то было, таракану этому?
— Да я сам толком не понял… — слукавил Котя. Отчего-то ему не хотелось посвящать друга во все подробности истории с продажей китайского сундучка. — Мямлил ерунду какую-то.
— Как у вас тут все сложно… — хмыкнул Дюша, наливая в кастрюльку воду. — У нас как-то попроще. В квартиры никто не вламывается, люди из воздуха не появляются, покой и лепота. Ты билет-то купил? Ну, на самолет с серебристым крылом?
Вечером кот Шпунтик опять повел себя неадекватно: снова бросался в пустой угол, рвал воздух когтями, ярился и орал ненормальным голосом, как и накануне в кухне. Только на сей раз это случилось в одной из комнат — там, где жила Коллекция. Громов с Чижиковым некоторое время молча наблюдали осатаневшего кота, а тот еще минуты три увлеченно бился с неведомым противником, и лишь потом, устало шипя, уселся на пол посреди комнаты и стал вылизываться. Победил?
— Слушай, брат… — задумчиво глядя на кота, прогудел встрепанный Громов: он уже лег спать и вопли кота разбудили его. — А он у тебя того… нормальный, а? Потому что если он что-то подобное выкинет в самолете, это ничего — в багажном отсеке все орут и воют. Но вот если на таможне… Китайцы могут не понять.
— Знаешь… — не менее задумчиво ответил Котя, — раньше подобного не случалось. Вот веришь, второй раз такое вижу. Всегда был удивительно спокойный и даже рассудительный кот… Может, у него сезонное обострение?
— Странно все это… — почесал бородку Дюша. — Ты его, брат, каким-нибудь кошачьим галоперидолом покорми на дорожку, что ли…
И Громов ушел спать. Завтра он улетал в Москву, а оттуда в Пекин, и возиться с котом, тем более что Шпунтик уже подуспокоился, даже на карниз не полез, Дюше было некогда.
Чижиков остался в комнате. Он взял Шпунтика на руки, посадил перед собой на стол и некоторое время беседовал, успокаивал и увещевал. Кот смотрел на хозяина круглыми глазами и молчал, но, едва тот закончил, тотчас спрыгнул на пол и с гордо поднятым хвостом проследовал на кухню, временами оглядываясь, идет ли Чижиков следом. Этот прием был не нов: Шпунтик возжелал питания. Питание должно поступать вовремя.
Накормив и погладив кота, Чижиков вернулся в кабинет, к треснувшему бюстику Мао Цзэ-дуна, сигарете и раздумьям. События последних дней развивались как-то слишком для него стремительно и даже бурно: внезапное предложение Громова поехать в Китай, удачная продажа сундучка, таинственная попытка взлома квартиры, визит человека по имени Сергей, его путаные речи, выкрутасы Шпунтика, наконец, странные звуки, которыми с недавнего времени ночами полнилась квартира, — все это приводило Чижикова в смятение. Он даже поймал себя на ощущении, что ему неуютно в старом и любимом доме.
Было о чем покурить и подумать. Или хотя бы попытаться выкинуть из головы все эти странности, поскольку отлет в Пекин был не за горами, а еще следовало поменять кучу рублей на кучку долларов и оформить кошачий паспорт.
В качестве средства для умиротворения и примирения с окружающим миром у Коти, помимо сигареты с чашкой кофе, в распоряжении был еще один действенный метод, приводивший его в чувство вернее и быстрее прочих. Это была знаменитая поэма Гомера «Илиада» — одна из любимейших книг покойного деда, сердечную склонность к которой Чижиков получил по наследству.
В домашней библиотеке было множество изданий «Илиады», но дед и внук отдавали предпочтение переводу Гнедича. Особняком стояло издание, прошедшее вместе с Виленом Ивановичем весь Китай. Потрепанный томик в простом переплете обладал в квартире на Моховой неприкосновенностью, особенно после смерти деда. Чижиков никогда его не трогал, не желая тревожить старые страницы. У него была своя, личная книга, которую он непременно брал с собой во все нечастые отлучки из дому — не обязательно для чтения, но чтобы была под рукой, рядом. В минуты меланхолии или жизненного нестроения Чижиков всегда обращался к ней.
Внутренняя мощь и гармония строк поэмы всегда успокаивали Котю. В отношениях между «Илиадой» и Чижиковым было нечто религиозное, книга дарила Коте умиротворение и утешение.
В кабинет неспешно вошел сытый Шпунтик, лениво вспрыгнул на диван и обустроился там, свернувшись уютным калачиком. Чижиков поглядел на него, а потом встал и пошел к книжным полкам. Бережно поводил по ним рукой, добрался до корешков «Илиады» и взялся за дедову книгу. Секунду подождал, привыкая — все же столько лет книга стояла непотревоженной! — а потом решительно снял томик с полки и присел с ним к столу.
Гипсовый Мао смотрел на Котю с легкой укоризной.
— Да-да, — рассеянно пообещал ему Чижиков, — завтра, я тебя склею завтра…
И открыл книгу наугад.
Действительно.
Чижиков нежно погладил пожелтевшие страницы, провел пальцем по ветхому корешку. Где только ни побывал этот томик, чего только ни повидал!.. Гомер и Пекин. Гомер и «культурная революция». Гомер и Мао Цзэ-дун.
На форзаце в начале книги стояла витиеватая подпись деда, а выше его рукой было написано: «Из библиотеки главного инженера В. Чижикова». Форзац в конце книги был весь в пятнах и носил явные следы давней склейки, однако с тех пор угол плотной бумаги все равно отстал от картона обложки. Котя разгладил его, попытавшись вернуть на место — нет, не получается, тут нужен клей. Чижиков выдвинул ящик, достал тюбик и скальпель — поддеть край бумаги, чтобы было удобнее наложить клей, и вдруг увидел, что между бумагой и картоном что-то есть.
Осторожно работая скальпелем, Котя отделил бумагу от картона, а потом пинцетом подцепил за край неожиданную находку и легко потянул на себя — на столешницу выпал четырехугольник из плотно сложенной тонкой рисовой бумаги.
Бережно развернув его, Чижиков обнаружил, что это три странички среднего формата, ветхие от старости и с обеих сторон исписанные знакомым дедовым почерком. Дед писал чернилами: кое-где они выцвели, местами листы были покрыты бурыми пятнами — видимо, от давно высохшей воды, все же книга много где и когда побывала. Удивительно, что этот тайник вообще сохранился.
Тайник! Опять тайник!
Чижиков всегда чувствовал, что у деда Вилена есть какие-то секреты, но никогда не относился к этому серьезно. Теперь же кусочек дедовой жизни, неизвестный внуку, лежал перед ним на столе и взывал к прочтению. Вот только стоило ли это делать?
Ясно, что дед спрятал листки в книгу не зря. Так же ясно, что листки эти — из дневников Вилена Ивановича, которые он вел в Китае: та же бумага, тот же формат, вот и край один рваный. Котя в свое время листал дневники, это были довольно скучные описания ежедневной жизни советского специалиста — с ее повседневными заботами и проблемами. Интересное там попадалось редко, разве что описания разных достопримечательностей, а также многочисленных вкусностей. Дед никогда не прятал дневники, и Чижиков не замечал, чтобы оттуда были вырваны страницы.
Не замечал, потому что не думал об этом.
Не думал, потому что не мог предположить ничего подобного.
Читать? Не читать?
Возможно, как раз эти странички прояснят хоть что-то, дадут хотя бы какую-нибудь информацию о таинственном красном сундучке, столь удачно проданном Чижиковым антиквару? Или, может, в них скрыта романтическая любовная история? Не зря же дед столь старательно укрыл листки в любимой книге! Дед ничего не делал просто так.
Значит, читать!
«Прости, дедушка, если мне откроется то, чего ты стыдился или не хотел мне доверить. Прости», — Чижиков решительно разгладил листки.
«…Сегодняшнего вечера. Секретарь Чжао, как и было договорено, явился к нам в семь утра, и на двух машинах мы отправились в горы. Стоит выехать за городскую черту, и ты оказываешься наедине с природой. Места тут всюду дикие. Холмы до горизонта, где встают размытые горы. По верхушкам холмов ютится хилая растительность. Все время дует ветер. Зимой ветер особенно противный, а на открытом месте пробирает до самых костей. Все одеваются очень тепло — накручивают на себя столько одежды, сколько есть. Местные похожи на войлочные бочонки, только черные волосы сверху торчат. Шапок они почти не носят. Всюду встречаются черные худые свиньи. Их мало, они шустрые и больше похожи на поджарых собак. Пока мы ехали, встречные крестьяне махали нам руками. Навстречу попалось несколько убогих повозок, запряженных осликами. Нищета ужасающая. Нужно строить, больше строить, чтобы покончить с этой страшной отсталостью. И народ работает. Трудятся, не щадя сил. Мы спим в наших уютных гостиницах, а рабочие выходят на работу и по ночам. Вот где настоящий трудовой энтузиазм в строительстве новой жизни! Гордость переполняет сердце, когда видишь ту страсть, с которой они, как муравьи, снуют на возведении второй очереди нашего мартена. С каждым днем дело ширится и движется к недалекому завершению. Великий народ!
Сегодня воскресенье и на стройке затишье, но крестьяне уже на ногах. Мы проезжали мимо нескольких поселений — живут в вырытых в склонах холмов жилищах. Там дымят печи, бегают дети и все те же свиньи. Есть уже и дома. Индустриализация медленно вползает в дальнюю глубинку…
…До гор ехали примерно три часа. Дорога не очень хорошая, ухабистая, но есть накатанная колея. Ближе к горам колея пропала. Сюда ездят мало, больше ходят. Горы называются Цяньшань, что в переводе будет «Тысяча гор». Тут есть множество мелких храмов. Мы полезли по узкой тропке, забрались высоко. Местами казалось — один неверный шаг и падешь в пропасть. Нет никаких перил, ограждений. Голые камни и кусты. На полдороге нас встретил монах. Как объяснил товарищ Чжао, монах даосский. Тут все сплошь даосские монастыри и обители. Монахи тоже живут новой жизнью, участвуют, как сказал товарищ Чжао, в общем строительстве.
У входа в монастырь — красный флаг и лозунги. Мы зашли внутрь…
…Я не удержался и купил у монахов несколько безделушек. Четки и ароматические сандаловые курения, мне так нравится их запах. Предлагали приобрести еще несколько вееров, изумительных, ручной работы, но я не взял, у меня вееров уже много и если покупать, то такой, который ото всех прочих отличается в удивительную сторону. Этаких не оказалось. Зато на продажу у монахов еще сыскался небольшой красный сундучок, не первой новизны, но такой своеобразный! Я не смог удержаться и купил. Цена была небольшая. Монахи сказали, что сундучок самый простой и вульгарный, образец старого низкопробного искусства. Но мне он глянулся, и я купил. А все моя страсть к сундукам… О, лучше бы я не покупал эту проклятую вещь! Лучше бы не ездил в тот день в горы, а остался работать в гостинице! Или выбросил сундучок со всем его содержимым с самой высокой скалы…»
На этом первый листок обрывался.
Чижиков отхлебнул кофе и закурил.
Постойте-ка…
Котя отправился в одну из занимаемых коллекцией комнат, и открыл шкаф, где в углу на верхней полке хранились китайские дневники деда: пухлые тетради с листами из тонкой нелинованной бумаги, точно такие же, как и найденные в «Илиаде».
Сколько Котя помнил, дед упоминал, что во время строительства металлургического комбината в городе Аньшань китайские коллеги возили их смотреть местные достопримечательности, в том числе радоновые горячие источники и горы Цяньшань. Возможно, речь здесь идет именно об этом времени… Тут Котя вдруг сообразил, что всегда столь охотно рассказывавший о Китае дед про время, проведенное в Аньшани, отчего-то говорил скупо и неохотно. Чижиков никогда не обращал на это внимания, но теперь, после того, как начал читать вырванные из дневника странички, понял, что у деда были, видимо, довольно веские основания обходить те давние дни молчанием. Что-то в Аньшани с дедом произошло. Что-то случилось в его жизни — настолько серьезное, что сейчас, просматривая дедовы записи, Чижиков убедился: Аньшани в дневниках уделено удивительно мало места. В сравнении со всем прошлым — можно сказать, почти и не уделено. Котя бегло просмотрел скупые, деловые записи: строительство, проект, первая очередь, какие-то графики, цифры… И нигде ни следа от вырванных страниц. Про посещение Цяньшани сказано коротко: «Сегодня китайские товарищи возили нас в горы Цяньшань. Мы забрались довольно высоко. Осмотрели много храмов. Красота необычайная, хотя и холодно. Вечером директор комбината товарищ Сюй давал ужин в нашу честь».
И все.
Котя вздохнул, забрал аньшанскую тетрадь с собой, вернулся в кабинет и взялся за следующий листок.
«…Мои ушибы постепенно проходят, а ссадина на лбу заживает. И только вечером, вернувшись домой, я вспомнил о своей невольной находке. Лучше бы не вспоминал! Но по порядку. Я достал из стола мешочек. Небольшой мешочек из непонятной ткани и внутри него — нечто. Материал невиданный, серебристый. Похож на ртуть. Легко покалывает пальцы и изрядно холодит кожу. Материал определенно наэлектризован, но каким образом и почему разряд сохраняется, — ума не приложу. Наверное, такие свойства самого материала. Я пытался тереть мешочек бархатной тряпочкой для чистки обуви: заряд никуда не делся. Такое впечатление, будто в нем есть собственный источник энергии, пусть и слабый. Сверху мешочек стягивается веревочкой, сделанной из того же материала. Я распустил завязку и вытряхнул содержимое. Оказалась фигурка. Плоская, но рельефная, из серебристого металла. Размер маленький. Изображение: дракон. Дракончик. Самое странное, что очень похожий рисунок есть и на самом сундучке, а кроме него — еще четыре: тигр и три неведомые твари. Наверное, тоже из народных сказок. Во всяком случае, науке такие животные неизвестны… Дальше… Теперь я могу писать об этом спокойно. Дальше я осторожно, одним пальцем коснулся своей находки. Эффект был ошеломляющий. Меня будто пронзила невидимая молния, по телу моему словно пробежала мягкая и холодная волна. Перед глазами помутилось, я чуть не упал. Пришлось схватиться за стол. Я сразу отдернул руку, наваждение прошло, но ощущение непонятной легкости осталось… Завтра покажу свою находку товарищам. Быть может, они что-то подскажут. Надо провести анализ сплава, а это именно какой-то сплав, я уверен. Завтра…»
Невидимая молния?..
Чижиков не заметил, как сигарета между его пальцев дотлела до фильтра, обжегся и спешно раздавил окурок в пепельнице. Дракон, тигр, черепаха, обвитая змеей, еще две неведомые твари — все сходится один к одному! Речь идет про тот самый сундучок! Теперь понятно, что хранилось в одном из тайников: это был дракон.
Постойте, но ведь очкастый Сергей как раз о тайниках и допытывался, говорил о каком-то загадочном «комплекте»! Так вот что он имел в виду… Но откуда, откуда Сергей мог про то знать, если Чижиков совершенно случайно нашел тайные дедовы записки? И по всему ясно, что они хранились в книге в течение долгих лет! А уж если дед Вилен так тщательно их спрятал, то вряд ли рассказал о них кому-либо. Это же очевидно: «лучше бы не ездил! лучше бы не покупал! лучше бы не вспоминал!» Странно, что вообще не уничтожил, не сжег записи. И понятно, почему заново переписал те, что остались.
Кстати, а где сам дракон?..
Чижиков уже безо всякого почтения поднял дедову «Илиаду» и хорошенько потряс. Внимательнейшим образом осмотрел. Взвесил в руке. Нет, по всем признакам книга посторонних предметов не содержала. Кроме трех листков, ничего другого в ней спрятано не было.
Котя тщательно перелистал страницы. Кое-где на полях были сделаны карандашные пометки — отчеркнуты некоторые стихи, рядом с ними стояли восклицательные и вопросительные знаки. На предпоследней странице против строки «Так погребали они конеборного Гектора тело» — Чижиков наткнулся на шесть криво выписанных иероглифов, два сверху и четыре пониже, и аккуратно сфотографировал их телефоном. Еще четыре нашлись на самой последней странице, и их Котя сфотографировал тоже.
Больше ничего не было.
Сергей. Сергей знает гораздо больше, чем сказал. Он даже деньги предлагал. Он подозревал, что Котя обнаружил в сундучке тайники и вытащил оттуда то, что в них некогда спрятали. А это, оказывается, много лет назад сделал дед Вилен!
Потрясающая история.
Может, не стоило выбрасывать Сергея на лестницу?..
Чижиков подумал было разбудить Громова, но вовремя спохватился: ведь дед принял все необходимые меры к тому, чтобы дело осталось в тайне. Значит, сначала надо выяснить как можно больше, а уж потом делиться с друзьями. Если вообще надо делиться. Вдруг это небезопасно? Иногда лучше молчать и делать вид, что ничегошеньки не знаешь!
Котя взялся за третий листок. Он существенно отличался от прочих: обычно аккуратный, почти каллиграфический почерк деда сделался неровным, буквы прыгали и разъезжались. Читать стало трудно. Впрочем, запись была самой короткой.
«…с самого утра. Меня приняли без очереди. Доктор, очень милый дядечка, товарищ Су, долго щупал пульс, потом сказал, что со мной все в порядке. Нашел у меня легкое сердечное смятение, присоветовал не волноваться и побольше отдыхать. Знал бы он!.. Но я не мог сказать. И не смогу сказать никому. Ни сказать, ни показать проклятый предмет. Все мое существо атеиста и коммуниста противится этому: таких вещей нет и быть не может! Это бесовщина и поповщина. Но должно быть какое-то разумное объяснение. Не может человек просто так видеть наяву черт знает что, есть диалектический материализм в конце концов! Не каменный век! Товарищи уже и так обеспокоились, когда вдруг левый глаз мой стал зеленым. Гвоздев, будь он неладен, наверняка уже настрочил отчет, гнида. Что же будет, если рассказать про мои видения? Катастрофа, вот что будет. Конец всему! В двадцать четыре часа. Семь суток до Москвы и все, привет. Нет, нет, никому нельзя. Да еще родственничек этот проклятый, вдруг кто дознается… Я сделаю вид, что со мной простое переутомление, и все будет в порядке. Товарищ Пика отнесся к моему состоянию с большим пониманием, а на настырного Гвоздева даже шикнул, одернул. Дал мне два дня отпуска. Сижу в гостинице и пишу. Пишу и думаю: зачем пишу? Беда будет, если кто прочитает. Надо спрятать. Надежно. Жечь нельзя, Гвоздев может учуять запах. Спрятать. Или найти способ уничтожить. И больше никому. Никому. Никогда».
И это — спокойный и выдержанный дед Вилен, который одним своим видом приводил в чувство расхулиганившихся мальчишек на улице? Будто другой человек писал, какой-то параноик… Гвоздев может учуять запах?! Конечно, времена тогда были сложные, советский человек за границей постоянно находился под пристальным вниманием соответствующих органов, тем более на таком ответственном задании, как помощь братскому китайскому народу. Но ушибы, ссадины, видения и зеленый глаз? Котя никогда не видел у деда Вилена зеленого глаза: нет, глаза его были обычные, голубые. Тут или нервный срыв, или что-то иное… И что же должно было случиться, чтобы дед Вилен так запаниковал?..
Котя в смятении вернулся к шкафу с дневниками, сгреб их с полки все, вывалил на стол, начал лихорадочно листать. Стиль и объем изложения во всех были сродни тем, которых дед придерживался на первом вырванном листке: местами корявые, но вполне подробные описания дел, событий, работы; иногда встречались пейзажные зарисовки, мелкие, но точные наблюдения над китайской жизнью — и только одна аньшаньская тетрадь была сухой и безжизненной. Такое впечатление, будто этот период своей жизни дед переписал заново. А может, так оно и было?..
Чижиков единым глотком допил кофе.
Талантливо отпрепарированная Шпунтиком китайская мышь-«гостинец» безучастно валялась посреди прихожей, являя миру вспоротое брюхо.
«И так будет со всяким, кто покусится», — обещали из темноты глаза кота Шпунтика.
Тополиный пух поплыл над городом.
Чижиков, благополучно поменявший часть рублей на доллары, шел вдоль державного течения Невы, касаясь рукой берегового ее гранита.
Ночь прошла ужасно: Котя почти не спал, так и этак прокручивая в голове историю с обнаруженными тайными листочками из дневника деда — внезапно выжившего из ума, а потом пришедшего в себя. К утру вконец истомленный Чижиков незаметно задремал, но сон его оказался недолгим. Котя внезапно, рывком проснулся — от невыразимого и необъяснимого ужаса, чувствуя, как на глазах покрывается липким холодным потом. В комнате было пусто, но Чижиков готов был поклясться, что он здесь не один, что рядом — буквально в двух шагах от кровати! — стоит кто-то невидимый и пристально сверлит Котю внимательным, изучающим взглядом. И это ощущение было настолько реальным, что Чижиков замер в страхе, постаравшись сделаться как можно меньше и незаметнее. Он лишь судорожно шарил взглядом по темным углам и, конечно же, никого в них не находил. Как в далеком детстве, когда маленький Котя, подобно многим, боялся темноты и того монстра, ужасного и беспощадного, что живет под кроватью и вот-вот оттуда вылезет. Спасение было в одном: замереть, чтобы монстр не заметил, а еще лучше — как можно быстрее с головой забиться под одеяло. Побоявшись так какое-то время, Котя благополучно засыпал, а утром, при свете дня, бесстрашно заглядывал под кровать в поисках монстра, но ничего и никого там не находил — кроме пыли, разумеется.
С тех пор прошли годы, монстр истончился и исчез весь, а Чижиков стал сильный, высокий и взрослый. Он и помыслить не мог, что однажды проснется вот так — среди летней светлой питерской ночи и будет в ужасе вжиматься головой в подушку, стараясь не дышать и потеряв способность рассуждать хоть сколько-нибудь здраво!.. Внезапно в коридоре рявкнул Шпунтик — в потное лицо Коти ударил тугой порыв ветра, словно кто-то невидимый рядом с ним резко развернулся и быстро пошел прочь — и наваждение тут же рассеялось, пропало. Чижиков сел на кровати и трясущейся рукой натянул на себя съехавшую на пол простыню: ему было очень и очень неуютно.
Больше заснуть не получилось, и Котя пошел на кухню. Там он курил до остервенения, пока во рту от табака не стало совсем погано, а на душе не развиднелось. Мысли легли на вчерашний курс: Чижиков вновь и вновь пытался связать листочки из дневника деда с сундучком, который он продал антиквару. А еще был некто Сергей, имеющий обыкновение вновь появляться там, откуда его только что выгнали! Мозаика из столь разных элементов складываться никак не хотела… Конечно, проще всего было бы найти Сергея и попробовать вызвать его на откровенность, но такую перспективу Котя сходу отмел: Сергей ему крайне не понравился.
Зацепок практически не оставалось — за исключением найденных в «Илиаде» иероглифов.
Честно сказать, Чижиков не возлагал на иероглифы никаких надежд, но поскольку днем все одно собирался навестить старого приятеля Федора Сумкина, которого наметил пустить на постой в свою квартиру, то решил: отчего бы заодно не показать эти иероглифы профессиональному китаисту. Авось и выяснится что.
Сумкин работал в одном из петербургских академических учреждений, слыл занудой и за чрезмерное пристрастие к посторонней женской красоте был неделю назад изгнан законной супругой из дому. Самое удивительное в этом было то, что женщины почти всегда отвечали Сумкину взаимностью. Об этом феномене Чижиков мог сказать лишь банальное: не понимаю, чем он их берет! Невысокий, мешковатый, с громадными залысинами и торчащими в стороны ушами, да к тому же в очках с чудовищными диоптриями, Федор Сумкин, на взгляд Чижикова, был совершенно неинтересен, а местами и отталкивающ. Вдобавок ко всему Сумкин редко брился, и в результате на его подбородке постоянно курчавилась рыжеватая неопрятная поросль. Еще Сумкин курил как паровоз, и от него вечно несло дешевым табачищем, так что временами Чижиков, и сам куривший немало, с трудом удерживался, чтобы не скривиться. А вот поди ж ты: бабы любили!
Когда Чижиков позвонил Сумкину и предложил пожить в своей квартире, то выставленный на улицу Федор предложению очень обрадовался и выразил безусловную готовность бдительно следить за квартирой на Моховой в течение всего времени, пока Котя будет отсутствовать. Котя облегченно вздохнул: теперь квартира будет в порядке, потому что при всей своей внешней безалаберности Сумкин был крайне надежен и верен сказанному слову. Котя даже не пытался ставить ему условие не водить в квартиру баб, потому что тогда Сумкин не согласился бы, и благодарный за эту негласную уступку Федор заверил его в знак признательности, что головой отвечает за сохранность обстановки и квартиры в целом и что волоску с ее головы не даст упасть.
Теперь Чижиков был спокоен: квартира останется в хороших руках!
Теперь он мог с легким сердцем спросить про дракона и иероглифы…
— Здорово, здорово, старик! — Сумкин приветствовал Котю звучным хлопком по протянутой ладони. — Как ты в целом?
— Нормально я в целом, — улыбнулся в ответ Чижиков.
— Покурим-ка? — тут же предложил Сумкин и, не слушая возражений, потащил Котю по узкой темной лестнице в недра института. — Тут у нас типа курилку открыли, совмещенную с буфетом. Два в одном: и кофе, и покурить.
Они ссыпались по крутой лестнице и внезапно попали в свет: недавно отремонтированные бежевые стены были украшены художественными фотографиями всяких восточных древностей, с потолка мягко светили лампы.
— Эва… — Чижиков, не раз бывавший в институте и привыкший к его запущенности, откровенно удивился. — У вас что, ремонт сделали?
— Ну не везде… — Сумкин решительно завернул за угол, и друзья оказались в просторном сводчатом подвале, заставленном столиками. Пожилая женщина в белом халате руководила кофеваркой и выдавала бутерброды. — Не все сразу, старик. Нам из Москвы бабло понемногу поперло. Кто-то там слишком расслабился, вот и просочилось маленько. На буфет с курилкой хватило, а там…
Сумкин не закончил фразы и устремился к кофеварке.
— Два кофе, Валь Петровна!
Бросил на блюдце две смятые десятки.
— Это чего, у вас кофе всего по червонцу? — удивился Котя, когда они перешли в соседнюю комнату — собственно курилку. Здесь были мягкие диванчики, стол с пепельницами и натужно гудевшая вытяжка.
— Свет и воздух! — широко взмахнул свободной рукой Сумкин и плюхнулся на ближайший диван. — А кофе… Кофе у нас, старик, по бартеру и потому такой дешевый.
Сумкин достал из кармана обвисшего пиджака пачку «Кэмела», варварски оборвал у сигареты фильтр и щелкнул зажигалкой.
— Садись давай, Чижиков! В Китай, значит, собрался? Ух, и завидую я тебе!
Судьба профессионального китаиста Федора Михайловича Сумкина нечасто преподносила ему такие подарки, как поездка в страну изучаемого языка, а предпринять подобный вояж за собственный счет Сумкин возможности не имел — за скудостью бюджета российского востоковедения. Поэтому Сумкин завидовал Коте, но не по-черному. Зависть его была чистая. Сумкин вообще был светлый человек.
— В Пекин едешь? Слу-у-ушай, там есть один книжный магазин, вот я тебе нарисую… — Федор, посыпая себя пеплом, зашарил в карманах. На свет явились скомканный платок в клеточку, обломки от нескольких авторучек, замусоленные автобусные билеты и смятые визитные карточки, наконец сыскался маленький и тоже изрядно поживший блокнотик. — Я тебе тут нарисую, как добраться, название книжки напишу. Купишь? — требовательно блестя очками, уставился на Котю Сумкин, занеся над чистой страничкой обкусанный карандаш.
— Куплю… наверное, — на всякий случай ответил Котя. Он еще не очень представлял себе, как сложится его жизнь в Китае, но друга огорчать не хотел.
— Я тебе денег сейчас…
Сумкин полез в брючные карманы, вытащил комок купюр, стал расправлять.
— Федор Михайлович!
— А? — поднял голову Сумкин, близоруко щурясь. — Погоди ты! Сбил. Снова придется считать!
И Федор беззвучно зашевелил губами, азартно считая деньги.
— Федор Михайлович!!
— Ну?!
— Сколько твоя книжка стоит?
— Ну… юаней тридцать. А что?
— Не парься, старик, — Чижиков достал сигарету и отхлебнул кофе из пластмассового стаканчика, и был тот кофе отвратительным. Он не знал, сколько это — тридцать юаней, но Коте очень хотелось побыть щедрым и великодушным. — Потом как-нибудь рассчитаемся.
— Серьезно?.. Нет, ты не думай, старик, я теперь кредитоспособный…
— Федор Михайлович, ты достал, — сообщил приятелю Чижиков. — Убери свои деньги. Понял?
— Понял! — Сумкин охотно скомкал купюры и сунул обратно в карман. — Сейчас план нарисую…
— Федор Михайлович, перестань суетиться, а? План мэйлом пришлешь, а то ведь я твои каракули в жизни не разберу.
— Это ты верно заметил, это ты правильно. Знаешь, как побольнее меня обидеть, — кивнул Сумкин. — Зато у меня прекрасный иероглифический почерк. Что, съел?
— Так. Вот тебе ключи. Ключики. От квартиры. Не потеряй. Я позвоню тебе из аэропорта, тогда можешь заселяться.
— Потерять? Да не в жисть! Когда ты вернешься, ключей будет в два раза больше, — туманно пообещал Сумкин. — Спасибо, старик. Нет, правда, громадное тебе спасибо. Ты меня буквально спас. А то Светка… — Федор трагически махнул сигаретой. — Хочешь, спляшу в твою сторону танец глубокой благодарности?
— Федор Михайлович…
— Ну ладно, ладно, — выставил перед собой ладони Сумкин. — Спасибо, просто спасибо, старик. Я буду платить за свет, воду и газ…
— И за телефон.
— И за телефон. А ты надолго вообще? Ну, в Китай?
— Сам еще не знаю, — пожал плечами Котя. — Как сложится.
— Эх… — Сумкин хлебнул кофе, откусил фильтр у второй сигареты и прикурил ее от первой. — Вот у людей жизнь с размахом! А тут сидишь, в словари зарывшись, и никакого тебе Пекина. Даже журналы не выписывают в библиотеку, — пожаловался он. — Денег, видишь ли, нету. У коммунистов деньги были, а у этих — нету! А потом говорят: что-то наша рассейская наука ослабела, что-то за рубеж стала линять, что-то на родине ей не сидится, что-то молодежь в науку идти не хочет. Как бы это нам молодежь туда привлечь? Как тебе это нравится, старик? Да ты плати науке, если она тебе нужна, создай ей приемлемые условия — и она никуда не слиняет! Ты дай молодому специалисту возможность для работы и роста, покажи, что он стране нужен! А вместо этого…
Сумкин сел на любимого конька.
Чижиков понимал, что друг в общем и целом прав, и не только в отношении науки, но подобные разговоры его никогда не увлекали, а потому он обычно давал Федору какое-то время выговориться. Потом Сумкин успокаивался, и с ним уже можно было иметь дело.
Так случилось и на этот раз: через пять откусанных фильтров, две чашки кофе, за которыми был послан Чижиков, и трех сотрудников института, зашедших перекурить и принявших посильное участие в дискуссии о положении российской науки, Сумкин закончил обличать жестокий внешний мир и задышал мирно и спокойно.
— Слушай, Федя, — дождавшись, пока Сумкин замолчит, начал осторожно Чижиков. — А вот скажи мне, пожалуйста, это ведь дракон, да?
Котя вынул телефон, нашел снимок дракона, красовавшейся на крышке сундучка, и показал другу.
— Это? — Сумкин прищурился. — Ты прав, мой глазастый друг. Это схематическое изображение весьма напоминает нашего дорогого товарища китайского дракона.
— И чего он, этот дракон? — спросил Котя. — В смысле, что в нем такого особенного? Огнем дышит?
— Нет, ты меня поражаешь, Чижиков! По-ра-жа-ешь! — возмутился Сумкин. — Ты же с самого детства живешь среди всего этого, а до сих пор не удосужился узнать самые элементарные вещи! Я прямо не знаю, как это называется, старик. Ты какой-то костный и нелюбопытный сукин сын.
— Кончай ругаться и объясни толком, — попросил Котя. — Ну, прав ты, прав. Я серый, как штаны пожарника. Доволен? Теперь рассказывай.
— Чем, интересно, я должен быть тут доволен? — ехидно спросил Сумкин, тряся клочной бороденкой. — Тем, что ты, имея такого неординарного, талантливого и многознающего друга, как я, продолжаешь пребывать в тотальном невежестве? Тем, что я не сумел прорваться светлым лучом знания в твое темное царство?
— Федор Михайлович!
— Ну ладно, ладно… — улыбнулся Сумкин, прикуривая очередную сигарету. — Только ты, старик, прямо сейчас забудь путать мягкое с теплым, то есть дракона европейского с китайским. Это, знаешь ли, две громаднейшие разницы. Хотя бы потому, что китайский дракон никогда не дышал, как ты замысловато выразился, огнем. Китайский дракон — он повелитель вод. Ну водоемов, понимаешь? Рек, морей, океанов. Прудов даже. Ну и, схематично говоря, размер и мощь дракона прямо зависели от водоема, в котором он окормлялся… Не слишком сложное слово? Нет? Ну ладно… То есть дракон, скажем, северного моря, был страшно могуч, а вот тот, что жил в соседнем пруду — так, мелочевка, но тоже кое-что мог…
— Так, получается, драконы что, в каждой луже жили? — вытаращил глаза Чижиков.
— Ну не совсем так. Не в каждой, даже не через одну, но по тем или иным причинам могли заселиться как в реку, так и в пруд. Ну и китайский народ, еще до того, как партия и правительство указали ему верный путь, обычно драконам молитвы возносил — ну, например, чтобы реку переехать и не потонуть внезапно, если было известно, что в реке проживает дракон. Только не спрашивай, откуда это было известно. Считай, что на берегу стоял рекламный щит: тут живет дракон. Знали они. Знали. — И Сумкин с важным видом стряхнул пепел в кофе.
— Да-а-а… — протянул Чижиков. — Вот оно как…
— Это еще не все, — хмыкнул Сумкин. — Ты, старик, возможно где-то слышал случайно, что у китайцев была всякая самобытная философия… Не перебивай докладчика. Так вот, не перенапрягая твой хилый мозг несвойственными ему лишними знаниями, тезисно раскрою тебе, старик, что в основе так называемой китайской натурфилософии лежит учение о пяти первоэлементах, или стихиях, а именно — дереве, огне, земле, металле и воде, которые по кругу порождают друг друга и определяют базовые основы мироздания. Стихии эти соответствуют много чему — времени года, суток, сезонам, цветам, в смысле красный, желтый и так далее, звездам, звукам пятичленной гаммы и, помимо прочего, животным и сторонам света. Север соотносится с черепахой и деревом, юг — с огнем и фениксом, центр… а чего ты смеешься? У китайцев есть такая сторона света: центр, и он соотносится с землей и со специальным китайским животным цилинем, которого некоторые по малой образованности зовут единорогом. Западу соответствуют металл и тигр, а востоку — вода и этот вот твой приятель, дракон, — постучал Сумкин по экрану телефона пальцем. — Это если говорить профанно и нефундированно, старик. Усвоил?
— Я тебя боюсь, — сообщил Федору Чижиков. — Ты весь такой фундированный и непрофанный, аж в пот бросает.
— Да, я такой, — приосанился Сумкин. — Посмотри на меня в профиль. Ну как? Правда, я чертовски величественен?
— Ничего, что я сижу в твоем присутствии, о величественный?
— Ничего. Присядьте пока, — прыснул Сумкин.
— Значит, дракон — покровитель востока… А он крупный, этот китайский дракон?
— Ты понимаешь, старик, — продолжал Сумкин, — его давно никто не видел. Ну, типа в живой природе. Или чтобы он вот так запросто прогуливался, этот дракон, как курица какая-нибудь или кошка. Я тебе больше скажу: цилиня тоже давно уже никто не видел, и феникса, а свидетельства о появлениях драконов туманны и крайне неубедительны. Хотя, надо признаться, один китайский ученый…
— Погоди, погоди. То есть его нету, дракона-то?
— Нету, конечно! — кивнул Сумкин. — Ты, старик, про мифологию что-нибудь слышал хоть краем уха? Так это — она. В чистом виде.
— Ладно, — Чижиков отобрал у приятеля телефон и вызвал другую фотографию. — Ну, это уж точно никакая не мифология, а любезные твоему сердцу иероглифы. Что тут написано?
— Тут? — Сумкин задрал очки на лоб и приблизил телефон к глазам. — Ага… Ну и почерк! Сам писал, что ли? Как курочка лапкой. Тьфу. И кто тебя только учил иероглифы писать… Ах да, тебя никто не учил…
— Федор Михайлович!
— Докладываю, старик! — Сумкин снова схватил блокнотик и карандашиком записал на страничке четыре иероглифа. Сунул под нос Чижикову. — Это то, что внизу. Читаю по буквам, то есть знакам: «и ли я тэ».
— И что это?
— «Илиада». Бессмертное произведение великого греческого слепца Гомера. Китайская транскрипция. Ну, знаешь, старик, «я список кораблей прочел до середины…» Впрочем, это не Гомер, а вовсе даже Мандельштам. Как, ты не знал?!
— Так, а сверху что написано? — не обращая внимания на подколки приятеля, спросил Чижиков.
Смутное предчувствие заставило его сердце биться чаще.
— А сверху… — Сумкин перелистнул страничку и изобразил два иероглифа. — «Гу ми»… Гм… Это… м-м-м… Хорошо бы контекст посмотреть, старик, — выжидательно глянул он на Котю.
— Да нет никакого другого контекста. Видишь: это книга, а иероглифы написаны на полях.
— Что за книга-то?
— Да «Илиада» и есть.
— Да? Ты что же, книги читаешь? Ну ладно, ладно!.. Гм… Между нами, должен тебе сообщить, старик, что древнекитайский язык многозначен. Говоря проще, контекст в нем играет решающую роль. Но, переводя по иероглифам… Смотри: первый «гу», то есть «старый», «древний», «древность». Второй — «ми», то есть «скрытый», «секретный», «тайна». Чуешь семантическое поле, старик? И выходит это «гу ми» не иначе как «старый секрет» или «древняя тайна». Или что-то подобное, только тебе на кой это все сплющилось?
— Потом как-нибудь расскажу, — ушел от ответа Чижиков. — То есть это можно понять, как «древняя тайна «Илиады»»?
— Запросто! — легко согласился Сумкин. — Черт, сигареты кончились. Дай твоих, старик.
И отобрал пачку у Чижикова.
— Тогда последний вопрос, — Чижиков предъявил Федору очередной снимок. — А тут что написано?
— Тут? «Сталин и Мао слушают нас…» — пропел Сумкин лишенным приятности голосом. — Шучу-шучу. Ха-ха. Перевожу дословно и однозначно: «В председателе Мао». В смысле — внутри нашего горячо любимого председателя, в его, так сказать, сердцевине. Вообще, старик, ты как в Пекин приедешь, ради приличия уж устройся на курсы китайского языка, что ли, а то так и будешь ходить, как лох, с гостиничной карточкой: товарищ таксист, довези до дома, а то сами мы не местные… Кстати, «товарищ» им не говори, могут не так понять, теперь в Китае «товарищами» гомиков называют…
Над городом плыл тополиный пух. Пока не слишком много — будущее у пуха еще впереди. Вот настанет июнь…
Чижиков возвращался домой в задумчивости. Два свежеоткрывшихся обстоятельства не давали ему покоя: «древняя тайна» и председатель Мао. И если со зверем «сюань-у» Чижикову все было более или менее понятно, то связь некоей тайны, да к тому же древней, с любимой им «Илиадой» — волновала. Притом написано-то об этом было на дедовском экземпляре книги. И написано, как определил Сумкин, криво, словно курица лапой, неумело, то есть навряд ли человеком, привыкшим писать иероглифы. Например, самим дедом Виленом. А почему бы и нет? Ведь дед говорил, что выучил несколько десятков фраз на китайском. Отчего бы ему не выучить и полтора десятка иероглифов?..
Чижиков реквизировал у Федора пару листков из его блокнотика, попросив написать рядом с иероглифами транскрипцию. Идучи домой, Котя то и дело доставал бумажки, читал и перечитывал: «И ли я тэ», «гу ми». Нет, ничего не складывалось из этих разрозненных звуков.
Далее — Мао Цзэ-дун. Как это нужно понимать: «в председателе Мао»? В каком, то есть, смысле — «в»? Внутри? В грудной клетке? В горячем сердце коммуниста? В пламенных идеях? Чижиков катал эту мысль так и этак вплоть до улицы Чернышевского, а когда свернул на Моховую, в голове внезапно щелкнуло: в коллекции же полно гипсовых бюстов Мао! Один из них, треснувший, как раз стоит на столе в кабинете! А вдруг дед спрятал что-то в одном из этих бюстиков?
Это нужно было срочно проверить, и Чижиков ускорил шаг — почти побежал. Он влетел в квартиру, чуть не наступив на Шпунтика, швырнул куртку на пол и метнулся к шкафу, на котором выстроились бюстики председателя: раз, два, три, четыре… девять штук! Придвинув стул, Котя аккуратно снял Мао Цзэ-дунов и в два приема перетащил на стол в кабинете, так что председателей на столе теперь стало десятеро.
— Так… — сказал Чижиков, усевшись на стул и пристально оглядывая белолицых Мао. — И в котором же?..
На стол вспрыгнул заинтересованный кот, понюхал ближайший бюстик и чихнул: Котя давно не смахивал с председателей пыли.
— Это ничего, мой хвостатый друг, это ничего… — пробормотал Котя, переводя указательный палец с одного безмятежного Великого Кормчего на другого. — Это, кот, все ерунда…
Выбрав наугад, Чижиков внимательно осмотрел бюстик Мао со всех сторон и никаких отклонений от нормы не обнаружил. Гипс как гипс. Ничего особенного. Так, следующий…
С шестым бюстиком Коте повезло: на дне явно просматривались следы более позднего вмешательства. Чижиков не обратил бы на это внимания, если бы уже не осмотрел пять очень похожих изделий, ровных, с прямым зачищенным шовчиком на дне. А здесь шовчика не было. Складывалось впечатление, будто дно этого бюстика заново обмазали гипсом или чем-то очень похожим — как делают, желая восстановить поврежденную вещь, но не имея под рукой более совершенных материалов. Замазано было аккуратно, тщательно, но Котя — заметил.
Он взвесил бюстик на руке. Потом для примера попробовал вес одного из уже осмотренных. Кажется, или этот все же тяжелее?
Есть лишь один способ проверить. И Чижиков скальпелем стал осторожно ковырять бюстик председателя в том месте, где заметил след. Посыпалась гипсовая крошка, откололся кусочек, потом другой, покрупнее, и наконец с легким стуком на столешницу вывалилась вся заплатка, а следом за ней выпал обрывок бумаги и небольшой серебристый мешочек, туго затянутый поверху шнурком из такого же материала.
Котя застыл, глядя на мешочек с открытым ртом. Кот Шпунтик мгновенно выгнул спину, распушил хвост и зашипел.
Так вот что значит «в председателе Мао»! Как просто! А я-то!..
Чижиков опасливо коснулся мешочка: он был ощутимо прохладным. Кожу тотчас же начало мелко покусывать — в точности так, как описал дед Вилен.
Котя принялся распутывать шнурок, и тот неожиданно легко поддался. Кот Шпунтик зашипел снова, но как-то не очень решительно, с сомнением.
— Ничего, брат, — сказал ему Чижиков, храбрясь.
Приподняв мешочек за угол, Котя вытряхнул на стол его содержимое: в свете бьющего в окно заходящего солнца блеснула небольшая вещица — изящная фигурка дракона, та самая, что была изображена на крышке сундучка.
Любознательный Шпунтик вытянул шею.
— Погоди, не лезь, — предостерег кота Чижиков, которого била лихорадочная дрожь открытия. — Так вот что ты искал, Сергей!
Он осторожно дотронулся пальцем до дракона.
Советник Гао вернулся через два дня.
Цинь Ши-хуан как раз выслушивал доклад министра Ли Сы, когда церемониймейстер, неслышно войдя в большой зал для решения государственных дел, пал ниц у дальней стены — с той стороны, где ожидали повелений гражданские чиновники, и замер в ожидании внимания владыки.
Император обратил на него взор, и церемониймейстер кивнул: он здесь.
— Мы услышали достаточно, — прервал Цинь Ши-хуан доклад министра. — Повеления последуют позднее. Оставьте нас.
Император не мог ждать.
Военные и гражданские чиновники торопливо покинули зал. Некоторые осмелились оглянуться: в последние дни владыка вел себя странно, выглядел озабоченным, однако же никаких распоряжений свыше обычных не давал — разве что чаще прочего интересовался ходом работ у горы Лишань, насыпанной по его указу. Гора представляла собой невысокий холм и скрывала внутри извилистый лабиринт залов и переходов между ними; множество людей, ремесленников и солдат было брошено на это грандиозное строительство выполнять очередную прихоть владыки, смысл которой чиновникам не был понятен — но кто они такие, чтобы судить о замыслах первого императора Поднебесной?
Когда зал опустел, владыка сошел с возвышения и, сопровождаемый пятеркой приближенных гвардейцев, удалился в темный боковой переход. Путь их был довольно долог — по длинной череде галерей и залов, пока наконец император не вступил в пределы небольшого внутреннего дворика, расположенного в отдалении от шумного и многолюдного центра дворцового комплекса: здесь, во внутреннем флигеле, владыка обычно занимался делами, которые не подлежали широкой огласке, главным образом вел тайные беседы. Ныне сюда был доставлен старик-простолюдин, коего отыскал по высочайшему повелению советник Гао.
Император пересек двор и вступил во флигель. Двери закрылись за его спиной. Гвардейцы остались ждать снаружи.
Старик оказался вполне деревенский: в выцветшей от времени грубой одежде с многочисленными заплатами, в плетеной из соломы обувке, седой, длинноволосый, с неухоженной куцей бородкой, с лицом, покрытым плотной сетью морщин. Он покорно сидел на пятках в дальнем углу, а рядом в ожидании прохаживался, шурша шелковым халатом, советник Гао.
При виде владыки старичок испуганно распростерся на полу, а советник преклонил колено.
— Это он? — спросил император.
— Точно так, повелитель, — склонил голову Гао.
Цинь Ши-хуан опустился на стоящее в центре походное сидение.
— Как твое имя, старик?
— Мы… Ваны мы, вашество… — заикаясь от страха, пробормотал старик, не смея шелохнуться.
— Называть императора повелителем! — рявкнул советник.
— Виноват, премного виноват… — затараторил старик в ответ. — Повелитель…
— А скажи нам, Ван… — Цинь Ши-хуан задумчиво посмотрел на старика: ну и убогий! — Скажи нам… Что ты рассказывал про Желтого императора?
— Так ничего, о повелитель, ничего такого не рассказывал…
Император вопросительно поднял бровь, поглядел на советника.
Тот нагнулся, сгреб старика за шиворот, тряхнул как следует.
— Говори повелителю всю правду! Сейчас же! Ну?!
— Постичь не могу… чего желает повелитель… — старик дрожал всем телом. — Мы люди темные, убогие, наукам не обученные…
— Почтенный Ван, — вкрадчиво начал император, — нам ведомо, что ты рассказывал нашему ближнему человеку, вот этому, о Желтом императоре, нашем великом первопредке. Не бойся. Скажи и нам — и будешь щедро вознагражден.
— Слышишь, — легко ткнул ногой старика советник Гао. — Не бойся. Говори повелителю все без утайки.
— Что же я, убогий, могу рассказать, о повелитель… — пробормотал старик в пол. — Разве только наши байки деревенские… Не смею, не смею осквернять слух великого повелителя! Многая лета! Многая лета!
И он принялся биться лбом об пол.
— Почтенный Ван… — Цинь Ши-хуан начал хмуриться. — Мы желаем выслушать те байки, что рассказывают в вашей деревне!
— Если так угодно великому повелителю… Пусть повелитель простит меня, ничтожного! — старик перестал стучать лбом и монотонно заговорил. — Деды рассказывали, а им рассказывали прадеды, а их прадедам — их пращуры, что было далекое время, когда земля только отделилась от неба и многие твари и травы еще даже не имели названий… В это самое время жил великий властитель — Желтый император… Он спустился с небес в ослепительном пламени на высокие горы Куньлунь и там построил роскошные дворцы, откуда правил всем миром… Он поставил четырех своих верных слуг управлять четырьмя сторонами света, а сам пребывал в центре… У Желтого императора было четыре лица и один небесный дворец, куда он возносился, когда хотел побеседовать с духами… Желтого императора окружали преданные и мудрые сановники, народ внимал ему и радовался, и всего было в изобилии… Желтому императору были подвластны все пять стихий, и он управлял ими с помощью драгоценного талисмана… И талисман тот был — древнее зеркало: с одной стороны зеркало было ровное, и в нем чудесным образом отражалось все то, что Желтый император желал видеть, а с другой стороны были изображены священные животные, числом пять, и приносило это зеркало в мир гармонию… Но случилось так, о повелитель, что один из верных слуг императора… да простит меня повелитель!.. по имени Чи-ю, четырехглазый великан с шестью руками и острым рогом во лбу, замыслил недоброе…
Старик замолчал.
— Продолжай, почтенный Ван, — поторопил его Цинь Ши-хуан. — Мы наслаждаемся твоим рассказом.
По виду императора не было понятно, правда ли это. Советник Гао отметил лишь, что слова деревенского старика не на шутку заинтересовали владыку.
— Не смею, о повелитель… — жалобно произнес старик. — Не смею говорить о подобном в твоем высочайшем присутствии, осквернять твой драгоценный слух своими вульгарными россказнями!..
— Говори, старик. Не бойся. Ну же!
— Ох, повелитель… Затаивший злобу и зависть в сердце, Чи-ю тайно спустился с гор Куньлунь к людям, чтобы подговорить их поднять мятеж против владыки мира… Он сошел в южные земли и научил людей бунтовать, сделал для них много оружия, в изготовлении которого был искусен: копья, топоры, крепкие щиты, луки и стрелы. Чи-ю привел с собой своих братьев, числом восемьдесят два. У них были медные головы и железные лбы, и ели они, как и сам Чи-ю, камни, да песок, а сила их была такова, что никакой человек не мог с ними совладать, и даже десятеро, и даже сотня… Чи-ю возглавил армию из людей, своих братьев и злых духов гор, вод и лесов, и раздал воинам волшебные амулеты, обладавшие удивительной силой… Круша все на своем пути, Чи-ю двинулся свергнуть Желтого императора с его трона, чтобы самому захватить власть над миром… Очень огорчился Желтый император подлости ближнего слуги, разгневался и даже испугался. Он пытался урезонить Чи-ю словами, но тот ничего не слушал, и тогда разгорелась жестокая битва! — из голоса старика ушла дрожь, повествование увлекло его. — В войске Желтого императора были и духи, и люди, и звери самые разные: медведи, барсы, ягуары, тигры. Долго, ой долго длилась битва, и силы Желтого императора дрогнули! И тогда Чи-ю произнес заклинание и окружил его войско непроницаемым туманом, вселявшим ужас… Многие воины Желтого императора в страхе разбежались, и сам он не знал, как из того тумана выбраться, но потом с помощью мудрого советника нашел выход и спас войско… И тогда Желтый император тоже раздал своим воинам чудесные амулеты, а еще призвал на помощь драконов, рева которых злые духи боялись пуще огня. Драконы обрушили на Чи-ю дождь, но Чи-ю волшебными амулетами перенаправил его на войско Желтого императора, и снова многие его воины в страхе бежали прочь. И тогда Желтый император с помощью волшебного зеркала высушил воды солнечным жаром, а затем велел принести великий барабан из кожи одноногого животного куй. Волшебство этого барабана было столь велико, что войско Чи-ю не выдержало его грохота и в страхе рассеялось, а сам Чи-ю не смог больше ходить, попал в плен и был казнен — Желтый император не мог простить все то зло, которое Чи-ю ему причинил… Вот как рассказывали предки.
Старик замолчал.
— И что же случилось дальше? — в нетерпении спросил император.
— А дальше, о повелитель, Желтый император испытал глубокую обиду и отказался править миром. Он направил на мир волшебное зеркало, и мир изменился: зашатались горы, бурно вспенились и разлились воды, а сам император удалился в свой небесный дворец и с тех пор пребывает в нем, не желая возвращаться.
— И что же стало с волшебными амулетами?
— По приказу Желтого императора, повелитель, их вернули в сокровищницу на горе Куньлунь, — отвечал старик. — Но случилось так, что часть амулетов собрать не успели, и они остались среди людей. Сила их, как говорят старики, очень велика, и потому преданные слуги Желтого императора из числа людей из века в век охраняют их, оберегая от посторонних. Так завещали им их деды, а дедам завещали их деды, а их дедам завещали…
— Ну а волшебное зеркало, с помощью которого наш предок сумел изменить мир и смог подчинить само солнце? — перебил рассказчика император.
— Про то мне, убогому, ничего не ведомо…
— А где же найти тех преданных слуг, что оберегают волшебные амулеты нашего предка?
— Мне, ничтожному подданному твоему, о повелитель, известно лишь, что они тайно пребывают среди простых смертных, наблюдая за сохранностью амулетов и не дозволяя людям овладеть ими, но где и как их найти, того я не знаю. Зовут они себя кланом Желтого императора, и говорят, что многие из них… — старик Ван понизил голос, — состоят в родстве с самим первопредком… Прости меня, великий владыка!
Старик звучно ударил лбом в пол.
Император поднялся.
— Советник Гао! Немедля послать верных людей в селение этого старика и дознаться, где искать слуг Желтого императора! Любое известие сообщать нам без малейшего промедления!
Гао поклонился, принимая приказ.
— А что делать со стариком?
Император шагнул вперед и негромко бросил через плечо:
— Отрубите ему голову.
— …А я как чувствовал, старик, что ты еще ко мне заявишься! — хмыкнул Сумкин, щелкая зажигалкой. Они с Котей сидели в давешнем кафе института, где трудился великий китаевед, и перед ними стояли неизменные пластмассовые стаканчики с дрянным кофе, а брюки Сумкина уже были изрядно присыпаны сигаретным пеплом. — Я буквально вижу, как в тебе просыпается интерес к окружающему миру и к конкретно взятому Китаю, старик. Ты хочешь вырасти над собой и обогатиться полезными знаниями о стране, куда вдруг решил переметнуться. Об этом свидетельствует блеск в твоих героических глазах и вообще весь твой неординарный вид. Какой-то ты… гм… типа возвышенный, будто голову вымыл, хотя обычно ты производишь впечатление слегка бесноватого даоса-пофигиста. Ну что, я прав?
Сумкин в ожидании ответа большим пальцем поправил сползшие на кончик носа очки и расплылся в ехидной улыбке.
Чижиков про себя усмехнулся: да, Сумкин был прав — но лишь отчасти. Не жажда знаний о современном Китае, не потребность выяснить текущий курс юаня относительно доллара, не необходимость получить пару-тройку напутственных советов специалиста привели его в этот раз к Федору, но вопросы несколько иного рода, напрямую относящиеся к Китаю, только — древнему. Сумкин был также прав еще в одном: за прошедшие сутки Котя действительно изменился — как внешне, так и внутренне. Его нежную душу обожгло дыхание перемен.
Люди, привыкшие к размеренной и оттого однообразной жизни, на перемены реагируют по-разному. Одни от них бегут, как черт от ладана, и всячески делают вид, что ничего такого никогда не происходило и впредь не произойдет. Такие люди боятся новостей и чувствуют себя неуютно, будучи выбиты из привычной колеи. Другие же принимают перемены всей душой, будто долгожданное избавление от повседневной обыденности. Они бросаются в новое с головой, как будто до того не жили, но ждали, когда уже наконец что-то случится!
Первых — большинство, вторых меньше.
Как неожиданно выяснилось, Чижиков принадлежал к меньшинству. Где-то в глубине его души спал-посапывал авантюрист, не имевший доселе возможности проявить себя, но, едва пробудившись, он тут же кинулся к приключениям! Ничего подобного Чижиков за собой не подозревал — жизнь повода не давала, но как только повод появился, в Коте будто развернулась скрытая пружина. Чижиков не противился переменам, но радостно приветствовал их.
…Он очнулся от мягких ударов по носу: Шпунтик, встревоженный неординарным поведением хозяина, вдруг ни с того ни с сего уронившего голову на стол, принимал посильные меры к возвращению Чижикова в реальность. Способ был проверенный, так кот обычно напоминал о необходимости утренней кормежки. Сейчас же он сидел прямо на столе, разглядывая хозяина круглыми глазами, и тихонько вопросительно подмуркивал — иного слова для определения издаваемых котом звуков Котя подобрать не смог. Шпунтик владел довольно широким звуковым инструментарием, в котором пошлое «мяу» занимало самое последнее место, и при необходимости мог выразить довольно сложные эмоции, издавая весьма замысловатые звуки. Сейчас в голосе кота явно читался вопрос: хозяин, дорогой, ты не офигел, часом? Что это ты улегся лицом в стол и призывам не внемлешь? Все ли с тобой в порядке, дорогой?
— Все замечательно, мой хвостатый друг! — выпрямившись и тряхнув головой, заверил кота Чижиков.
Он прислушался к себе: во всем теле царила удивительная легкость, голова была ясной, дышалось свежо и привольно, лишь слегка болели глаза. Мир вокруг словно стал четче и ярче, как будто Коте на нос нацепили незримые очки.
— Вот черт… — восхищенно пробормотал Чижиков, глядя на лежащего прямо перед ним дракона. — Вот же черт…
Теперь многое в записках деда Вилена стало понятно: если он, старый коммунист и, как это было тогда принято говорить, ответственный советский работник, испытал примерно то же, что и Чижиков сейчас, иного объяснения, кроме емкого слова «бесовщина», деду на ум и прийти не могло! Еще Вилен Иванович мог предположить, что внезапно сошел с ума. Или же серьезно заболел, и в результате ему мерещится наяву всякая небывальщина. Но рассказать о случившемся дед не мог никому: в его время подобный рассказ был равносилен социальному самоубийству. Можно было потерять все: положение, работу и даже свободу. Могли и из партии выгнать. Или еще что похуже. Котя не очень хорошо представлял себе Советский Союз пятидесятых годов, но опасения деда ему были понятны.
То, что произошло с Чижиковым, едва только он коснулся дракона, было невероятно, удивительно и никакому разумному объяснению не поддавалось. Котю словно пронзила молния, по телу разлилась прохладная пьянящая волна, голова мгновенно пошла кругом, а потом — потом Чижиков как-то сам собой взял дракона и сжал в кулаке. И — увидел.
Увидел он… Сергея. Сергей сидел за заваленным книгами и бумагами столом — в небольшой, густо уставленной антикварной мебелью комнатке. Окна ее были плотно занавешены тяжелыми бархатными шторами. Над столом ярко горела лампа в бронзовом абажуре и с бахромой по краям. Обстановку комнаты Чижиков ухватил и осознал как-то сразу, в единый миг — осознал и испугался: как он попал сюда, почему смотрит Сергею через плечо, а тот его ровным счетом не замечает? Пораженный Котя вгляделся: на столе перед Сергеем стопками громоздились книги, старые и новые. Из многих томов торчали вкривь и вкось разномастные закладки, и поверх этого всего была расстелена длинная схема — то ли план археологического раскопа, то ли чертеж, но Чижиков ясно увидел нечто, похожее на ров и в нем — схематически изображенные фигурки людей, что стояли рядами друг другу в затылок. Одна из фигурок, крупная и подробно прорисованная, была вынесена на поля. Это был явный воин, в доспехах и со странным копьем в руке. Еще Котя отметил крупную иероглифическую надпись, идущую по верху схемы, а также многочисленные мелкие пояснения, тоже иероглифами. Сергей увлеченно разглядывал схему, потом свернул ее, достал другую, похожую, поглядел и отбросил в сторону, развернул третью — мелкую и подробную, выхватил из-под кипы бумаг увеличительное стекло, оправленное в вычурную бронзу, стал изучать ее под лупой… И в этот момент Котя пришел в себя. Точнее, вернулся к себе.
Произошедшее и ошеломило его, и заинтриговало. Чижиков уронил дракона на стол и пристально на него уставился. Одно из двух: либо произошедшее результат непонятного воздействия этой фигурки, либо у Коти не все в порядке с головой. Однако же в голове царила удивительная ясность, и в дурдом Котя явно не собирался. Конечно, все психи считают, что они совершенно нормальные, тогда как на самом деле… Да ну, ерунда какая! Чижиков, не отводя глаз от дракона, детально вспомнил все, что предшествовало его странному видению: он вытряхнул фигурку из мешочка, поднес к ней палец, торжествующе — да-да, именно торжествующе! — подумал… что же он подумал, даже пробормотал? Ну конечно: «Так вот что ты искал, Сергей!»
Чижиков хихикнул: ну точно, психушка по мне плачет. Нашел себе волшебную палочку и заклинание, приводящее ее в действие. Детский сад какой-то.
С другой стороны, а чем черт не шутит. Проверим. Не убудет.
— Отвернись, — велел он Шпунтику. — Ты ничего не видел. А если и видел, то никому не расскажешь. Иначе поссоримся. Понял?
Шпунтик понял, но отворачиваться не стал.
Тогда Котя, посмеиваясь про себя, но с некоторой все же опаской взял со стола дракона, сжал в кулаке и отчетливо произнес:
— Так вот что ты искал, Сергей!
Ну?!
И ничего не произошло.
— Что и требовалось доказать! — с некоторым разочарованием сообщил коту Чижиков, разжал кулак и уставился на дракона. — Но как-то же это заработало, верно?
Ему очень не хотелось признавать себя психом.
— Ладно, — сказал Шпунтику Котя. — Предположим, эта хрень отзывается на имя. Вот сжал в руке, сказал имя — и пожалуйста: видишь того, чье имя. А?
Кот Шпунтик участвовал в размышлениях хозяина по мере кошачьих сил. Он сидел на столе напротив, пристально вглядываясь в Чижикова, то принимался успокаивающе мурлыкать, то начинал тереться о хозяйскую руку, что вообще-то коту было несвойственно, ибо он обычно не опускался до подобных нежностей. Шпунтик изо всех сил хотел помочь. Он даже мяукнул.
Котя, отвлеченный этим непривычным звуком от разглядывания блестящей фигурки, с недоумением перевел взгляд на кота — и опять показалось ему на мгновение, что снаружи к оконному стеклу прижалось чье-то лицо — вытянутое, голубоватое, эфирное. Котя тряхнул головой, поглядел внимательно: ничего нет.
— Нет, мой хвостатый друг… — пробормотал Чижиков, успокаивающе поглаживая встрепенувшегося Шпунтика, — ты как хочешь, а тут творится какая-то странная ерунда. Какая-то… потусторонняя муть!
Пораженный нелепостью этой мысли, Котя глупо хихикнул.
— Ладно. Не будем отвлекаться…
И все же, выждав пару секунд, Чижиков снова внезапно во все глаза уставился на окно — неожиданно, будто из засады выпрыгнул. Но нет, никаких лиц там не было, и ничего другого потустороннего.
И слава богу.
— А давай еще раз попробуем! — Котя сжал дракона и, для убедительности зажмурившись, воззвал. — Сергей!
Посидел некоторое время с зажмуренными глазами, потом осторожно приоткрыл один. Вздохнул.
— Не понимаю… Почему ничего не происходит?
Котя пригорюнился, но не сдался.
Он потратил еще полчаса, так и этак сжимая в кулаке дракона и на разные лады выкликая Сергея, но не добился ровным счетом никакого результата. Дракон равнодушно глядел на Чижикова, а Чижиков с нарастающим раздражением глядел на него. Кот Шпунтик устал от участия в бесплодном процессе и свернулся в клубок на углу стола.
— Да что же это!..
Ладно, раз бесценный опыт повторить не удалось, Котя, не выпуская фигурки из рук, решил припомнить, что он увидел: кабинет — да-да, скорее всего та комната была кабинетом, стол, заваленный книгами и бумагами, какие-то схемы и планы, сам Сергей — волосы собраны в хвост, темная рубашка, тонкая цепочка на шее…
Тут оно и накрыло его во второй раз.
Чижиков снова увидел Сергея, тот по-прежнему сидел за столом, а вокруг валялись скомканные полосы бумаги, видимо, все те же схемы. Только сейчас Сергей читал толстую книгу, прихлебывая горячий чай из громадной кружки с красной розочкой на боку. Хмурился, нервно листал страницы.
«Стоп», — сказал себе Чижиков и вернулся.
Он был дома. За окном стоял теплый питерский май, на столе мирно дрых Шпунтик, и только голова почему-то кружилась, а на лбу выступила легкая испарина.
— Так вот в чем дело… — улыбнулся Котя. — Нужно представить… хорошо представить себе того, кого хочешь увидеть, и — вуаля!
Приободрившись, он снова зажмурился, сжал дракона, вызвал в памяти лицо Сергея, а вот и он: пьет чай и читает. Чижиков проделал эту операцию раз, наверное, пять, когда почувствовал, что голова стала кружиться все сильнее, а тело налилось свинцом.
— Интересно… — счастливо улыбнулся Котя. — Очень интересно.
Он положил фигурку в карман, на ватных ногах добрался до кухни и сварил себе ядерного кофе.
Чижикову понадобилось часа полтора, несколько чашек кофе и полпачки сигарет, чтобы в общих чертах осмыслить произошедшее и прийти в себя. Выходило, что, показывая Чижикову Сергея, дракон одновременно забирал у него силы, энергию или что-то подобное — Котя даже вообразить себе не мог, как работает эта загадочная вещица. И чем больше мысленных путешествий совершаешь, тем больше теряешь сил. Появляется слабость и сопутствующее головокружение. Ясно, отчего дед Вилен посчитал себя безнадежно больным, и почему, убедившись в полном своем здоровье, немедленно спрятал дракона в бюст Мао Цзэ-дуна и постарался выкинуть эту историю из головы. Неясно только, отчего дед не выбросил странный предмет на ближайшую помойку, но с риском для себя предпочел его сохранить.
Другое важное наблюдение состояло в том, что после возвращения в реальность Котя чувствовал себя… как-то гораздо увереннее, что ли. Спокойнее. Словно наконец вернулся к настоящей жизни, полной захватывающих приключений и тайн. Призрачные лица за окном уже почти не беспокоили его. И вообще, Чижиков воспринимал все случившееся с ним как должное.
И тогда он заинтересовался тем, что же делал Сергей. Сергей разглядывал схемы и читал. Схемы определенно были или китайские, или японские. Корейцы уже почти не пишут иероглифами, а у вьетнамцев, насколько знал Чижиков, письменность вообще организована на основе латиницы. Значит, Китай или Япония. Скорее всего, Китай — ведь сундучок, за содержимым которого охотился Сергей, был китайский.
Нужна дополнительная информация.
И Котя решил еще раз навестить Сумкина.
Некоторое время он мучительно размышлял, как быть с драконом: куда деть? Спрятать в квартире? Взять с собой? А если спрятать, то где?
Котя вернулся в кабинет, сел за стол и стал выдвигать ящики — совершенно машинально, и тут взгляд его случайно упал на клочок бумаги, выпавший из бюстика председателя Мао вместе с диковинной фигуркой. Чижиков поднес его к глазам и прочитал выписанные дедовым почерком строчки:
— Ерунда какая-то… — пробормотал Котя. — Или ты, дед, еще и стихи писал?..
Одной загадкой больше, махнул Чижиков рукой, решительно встал, сунул дракона в карман джинсов и отправился к Сумкину…
— …Какой-то ты… гм… типа возвышенный, будто голову вымыл, хотя обычно ты производишь впечатление слегка бесноватого даоса-пофигиста. Ну что, я прав?
— …Считай, что я вымыл голову, — улыбнулся Котя в ответ. — Но я к тебе не только как к знатному визажисту и парикмахеру…
— Еще бы, старик! — от души пыхнул сигаретой Сумкин. — Ты ко мне по важному делу. Это сразу видно. Это буквально бросается в глаза.
— Вроде того, — кивнул Чижиков. — Я узнать хотел… Словом, говорит ли тебе о чем-то такая штука. Вот представь: то ли ров, то ли траншея, а в ней рядами стоят такие… вроде как солдаты, в латах и при оружии, здоровые, в человеческий рост. Ничего не напоминает?
— У меня к тебе вопрос, — с абсолютно серьезным видом заговорил Сумкин после короткой паузы, в течение которой внимательно разглядывал Котю. — Причем, учти: правдивый ответ на этот вопрос представляет большой академический интерес, просто невероятный… А вот скажи мне, пожалуйста, что ты, старик, пил вчера вечером? И сколько?
— Да ну тебя! — обиделся Чижиков. — Я серьезно, а ты…
— Ты сам себя послушай! — всплеснул руками Сумкин. — То ли ров, то ли траншея, а в ней солдатики стоят! Причем — в латах. С копьями. И тишина-а-а-а… Засада некромантов. Ну что за бред!
— А вот ты спокойно, без сердца, напряги воображение и тряхни уже багажом знаний… — снова начал Котя. — Я видел такие… ну вроде схемы, будто раскоп археологический, и там были изображены такие рвы, а в них солдаты — рядами, в затылок, в полной выкладке, с оружием. Но в земле. То есть — я так думаю, что в земле… А сверху иероглифами что-то написано. Ясно, что это или Китай, или Япония. Так может, в китайской истории что-то подобное было?
— Ах, вот ты о чем, старик… — протянул Сумкин и отхлебнул кофе. — Был, был в китайской, как ты метко выразился, истории один симпатичный дядька, который очень любил все увиденное закапывать в землю. Например, он закопал несколько сотен особо упертых книгочеев, как были, живьем. Они даже чаю попить не успели.
— А чего это он?
— Чего-чего… Инакомыслие он искоренял, понимаешь? Инакомыслие — это когда все думают в одну сторону, а некоторые в другую, старик. Одна сторона — это линия партии и, извини, правительства, а другая — с ней несогласная. Ну вот… А наш дядька провозгласил себя императором, то есть впервые в истории взял себе титул, который до него носили лишь владыки седой китайской древности, про которых толком неизвестно, были ли они на самом деле или их зачем-то Конфуций[171] выдумал.
— Как это?
— Легко! Знаешь ли ты, старик… нет, конечно не знаешь… что наш великий учитель Конфуций был не только теоретиком государственного управления, но и способным редактором, а? Слышал про «Книгу песен»? Шедевр древнекитайского песенного творчества, от которого пошла китайская поэзия, и вообще? Ну не можешь же ты быть настолько серым! — возмущенно вытаращился Сумкин на пребывающего в явном ступоре Котю.
— Ну… Федор Михайлович, я слышал, слышал что-то… Кажется, «Ши цзин», да? — робко предположил Чижиков.
— Во! Старик! Я вне себя! — оживился Сумкин, от восторга чуть не пролив на себя кофе. — Твои познания пронзили мое сердце насквозь! Признаюсь, я был к тебе несправедлив: ты знаешь «Книгу песен»!..
— Ну, Федор Михайлович…
— Ладно-ладно, — Сумкин затянулся. — Чтобы не вводить тебя в смущение, не буду спрашивать, читал ли ты перевод на русский. Так вот, традиция гласит, что редакция «Книги песен» принадлежит Конфуцию, старик. Он якобы взял чуть не три с половиной тысячи песен и отобрал из них триста, которые оказались наиболее идеологически выдержанными. И попутно талантливо разъяснил, о чем в них поется, превратив вполне простые и доступные народные напевы в гимны нечеловеческой важности, проводящие в жизнь нужные ему идеи. Это было эпохальное для всей культуры событие, но я тебе, старик, не об этом толкую, а о том, что Конфуций или кто-то еще запросто мог пройтись и по древним легендам, превратив мелких племенных вождей в не менее эпохальных исторических деятелей. И вот теперь мы знаем, что были якобы в древнем Китае такие люди, как, например, Желтый император, человек немыслимого авторитета для последующих поколений, обожествленный первопредок. А тот китайский дядька, что всяких умников в землю закапывал (про него еще сняли фильм «Герой»), замахнулся поиметь божественный титул, как и у великого первопредка… Вообще-то он — человек интересной судьбы. В древности Китай, видишь ли, представлял из себя кучу независимых мелких княжеств, которые только и делали, что мерялись друг с другом, у кого боевых колесниц больше, короче, непрерывно воевали. Такие, знаешь, бесконечные маневры за гегемонию. А среди всего этого великолепия курсировали от двора одного княжества к другому философы разного калибра, очень даже мечтавшие пристроиться к теплому хлебному месту. Стать при каком-нибудь князе советником или министром, насоветовать всякого про управление и правильное обращение с окружающими, а через эти советы, по их мнению, в мир должны были прийти повсеместная гармония и удивительное процветание…
— И Конфуций?..
— Точно, — кивнул Сумкин. — Конфуций один из них, из этих философов-советников, но я не про него, а про то, что не было в древнем Китае единства, а царила пошлая феодальная раздробленность. И вот в одном из княжеств в двести пятьдесят девятом году до нашей эры, если не путаю, родился наш герой. Ты можешь уточнить дату в «Яндексе», если тебе зачем-то приспичит.
— Ну, Федор Михайлович… Ну, ты достал уже…
— Ладно, ладно, слушай дальше… Жил наш герой, не тужил, мужал, подрастал, понемногу интриговать учился да и управлять тоже, благо, как ты понимаешь, обстановка для того была самая подходящая: все друг друга резали, травили и боевыми колесницами вытаптывали с корнем. Короче, шла обычная насыщенная древнекитайская жизнь. А княжество, где наш герой произрос, было одним из семи самых крупных в то время, да и сам он был не абы кто, но буквально наследный принц, который в тринадцать лет с помощью одного хитрого министра, Люй Бу-вэй его имя, ловко вскарабкался на трон. Посидел на троне немного, примерился — и пошло-поехало: войдя в сознательный возраст, наш герой всех заинтересованных в его троне быстренько нейтрализовал, в том числе навсегда, министра-помощника отправил в ссылку, с глаз долой, хотя надо было, конечно, сразу же казнить. Короче, ухватился наш герой за власть двумя руками, а руки оказались крепкие и весьма мускулистые. Вот тут и началось! Пошел наш герой воевать с шестью оставшимися княжествами и все их успешно захватил, присоединив к собственному. И действовал при этом отнюдь не парламентскими методами: подкупал, обманывал, резал, а сведения о гуманизме и общечеловеческих ценностях до него вообще ни разу не докатились. Нагнал, короче, на всех жуткого страху, старик, а кто был не согласен, что он самый крутой в Китае, — тех вообще казнил без лишних слов. Кровищи пролилось — страсть! Очень тоталитарный выдался дядька. Кровавая гэбня, стройки века, все такое… Но что, старик, в итоге: к сорока годам наш герой впервые в китайской, извини, истории объединил страну в единое государство, понимаешь? Поделил на области, старую аристократию сконцентрировал в одном месте, окружив охраной и удалив от дел. Наладил административную вертикаль, проложил по вновь образованной державе дороги, отчеканил единые деньги, ввел общегосударственную иероглифику — а то ведь раньше писали кто во что горазд, что создавало трудности во взаимопонимании… И наконец, соединил в одно целое Великую китайскую стену, достроив недостающие участки. Могучий, матерый был человечище!
Даже грязные очки не могли заслонить огонь восхищения, горевший в глазах Сумкина. Чижиков слушал, забыв про кофе.
— Ну вот, старик, объединил он страну, провозгласил себя императором, а чтобы не возникало брожения в головном мозгу у слишком ушлых подданных, которые могут за исторические прецеденты ухватиться и начать призывать вновь вылупившегося императора покаяться, или там властью поделиться, или там демократию развести повсеместно, Конфуция и его труды запретил. А книжки, в которых были свидетельства о золотом веке китайской древности, когда все люди якобы были братья, повелел уничтожить — например, сжечь. А тех, кто особо упорно цеплялся за историческое наследие, противоречащее его божественности и самозваному титулу — тех казнил безо всяких сожалений. Меры по тем временам, я бы сказал, вполне разумные и даже где-то гуманные. Особо рьяных, которые против линии партии и правительства активно шли и на общечеловеческих ценностях настаивали с пеной у рта, закопал живьем. И наступила некоторая благодать. Правда, империя его недолго продержалась и, едва наш герой склеил ласты, развалилась, но зато на все времена установила общегосударственные стандарты и показала, как единой страной жить полагается. Это тебе к вопросу о роли личности в истории. Вот так-то, старик. Понимаешь?
— Это я понял. Такой Петр Первый китайский, реформатор невиданной силы… А эти солдатики в латах тут при чем? — немедленно прикопался Чижиков.
— Солдаты? Да ни при чем, это я тебе так, в целях общего развития сообщил… — пожал плечами умный Сумкин. — Тебе же надо развиваться.
— Ну, Федор Михайлович!
— Да ладно, ладно. Был у этого дядьки еще один бзик: он мечтал жить вечно. Ну, знаешь как это бывает? Ху вонтс ту лив форе-е-ева-а-а… — фальшиво, но с душой пропел Сумкин. — Вот и отгрохал себе гробницу, всю жизнь ее строил, почти сорок лет. Окружил свой загробный домик полчищами раскрашенных глиняных солдат, по самую тыковку закопанных в землю. Чтобы охраняли его, старик, когда концы отдаст, в ином мире. И знаешь что? — Сумкин оторвал фильтр у очередной сигареты. — Все эти солдаты, а там их тысячи, они все разные, ни одной пары одинаковых. Возможно, их даже с натуры лепили. Иными словами, это не какие-то там абстрактные манекены, а совершенно реальные персонажи — и они тоже должны были отправиться в иной мир вместе с повелителем… Солдатиков этих сейчас раскопали, величайшая археологическая находка современности, между прочим. Да вот беда: вдруг обнаружилось, что от взаимодействия с воздухом древняя краска с них в момент слезает. Так что часть откопали, а прочие ждут, когда наука придумает особые методы консервации…
— Сколько?
— Что — сколько? — не понял Сумкин.
— Ну, сколько лет они пробыли в земле?
— Сам считай: примерно с… э-э-э… двести десятого года до нашей, знаешь ли, эры, когда император отдал концы. Это очень долго, старик. Так что твои солдаты с китайской схемы — скорее всего, они самые и есть.
— Да-а-а… — вздохнул Чижиков. И зачем же, спрашивается, Сергею понадобилось разглядывать схемы китайских археологических раскопов, да еще под лупой? В чем тут подвох? — Да, а как звали этого дядьку-то? Ну, чьи солдаты? Который тиран тоталитарный?
— А! Этого! Его звали Цинь Ши-хуан.
Нагромождение странностей последних дней — чудесная продажа китайского сундучка за немыслимую кучу денег, попытка ограбления квартиры, отбитая отважным Шпунтиком, необъяснимое появление неприятного Сергея на кухне, и, наконец, находка таинственного дракона, сокрытого в бюстике Мао Цзэ-дуна, и его необычайные свойства, вовсе не повергли Чижикова в смущение, панику или какое-то иное тревожное состояние. Напротив, после нескольких сеансов взаимодействия с драконом Котя пребывал в уверенном спокойствии, которому сам удивлялся: ну как же, после такого человек просто обязан нервничать, дергаться и плохо спать, а он — молодцом, ничего не боится и даже повторения недавнего ночного кошмара.
Из равновесия Чижикова не вывел даже утренний телефонный звонок: на другом конце провода оказался Сергей, настойчиво спрашивавший, подумал ли Котя над его щедрым предложением. Чижиков слушал Сергея невнимательно, равнодушно. Сказал в ответ, что ему неинтересно, что он не понимает, о чем идет речь, еще раз попросил оставить его в покое, сам себе удивляясь, отчего до сих пор не послал надоеду простыми русскими словами в широко известном направлении. Сергей не унимался, был напорист и горяч: упорно настаивал на встрече, ведь «нам очень нужно поговорить, срочно поговорить, это чрезвычайно важно, в первую очередь для вас». Котя хмыкнул и только тогда положил трубку. Трудно иметь дело с человеком, который не слушает собеседника и уж тем более не понимает слова «нет». Лучше уж вовсе с таким не иметь дела.
Телефон звонил еще несколько раз, но втуне: Чижиков с чашкой кофе ушел в кабинет и трубки не брал, а потом кот Шпунтик, которому наскучили раздражающие трели, вспрыгнул на тумбочку, где обитал телефонный аппарат, и, раздраженно дергая хвостом, лапой сбил с него трубку. Выполнив свой долг, Шпунтик заслуженно ушел в форточку, и в квартире воцарилась тишина.
Чижиков загасил сигарету, достал дракона и положил его перед собой на стол. В общем и целом он уже понял, как он работает. Хотелось лишь уточнить некоторые детали. Был только один способ проверить свои догадки: «пробить» кого-нибудь еще кроме Сергея. «Пробить» — именно так Котя обозначил то, что делал дракон.
Чижиков сжал предмет, как обычно зажмурился и отчетливо представил в полумраке своей комнаты девушку Тамару, очень условно задрапированную в простыню… Чижиков аж вспотел — до чего была фигуриста и соблазнительна бывшая боевая подруга! Он даже слегка покраснел, вообразив, что вместе с ним ее пленительные извивы может наблюдать совершенно посторонний дракон!
Котя в деталях вспомнил Тамарино лицо, ее черные длинные волосы, струившиеся по высокой груди плавной рекой… и тут — пробило. Чижиков на самом деле увидел Тамару: одетая в платье-облегашечку, она сидела на коленях у какого-то шкафообразного типа, с лицом, словно вырубленным из гранита, обнимала его тонкими руками за монументальную, украшенную золотой цепью шею и смеялась… А тип, раздувая мощные ноздри, жадно лапал роскошные Тамарины бедра и что-то скрежетал ей прямо в ухо… Больше Котя не выдержал и отключился — он уже умел делать это по желанию.
Потом Чижиков ради эксперимента «пробил» Федю Сумкина и несколько секунд наблюдал профессионального китаиста в естественной среде обитания: Сумкин, сгорбившись, сидел за столом и ожесточенно рылся в толстенном словаре. Затем настала очередь нескольких других знакомых… Тут Котя почувствовал нарастающую усталость и опыты благоразумно прекратил.
Ему пришло в голову, что с драконом придется что-то решать: до отлета в Пекин времени оставалось всего ничего, и надо было понять, как поступить с удивительной вещью. Например, где надежнее спрятать. А в том, что предмет не следует афишировать, Чижиков был уверен: Сергей ведь интересовался именно им, теперь сомнений не осталось.
Было еще одно: проданный антиквару китайский сундучок содержал два тайника. И если в одном хранился дракон, то во втором запросто могла находиться фигурка другого животного — из числа изображенных на крышке. И вот вопрос: дед Вилен приобрел сундучок с одним предметом или же с двумя? И если с двумя, то куда делся второй? Возможно, он тоже где-то припрятан среди вещей Коллекции? После того, как Котя понял, сколь поразительными свойствами обладает дракон, ответ на этот вопрос занимал его гораздо больше сборов в Пекин. Котя даже позабыл похлопотать о кошачьем паспорте.
Лежавший на столе дракон притягивал взгляд. Удивительное изящество линий, отсутствие даже намеков на обработку, совершенство формы — все это завораживало. Было в драконе нечто не от мира сего, нечто потустороннее, нечеловеческое, нездешнее, словно эта фигурка вышла из рук удивительных мастеров, сработавших ее одним им известным способом, который никто на земле повторить не мог. Чижиков с удовольствием коснулся фигурки пальцем, провел по гладкой на ощупь поверхности и ощутил ответный холодящий поток, будто дракон узнал его.
— Моя прелесть… — тихо прошептал Котя, нагнулся и нежно подышал на дракона. Вещица на мгновение запотела, но тут же снова очистилась. Нет-нет, расстаться с таким удивительным предметом было выше человеческих сил!
Чижиков составил примерный план действий на ближайшее будущее: внимательно осмотреть Коллекцию на предмет второго животного-амулета, позвонить рекомендованному Громовым человеку Петру Сергеевичу насчет кошачьего паспорта, договориться о встрече, а на обратном пути закупить какой-нибудь еды, — и приступил к его реализации.
Детальный осмотр Коллекции занял немало времени — все же она была довольно обширна, и кто знает, где изобретательный дед мог припрятать такой небольшой предмет как, скажем, тигр или этот, как его… цилинь. Котя начал с бюстиков председателя Мао и аккуратно расковырял их все, внутри было пусто. Далее последовали вещи в шкафах — Чижиков вытащил их, разложил на полу и пару часов тщательно крутил и тряс, простукивал, пробовал на зуб и ковырял ножиком. Ничего. Котя раскатал на полу в коридоре все найденные им картины, перетряхнул одежду в сундуке, надеясь, что второй предмет завалился в карман или за подкладку. Тоже безрезультатно. Подняв многолетнюю пыль, он перевернул вверх ногами и как следует подрастряс все китайские вазы, включая две напольные, в половину его роста — и чуть было не разбил одну вдребезги, но кроме старых смятых конфетных фантиков не нашел ничего нового. Наконец Чижиков, пыхтя и надрываясь, поочередно отодвинул шкафы от стен и придирчиво осмотрел их сзади. Но и этот титанический труд не принес чаемых результатов.
Оставалось только простучать, а то и разобрать всю мебель, затем отодрать плинтусы, вскрыть паркет… К таким подвигам Чижиков был пока не готов. Разорять квартиру ему совершенно не хотелось. Хотя, подумал он, именно так бы поступили неизвестные взломщики, не останови их храбрый кот Шпунтик.
— Отчего ты не оставил ни одной подсказки, дед!..
Уставший и пыльный, Котя вернулся в кабинет и присел к столу. Дракон по-прежнему тускло блестел неподалеку от пепельницы, а на самом краю все так же лежал забытый клочок бумаги со стихотворными строками. Чижиков взял бумажку, перечитал:
Неужели это написал дед Вилен? Надо же: «я слезы кротости пролью»! Уж чем-чем, а кротостью дед не отличался: был решителен, суров, а временами уперт как стадо баранов, и уж коли что решил, никогда от своих слов не отказывался. Что и говорить: коммунист старой закалки. Дитя пятилеток. «Я земно кланяюсь ручью». Как же. Нет, красоту дед любил и ценил, но чтобы кланяться ручьям, хижинам и полям… Такого деда Котя никогда не знал.
Нет, не может быть. Не мог он сочинить ничего подобного.
Котя помнил:
Или:
В конце концов:
Дед читал любимые стихи с душой — такие моменты были редки, но очень памятны, и Котя чувствовал, что цитируемые наизусть строчки очень важны для деда.
Но эти?..
Чижиков включил ноутбук, загрузил браузер и ввел в поисковой системе первую пару строк.
«Найти».
Ого. Николай Гумилев, поэт.
Гораздо больше на слуху у Чижикова был другой Гумилев — Андрей, кажется, Львович, миллиардер из Москвы, да и то в связи с нашумевшей недавно историей со странной пропажей его жены. Не знать об этом хоть что-то было попросту невозможно: новость долгое время не сходила с экрана телевизора, с газетных полос и из новостных лент. Но Андрей Гумилев, сколько знал Чижиков, поэтом не был.
Котя ткнул в ссылку в поисках подробностей — открылась новая страница, со стихотворением под названием «Одиссей у Лаэрта».
Он внимательно прочел стихотворение и нашел записанное дедом четверостишие. Паллада, Зевс… Стоп. Греция?
Чижиков вернулся к поисковику и лихорадочно ввел в строку поиска: Гумилев, «Илиада». Посыпались ссылки. Котя углубился в чтение.
«…Гумилев всегда преклонялся перед гением Гомера. Творения греческого аэда он почитал образцом «действительно великого произведения поэзии»…»
«…Гумилев был именно таким идеальным «читателем-другом» по отношению к Гомеру, что и позволило ему с полной правотой заявить о бессмертии Гомера-поэта…»
«…Утром в следственном изоляторе ЧК Гумилев встретился с Николаем Пуниным. Бывший муж Анны Ахматовой — с будущим ее мужем. У Гумилева была «Илиада» Гомера, с которой он никогда не расставался…»
Полученный результат ошеломил Чижикова: поэт Николай Гумилев весьма ценил «Илиаду», преклонялся перед Гомером и поэму его старался всегда иметь под рукой. Проще говоря, постоянно таскал с собой, в том числе в Африку и на фронт.
К тому же: «И ли я тэ» — «Илиада» по-китайски. Так сказал Федор Сумкин. И точно так написано на полях дедова экземпляра поэмы. А «Гу ми» — уж не Гумилев ли?
— Как интересно… — пробормотал с улыбкой Котя, предвкушая очередную загадку. — Мы с Гумилевым и дедом, оказывается, любим одну и ту же книгу. Что бы это значило? И где, интересно, сейчас тот экземпляр «Илиады», что у Гумилева отобрали в ЧК?..
Но на эти вопросы интернет-поисковики ответа дать не могли.
А вот Федя Сумкин ответил хотя бы частично.
— Нет, старик, — услышал Чижиков в мобильнике его жизнерадостный голос. — Ты уж извини, но — нет. Это не Гумилев.
— Да почему же? — Коте не хотелось так просто расставаться со столь подходящей гипотезой. — «Гу ми» — типичный Гумилев получается. В транскрипции.
— Я, конечно, никак не хочу подрезать крылья вскипевшему в твоем организме процессу познания и даже просветления, — ехидно заявил Сумкин, — однако же позволь заметить, старик, что китайцы пишут иероглифами, а иероглифы имеют свои чтения…
— А я про что? «Гу ми»!
— Видишь ли, старик… — Федор кашлянул. — Скажем так, у китайцев есть уйма иероглифов, которые читаются удивительно малым количеством слогов. Иными словами, одним и тем же слогом «чжан» может читаться большое количество разных иероглифов, в том числе одна из самых распространенных фамилий. Только не спрашивай меня, как китайцы друг друга понимают и все такое — не надрывайся, не стремись сразу вывихнуть мозг. Нельзя пытаться усвоить так много нового за один раз, старик, я искренне опасаюсь за твой рассудок…
— Да кончай уже издеваться!
— Да когда я издевался-то?! О тебе же забочусь. Ну ладно, ладно. Так вот, то, что тебе кажется столь обманчиво знакомым, а именно «гу ми», на фотографии, которую ты мне показал, и в общепринятой китайской транскрипции фамилии великого русского поэта Гумилева, — записано иероглифами, которые читаются одинаково, но пишутся по-разному. Соответственно, и значения у них разные. Улавливаешь, старик?
— Ну…
— Вот и ну. На твоей фотографии «гу ми» — «древняя тайна», а Гумилев транскрибируется на китайский как «Гумиляофу». Даже если мы выбросим к чертям собачьим последние два иероглифа, то из первых двух с надписью на фотографии совпадает только один — «гу», а второй, тот что «ми», означает никакую не тайну, но самый обычный «рис». Тот рис, который едят, понимаешь? Хлеб китайского народа.
— То есть… это не Гумилев?
— Нет, старик. Извини, если расстроил. Ты, кстати, в Китай еще не передумал лететь? А то я запросто могу вместо тебя метнуться…
«И отчего я его терплю, Сумкина этого?» — отрешенно подумал Чижиков, нажимая кнопку отбоя. Он выключил компьютер, сунул дракона в карман, потом набрал на мобильнике другой номер и договорился о встрече по поводу кошачьих документов, после чего покинул квартиру.
И первый, с кем он нос к носу столкнулся, миновав лестничный пролет и завернув на следующий, был Сергей.
Это был день странных встреч на лестнице.
Первым оказался Сергей.
Когда Котя столкнулся с ним на лестнице, то даже и не удивился, а просто быстро сделал шаг в сторону и прошмыгнул, даже пробежал по ступенькам мимо, не слушая «подождите! я вам звонил! нам надо поговорить! да подождите же!»
Оставив Сергея позади, Чижиков поспешно устремился вниз, но на следующей площадке опять столкнулся с ним нос к носу и, признаться, несколько опешил. На сей раз Сергей был готов лучше и сполна воспользовался секундным Котиным замешательством: ухватил за рукав, довольно цепко ухватил, попытался заглянуть в глаза, но Чижиков с возгласом «да отцепись ты!» рывком освободился, отпихнул Сергея с пути и помчался по лестнице со всех ног.
«Чертовщина какая-то…» — пронеслось в голове, и не успел Котя осознать, что именно это определение употребил и его дед в отношении дракона, как вновь оказался с настырным Сергеем лицом к лицу. Котя распахнул дверь подъезда и буквально налетел на него: Сергей мгновенно схватил Чижикова за плечи — крепко схватил, Котя через куртку почувствовал неожиданную силу его пальцев — притянул к себе и пристально взглянул в глаза. «Да откуда ты тут взялся! — воскликнул Котя, тщетно пытаясь отцепить от себя Сергея. — Пошел вон, в самом-то деле!» — после чего сильно толкнул Сергея в грудь. Сергей же, лицо которого исказила гримаса, как раз в этот момент разжал железные пальцы и толчок отбросил его от Чижикова на пару метров. Он уронил черные очки, замахал руками, пытаясь сохранить равновесие, но все же приземлился на хилый заплеванный газончик, тянувшийся вдоль тротуара — приземлился неловко, на задницу, скривился и прошипел грязное ругательство.
Чижиков решил не отступать: он не мог постичь, как Сергею удается снова и снова появляться на его пути, но в сущности, в тот момент Коте на это было плевать — Чижиков хотел от Сергея раз и навсегда избавиться, а потому, сжав кулаки, медленно пошел на него. Холодная злость овладела Котей. Словно почувствовав это, Сергей поспешно подобрал очки, вскочил, водрузил их на нос и скоро пошел, прихрамывая, прочь, на ходу ругаясь, оглядываясь и одновременно пытаясь отряхнуть штаны. Котя остановился. «И чтобы я тебя больше не видел и не слышал, Сереженька!» — крикнул он вслед беглецу, постепенно успокаиваясь. «Я тебя предупреждал! — уже отойдя на приличное расстояние, крикнул в ответ Сергей. — Я предупреждал, а ты не стал слушать! Теперь ты сам виноват!» «Пошел, пошел отсюда!» — заорал в ответ Котя, пугая редких прохожих.
Минут пятнадцать спустя, направляясь к остановке автобуса, Чижиков понял, что если бы Сергей вовремя не сбежал, то он, Котя, вполне мог бы дать ему в морду — руки просто чесались — и мысленно себя за это пожурил, но в глубине души был доволен. Котя чувствовал, что поступил правильно. И если бы пришлось таки ударить настырного приставалу — вряд ли стал бы раскаиваться искренне. Насилия Чижиков не любил, но занятия с мастером Чэнем привили некоторый автоматизм в реакции и движениях. Кроме того, теперь Сергей не нравился Коте еще больше.
Еще бы: мало того, что этот человек был неприятен в общении — так он еще странным образом умел появляться в нужном месте, а стены и закрытые двери при этом не составляли для него препятствия. Чижиков вспомнил свою вторую встречу с Сергеем — когда он, будучи выгнан прочь, тем не менее тут же снова объявился в кухне, откуда его выкинул Дюша Громов. Каким, спрашивается, способом Сергей снова туда попал? И сейчас — как он, которого Котя два раза оставлял позади себя на лестнице, тем не менее умудрился все равно оказаться внизу первым? Как подобное вообще возможно? Котя кстати припомнил также и первую их встречу — в дверях антикварного салона Вениамина Борисовича, когда Сергей, бывший в салоне еще до Чижикова и рассматривавший там какие-то картины, отчего-то повстречался в дверях, когда Котя уходил, — причем с таким видом, будто только что пришел в салон. И когда антиквар заплатил Чижикову деньги, Чижиков видел из кафе напротив спину этого самого Сергея, заходящего в антикварный салон. В голове все это не укладывалось, оставалось лишь признать, что Сергей обладает сверхъестественными способностями… или у него есть особая вещичка, вроде дракона, и именно эта вещица дарит Сергею такие способности. Котя даже остановился: а что! Это многое объяснило бы. В том числе и назойливый интерес к китайскому сундучку, а главное — к тому, что было в нем спрятано. Все просто: Сергей знает. Не просто знает о тайниках в сундучке, но знает о конкретном драконе. И хочет им завладеть! И не он ли, кстати, навестил Котину квартиру в его отсутствие и был исцарапан боевым котом Шпунтиком? Тут Котя пожалел, что так быстро прогнал Сергея: надо было взглянуть на его руки. Впрочем, Шпунтик никак не отреагировал на Сергея, когда тот сидел в Котиной кухне — а уж кот, который как следует подрал неизвестного грабителя, вряд ли упустил бы еще одну возможность поквитаться с нахалом. И замок был тогда открыт, не взломан, а Сергею, судя по всему, замки не помеха.
Ну, если не Сергей, значит, Сергей кого-то нанял, чтобы тот залез в квартиру.
Котя встревожился. Ведь, быть может, этот мерзкий тип в черных очках прямо сейчас роется в его квартире, копается в его вещах — может, например, и приготовленные для Китая доллары найти. Вряд ли, конечно, но — а вдруг? И как назло именно сегодня Чижиков опять забыл включить сигнализацию!
Перспектива потери долларов и вообще то, что кто-то мог вломиться в его уютный дом, до того взволновала Котю, что он с трудом дождался окончания оформления паспорта Шпунтика — а это, надо сказать, заняло время, — и поспешно ринулся домой.
«Вот сопрут деньги — и что тогда? Что делать?! Билет тоже пропадет, это же конец всему!!! А я, дурак, еще Шпунтику форточку открыл — даже кота в квартире нет…»
Путь был неблизкий, по дороге Котя навоображал себе уже невесть что, и когда влетел в родной подъезд на Моховой улице, то буквально изнывал от беспокойства, и с трудом нашаривал в кармане ключ от двери: руки ощутимо дрожали.
Чижиков вприпрыжку преодолел лестничный пролет — до двери родной квартиры оставался еще один — и, ступив на площадку между первым и вторым этажами, замер.
На широком подоконнике, на фоне высокого, выходящего во двор-колодец окна, сидела и болтала ногой, обутой в несерьезную, состоящую, кажется, из одних тонких ремешков сандалию, худенькая девочка — черненькая, стриженная коротко, в простом ситцевом платьице в возмутительный красный цветочек. Она сидела, болтала ногой, а напротив нее удобно развалился кот Шпунтик с самым доброжелательным выражением на морде, какого Чижиков у него никогда не видел. Девочка и кот беседовали.
— …И ничего в этом плохого нет, правда же? Ну ты сам подумай…
Шумно ворвавшийся на площадку взмыленный Чижиков перебил их, — Шпунтик мгновенно подобрался, вскочил, но тут же расслабился: хозяин! А его собеседница перевела взгляд с кота на Котю, легко, открыто улыбнулась и сказала:
— Добрый день. Я — Ника. Девочка из будущего.
— Я пошутила, — засмеялась девочка, глядя на ошарашенного Чижикова. — Я действительно Ника, но вовсе не из будущего. Я внучка Вениамина Борисыча. Ника Бунина.
— Да? — глупо спросил Котя, не понимая пока, как себя вести. — Ну… это… хорошо.
— Наверное, хорошо, — согласилась Ника. — Хотя ведь родственников не выбирают, правда? Они такие, какие есть. Так что мой дед — Вениамин Борисыч. А не, например, Матвей Герасимович. Или Леонид Степанович.
Выдав эту глубокую мысль, девочка снова улыбнулась и спрыгнула с подоконника.
— А мы вас тут давно ждем, — сообщила она, оглядываясь на Шпунтика. — Уже скучать начали.
— Ждете? — переспросил Чижиков. — Гм… Ну ладно, почему меня ждет он, — Котя указал на Шпунтика, — я еще могу понять. Он есть любит. А я — его источник питания. А вот почему меня ждете вы…
— Говорите мне «ты», пожалуйста. Мне так проще, — попросила Ника и обезоруживающе улыбнулась. И было в ее улыбке нечто такое, что Котя даже слегка смутился.
— Гм… Ну ладно… А вот почему меня ждешь ты, этого я совершенно не понимаю, — закончил наконец Чижиков.
— Между прочим, это невежливо, — вдруг наморщила веснушчатый носик Ника. — Невежливо подвергать допросу гостя, даже не предложив ему чаю. Ваш кот, кстати, тоже проголодался. Нам неплохо было бы что-нибудь съесть.
«Ну так иди к своему дедушке и пусть он тебя накормит, а со своим котом я как-нибудь сам разберусь», — хотел было сказать Чижиков, но почему-то произнес совсем другое:
— Действительно. Что это я! Позволь предложить тебе чаю.
— Благодарю, — Ника уморительно сделала книксен и шаркнула ножкой. — Чашка чая да небольшой бутербродик с колбаской — все что нужно усталому путнику!
«Что это я делаю? — сам себе удивляясь, подумал Чижиков, достал из кармана ключи от квартиры и широким жестом пригласил Нику, даже слегка поклонился. — Кажется, все это ненормально…»
— Прошу!
Девочка Ника восприняла приглашение как должное: тряхнула челкой и вприпрыжку взбежала по ступенькам к двери квартиры номер восемь. Кот Шпунтик, задрав хвост, последовал за ней, даже не взглянув на замешкавшегося хозяина. Чижикову только и оставалось, что подняться следом и отпереть замок.
— Благодарю вас, — кивнула Ника, когда Котя распахнул перед ней дверь, вошла в прихожую и уверенно повернула на кухню. Шпунтик следовал за ней как приклеенный.
«Ладно, допустим… — решил Чижиков, входя следом, — поглядим, что будет дальше…»
А дальше было вот что.
Девочка Ника как ни в чем не бывало вошла на кухню, моментально поставила чайник на огонь, без спроса сунулась в холодильник, вытащила оттуда кусок докторской колбасы, добыла в хлебнице батон, соорудила себе бутерброд и, опустившись на стул и положив одну худую ногу на другую, принялась уплетать его с преизрядным аппетитом. При этом она опять болтала ногой и вошедшему на кухню Чижикову в глаза тут же бросилась свежая царапина на ее коленке. И он снова смутился.
— Покормите, пожалуйста, кота, — сквозь бутерброд попросила шустрая девочка. — Он голодный.
Шпунтик, который впечатления голодного до этого вовсе не производил, тут же требовательно обернулся к Коте: корми кота! Чижиков будто заколдованный накрошил в его миску рыбы пикши.
Да что же это происходит?!
— Между прочим, у вас булка несвежая, — поделилась наблюдениями Ника. — Даже почти черствая. Лучше, когда булка свежая. Вкуснее.
Тут закипел чайник.
— А где у вас заварка? — с самым невинным видом спросила девочка. — Может быть, мы заварим чаю? У вас есть такой, с бергамотом?
— Слушай…
— Здесь? — Ника уже вскочила, распахнула дверцы кухонного шкафчика, стала совать веснушчатый нос во все банки подряд. — Не то… Не то… Не то… А! Вот!
Она выхватила из глубины шкафчика жестяную банку с заваркой, открыла, понюхала.
— Но он же без бергамота… — обиженно протянула девочка и укоризненно посмотрела на застывшего посреди кухни Чижикова. — Без бергамота же! — сказала Ника смотревшему на нее во все глаза Шпунтику.
Котя внезапно почувствовал себя виноватым, что в банке оказался чай без бергамота. И следом очень удивился: почему это он должен чувствовать вину за то, что какая-то девчонка с ободранным коленом и в идиотском платьице не нашла на его кухне нужный чай? Да что вообще происходит?!
Так он и спросил. Перестал торчать столбом, решительно сел и спросил:
— Да что тут вообще происходит?
— Мы чай пьем, — захлопала глазами Ника. И Чижиков отметил, какие длинные и пушистые у нее ресницы. — А что?
— Так, — Чижиков достал сигареты, придвинул пепельницу и щелкнул зажигалкой. — Сядь, пожалуйста.
Ника, не выпуская банку из руки, послушно села напротив.
— Между прочим, курить вредно, — сообщила она, поставила банку на стол и взялась за недоеденный бутерброд. — Я вот не курю, например, — выразительно добавила она.
Чижиков с усилием подавил немедленное желание раздавить в пепельнице сигарету и назло ей как следует затянулся.
— Согласен, — кивнул он. — Курить вредно. Но я не об этом спросил.
— А о чем? — с совершенно невинным видом спросила девочка.
— Я спросил: зачем ты меня ждала?
— Когда?
— Тогда. На лестнице.
— А! Вы об этом!
Ника огляделась по сторонам, потом поманила Чижикова пальцем, нагнулась над столом — и Котя невольно придвинулся ближе.
— Меня ваш кот попросил, — шепотом сообщила вздорная девочка и громко хихикнула.
— Тьфу ты! — в сердцах воскликнул Чижиков. — Знаешь что… как тебя?..
— Ника. Девочка из будущего.
— Знаешь что, Ника, девочка из будуще… тьфу! Вот что, ты эти свои штучки брось. Немедленно. Говори толком: чего тебе от меня надо? Кто ты вообще такая?
— О, господи, — вздохнула Ника. — Я ведь говорила уже: я внучка Вениамина Борисыча. А значит, он — мой дедушка. Дед Веня. Понимаете?
— Пока да. То есть до этого места понимаю.
— Ну и вот! — торжествующе закончила девочка, запихнула в рот последний кусок булки и погладила сидевшего у ее ног Шпунтика. Кот ответил довольно громким мурлыканьем.
— Что — ну и вот? — Чижиков не знал, плакать ему или смеяться. Было в этой худышке, маленькой, большеглазой, трогательной и нелепой, нечто удивительно привлекательное и в то же время беззащитное. — Что — ну и вот-то?
— Между прочим, чая так до сих пор и нет. А есть всухомятку очень неполезно, — прищурилась Ника и икнула.
Чижиков махнул рукой, нашарил под окном один из мешков, куда временно свалил Дюшины «гостинцы», достал серебристый пакет.
— Вот тебе чай. Называется «пуэр». Китайский.
— С бергамотом? — широко раскрыла глаза Ника.
— Без бергамота, — сознался Котя. — Но тоже очень вкусный.
— Я чай без сахара пью, — предупредила девочка.
— Я тоже, — устало вздохнул Чижиков. — Сумеешь заварить?
Ника только фыркнула в ответ, вскочила — она все делала быстро, порывисто — чуть не наступила на Шпунтика, схватила заварочный чайник, сполоснула кипятком, вскрыла пакет с пуэром, понюхала, одобрительно тряхнула челкой, насыпала три ложки, залила кипятком и закрыла. Подождала немного, слила из чайника часть воды, долила доверху кипятку и только потом села на место. Чижиков поймал себя на том, что ему нравится наблюдать за Никой.
— Ощущается отсутствие женской руки, — заметила она и посмотрела на Чижикова, подперев подбородок кулачком. — И пыль, между прочим, нужно хоть иногда вытирать. И — погладьте кота.
Котя расхохотался.
— Да кто ты такая? А?
Ника в ответ только загадочно улыбнулась.
— Понял-понял. Сначала надо выпить чаю, — Чижиков положил дымящуюся сигарету в пепельницу и отправился в гостиную за красивыми чашками с блюдцами. Ему хотелось, чтобы на столе были именно красивые чашки — с синими китайскими узорами. Не те, что подарил Громов, а старые, еще дедовы. Нет женской руки, так пусть будут красивые чашки.
Вернувшись, он застал Нику, увлеченно роющуюся в мешке с «гостинцами». Когда Чижиков, звеня чашками, вступил в кухню, девочка как раз рассматривала красивую коробочку с ярким рисунком.
— Что это? — с детской непосредственностью спросила она Чижикова. — Плейер, да? Да? Да?
Котя поставил чашки на стол, взял у нее коробочку, посмотрел.
— Да, — подтвердил он. — Очень похоже. А ты знаешь, что…
— Знаю, — виновато кивнула Ника. — Брать чужие вещи без спроса нехорошо. Мне дедушка говорил. Но я же так — просто посмотреть, а потом положу на место. А?
И она так посмотрела на Чижикова, что тот кивнул: просто посмотреть. Понятно. Шагнул к чайнику, поднял крышечку: вроде, все в порядке. По крайней мере, от того чая, который заваривал в его присутствии Громов, вроде, ничем не отличается.
— Я вашу сигарету выбросила, — доложила его спине Ника. — Она очень воняла.
Котя разлил темную, почти черную жидкость по чашкам.
— Землей пахнет, — сказала Ника. — Хорошо пахнет. Вкусно. Между прочим, я чай с вареньем пью. У вас есть клубничное?
— Нет, ты меня до ручки доведешь… — пробормотал Котя и достал из холодильника банку. — На. Не клубничное, правда. Смородина. Черная.
— Сойдет, — махнула рукой девочка и сунулась в шкафчик. Добыла из него пару розеток и в момент набросала в них варенья.
Наконец, они чинно сели друг напротив друга и стали пить чай.
Наступила тишина. Но не надолго.
— Чашки красивые, — нарушила молчание Ника, хитро посмотрев на Котю. — А как ваша фамилия?
— Чижиков, — признался тот. — А ты будто не знаешь.
— А его как зовут? — не обращая внимания на последнюю реплику Коти, снова спросила Ника, указав на кота. Чижиков уже начал привыкать к ее манере со всей непосредственностью не отвечать на некоторые вопросы.
— Шпунтик. Его зовут Шпунтик. А тебя зовут Ника. И ты не девочка из будущего, а совсем даже внучка Вениамина Борисыча Бунина, антиквара.
— Точно! — заулыбалась девочка и запустила ложечку в варенье. — А вы почему не едите?
— Не люблю сладкое.
— А я люблю! — Ника отхлебнула чая. — Правда, вкусный. А между прочим…
— Стоп-стоп, — перебил Чижиков. — Давай по порядку.
— Давайте, — с готовностью согласилась Ника и во все глаза уставилась на Чижикова.
— Так что, ты говорила, тебе от меня надо?
— А я говорила? — удивилась Ника. — Я не говорила. Вот про то, что курить вредно, я говорила, а про то, что мне что-то надо, не говорила…
— Ника, — Чижиков посмотрел девочке в глаза. — Перестань морочить мне голову. Тебе лет тринадцать, а может, и четырнадцать, но ты, я вижу, уже в совершенстве научилась компостировать мозги окружающим. Так вот, немедленно прекрати это и отвечай на вопросы…
И тут взвыл Шпунтик.
Чижиков уже слышал такой вой неоднократно: когда кот ни с того ни с сего вдруг яростно принимался биться с пустотой. Котя, вздрогнув, развернулся — и увидел: из кухонного угла на него надвигался прозрачный, еле видимый человеческий силуэт, странно похожий на те мимолетные видения — фантомные лица, которые Чижиков краем глаза ловил в собственных окнах. Котя остолбенел, ушедшее было беспокойство и предчувствие беды вновь охватили его. А Шпунтик, яростно шипя, отважно бросился на призрака — стал драть ноги когтями. Прозрачный запнулся, беззвучно заплясал, уворачиваясь от когтей, но от Шпунтика было не так просто отделаться.
— Ух ты! — воскликнула рядом Ника. — Они уже здесь!
Чижиков вздрогнул, возвращаясь к действительности, с трудом оторвался от фантастического зрелища схватки кота с призраком и перевел взгляд на девочку. Она тоже следила за сражением — с откровенной тревогой. Потом сунула руку в кармашек платья.
— Между прочим, — заявила Ника, посмотрев на Чижикова, — являться в гости без спроса некрасиво. Правда же?
И вытащила из кармашка небольшую темно-красную пирамидку. Поставила ее на стол и щелкнула по вершине пальцем. Прозрачный силуэт тут же как ветром сдуло — он мгновенно пропал где-то в стене, а обескураженный внезапным исчезновением противника Шпунтик не сумел изменить направления прыжка и со всей дури врезался в стойку раковины.
— Бедный котик! — Ника бросилась к взъерошенному коту. — Сильно ударился? Где болит? — присела она рядом.
— И… И что это было? — подал голос Чижиков. Он не успел даже со стула встать, как все уже кончилось. — Что это было, я тебя спрашиваю? Ника! Ника же!
— Это? Ах, это! Это гость из прошлого, — буднично объяснила Ника, почесывая за ухом ударившегося Шпунтика. — Вы не обращайте внимания, теперь это совсем-совсем неважно. Лучше погладьте кота! Ну погладьте!
Она с видимым усилием подняла Шпунтика на руки и поднесла к Чижикову. Кот, что интересно, совершенно не возражал против такого обращения, а оказавшись рядом с хозяином, посмотрел на него вопросительно: почему до сих пор не гладишь? Тебе же сказали: погладь кота!
Чижиков взял Шпунтика у Ники — при этом кот недовольно мяукнул, — посадил себе на колени и послушно принялся чесать за ухом, а девочке сказал повелительно:
— Ну-ка сядь!
Ника заняла свое место. Пирамидка стояла как раз посреди стола.
— Что это такое? — кивнул Котя на пирамидку.
— Это? Ах, это… — Ника хитро прищурилась на Чижикова. — Это такая особенная вещь, которая прогоняет гостей из прошлого. Между прочим, волшебная. Очень сильное колдунство.
— Слушай… — Чижиков в который раз тяжело вздохнул. — Ты, вроде, достаточно взрослая и сообразительная…
— Спасибо.
— Не перебивай! Так вот… Поправь меня, если я где-то ошибаюсь. Итак. Ты ждала меня на лестнице. Ты решила попить у меня чая. Ты съела мой батон и мою колбасу. Ты пьешь мой чай. Ты ешь мое варенье. Ты подружилась с моим котом. Ты поставила вот это на мой стол. Пока все правильно?
— Все, — кивнула девочка. И тут же спросила. — А что, вам жалко чая и колбасы?
— Не в этом дело, — Чижиков спустил кота на пол и закурил.
— А в чем?
— А в том, что я тебя в первый раз вижу. До сегодняшнего дня я и не подозревал, что у Вениамина Борисыча есть внучка, но это и не важно. А важно то, что ты пришла под дверь моей квартиры, теперь сидишь в моей кухне, а только что сюда приперся какой-то прозрачный тип…
— Гость из прошлого, — уточнила Ника.
— Да, допустим, гость из прошлого. И этот самый гость явно хотел присоединиться к нашей кампании. Быть может, попить с нами чая или съесть немного варенья. Я допускаю, что он, возможно, даже хотел погладить моего кота. Но ты каким-то образом, с помощью вот этого…
— Волшебной пирамидки, — уточнила Ника, внимательно глядя на Чижикова.
— Не перебивай… Да, с помощью волшебной, если хочешь, пирамидки…
— Я не хочу, это она хочет, — показала на пирамидку Ника.
— …Да, пирамидки этого прозрачного типа прогнала прочь, — наконец закончил Чижиков. — Все правильно?
— Все.
— Отлично! — воодушевился Котя и стряхнул пепел. — Вот и скажи мне теперь: зачем ты меня ждала, кто это был и что тебе вообще от меня надо?
Теперь вздохнула Ника.
— А можно мне еще чая? — спросила она.
Терпеливый Чижиков молча встал, налил в ее чашку чая и сел обратно. И уставился на девочку выжидательно.
— А сколько комнат у вас в квартире?
— Ника!
— Между прочим, это некрасиво: вот так приставать и настаивать.
— Ника!! — Чижиков повысил голос. — Или ты отвечаешь на мои вопросы, или до свиданья. Я даже провожу тебя до двери.
— Не надо до двери, — попросила девочка. — У вас чай вкусный и кот хороший.
— Тогда отвечай.
— И-э-э-х… — Ника снова подперла подбородок кулачком. — По порядку отвечать?
— По порядку.
— Я вас ждала потому, что так проще всего с вами встретиться. Приходил сюда гость из прошлого. Это такие люди, которые жили на Земле много-много лет назад и теперь настолько истончились, что стали прозрачными. Я его прогнала. И мне ничего от вас не надо. Просто я должна быть рядом, — выпалила она и посмотрела на Чижикова честными голубыми глазами. — Вот.
— Очень трогательно, — усмехнулся Котя. — И почему же, интересно, ты должна быть со мной рядом?
— Я должна! — воскликнула Ника так, будто это все объясняло.
— А если я против? Не захочу, то есть? У меня уже есть кот.
— Между прочим, так говорить невежливо. Я — лучше кота! — нахмурилась девочка.
— Предположим, — кивнул Чижиков. — Ты, например, полезнее. Чай умеешь заваривать, пыль, небось, хорошо вытираешь, правда, не мурлыкаешь… Но это вовсе не объясняет, почему это ты должна быть рядом.
— Потому что я — ваша спутница, — сообщила девочка.
День смотрителя Лю закончился поздно — как обычно. Одолевали дела, умножившиеся с объединением Поднебесной под рукою Цинь и особенно после того, как великий владыка один за одним издал указы о строительстве дорог, возведении великой стены и создании невиданной доселе личной усыпальницы, где, не покладая рук, трудились тысячи и тысячи простых людей и искусных мастеров. Око государево надзирало за выполнением указов неустанно, доверенные люди мчались во все концы громадной страны, в столицу по всем путям двигались караваны и рабочие, и смотрителям почтовых станций приходилось изо дня в день обеспечивать бесперебойную работу этого грандиозного механизма. Принимать одних, отправлять других, готовить сменных лошадей для курьеров, а уж о том, что помимо прочего вменялось им беспокоиться о безопасности окрестных земель и подвергнуть должному укрощению лихих людей, кои не перевелись пока в империи, — и говорить нечего. Прямой долг любого смотрителя — совладать с разбойниками, схватить их и, согласно государеву закону, отправить под стражей на строительство стены или дороги. Да еще в последнее время сильно увеличилось число беглых с таких строек, и это тоже была ответственность смотрителя.
Дойдя до ворот своего дома, Лю Бан жестом отпустил сопровождающих и устало прошествовал в главный зал. Опустился на циновку около жаровни и тут только поднял глаза на Суня Девятого, мальчика-слугу, с недавних пор взятого в их дом. Сунь назвался сиротой, не помнящим родителей, но опытный смотритель понимал, что мальчик не говорит ему всей правды, и родные его наверняка отправились к Желтому источнику не по собственной воле — однако же не стал допытываться. Лю Бану мальчик приглянулся — смышленый и живой, он напомнил смотрителю самого себя в далеком детстве, а чужие тайны по нынешним временам были слишком опасны и накладны, чтобы их знать и хранить. И смотритель оставил тайны Суня Девятого на его совести, взяв мальчика в услужение, но предупредив, что ежели обстоятельства повернутся против, то он, Лю Бан, поступит по закону, нисколько не раздумывая. Девятый принял это решение со слезами на глазах и с тех пор не дал хозяину ни малейшего повода в себе усомниться.
— Подогрей-ка мне вина… — велел смотритель мальчишке, протягивая руки к огню: холодало. — И пусть передадут госпоже, что я дома и навещу ее позднее.
Сунь проворно исчез во дворе — звякнула посуда, хлопнула дверь амбара, скрипнули доски настила в галерее, раздались приглушенные голоса… Распоряжения хозяина дома выполнялись в точности.
Смотритель достал из-за пазухи несколько табличек с указами, которые привез сегодня столичный курьер и, повернув к свету, еще раз оглядел. Толку от этого было мало: Лю Бан не слишком хорошо знал грамоту, но зато хорошо помнил, как курьер оглашал текст, особенно там, где речь шла о беглых солдатах и о строжайшей необходимости их скорейшей поимки. Лю Бан сокрушенно вздохнул. Было в творящихся в Поднебесной делах что-то неправильное, нечто такое, чего сердце простого деревенского смотрителя не желало принять до конца, хотя разум диктовал повиноваться. Но… В былые времена настигали народ и неурожайные лихолетья, и природное нестроение — засухи и ураганы, и военные столкновения были не пустым звуком, а самой печальной обыденностью, к которой все привыкли. А теперь? Положен конец междоусобицам, Поднебесная стала наконец едина, а на трон воссел божественный владыка, единолично вершащий ее судьбы, — и отчего же так много людей в бегах, почему чуть ли не ежедневно в столицу тянутся колонны преступников, как получилось, что народу стало жить не лучше, а хуже?..
Скрипнули ступени у входа, и Лю Бан поспешно отогнал крамольные мысли: на коленях к нему почтительно подполз Сунь Девятый, обеими руками держа чашу с вином.
— Поставь… — бросил смотритель. — И иди.
Вино оказалось в самый раз — и не горячее, и не холодное. Мальчишка схватывал все буквально на лету. Смышленый. Интересно, что будет с ним после?..
Послышавшийся откуда-то из-за спины, из темноты задней комнаты шорох заставил смотрителя поставить чашу на место и резко оглянуться.
— Кто здесь?
Не очень уместный, скорее, инстинктивный вопрос: кто может без спросу оказаться в доме смотрителя, человека, во власти которого все окрестные земли? Кто осмелится тревожить его покой?
Тишина.
Наверное, показалось.
Смотритель снова взялся за чашу, отхлебнул, уставился на огонь в жаровне. Завтра по утру предстояло снарядить отряд из пойманных беглых и под надзором солдат отправить его в столицу, потом…
Очередной шорох заставил Лю Бана расплескать вино и вскочить на ноги. Тут уж ошибки быть не могло: смотритель слышал отчетливо. В задней комнате кто-то был.
Запалив факел от огня жаровни, Лю Бан приготовил нож и крадучись двинулся к дверному проему. Кликнуть стражу никогда не поздно — хотя это казалось самым разумным. Уж чем-чем, а смекалкой смотритель отличался с юных лет — природный пытливый и хитрый ум сделал его самым удачливым из братьев Лю, хотя и был Лю Бан в семье по счету третьим. Но что-то удерживало смотрителя от того, чтобы благоразумно позвать на помощь. Быть может, мысль о великих героях, бесстрашно встречавших опасность грудью, но всего вероятнее — неясное предчувствие, которому смотритель верил, ибо до сего дня подобные предчувствия его не подводили.
Подкравшись к двери, Лю Бан выждал мгновение, а затем выставил вперед факел и прыгнул в комнату.
Там, позади лежанки, у короба с носильными вещами, согнулся в три погибели человек, стараясь укрыться от света — лица видно не было, лишь широкая спина в грязном, покрытом пятнами халате предстала взору смотрителя.
— Кто ты? — негромко спросил Лю Бан, изо всех сил сжимая обмотанную веревкой рукоять широкого ножа. — Зачем притаился в моем доме? Встань, покажись.
Прятавшийся разогнулся — и смотритель, подняв факел повыше, с удивлением узнал в нем своего старшего брата Лю Кана, служившего десятником в государевом столичном войске. Лицо брата было таким же грязным, как и его халат, а взгляд — испуганным и затравленным. И это удивило Лю Бана еще больше, ибо он всегда почитал старшего брата за образец силы и уверенности в себе, один только вид его обычно успокаивал самых жарких спорщиков.
— Братец… — прошептал Лю Кан почти жалобно. — Только тише, тише!
— Что случилось? — смотритель оглянулся и присел на край лежанки. — Как ты здесь очутился, почему? Что с твоей одеждой?!
— Тише! — прошипел старший брат, вынырнув из-за короба и присев на пол у ног Лю Бана. Десятник старался быть как можно меньше и незаметнее. — Никому не говори, что я здесь. Молю тебя, братец!
— Да, но… — начал было смотритель, но под умоляющим взглядом брата осекся. — Ты посиди тут немного, а я пойду замкну двери и проверю, нет ли кого. Потом вернусь и мы поговорим. Хорошо?
— Хорошо.
Лю Бан пересек зал и выглянул во двор: стражники коротали время у костра, на ступенях сидел Сунь Девятый и с любопытством смотрел на звезды. При виде хозяина мальчик вскочил, взглянул вопросительно. Смотритель поманил его.
— Могу ли я доверять тебе?
— О, хозяин Лю! Всецело, всецело! — мелко закланялся слуга.
Лю Бан испытующе посмотрел юному Суню в глаза. И не нашел в них ничего, кроме преданности. Но сколько было примеров простого и безыскусного предательства с преданностью во взоре! Смотритель вздохнул. Выбирать было не из чего.
— Хорошо же, — сказал он. — Выкажи свою преданность этим вечером.
— Что мне сделать, хозяин?
— Ты сядешь тут, — Лю Бан указал на самую верхнюю ступеньку. — Ты сядешь, а я закрою двери изнутри. У меня наиважнейшее дело. Наиважнейшее. Мне нельзя сейчас мешать. Поэтому ты будешь сторожить, и если кто-то попытается войти, ты предупредишь меня… э-э-э… — смотритель искательно щелкнул пальцами.
— Я закричу? — предположил слуга.
— Ты закричишь, — согласился смотритель. — Понятно ли тебе?
— Понятно, хозяин, — закивал мальчик. — Очень хорошо понятно. Очень крепко.
— Ну ладно.
Затворяя двери, Лю Бан увидел, как Сунь Девятый сел на указанное ему место, спиной к двери, лицом ко двору, и напряженно выпрямил спину, оглядывая двор.
— Ну что же… Никого нет, старший брат, — вернувшись к десятнику, сказал Лю Бан. — Возьми. Ты, наверное, голоден, — протянул он брату недопитую чашу с остывшим уже вином и несколько рисовых колобков.
Лю Кан отложил пику, с благодарностью принял еду и тут же торопливо набил рот рисом. Вид у него был отчаянный.
Смотритель глядел на жующего брата в задумчивости. Он не мог решить, хочет ли знать, что произошло с Лю Каном, служившим на хорошей должности, которой завидовали и о которой мечтали многие, а теперь отчего-то прячущимся в задней комнате их родового дома, куда брат пробрался подобно вору, тайно и незаметно. Смотритель не был уверен, что ему действительно нужно знать, отчего десятник императорской гвардии вдруг обратился в грязного беглеца в порванном халате. Но ведь это был его старший брат…
Видимо, Лю Кан почувствовал всю тяжесть охвативших младшего брата раздумий, потому что перестал есть и настороженно посмотрел на него — снизу вверх.
И этот взгляд — такой с детства знакомый, но сейчас наполненный откровенным страхом, неуверенностью и надеждой — решил последние сомнения смотрителя.
— Ну вот что, старший брат, — улыбнулся Лю Бан. — Допивай-ка вино и рассказывай, что с тобой произошло.
Казалось, Лю Кан только и ждал этого. Речь его, торопливая и сбивчивая сначала, в конце приобрела обычную размеренность: обретя слушателя в лице младшего брата, десятник на глазах возвращал себе былую уверенность. Теперь он был не один.
Лю Бан же, напротив, погружался во все большую задумчивость по мере того, как старший брат двигался к концу своего рассказа. Уверенность в том, что, выслушав брата, он поступит правильно, не исчезла, нет, но подверглась серьезному испытанию.
Потому что Лю Бан узнал, что на императорских гвардейцев, согласно высочайшему указу обследовавших одно из удаленных от столицы поместий в поисках запрещенных книг, внезапно и дерзко напали. И всех перебили. А было тех гвардейцев два полных десятка, во главе с сотником Ма, воином бывалым и прославленным, который сопровождал в поместье не кого-нибудь, а императорского советника, человека поистине всемогущего. И вот все эти воины пали — пали от руки неизвестного врага, которого никто и разглядеть толком не успел. Лю Кан твердил лишь, что враг появился из темноты, был черен как ночь и возникал из ниоткуда — со всех сторон, разя стремительно и беспощадно. И если бы не случайно поднявший тревогу воин, лежать бы и Лю Кану там же, порубленному стремительными мечами нападающих, а то и, как свояк Ван, валяться с тяжелым ножом между лопаток. Если бы не связанный книжник Фэй Лун, в последний момент указавший обезумевшему от страха десятнику, где найти тайный ход, ведущий за пределы поместья. На узких, кишевших старыми корнями стенах этого хода, больше напоминающего барсучью нору, и оставил Лю Кан лоскуты своей одежды. Напрягая последние силы, десятник свернул за очередной, бесчисленный, поворот, выбрался на свежий воздух, но потом опомнился, сунулся назад и стал дергать за все толстые корни подряд — ведь Фэй Лун сказал, что один из корней обрушит тесные своды, засыплет проход и отрежет его от преследователей… Судя по всему, так и вышло: Лю Кан, оказавшись посреди дикой степи без малейших признаков жилья, отбежал от выхода их норы на приличное расстояние, схоронился за холмиком и, до судорог в пальцах сжимая копьецо, с которым так и не расстался, всматривался в ночь до самого рассвета — но никто за ним так и не пришел. Тогда Лю Кан, сориентировавшись по сторонам света, стал пробираться в родные места. Он не знал, куда еще податься — Лю Кан не мог представить, какое наказание ждет его, если он вернется в столицу, десятник думать не хотел, как советник Гао отреагирует на то, что он не погиб…
— Он как птица взлетел на тропила, брат, — отхлебнув вина, продолжал Лю Кан. — Он пробил черепицу и… я не видел, что было дальше, но веришь ли, я просто уверен, что советник Гао жив! И я… я не знаю, что теперь будет… Ты прости меня, — коротко взглянул он на Лю Бана. — Я дурно поступил, что пришел сюда. Ведь теперь я получаюсь беглый, а ты — ты ведь смотритель, ты должен выдать меня властям… Ну что же! — горько мотнул Лю Кан головой. — Пусть так и будет. Я не хочу, чтобы наша семья отвечала за меня.
— Что ты говоришь, брат!..
— Да! Если ты не выдашь меня, кто-нибудь другой увидит и выдаст, а тогда уже пострадают все. Лучше тебе прямо сейчас связать меня, а утром отправить со стражей в столицу. Нет другого выхода… Ну же! Вяжи меня!
— Старший брат, — Лю Бан горько посмотрел на десятника. — Быть может, времена настали трудные, но я ничуть не изменился, и мы с тобой по-прежнему братья. Я никому тебя не выдам. И никто тебя не увидит. Ты будешь жить здесь, в этой комнате, я буду тебя кормить, а дальше… А потом посмотрим. Если в той усадьбе убили всех, то и тебя искать не будут. Я постараюсь тайно разузнать, как и что. Пройдет какое-то время и ты сможешь выйти.
— Ты не понимаешь… — Лю Кан поднялся с пола, присел рядом с братом на лежанку и зашептал: — Ведь там, в усадьбе, я видел нечто такое…
— Что? — тоже шепотом спросил Лю Бан.
— Это… Лучше я не буду говорить, — покачал головой десятник. — Мало того, что я беглый, а тут, я чую, кроется ужасная тайна… Не было бы еще хуже.
— Да уж куда хуже… — пробормотал занятый невеселыми мыслями Лю Бан.
— Нет-нет, брат, это правда… хуже, — горячо зашептал десятник. — Если откроется, что я не погиб, станет ясно: я знаю нечто такое… о чем мне знать никак не положено… Например, что советник Гао на самом деле совсем не такой, как обычно… ну да ты его не видел… И еще…
— Знаешь, брат, — решительно сказал Лю Бан. — Все равно получается, что я тебя укрываю, так что не мнись, а говори толком: какие-такие ужасные тайны ты узнал?
— Я видел… — старший брат выпучил глаза, — я держал в руках удивительную вещь. Она такая… как ртуть, но твердая, она щиплется, она сверкает — святые-бессмертные изготовили ее в своем чертоге, не иначе! Это был отрез ткани, но ткани поразительной, не из мира людей! И в нее была завернута книга…
— Какая книга?
— Про то мне неведомо, брат… Это ты грамоту знаешь, а я… — Лю Кан махнул рукой. — Книга… Тоже, верно, волшебная, про тайные знания святых-бессмертных, про секреты их. И ее взял советник Гао, вот что!
— Да-а-а… — протянул пораженный смотритель. — Это… плохо, это очень плохо. Тут недолго и головы лишиться.
— Так я тебе и говорю!..
— …А потому повторю тебе еще раз: ты будешь сидеть тут, в этой комнате, тихо как мышь. Столько, сколько потребуется. А я при удобном случае скажу, что ты пропал в военном походе, не вернулся. Никто тебя искать не будет. Так мы сами спасемся и семью убережем.
Лю Кан горестно вздохнул, закивал.
— Спасибо, брат, спасибо… Но это еще не все.
— О чем ты?
— Да вот… — Лю Кан бережно достал из-за пазухи тряпицу, развернул. — Сам не знаю, братец, как это получилось… Я когда ту книгу держал в руках, из нее вещица одна выскользнула и прямо мне в пальцы… И я ее советнику Гао не отдал сразу, испугался очень, а потом уж поздно было, на нас черные напали, я и думать про нее забыл… Так что я прихватил вещицу с собой. Смотри…
На ладони Лю Кана лежал небольшой мешочек из плотного узорчатого шелка с туго затянутой шнурком горловиной.
— И что там? — спросил смотритель.
— Я не знаю… — прошептал Лю Кан. — Я не посмел открыть…
— И правильно! — раздался вдруг чей-то тихий голос, совсем рядом.
— Кто тут?! — шепотом вскричал Лю Бан, вскочив на ноги и выставив перед собой нож. — Кто посмел тайно проникнуть в дом смотрителя?!
Из темного угла на свет шагнул человек — худощавый, с лицом бледным, словно вырезанным из молочного нефрита. Глаза его ярко сверкали — будто ясные жемчужины — в неверном свете факела.
— Книжник Фэй… — потрясенно проговорил Лю Кан. — Но как?..
— Я не враг вам, успокойтесь — улыбнулся Фэй Лун, делая в сторону братьев еще один маленький шаг и выставляя перед собой пустые ладони.
— Кто он? — не отводя настороженного взора от пришельца, спросил смотритель брата.
— Тот книжник, у которого мы нашли библиотеку… — ответил Лю Кан, вытаращенными от изумления глазами разглядывая спокойно стоявшего Фэй Луна. — Он мне и подсказал, как из поместья бежать да за какой корень дернуть… Но только… Он был связан и совершенно беспомощен… Его должны были тоже убить. Да он, верно, дух умершего, злобный призрак, пришедший взять мою ничтожную жизнь за то, что я бросил его и стал причиной его гибели! Сжалься, сжалься, душа умершего! — Лю Кан упал на колени, стал бить в сторону Фэй Луна земные поклоны. — Братец, что же ты? Моли духа о прощении!
— Тише, тише! — приложил тонкий палец к губам книжник. — Вы ведь не хотите, чтобы нас кто-то услышал?
Лю Бан хлопнул брата по плечу, по-прежнему сжимая в другой руке нож, направленный прямо в грудь Фэй Луну.
— Дух он или не дух, а говорит верно…
— Давайте сядем и спокойно все обсудим, — видя, что Лю Кан перестал кланяться, предложил книжник. — Заверяю вас обоих, что я вовсе не дух, а живой человек из плоти и крови. И я не имею никаких злых намерений в отношении вас. Ни в отношении тебя, Лю Кан. Ни в отношении тебя, Лю Бан.
— Хорошо же, — Лю Бан опустил нож. — Тогда скажи, как ты проник в дом и почему тебя не увидел мой слуга, которому настрого велел я сторожить вход и подать мне знак в случае опасности?
— Мне ведомы многие тайные искусства, о которых простые люди и знать не знают, — ответил Фэй Лун, садясь на пятки напротив братьев. — Это пока вне вашего разумения. Достаточно будет сказать, что сторож твой, Лю Бан, спит сладким сном на ступенях лестницы. Но ты не вини его. Это я заставил его спать.
— Так… — Лю Бан судорожно соображал, как теперь быть. — И зачем ты явился сюда?
— Я тайный страж амулетов Желтого императора, — коротко поклонился братьям Фэй Лун, словно представляясь. — И это само по себе — громадная тайна, которую я ныне по своим причинам доверяю вам. Мы людям неведомы, но живем среди вас незримо уже много-много лет.
— Так ты все же бессмертный? Я же говорил! — толкнул Лю Кан смотрителя локтем в бок.
— Нет, я не бессмертный, — улыбнулся Фэй Лун. — Просто мы, стражи амулетов, передаем свой долг служения друг другу из поколения в поколение, от отца сыну. От самого Желтого императора и до наших дней. Большего я сейчас не могу вам открыть.
— Но… Почему же ты спас моего неразумного брата? Ему неведомы никакие тайны, он простой человек…
— Потому что таково было веление судьбы, — снова улыбнулся книжник. — Великое Небо ясно указало мне, что путь одного из амулетов Желтого императора ведет в твои руки, Лю Бан. А препятствовать велениям Неба неуместно. — Книжник перевел взгляд на Лю Кана. — Прости меня, десятник, но то, что лежит у тебя на ладони, предназначено судьбой отнюдь не тебе, но твоему младшему брату. Этот амулет нельзя отнять, им нельзя завладеть силой, его можно или обрести случайно, или получить в дар. Поэтому я очень надеюсь, Лю Бан, что твой старший брат отдаст тебе вещь, назначенную тебе самим Небом.
— Конечно-конечно! — Лю Кан тут же сунул мешочек смотрителю, будто от ядовитой змеи избавился. — Возьми скорее, братец.
— Ладно, — смотритель сжал мешочек в кулаке. — Но скажи мне… Фэй Лун, кто были те, что убили всех людей моего брата и сотника Ма и его людей тоже?
— Это были слуги Чи-ю, давнего врага Желтого императора. Давным-давно Желтый император поверг его, но слуги остались. О большем не спрашивай.
— Ладно, — снова произнес смотритель, оценивающе глядя на книжника. — А как тебе удалось избежать смерти — это ты можешь нам открыть?
— Слуги Чи-ю не могут причинить мне вред, — отвечал Фэй Лун с усмешкой. — Моя жизнь не подвластна их силам.
— Отчего же ты, такой всемогущий, позволил схватить себя и связать? — спросил Лю Кан. — Отчего не бежал, используя ведомое тебе тайное искусство?
— А как бы тогда ты передал брату то, что должен был? — улыбнулся Лю Кану книжник. — Вы бы просто сожгли книги.
Братья переглянулись. Во взоре Лю Кана явно читалось: ну вот, братец, я свое дело сделал, хотя и не знал о том, а уж теперь ты… Изрядная доля облегчения была в его взгляде.
Установилась тишина, нарушаемая лишь тихим треском факела.
— Что теперь? — спросил Лю Бан после долгого раздумья. — К чему все это? И это? — указал он на шелковый мешочек.
— К тому, о Лю Бан, что суждены тебе великие дела. И тот, кто, ослепленный самомнением, осмелился взять себе титул «хуан», чего не было со времен Желтого императора, недолго теперь будет терзать Поднебесную. И поможет тебе в этом древний амулет. Взгляни на него! — велел книжник. — Достань, возьми в руку, ощути мощь истинного владыки.
Лю Бан послушно распустил тесьму мешочка, вытряхнул на ладонь сверкающую фигурку дракона — и сильно, всем телом вздрогнул. Смотритель хотел было отбросить фигурку прочь, но Фэй Лун не позволил: насильно сжал его ладонь и держал так некоторое время, а потом отпустил — и, повернув Лю Бана лицом к свету, заглянул в глаза.
— Свершилось… — тихо прошептал книжник, не отводя взгляда от лица смотрителя. Лю Кан взирал на происходящее в изумлении, забыв закрыть рот.
«Все-все… Хватит, достаточно», — так думал Чижиков, уединившись в ванной и отвернув кран на полную мощность. Холодная вода хлестала в раковину, брызги летели во все стороны, в том числе и на самого Котю, но он не обращал на это ровно никакого внимания. Наоборот, холодные капли действовали отрезвляюще. Чижиков сложил ладони ковшиком, подставил под струю и с удовольствием плеснул воду в лицо. Еще и еще раз.
Ух.
Как жаль, что поздней весной, а уж тем паче летом, вода в питерских трубах не остается такой же студеной, как зимой! Но и такой воды Чижикову оказалось довольно, чтобы хоть как-то привести себя в порядок и начать собираться с мыслями.
Он ушел из кухни сразу же после того, как девочка Ника сообщила ему, что она — его спутница. Вот посидел с полминуты после этого потрясающего заявления, а на языке вертелось ехидное: «Видимо, теперь я должен на тебе жениться?», — но Чижиков удержался, помолчал, поразглядывал Нику, потом пирамидку, медленно встал, ушел в ванную, заперся изнутри и отвернул кран. Воду включил Котя практически машинально: он видел, как в кино про разведчиков так делали, когда не хотели, чтобы их кто-то подслушал. Но кто мог подслушать его, когда в ванной он был один и вслух говорить не собирался? Об этом Чижиков не думал.
Он думал о том, что вот это все — невесть откуда нагрянувшая нахальная, но странным образом к себе располагающая девица, вдруг выскочивший из воздуха прозрачный человек, красная пирамидка, необъяснимо куда-то этого человека выкинувшая — все это как-то уже слишком. Слишком странно, слишком необычно. Всего этого было — слишком.
Теперь Котя глядел на предстоящую поездку в Китай почти с облегчением: в родном городе вокруг него происходили такие события, которые с некоторых пор стали Чижикова не просто настораживать, а откровенно пугать. Причем боязнь эта — не за себя любимого, а за случайно попавшего к нему дракона. Опасение, что у него дракона хотят отнять, отобрать, выманить. Заставить расстаться с удивительным предметом. Такая перспектива Чижикова не устраивала.
Сидя в ванной, слушая воду и облизывая мокрые губы, Котя понял, что должен предотвратить возможные покушения на дракона. Быть может, девочка Ника, как и Сергей, хочет завладеть им? Кто она вообще такая? Внучка антиквара Бунина? Возможно: Котя не столь хорошо был знаком с антикваром. А если нет?..
Да ну! Она еще маленькая.
— Она еще маленькая… — задумчиво пробормотал Чижиков.
Нет-нет, все. Хватит. Достаточно.
Нужно что-то делать.
Например, избавиться от назойливой девочки, нахально объявившей себя его спутницей. Да что это, черт возьми, вообще значит: спутница? Она что, теперь постоянно следом будет таскаться? Сидеть в моей кухне, есть из моей тарелки, спать на моем диване и смотреть мой телевизор?!
Вот уж вряд ли.
Просто попросить ее выйти вон? Взять за шиворот или даже за ухо и выставить на лестницу? Так ведь может начать орать как резаная и что подумают соседи и вообще люди? Девчонка же. Чижиков повышенной деликатностью не отличался, но и грубым тоже не был. Нет, надо как-то иначе. Надо ее выманить, а потом потерять где-нибудь в городе. И не открывать дверь, если вернется. Не будет же эта Ника дежурить под дверью и ночью? Ночью дети обычно спят. По крайней мере, если у нее есть дедушка, он ведь должен присматривать за внучкой и интересоваться, где она шляется. Или родители. Словом, обычно дети спят дома. А завтра мы со Шпунтиком уже улетим в Пекин.
Приняв такое решение, Чижиков почувствовал себя увереннее. Он подхватил с крючка полотенце, вытер лицо, взял щетку для волос, глянул в зеркало… и застыл с поднятой рукой.
Правый глаз у него был голубого цвета, а левый — зеленого. Такого спокойного, но вполне насыщенного, очевидного цвета.
Котя раскрыл рот, а потом закрыл. Протер зеркало полотенцем. Ничего не изменилось: один глаз голубой, другой зеленый. Зажмурился и как следует протер глаз. Открыл: все по-прежнему. Правый — голубой. Левый — зеленый. При этом никаких проблем со зрением Чижиков не обнаружил. Что за?..
— Спокойно! — негромко сказал себе Котя. — Спокойно.
Интересно, и давно это уже? И что теперь делать?
Стоп: ведь дед Вилен написал в дневнике, что и у него один глаз стал зеленый. После того, как дед… прикоснулся к дракону. И между прочим, Громов тоже упоминал о своем китайском партнере… как его… Гу… Гу Пинь, что ли?.. говорил, что глаза у него разноцветные.
Чижиков опустился на край ванной.
Что же это получается? А вот что: тот, у кого этот дракон, тот, кто подержал его в руках и познакомился с его свойствами, расплачивается за это тем, что один глаз становится зеленым, а другой — голубым. И еще это значит, что таких драконов существует несколько, потому что он, Чижиков, здесь, в Петербурге, и дракон вот, у него в руке, а Гу Пинь — он в Пекине. Понятно, откуда у Гу Пиня такая удачливость в делах, о которой рассказывал счастливый Дюша: Гу Пинь просто «пробивает» конкурентов, партнеров и вообще любого, кого необходимо «пробить», и таким образом получает информацию, в том числе конфиденциальную, и этой информацией правильно и вовремя пользуется. И делает бизнес. Все просто. Котя даже вспотел от перспектив, которые открывало обладание драконом.
А еще, раз драконов несколько, выходит, что о них знает больше чем один человек. И интерес Сергея в свете этого приобретает иной, зловещий смысл, а те неоднократные попытки, которые Сергей предпринимал давеча на лестнице, пытаясь заглянуть в глаза Чижикову, теперь становились понятны: изменение цвета глаз лучше слов скажет понимающему человеку о том, знает ли Чижиков, что еще хранилось в китайском сундучке — раз глаза разноцветные, значит, знает. Еще как знает: трогал, взаимодействовал, пользовался. То-то Сергей ярился и ругался. Ясно ведь, что Котя вряд ли по доброй воле захочет расстаться с такой замечательной вещью. И если до того шансы у Сергея были, то разноцветные глаза ясно дали понять: шансов уже нет.
Просто прекрасно.
Пойдем дальше. Только наивный человек может полагать, будто о фигурках знают исключительно Сергей, Чижиков и, допустим, еще несколько человек. Феномены, обладающие такими поразительными свойствами, никак не могут долго оставаться вне поля зрения государственных и иных могущественных структур. Информационные потоки ежедневно отслеживаются, фильтруются, процеживаются, и трудно представить, чтобы внешние проявления действия фигурок ну совсем не привлекли внимания сильных мира сего — ведь не вчера же они объявились, дед Вилен свою в бюстике Мао еще в пятидесятых схоронил! Чижиков внимательно смотрел «Секретные материалы» и хорошо помнил, как Малдер и сопутствующая ему Скалли добывали информацию — а ведь это им еще палки в колеса ставили все, кому не лень! И что он, конкретно взятый Котя Чижиков, сможет противопоставить, например, спецназу в черном, в один прекрасный день вламывающемуся в окна и дверь его квартиры на предмет отобрать дракона силой? «Пробьет» президента России?..
Еще замечательнее.
Бог знает до чего можно додуматься. Мурашки по коже от открывающихся перспектив. Просто руки опускаются, когда о таком вот подумаешь… Если тот же Гу Пинь научился использовать попавшего ему в руки дракона в своих интересах, то какую ценность подобный предмет должен приобрести в глазах какого-нибудь мультимиллионера, цель жизни которого — неустанное расширение своей личной империи, своего частного государства? Да того же Андрея Гумилева, в конце концов, — есть ли что-то, ему недоступное?..
Чижиков внезапно ощутил себя ничтожной букашкой, слишком медленно и слишком слепо ползущей по невообразимо громадной сфере мироздания и в наивном ослеплении своем принимающей сферу за плоскость, маленькую и предельную, покоящуюся на спинах трех слонов, стоящих на черепахе, дрейфующей в океане. Да, иногда и Земля похожа на чемодан, но это — всего лишь повод для иллюзий, не более.
Нет, все, буквально все складывается против него, одинокого и маленького Чижикова. Сама жизнь буквально выдавливает его из любимой квартиры, любимого города и самой России, призывает к бегству.
Беги, Котя, беги.
Котя еще раз взглянул на себя в зеркало, сосчитал до десяти, постарался взять себя в руки, немного успокоился и твердо решил разбираться с проблемами по мере их возникновения. А что еще оставалось?
Так, в каком-то ящике стола валялись темные очки от солнца. Это первое. Второе — отделаться от Ники. Собрать вещи, купить Шпунтику клетку-переноску и до отъезда в Пекин постараться не влипнуть ни в какие неприятности. Лучше вообще все время просидеть дома, запершись на замок и заложив дверной крюк.
И Котя, выключив воду, покинул ванную.
Завидев его, Ника перестала чесать Шпунтика за ухом и радостно улыбнулась.
— Все хорошо?
— Да, — вымученно улыбнулся в ответ Чижиков. — Все просто отлично. На улице летает тополиный пух, у меня на кухне пьет чай незнакомая девочка, завтра я улетаю в Пекин, а переноску для кота до сих пор не купил.
— Ой, уже завтра? — широко открыла глаза Ника, и Котя в очередной раз удивился их теплой голубизне. — И кот тоже летит?
— Летит, — кивнул Чижиков. — Кстати, мой хвостатый друг, вот твой паспорт.
Котя выложил перед Шпунтиком его документ и кот любопытно к бумаге принюхался. Осторожно тронул ее лапой. И вопросительно взглянул на хозяина.
— Да, — подтвердил Чижиков. — На основании этой вот фигулины тебя пропустят через границу.
— А у меня нет паспорта… — уныло протянула Ника, разглядывая документ вместе со Шпунтиком.
— Тебе еще не положено.
— Да? А как же я тогда полечу в Пекин? — искренне удивилась Ника.
— Вот уж не знаю, — пожал плечами Чижиков. — Есть у меня одно предположение…
— Какое? — живо заинтересовалась девочка.
— Возможно, оно тебе не понравится, но… кажется, ты в Пекин не летишь. Не в этот раз.
— Это почему? — еще больше удивилась Ника. — Между прочим, я в Пекине не была и мне там все-все интересно: китайцы и… и всякое другое тоже. И если даже котик может полететь, то почему я нет? Я хочу в Пекин! — требовательно посмотрела она на Чижикова. Шпунтик тоже взглянул на хозяина с недоумением: чего это?
— Ты у дедушки спроси, — ухмыляясь про себя, ответил Котя. — Ты у него спроси, а он тебе ответит. У тебя дедушка очень умный. Кстати… — Чижиков наморщил лоб, пока Ника не начала возражать. — Мне надо найти кошачью переноску и вообще кое-что купить в дорогу, так что давай-ка, допивай чай и пошли.
— А мне нельзя подождать вас здесь?
— Нет, — покрутил головой Чижиков. — Нет, милая, нельзя.
Сказал и тут же прикусил язык: случайно сорвавшееся слово «милая» заставило взор Ники моментально потеплеть, она трогательно захлопала пушистыми ресницами и заулыбалась.
— Ну пожа-а-а-алуйста… А я обед приготовлю.
Чижиков почувствовал, что его буквально распирает желание согласиться и оставить удивительную девочку на кухне в ожидании его возвращения. Перед мысленным взором возникла Ника в кухонном фартуке, повязанном поверх коротенького платья, — стоящая у плиты и снимающая пробу с варящегося в большой кастрюле борща, и картина эта была настолько умильна, покойна и… привлекательна, что только огромным усилием воли Котя справился с собой и, опасаясь снова ляпнуть лишнее, лишь отрицательно помотал головой.
— Ах, как жаль! — всплеснула Ника руками. — Ну тогда пойдемте покупать котику переноску. Ему нужна просторная переноска, ведь он крупный, ему должно быть удобно… Хороший котик, хороший.
Девочка забрала со стола загадочную пирамидку и вприпрыжку устремилась к двери. Чижиков же заскочил в кабинет и во втором ящике левой тумбы стола обнаружил солнечные очки. Нацепил на нос. Все, теперь он был готов.
— А вы очки надели, чтобы люди не видели, что у вас глаза разного цвета? — с невинным видом поинтересовалась Ника. — Вы этого стесняетесь, да?
Чижиков посмотрел на нее: девочка глядела с таким искренним интересом, что только весьма изощренный в жизненных перипетиях человек или же законченный циник мог бы заподозрить ее в притворстве.
— Да, — кивнул он, — ты права: я этого стесняюсь. Ну, пошли?..
Отвязаться от девочки Ники оказалось гораздо труднее, нежели Котя предполагал.
Уже на углу Моховой и Чайковского ей вдруг приспичило срочно купить мороженого, потому что жарко, мороженое вкусное, а когда ешь мороженое, гораздо веселее, — и Чижиков моментально ухватился за это роскошное предложение. Котя тут же выдал Нике денег и направил в угловой магазин, где торговали мороженым на развес, а сам, подождав, пока за шустрой девочкой захлопнется дверь, скорым шагом устремился прочь по Чайковского. Чижиков считал, что успеет уйти достаточно далеко, пока Ника будет стоять в очереди или пока мороженое ей будут взвешивать, если очереди нет, — и девочка его потеряет. Однако план его с треском провалился: буквально через минуту из-за спины донеслось далекое, но быстро приближающееся «дядя Костя! дядя Костя!» — и обреченно вздохнувший Чижиков сбавил шаг до прогулочного, а через полминуты рядом уже гарцевала слегка запыхавшаяся Ника с двумя вафельными стаканчиками в руках. Прохожие оглядывались.
— Я взяла с орехами, очень люблю с орехами, все любят с орехами, вы ведь любите с орехами? — скороговоркой сообщила она, сунула один стаканчик Чижикову, лизнула мороженое и с интересном спросила. — Ну, куда мы теперь идем?
— Туда, — неопределенно махнул рукой Котя. — А что, я уже дядя?
— Ну-у-у… — Ника тряхнула челкой. — Вы взрослый. Ну и вот: дядя. Это не значит, что вы на самом деле мой дядя. Так просто обычно говорят. А что, нельзя?
— Отчего же? Можно.
— Между прочим, — начала Ника, наслаждаясь мороженым, — это некрасиво: не ждать спутницу. Я бежала, бежала…
— Да-да, извини, — Чижиков размеренно шагал, жевал мороженое, не чувствуя холода, и лихорадочно прикидывал, что делать дальше. — Мне показалось, я увидел знакомого… А вот, кстати, магазин твоего дедушки. Давай зайдем?
— Зачем?
— Ну… Проведаем дедушку, сообщим, где ты находишься. Может, он волнуется, — предположил рассчитывавший сбагрить антиквару его малолетнюю родственницу Чижиков. — Дети, знаешь ли, должны быть под присмотром старших.
— А дедушка знает! — улыбнулась Ника. — Он знает, что я у вас, и совершенно не волнуется. И потом, я уже не маленькая.
Чижиков смерил Нику взглядом.
— А по-моему, маленькая.
— Ничего подобного! — девочка моментально привстала на носках. — Видите? Я выше вашего плеча. Пожалуйста, не надо идти к дедушке.
Чижиков тем не менее решительно двинулся через дорогу. Но антикварный салон оказался закрыт и Ника, кажется, этому удивилась. А Котя — наоборот огорчился.
— Вот странно! — сказала девочка, впустую подергав ручку входной двери. — Наверное, ушел куда-нибудь, — легкомысленно заметила она и вернулась к мороженому. — Так мы пойдем покупать переноску для вашего кота?
Чижиков водил Нику по городу целых полтора часа. Заходя в попадающиеся по пути магазины, они добрались до Невского проспекта, свернули направо, в сторону Адмиралтейства, и двинулись к Гостиному двору. Котя не прекращал попыток потерять Нику в толчее, оставить в магазине у прилавка, а самому выйти через дальнюю дверь, быстро шмыгнуть в открытый подъезд, пока девочка отворачивалась, но каждый раз Ника легко находила его — с радостной улыбкой, совершенно не обращая внимания на Котины маневры или на самом деле их не замечая, Чижиков не мог определить. Тогда он предложил подъехать пару остановок на троллейбусе и очень удачно, в последний момент, пропустил девочку вперед, позволив дверям закрыться прямо перед своим носом, но метров через десять троллейбус остановился, открылась задняя дверь и оттуда с криками «дядя Костя! дядя Костя!» выскочила растрепанная Ника… Отягощенный купленной коту переноской, а также разными другими приобретениями, половина из которых была сделана для отвода глаз, Чижиков совсем приуныл, больше попыток сесть на троллейбус не предпринимал и до Гостиного Двора они добрались пешком. Всю дорогу Ника трещала не умолкая.
Немного поплутав по бесконечным торговым залам, Чижиков вдруг вспомнил, что на втором этаже есть дивный отдел, торгующий мужской одеждой. Этот отдел обладал двумя полезными преимуществами: он был обширен, извилист, там и сям перегорожен стойками с пиджаками и прочими брюками, а прямо под отделом располагался один из входов в метро. И Котя решил предпринять последнюю попытку «потерять» девочку Нику. Он устремился на второй этаж.
Дойдя до заветного отдела, Котя стал медленно ходить между стойками, придирчиво рассматривая товар и пропуская мимо ушей многочисленные комментарии Ники из разряда «как миленько» и «такое теперь уже никто не носит». Задумчиво выбрав некоторое количество рубашек и один пиджак, Чижиков попросил назойливую девочку подержать пакет с покупками, а сам с одеждой в одной руке и переноской в другой двинулся к самой близкой к лестнице вниз примерочной кабине.
Отгородившись от Ники плотной тканью занавески, он показательно пошуршал рубашками, а потом окликнул ее:
— Ника, будь другом, принеси вот такую, но на размер побольше, ладно?
— Сейчас, дядя Костя! — судя по звукам, девочка понеслась в противоположный конец торгового зала, где хитрый Котя выбирал рубашки.
Времени оставалось крайне мало, а потому Чижиков, не раздумывая, подхватил кошачью переноску, выглянул из-за занавеси, убедился, что кругом никого нет, а затем быстрым шагом, почти бегом покинул отдел, сожалеюще улыбнувшись кассирше: увы, ничего не подошло! — и бегом бросился вниз по лестнице в метро. Он спешил, каждую секунду ожидая крика «дядя Костя! дядя Костя!», но вот уже промелькнул мимо турникет и в тоннеле засветились огни приближающегося поезда, а девочка Ника так и не появилась, не догнала, не настигла. Наконец-то потерялась.
Котя прижался потной спиной к закрывшимся дверям вагона и, слушая стук и скрежет колес на поворотах, облегченно вздохнул: сбежал. Сбежал!
Чижиков летел в вагоне метро в сторону площади Александра Невского и думал о том, что надо затаиться где-нибудь до вечера, а как станет темно, — вернуться потихоньку домой, собрать вещи, приготовить Шпунтика и действительно засесть безвылазно дома. И ни на звонки в дверь, ни на телефон просто не реагировать. Вызвать такси — и на такси в аэропорт.
Он поднялся по эскалатору на станции «Улица Дыбенко» и неторопливо двинулся в ближайший парк, где протекала хилая речка Оккервиль и заливисто играли дети. Выбрав пустую лавочку в безлюдном месте за обширным кустом, Чижиков поставил на нее кошачью переноску, сел рядом, достал дракона. Легкий ветерок нежно шевелил листья и в воздухе отчетливо пахло вечером.
— Ну-с, посмотрим, где эта вздорная девчонка… — пробормотал Котя, сжимая дракона в кулаке. Он представил Нику во всех подробностях, даже ссадину на худом колене, зажмурился и…
Ничего. Темнота. Пустота.
— Не понял… — Чижиков разочарованно посмотрел на дракона. — Может, у тебя завод кончился?
Он попробовал «пробить» Нику еще раз, потом еще. Никакого эффекта.
— Может, Оккервиль какие-то поля создает? Или эта фиговина не везде работает?..
Однако же определенные признаки были на лицо: Котя чувствовал знакомые легкую слабость и головокружение. Значит, предмет исправно брал энергию. Только Нику не показывал.
— И что это должно означать?
На пробу Чижиков «пробил» Сумкина и увидел Федора выходящим из магазина под названием «Норман. Алкогольный супермаркет». В руке у приятеля был черный пластиковый пакет с такой же надписью, а взгляд — рассеянно-задумчивый. Сумкин остановился у дверей, огляделся, щурясь сквозь чудовищные линзы очков, и неторопливо зашагал по улице.
От созерцания Сумкина Котю оторвал звонок мобильного телефона.
Чижиков вынул аппарат из нагрудного кармана и некоторое время смотрел на надпись «Абонент неизвестен». Вряд ли это могла быть Ника, хотя от шустрой девочки следовало ожидать всякого. Но так быстро узнать номер его сотового — это, наверное, уже слишком. Тем более для тринадцатилетнего ребенка. Хотя… дети нынче пошли ушлые. Зазеваешься — подметки на ходу отрежут.
Телефон тем временем продолжал исполнять «Боже, царя храни».
Ну ладно. Котя нажал на кнопку приема.
— Алло, — по возможности не своим голосом сказал он. — Алло. Говорите.
— Не бросайте трубку.
— Если вам нужна прачечная, то это не здесь, — машинально ответил Чижиков, соображая, отчего голос говорившего ему смутно знаком.
— Прошу вас, не бросайте трубку! — повторили в телефоне. — Выслушайте. Буквально два слова.
— Кто это? — настороженно спросил Котя.
— Мы с вами уже встречались… несколько раз. Я Сергей. Не бросайте трубку!
— Где вы взяли этот номер?
— Это было не так сложно. Послушайте, наверное, я выбрал неправильную линию поведения в общении с вами… Это от неопытности, а не от того, что я хочу вам как-то навредить. Наоборот, я не имею намерений причинять вам неприятности… Вы слушаете, Константин? Алло? Вот я вам сейчас пришлю фотографию…
— Перезвоните через минуту, — велел Чижиков и дал отбой.
Опять двадцать пять. Снова Сергей. Ему-то чего надо? Глаза мои он уже видел…
Телефон коротко пикнул: пришло письмо с файлом. Чижиков посмотрел — действительно, фотография. Знакомое лицо Сергея, крупно, но на сей раз без темных очков. Котя вгляделся: ну точно, один глаз зеленый, а другой голубой. Так он тоже!..
Не теряя времени, Чижиков «пробил» Сергея — тот сидел в уже знакомом Коте кабинете и напряженно смотрел на телефон. Потом перевел взгляд на часы, кивнул и стал набирать номер. Как только Сергей закончил нажимать на кнопки, Чижиков услышал «Боже, царя храни». Он нехотя отпустил Сергея и вернулся в реальность.
— Я слушаю, — сказал Котя обычным голосом.
— Теперь вы понимаете?
— Кое-что.
— Поймите: я пытался предотвратить это. Только предотвратить. Предупредить вас.
— Почему?
— Потому что… Константин, это трудно объяснить в двух словах, а уж тем более по телефону.
— А вы попытайтесь. Завтра я надолго уезжаю из города.
— И… куда?
Но Чижиков молчал так выразительно, что, тихо кашлянув, Сергей заговорил снова.
— Да, конечно, извините. Это не мое дело.
— Вы сегодня удивительно адекватны.
— Послушайте, я правда виноват перед вами. Мне не стоило так вести себя…
— Определенно, — Котя наслаждался лаконичностью своих ответов.
— Я должен извиниться…
— Бросьте. Что вам нужно?
— Я хотел попросить о встрече, постараться объяснить, рассказать, но если это невозможно…
— Откуда у вас дракон? — перебил Котя.
— Дракон?.. — Сергей растерянно умолк. — Но… у меня нет никакого дракона.
— А как же фотография?
— Причем тут… Ах, вот что! Так вы подумали о том, будто только дракон… Нет, Константин, нет. Любой предмет, которым вы воспользовались, оказывает такое влияние на своего владельца. Я про глаза.
— И у вас?..
— У меня цилинь.
«А что он делает?» — чуть было не спросил Котя, но вовремя прикусил язык. Он молчал, оценивая степень откровенности Сергея и думая, свидетельствует ли подобное признание о том, что ему можно хоть немного доверять. Сергей подождал некоторое время, потом не выдержал.
— Сейчас, как я понимаю, уже нет времени… А вы не могли бы отложить отъезд, чтобы мы могли серьезно поговорить?
— У меня нет такого желания.
— Да?.. Я понимаю вас. После моего поведения вы не должны мне верить… Это справедливо. Но я должен вас предупредить, просто обязан. Знайте: за предметами охотятся многие.
— Кроме вас?
— Да я не охотился, я как раз… Впрочем, сейчас это не важно, а важно то, что вы должны быть крайне осторожны. Постарайтесь никому слишком не доверять. И еще: предмет нельзя отобрать у владельца силой. Его можно или найти, или подарить. Передать другому добровольно. Но это не значит, что у вас не будут пытаться предмет отобрать или выманить обманом. Запомните мои слова. Это важно. Это очень важно!
— И все? Вы ничего от меня не хотите?
— Да. И все. Я ничего не хочу.
Чижиков прервал разговор. Странно. Он задумчиво уставился на заходящее солнце, сверкающее из-за переплетения ветвей. Потом сжал дракона и «пробил» Сергея. Сергей нервно ходил по узкой, похожей на пенал и почти лишенной мебели кухне.
У Коти была еще куча вопросов к Сергею. Например, в каких он отношениях с антикваром Вениамином Борисовичем. И не выступал ли Сергей тем заказчиком, которому позарез был нужен китайский сундучок. И не Сергей ли подослал воров в его квартиру. И каким образом Сергей появился на Котиной кухне уже после того, как Громов его выкинул на лестницу. Впрочем, на последний вопрос Котя, пожалуй, почти знал ответ и ответ этот был прямо связан с цилинем, которым, по его собственному признанию, обладал Сергей. Если дракон позволяет увидеть любого знакомого, то отчего цилиню, скажем, не уметь помогать хозяину проходить сквозь стены? Да запросто. Раз уж мы приняли на веру, что подобные вещи вообще возможны.
Перед Чижиковым открывался новый, неизвестный до того мир, в котором, параллельно с привычной обыденностью, жили люди, например Сергей, посвященные в недоступные прочим смертным тайны, и существовали вещи, например дракон, переворачивавшие издавна знакомые и казавшиеся оттого незыблемыми представления о том, что может быть, а что явно противоречит законам известного мироздания. И Коте такое развитие событий нравилось. Это было приключение. И еще, конечно, было бы просто прекрасно приключение испытать да и самому сохранным остаться. Но теперь — теперь, когда Чижиков получил дракона и понял, как он работает, у него определенно был шанс. Или не было?..
Только вот отчего девочка Ника не поддается дракону? Как это прикажете понимать?
Котя еще раз попытался «пробить» Нику и, убедившись, что это не получается, задумался над проблемой. Совершенно очевидно, что он пока не знает про дракона всего. Быть может, в работе этого удивительного предмета есть свои нюансы. Законы. Правила. А может, он показывает только тех, кто жив и здоров, а Ника, скажем, под машину попала. Тут Котя огорчился: все же при всей ее навязчивости и бесцеремонности девочка была ему симпатична.
Как она в первый раз сказала? Девочка из будущего? Допустим. Если она из будущего, значит, не живет здесь и сейчас и дракон над ней не властен. Тогда, получается, предмет не должен показывать и тех, кто уже умер и тоже не живет здесь и сейчас.
Есть только один способ проверить.
Котя сосредоточился на образе своего былого приятеля по институту, энтузиаста велосипедного спорта, трагически погибшего под колесами грузовика — и натолкнулся на ровно такую же темноту и пустоту. Повторил опыт на еще нескольких уже умерших людях — результат оказался аналогичным.
— Получается, мы можем считать доказанным, что видеть можно живых, — заключил Чижиков. — Но значит ли это, что Ника действительно из будущего?
Он поглядел на солнце, опустившееся еще ниже, и подумал, что надо перекусить. Дойти до метро и заглянуть в кафе — там есть одно, приличное. А потом начинать двигаться к дому. Все же завтра трудный день.
Эх, дед Вилен, дед Вилен…
Котя в легкой тоске закрыл глаза, машинально сжал в руке дракона, представил себе давно умершего деда, вовсе безо всякой задней мысли, просто так, и вдруг увидел его. Не натолкнулся на пустую темноту, а увидел. Деда.
Дед, значительно постаревший, сидел на низкой лавочке перед кирпичным домом. Он был странно одет: поношенный, но чистый темно-синий френч с накладными карманами на груди, и из правого торчит блестящий колпачок авторучки, широкие темно-синие же штаны, нелепые черные тапочки на белой подошве, тоже не первой молодости, — а рядом на торчащем из стены длинном металлическом крюке висит большая клетка, в которой с жердочки на жердочку степенно прыгает крупная птица.
Лицо деда, такое знакомое и любимое, покрывала сеть глубоких морщин, седые брови нависли над утонувшими в морщинах глазами, под носом появились странные и тоже седые до белизны усики. Дед сидел на лавочке, с улыбкой смотрел на птицу в клетке, а птица горделиво прыгала и прыгала… Тут к деду Вилену подошла пожилая женщина в одежде не менее непривычной: серых и тоже широких штанах, таких же, как и у деда, тапочках, и глухой серой стеганой куртке. Когда-то черные, а ныне с заметной сединой волосы женщины были острижены коротко, а лицо — лицо, круглое, в морщинках, но до сих пор миловидное, не вызывало никаких сомнений в том, что она… китаянка, что ли. В руках женщина держала большую кружку с крышкой, и эту кружку она подала деду, а тот улыбнулся ей ласково, кружку принял и подвинулся на лавочке. Женщина села рядом. Дед что-то ей сказал — звук дракон не транслировал — женщина ответила…
Дракон выпал из Котиных пальцев.
Из парка Чижиков вышел на подгибающихся ногах. Потрясение, что испытал Котя, увидев своего любимого деда, которого лично хоронил в крематории, вполне здоровым, и потеря сил из-за неоднократных и довольно продолжительных сеансов работы с драконом, — все это сказывалось. Обнаружив деда живым, ошеломленный Котя сначала не поверил и вновь и вновь «пробивал» Вилена Ивановича, думая, что ошибся, что это не его дед, что тот старик просто на деда похож — однако же раз за разом получал подтверждения того, что никакой ошибки нет. Это действительно был дед Вилен, только он не пребывал в виде праха в колумбарии, а спокойно и неторопливо попивал чаек из толстостенной фарфоровой кружки в далеком Китае. Именно в Китае. Чижиков, во-первых, опознал френч — такие он часто видел на старых дедовых фотографиях, где Вилен Иванович и его коллеги были запечатлены вместе с китайскими товарищами. Дед называл их «суньятсеновские френчи». Во-вторых, дом, у которого сидел дед со своей спутницей и птицей, был удивительно похож на дома старого Пекина, где Чижиков побывал вместе с Громовым — хоть и мельком, но домики эти врезались в память. Небольшие одноэтажные постройки, тесные и примитивные, — по словам Дюши, с каждым днем их становилось в китайской столице все меньше, но пекинцы, жившие в них поколениями, не хотели менять свои жилища на новые благоустроенные квартиры в новостройках. В-третьих, птица в клетке. Котя хорошо помнил в одном из пекинских парков собрание китайских дедушек, сидевших на лавочке за шахматами, а вокруг на ветвях были развешаны точно такие клетки, и в каждой сидело по одной птице. Птицы, периодически всщебетывая, гордо оглядывали себя в маленькие зеркала, прикрепленные к прутьям клеток, напыщенно скакали по жердочкам, с любопытством смотрели на окружающий мир то одним, то другим глазом, смешно вертя клювастыми головами, — словом, жили интересной и насыщенной птичьей жизнью.
Еще Котя понял, что дед Вилен давно и прочно основался в Китае и до определенной степени окитаился, а сидящая рядом с ним пожилая китаянка — или его нынешняя жена или подруга. Во всяком случае, они с дедом хорошо друг друга знают. Хотелось бы, конечно, знать, где именно в Китае сейчас сидит на лавочке дед Вилен и слушает пение птички, но показываемая драконом картинка явных признаков такого рода не давала, как Чижиков не старался. Если бы даже и мелькнули иероглифы — вывеска с названием улицы, например, — Котя не сумел бы прочитать и запомнить. Чижиков в очередной раз мысленно укорил себя за то, что так и не захотел выучить китайский язык, хотя бы основы — о, сколь бы это было сейчас полезно! Он бы потратил время и силы, но высмотрел хоть какую-то иероглифическую надпись, которая смогла бы пролить свет на местопребывание деда, дать пусть маленькую, но зацепку…
Но все это были досадные мелочи в сравнении с обретением якобы умершего деда. Чижиков долго сидел на скамейке, приходя в себя, думал — и пришел к выводу, что в мире все устроено не просто так, не случайно, и то, что он вдруг летит в Пекин, непременно связано с тем, что дед, оказывается, жив и находится там, в Китае. Осталось только понять — как.
Размышляя над всем этим, Котя машинально дошел до метро, купил жетон, спустился по эскалатору, сел в полупустой поезд и без приключений добрался до Невского. Светлое небо горело предвкушением белых ночей, проспект жил кипучей жизнью, канал Грибоедова мерно колыхал маслянистые воды, вспоротые недавно проплывшим туристическим катером.
Чижиков задумчиво шел по малолюдным улицам. Он полностью теперь уверился в том, что поездка в Китай — это просто прекрасно и удивительно вовремя. Ведь дед в Китае и он, Котя, сделает все, чтобы найти деда. Найдет и обо всем расспросит.
Перейдя мост, Чижиков свернул на Моховую и вдруг столкнулся с Вениамином Борисовичем. Чуть не налетел на него: полностью погруженный в себя антиквар сосредоточенно смотрел под ноги, не обращая внимания на окружающее, и Котя в самый последний момент увернулся, отскочил в сторону, чтобы не налететь на старичка.
— Вениамин Борисыч!..
— А? — антиквар очнулся от мыслей, вскинулся, закрутил головой, наконец заметил Котю, сфокусировал на нем взгляд, прищурился. — Это вы, молодой человек…
— Извините… — пробормотал Чижиков, перехватив кошачью переноску в другую руку. — Я вас не ушиб?
— А? Что вы?
— Не ушиб, говорю?
— А… Нет-нет… — махнул рукой Вениамин Борисович. — Спокойной ночи, молодой человек, спокойной ночи.
И уже было собрался пройти мимо, как Котя, повинуясь секундному порыву, брякнул:
— А что же внучка ваша, Вениамин Борисыч? Вернулась домой?
— А? — рассеянно обернулся антиквар. — Что вы?
— Внучка, говорю, дома уже? Ника?
— А! Ну что вы, что вы, что вы… — отчего-то принялся вяло кивать Бунин-старший, потом отвернулся и, все так же мелко качая головой и бормоча «что вы», стал удаляться размеренным шагом в сторону Невского проспекта.
Котя ошарашено смотрел ему вслед. Как это понимать? Борисыч словно не в себе. «Что» да «что». И про внучку — разве это ответ? Даже на имя «Ника» не среагировал. Странно, странно все это…
Чижиков удивленно покрутил головой, еще раз посмотрел на медленно удаляющегося антиквара — Вениамин Борисович все так же отрешенно смотрел под ноги, казалось, шагал автоматически, — потом добыл из пачки сигарету, поставил кошачью клетку на асфальт и щелкнул зажигалкой.
Вот, кстати, зажигалка. Надо бы купить несколько с собой в Пекин, а то мало ли. Говорят, в самолет с зажигалкой не пускают… И вообще, уже пора собираться, прикинуть, что брать, во что паковать. Большим багажом Котя обременять себя не хотел, знал, что в Пекине легко купит все, что понадобится. Тем более — одна рука будет занята клеткой со Шпунтиком…
Размышляя подобным образом, он приблизился к улице Пестеля и, проходя задумчиво мимо одной — глубокой и темной — подворотни, услышал, как из ее недр донеслось негромкое: «Эй!» Котя машинально замедлил шаг, всмотрелся, но у местных подворотен было одно замечательное свойство: почти все они вели во двор сложным зигзагом, иногда загибаясь под прямым углом. В результате в подворотнях даже днем было сумеречно, а мусорные баки плохую видимость лишь усугубляли.
— Эй! — донеслось из подворотни уже отчетливее. — Эй!
— Кто здесь? — спросил Чижиков, машинально приближаясь.
И тут же мощный толчок в спину бросил его лицом на ближайший бачок. Не ожидавший ничего подобного Котя нелепо засеменил, пытаясь сохранить равновесие и подтянуть отстающие от тела ноги, выронил кошачью переноску, инстинктивно вскинул руки, дабы смягчить грядущий удар — но с двух сторон был перехвачен, перехвачен грубо, крепко и надежно, так что бачка лишь коснулся. Схватившие Чижикова мгновенно развернули его, прижимая к бачку, и Котя, страдая от исходящих от мусора миазмов и новизны ощущений, почувствовал, как еще две смутные фигуры, мгновенно оказавшись рядом, стали сноровисто ощупывать карманы его куртки.
— Спокойно, мужик… — прохрипел один из нападавших.
Обалдевший Котя вгляделся сквозь темные, вовсе не добавлявшие зрению остроты очки: грубые, заросшие щетиной лица. Особенно поразили его глаза того типа, что оказался напротив: серые, холодные и пустые. Человек делал работу: быстро копался в карманах. Второй, такой же невыразительный, опасный, здоровый как шкаф, стоял за его плечом, еще двое — по бокам, именно они удерживали Чижикова за руки. Удерживали крепко.
— Да что вам надо?.. — попытался вывернуться из тисков Чижиков и тут же получил короткий, но очень чувствительный удар в живот.
— Сказали, спокойно, значит, спокойно… — обронил сероглазый. — Слышь, Витек, посмотри за улицей, — велел он стоявшему за плечом здоровяку.
— Это ограбление, — вдруг хихикнул тот, что держал Чижикова справа. — Понял, мужик? Ограбление. Расслабься и получи удовольствие. Понял?
— Да у меня нет ничего… — попытался было объяснить Котя, но получил очередной удар и задохнулся.
Вместе с болью пришла холодная ярость. Она поднималась откуда-то из солнечного сплетения — оттуда, куда только что точно и крепко засветил кулак сероглазого. Да что же это делается такое?!
Сероглазый между тем вытряхнул на асфальт все небогатое содержимое карманов куртки Чижикова — в вывалившуюся из бака дрянь полетела пачка сигарет, звякнули ключи от квартиры, хрустнула под подошвой зажигалка, и руки нападавшего скользнули ниже, к карманам джинсов.
Дракон!..
Он лежал в заднем кармане. От мысли, что чудесный предмет может попасть в руки грабителей, что он, Чижиков, здесь и сейчас может лишиться своего сокровища, Котю аж перекосило. Он утробно рыкнул, всем весом, одновременно приседая, качнулся влево, согнул ногу и со всей дури врезал сбоку по колену тому, что вцепился в его правую руку, одновременно выдирая ее из цепких сильных пальцев.
Стоявший справа налетчик взвыл, отпустил Чижикова и с грохотом рухнул на бачок. Котя не терял времени: сильно толкнув освободившейся рукой в грудь сероглазого, качнулся теперь уже вправо, увлекая за собой того, кто держал его с другой стороны. Ярость, неожиданность и былые уроки мастера Чэня сделали свое дело: сероглазый отлетел назад, врезавшись спиной в Витька, а тот, кто держал Котину руку слева, по инерции скользнул на своего ухватившегося за поврежденное колено приятеля. Чижиков ловко выскользнул из куртки, оставив ее в руках противника, и добавил ему ногой пониже спины, после чего отскочил к противоположной стене подворотни и приготовился защищаться. Удрать шансов не было: выход на улицу перекрывали сероглазый с приятелем, а во двор можно было попасть, лишь обогнув бачки, рядом с которыми уже встал, отбросив крутку, еще один грабитель.
— Каратист хренов… Не хотел по-хорошему… Ну, смотри… — пробормотал сероглазый, сделал в сторону Чижикова небольшой шаг и сунул руку в карман.
Приняв стойку и остро ощущая задом ребристую поверхность бачка, Котя судорожно прикинул шансы и понял, что они ускользающее невелики: против него было трое рослых парней, явно не страдающих ни комплексами, ни дистрофией — мускулистых и крепких, для которых такая драка явно не была чем-то из ряда вон выходящим. Бежать — некуда. Звать на помощь — тоже бесполезно: поздно, да и времена нынче такие, что местные обитатели скорее за пьяного сочтут, нежели посмотреть, что случилось, выйдут. Не говоря уж о том, чтобы вмешаться. А самому отбиться — вряд ли получится. Но не пропадать же так, зазря?
— Уй-уй-уй… — задушено подвывал четвертый налетчик, баюкая колено. — Антох, он мне ногу сломал, сука…
— Погоди, Серый, сейчас… — неопределенно пообещал, не отводя взгляда от напрягшегося Чижикова, сероглазый Антоха и вынул из кармана нож. Щелкнуло выпрыгнувшее лезвие. Его приятель Витек, здоровый и широкий, качнулся в сторону: окончательно перекрыл выход. Лицо его, плоское и равнодушное, отчего-то напомнило Коте сырник. По щеке Витька пролегли три свежие царапины. Маленькие глазки буравили Чижикова, могучие кулаки поднялись к груди. Котя отстраненно заметил: правая кисть замотана несвежим бинтом.
— Витек. Это не ты в мою квартирку наведывался? — неожиданно для самого себя спросил вдруг Чижиков. — Как же ты, такой большой, с маленьким котиком не справился?
— Заткнись, падло, — выплюнул могучий, наливаясь краской.
И тут сероглазый прыгнул. Нож по опасной дуге устремился в многострадальный Котин живот, но Чижиков был готов к подобному повороту, а оттого успел поставить блок левой и, оттолкнувшись от мусорного бачка, что было мочи врезался плечом в грудь нападавшего. Это имело успех: нож отлетел в сторону, но на этом Котино везение и закончилось — слева прямо в ухо прилетел твердый как бетон кулак Витька, а справа в бок ударил третий, занявший позицию у выхода во двор. Второй удар частично пришелся на локоть, но вот Витек свое дело знал: в голове у Чижикова зазвенело, в глазах зарябило, его повело вбок, мгновенно ставшие ватными ноги подкосились и последний удар, который нанес сероглазый Антоха, пришелся по касательной, лишь швырнув и без того падающего Котю на грязный асфальт.
«Это называется нокдаун», — промелькнуло в голове, а чужие грубые руки уже схватили его, переворачивая на спину. Ребристая подошва больно наступила на грудь.
— …Будет тебе по-плохому… — донеслось до Чижикова откуда-то сверху, из сужающейся серой действительности. — Держи ему руку, Вован!
— Уши ему отрежьте! — страдающим голосом потребовал из далекого далека покалеченный Серый. Котя лежал на спине, ничего не соображая, воспринимая происходящее как сторонний наблюдатель. И лишь острая боль, внезапно обжегшая правую руку, частично вернула его в действительность.
— Слышь, каратист… — над Котей нависло лицо названного Антохой. — Это я так, разминался, чуть кожу попортил. Говори, где вещь?
— Какая… вещь?.. — непослушными губами прохрипел Чижиков.
— Значит, так, — Антоха поднес близко к Котиному лицу нож. С ножа капало что-то темное. — Говори про вещь. Ты знаешь, про какую. Или я отрежу тебе указательный палец. Потом — другой. Потом — третий. Жопу тебе точно подтирать будет нечем.
Шутка имела успех: Витек взгоготнул.
— Вован, заткни ему пасть, чтобы не орал…
Постепенно приходящий в себя Чижиков понял, что сейчас его будут резать. По-настоящему, а не как в кино. Ножом. В животе от накатившего ужаса сделалось холодно и мерзко. Котя дернулся, пытаясь освободиться.
— Чем я ему пасть заткну, Антоха? Тут одно говно всякое…
— Куртку его возьми!
Придавленный к земле Чижиков мог только наблюдать, как к лицу медленно и неотвратимо приближается его собственная куртка.
— Что тут происходит? — вдруг вклинился в события посторонний голос. — Мужчины, зачем вы юношу обижаете?
— Да пошел ты!..
— Фу, как невежливо. Настоятельно прошу вас прекратить…
— Не суйся! Шел мимо и иди себе!
— Да, но мне кажется, что юноше не нравится…
— Иди отсюда, козел!!!
— Еще раз прошу вас прекратить. Если вы не прекратите, я буду вынужден…
— Он не понимает. Витек, дай ему в репу!
— Как угодно. Я предупреждал. Обычно я не причиняю вред живому…
— Да я тебя щас!!!
— Господа, это некрасиво: все время перебивать.
— Слышь…
На этом интересный диалог вдруг прервался: прижатый к асфальту Котя ничего толком видеть не мог, но зато хорошо расслышал, как Антохино «слышь» резко оборвалось — раздался глухой чмокающий звук, потом еще один и что-то тяжелое с грохотом обрушилось на бачки. Тут же ушла тяжесть с груди: Витек с возмущенным криком «ах ты, сука!» убрал ногу — Чижиков почувствовал, что свободен и, с трудом приподнявшись, сел, оперся о стену. А в подворотне разгорелось сражение: некто невысокий, выведя из строя Антоху, как раз сцепился с Витьком, а за его спиной прыгал, пытаясь вырваться на оперативный простор и принять участие в драке, подоспевший Вован. Витек брал мощью — его противник скоростью, и в результате могучие кулаки Витька резали воздух там, где невысокого уже не было, а сам здоровяк содрогался от ударов — судя по кряхтению, достаточно чувствительных даже для него. Невысокий — Чижиков пригляделся: жилистый, бритый налысо парень в черной футболке и черных же широких штанах, — двигался слишком быстро, при этом не забывая мотать огромного Витька так, чтобы оставшийся в арьергарде битвы Вован не мог протиснуться вперед и встать рядом с товарищем. Котя обернулся: сероглазый вожак Антоха сидел у опрокинутого бачка и ошеломленно тряс головой.
— Щас я тебя сам, падло, попишу! — услышал Чижиков, и в ногу вцепилась рука: от противоположной стенки приполз одноногий Серый и теперь заносил нож. — Попомнишь у меня…
Быть «пописанным» в планы Чижикова вовсе не входило, а оттого, не особенно раздумывая, он свободной ногой въехал Серому в лоб, еще и еще раз. Бандит тупо охнул, уронил нож и затих, а Котя, чувствуя, как к нему возвращается способность соображать и двигаться, поднялся на ноги и без колебаний напал на Вована с тыла.
Волк-доминант Акела сказал бы: это была славная битва. Уж для Чижикова точно — он дрался вовсе не каждый день, да и спарринги у мастера Чэня были щадящими, не всерьез и далеко не в полную силу. Но кой-какие навыки Коте привили: это ведь как ездить на велосипеде — однажды научившись, уже не забудешь. Кроме того, Вован явно не ожидал, что поверженный Чижиков так быстро оживет, и удар в область правой почки, быть может, и не такой сильный, совершенно ошеломил его. Вован ткнулся в спину Витьку, Витек пошатнулся, отвлекся от противника — и тут же пропустил сокрушительный удар в пах, а следом за ним — классический при таком развитии событий удар коленом в лицо и наконец по затылку. Витек рухнул как шкаф: обстоятельно, со вкусом, мощно. Его падение совпало с падением Вована, который таки развернулся к Чижикову, и Котя, собрав последние силы и ярость, провел не менее классический хук, причем, попал настолько удачно, что вся рука до плеча отозвалась болью, а нокаутированный Вован шлепнулся на могучего Витька и безжизненно затих.
Чижиков оказался лицом к лицу со своим нежданным спасителем. Тот улыбался.
— Борн, — протянул руку бритый. — Алексей Борн.
— Константин, — ответил на пожатие Чижиков и почувствовал, что пальцы у Алексея просто-таки стальные.
— Осторожно! — воскликнул Борн, перепрыгнул через Вована и сильно дернул Котю за руку — так, что тот едва не упал: пришедший в себя Антоха снова попытался пустить в ход нож и на сей раз решил ударить в спину. Не получилось: вместо спины Чижикова лезвие встретило бок Алексея, но удивительным образом скользнуло в сторону, хотя глядевший во все глаза Котя готов был поклясться, что при любом раскладе нож Антохи должен был как минимум пропороть Борну бок, а в худшем случае и вовсе войти в тело по самую рукоять. Видимо, Антоха был потрясен не меньше, потому что удивленно уставился на нож — и тут Алексей одни мощным ударом его вырубил.
— Все, что ли? — деловито спросил он, оглядывая подворотню. — Тогда пошли отсюда.
— Жив? — спросил Борн, когда Котя подобрал куртку, ключи и чудом не пострадавшую кошечью переноску, и они, перешагивая через стонущие тела, покинули разоренную подворотню. — Ну и видок у тебя…
Чижиков машинально дотронулся до пострадавшего уха. В ухе звенело и слышимость была очень плохая. На прикосновение ухо отозвалось тупой горячей болью. Дела…
— Могло быть хуже. У тебя платок есть? — быстро оглядев Котю, спросил Алексей. — Ну платок. Носовой. Или тряпка какая-нибудь. Руку перевяжи: кровь.
Тут только Чижиков спохватился. И правда: по располосованной гадским Антохой правой — и ведь не обманул же! действительно, чуть-чуть «попортил»! — стекала струйка крови. Котя захлопал по оставшимся в неприкосновенности карманам, нашел платок, наскоро обмотал.
— Ну, пошли, — скомандовал Алексей. — Провожу.
Котя настороженно на него посмотрел, но потом все же двинулся следом. Его ощутимо трясло: слишком велик был выброс адреналина.
— Ты занимался чем? — вдруг спросил Борн.
— В смысле?
— Ну, карате, кунфу. В таком смысле.
— А-а-а… Было. Так, слегка. Все забыл уже. Не то что ты…
— Перестань. Тебе просто тренироваться надо.
— Да брось…
— Ничего такого. Говорю тебе: у тебя талант.
Повисло молчание.
Чижиков не знал, что сказать, не знал, как себя вести, он уже ничего не понимал, потому что жизнь, до того годами текшая с привычной размеренностью и даже с ленцой, вдруг помчалась вскачь громадными, сумасшедшими, неконтролируемыми прыжками. А тут еще талант. К мордобою. И какой-то Борн на его голову. Словно чертик из табакерки.
— Ну хорошо, хорошо, — наконец заговорил Борн, словно прочитав мысли Чижикова, и погладил бритую голову. — Я мог бы тебе наврать с три короба, мог бы обмануть и не поморщиться… Короче, я не случайно тут проходил.
— В каком смысле?
— В таком, что наблюдаю за тобой уже второй день. Вот в каком.
— А-а-а… зачем? — осторожно спросил Чижиков.
— Затем, что влип ты в самую гущу очень интересной и очень старой истории, — туманно пояснил Алексей. — И без посторонней помощи можешь влипнуть еще круче, понял? Как только что в подворотне. Представляешь, чем бы все это кончилось, если бы я не ходил за тобой?
— Не-а, — помотал головой Котя, ничуть не кривя душой. Собственно, ему и представлять-то такое не хотелось.
— Ну вот, — удовлетворенно кивнул Алексей. — Поэтому я тебе помог и я тебе еще помогу.
— Э-э-э… А как например?
— А так, что мы сейчас с тобой, друг ситный, пойдем к тебе домой, перевяжем, а если надо, то и зашьем твою боевую рану, приложим к уху лед и потом поговорим. Как тебе такое?
— Нормально, — согласился Котя. — Только вот… — Замялся он.
— Что? — резко остановился Борн.
— Ну ты меня, конечно, спас и тебе спасибо, но… Вот это… Там, с ножом… Как это ты так покрутился, повертелся… — Чижиков жестами обозначил, как конкретно покрутился и даже повертелся Алексей. — Он же точно должен был тебя зарезать. Я видел: нож тебе прямо в бок шел. А ты… жив почему-то. Ни царапины. А?
— Вот ты о чем! — Борн облегченно вздохнул. — Вижу, ты еще не со всем разобрался. Дело в том, что мы с тобой в некотором роде братья… Не понимаешь?
Котя снова помотал головой. Он внезапно очень захотел оказаться дома, за надежно запертой дверью, с «Илиадой» в руках. В тепле и покое.
— Да брось. Смотри, — Алексей неуловимым движением приблизился к Коте вплотную, тот даже непроизвольно отшатнулся, но Борн удержал за плечо. — Смотри внимательно. В глаза смотри.
Чижиков непонимающе уставился в глаза Алексею… И тут до него стало доходить: один глаз у его Борна спасителя был зеленый, а второй — голубой. Так вот в чем дело! Значит, у Алексея тоже есть такая вот волшебная вещица…
— Совершенно верно, — улыбнувшись, кивнул Борн и отступил назад. Улыбался он хорошо, открыто. — Вот, гляди сюда.
На его ладони, небольшой, но квадратной и крепкой, невесть откуда появилась маленькая, размером с дракона, блестящая фигурка: распустивший хвост павлин.
Чижиков смотрел на таинственный предмет во все глаза.
— А… что он делает?
— Отводит колющее, режущее оружие, отклоняет заряды из лука, арбалета и тому подобного. Может и пулю отвести. Но на это очень много энергии уходит, — охотно ответил Алексей, пряча веер куда-то под футболку. — Ну теперь мы пойдем уже? Два шага до твоего дома осталось, а если скорее не приложить лед, то завтра будешь ходить с лопухом вместо уха.
— Действительно, — согласился Чижиков.
Остаток недолгого пути прошел в молчании. Чижиков и Борн лишь время от времени перекидывались многозначительными — так, по крайней мере, казалось Коте — взглядами, но когда он попытался задать вопрос и уже открыл рот и начал: «а-а-а…», Борн лишь приложил к тонким губам палец и буркнул: «Потом, все потом». Почувствовавший сопричастность к великой тайне Чижиков понимающе кивнул и до самого дома больше уж не заговаривал.
На лестнице было гулко, пусто, прохладно и сумрачно. И все же, когда Котя ступил на площадку с окном, где повстречал девочку Нику, ему показалось, будто какая-то легкая тень неслышно метнулась вверх по лестнице.
— Ты слышал? — шепнул он Алексею, останавливаясь.
— Да, — почти беззвучно ответил он, сверля взглядом уходящий вверх лестничный пролет. — Погоди тут. Я мигом.
И действительно — удивительно быстро и бесшумно помчался вверх, перепрыгивая через три, а то и четыре ступеньки. На площадке, где располагалась Котина квартира, замер на мгновение, а потом исчез — рванул еще выше.
Чижиков послушно стоял, где было сказано, напряженно вслушивался в обступившую его тишину и ждал. По Моховой промчалась машина. В глубине двора отчаянно заорал кот. Недалеко звучно хлопнула форточка. И — снова тихо. Котю опять затрясло. Все это было уже очень слишком.
Борн вернулся так же беззвучно, как и исчез, махнул рукой от двери Котиной квартиры: поднимайся!
— Ну? — шепотом спросил Чижиков, доставая ключи.
— Или там никого и не было, или они бегают быстрее, чем я, — пожал плечами Алексей. — В любом случае, на лестнице сейчас никого кроме нас. Чаем угостишь?
— С вареньем? — машинально спросил Чижиков, пропуская гостя в прихожую и закрывая дверь изнутри.
— Почему с вареньем?
— Да это я так, одну знакомую вспомнил.
— Терпеть не могу сладкого, — покрутил бритой головой Борн. — И потом, чай надо пить ради чая. Если это, конечно, чай. Понимаешь меня?
— В общих чертах, — усмехнулся Чижиков. — Проходи вон, на кухню. У меня как раз есть чай. Который чай.
— А! Вот ты почему про варенье спросил! — усмехнулся Борн, показывая на стол, так и не убранный с момента вполне безумного чаепития с Никой. — Гости заходили?
— Ну… да, — улыбнулся Котя отчего-то смущенно. — Что-то в этом роде.
— Ну-ну, — проницательно посмотрел на него Алексей. — И часто в последнее время к тебе заходят такие… гм… гости?
— Какие — такие? — насторожился Чижиков, чувствуя в интонации бритого некий подвох.
— Ростом примерно до сих, — отметил ладонью уровень плеча Борн. — Волосы коротко стрижены, глаза пронзительно голубые, любит говорить «между прочим». Фиг отделаешься. Называется Ника.
— А ты откуда?.. Ах да, ты же за мною следил.
— Вот-вот. Оттуда, друг мой ситный, оттуда. Все расскажу, не волнуйся.
— Да уж… Хотелось бы уже, чтобы кто-то мне все рассказал… Шпунтик, это свои.
— Ух, какой роскошный котище! — восхитился Борн при виде вступившего в кухню кота. И тут же присел рядом с ним. — Шпунтик, да?
Кот поглядел на пришельца равнодушно — так, взглядом мазнул, но то, что бритый не полез прямо с порога гладить или еще с какими глупостями, кажется, оценил.
— Рррроскошшшшный, ррррроскошшшшный зверь… — почти промурлыкал Алексей. И вдруг медленно, аккуратно вытянул в сторону кота указательный палец.
— Он вообще-то незлой, но иногда… — поспешил было успокоить нового знакомого Чижиков, но осекся: Шпунтик безо всякой агрессии, скорее охотно потянулся к вытянутому пальцу, будто так и должно быть, будто так и положено, — после чего старательно кончик пальца обнюхал и в заключение потерся головой о руку Борна. Вся процедура не заняла и полминуты.
— Ты случайно не дрессировщик?
— Нет, просто котов уважаю, — легко поднялся на ноги Борн.
— То есть ты хочешь сказать, что только что оказал ему уважение?
— Ага, — кивнул Алексей. — Я оказал ему большую кошачью уважуху… Ну, теперь, когда мы все перезнакомились, тащи лед, что стоишь?
Алексей Борн по достоинству оценил чай «пуэр», а от водки отказался. Сказал: не пью. И тебе не советую. У тебя завтра трудный день, как я понимаю. Ведь так? Так, сознался, Котя, именно так. Лететь надо, а вещи еще не собраны.
— Ну вот видишь… — улыбнулся Борн, глядя на жадно затягивающегося Чижикова. Улыбнулся так искренне, располагающе. — Я знаю, что у тебя масса вопросов и ты не можешь решить, какой задать первым. А еще ты меня боишься. Ну, возможно, не боишься, — поправился он, заметив выражение лица Чижикова. — По крайней мере, опасаешься. Не доверяешь. Не знаешь, чего от меня ожидать. Правильно?
— Правильно, — осторожно согласился Котя.
Шпунтик свернулся на подоконнике, как раз над столом, который разделял собеседников, и, покойно свесив хвост почти в самую сахарницу, благожелательно присутствовал с закрытыми глазами.
— Оно и понятно. У меня в свое время был почти такой же эпизод в жизни… Впрочем, это к нам с тобой отношения не имеет. Может, давай так: я тебе расскажу главное, а потом ты спросишь о том, что останется. Идет? Только сначала поставь еще воды для льда, а то ведь этот скоро растает.
Чижиков поправил прижатое к уху кухонное полотенце, в которое был завернут лед. Надо признаться, сам бы он не додумался приложить лед сразу. А ухо уже теперь производило гнетущее впечатление — и что было бы с ним завтра без льда, Котя боялся вообразить. Через границу запросто не пропустили бы. Однако же деятельный Борн быстренько заставил Чижикова сделать ледяной компресс и обещал оставить чисто случайно оказавшуюся у него с собой мазь, которой ухо надо будет намазать на ночь, а к утру почти все спадет. Порез же на руке оказался несущественным, и был умело продензифицирован и забинтован. Котя сидел с полотенцем на ухе, чувствовал воду, капля за каплей стекающую по шее за ворот футболки, наблюдал, как второй раз за день чужой человек в его кухне заваривает чай, и держал ладонь на дедовой «Илиаде». Это было второе, что ему показалось важным сделать после возвращения домой: сперва закурить, а потом дойти до кабинета и принести в кухню «Илиаду». Его спаситель отнесся к появлению книги с непонятным интересом — посмотрел на корешок, потом на Котю, совершенно серьезно спросил «помогает?», и когда Чижиков кивнул, с легким удивлением пробормотал «ну надо же!»… Борн был весь такой крепкий, жилистый, надежный, от него исходила аура спокойной уверенности, загорелое лицо Алексея само собой внушало доверие, и Котя постепенно успокоился, начал мыслить.
— Я не спрашиваю, какой предмет оказался у тебя, — говорил Алексей. — Это твое дело. Захочешь — скажешь сам. Но ты должен знать, что такие вещи попадают к человеку неслучайно. Потому что и сам человек неслучайный. Человек… как бы это выразиться… избранный, что ли. Неординарный. Незаурядный.
— Позволь, а нет ли в твоих рассуждениях маленькой, я бы сказал, системной ошибочки? — перебил Чижиков. — Потому что я самый простой, удивительно заурядный и крайне ординарный человек. Я даже нигде не работаю!
— Поверь мне, — проникновенно взглянул на него Борн. — Не место красит человека. Ты в любом случае человек неслучайный. А если твоя неординарность пока не раскрылась или, к примеру, тебе неочевидна, то это дело времени и точки зрения. Так было со мной, так случится и с тобой. Я это знаю и поэтому заранее согласен уважать любой твой выбор: говорить мне про свой предмет или нет, верить мне или не верить, а то и вообще прямо сейчас попросить меня выйти вон. Я с тобой, Костя, полностью, как видишь, откровенен и хочу, чтобы между нами не осталось недомолвок. Потому что такие как мы — очень особенные люди, нас крайне мало и мы должны заботиться друг о друге. Раз уж так распорядилась судьба. Итак…
Алексей сделал паузу и разлил чай по чашкам.
— Ты, может, есть хочешь? — спросил его Котя. — А то у меня там колбаса…
На слове «есть» Шпунтик открыл глаза, уставился на хозяина гипнотизирующим требовательным взглядом. И дернул хвостом.
— Он хочет, — кивнул на кота Борн. — Отдай мою колбасу ему.
— Я знаю, чего он хочет… — вздохнул Котя и достал из холодильника кастрюльку с остатками вареной пикши. Набросал коту в миску, а кот уже чинно сидел перед ней.
— Так я продолжаю, — глядя на то, как Чижиков сноровисто режет колбасу и хлеб, заговорил Борн. — Я расскажу о главном. Но прежде я задам тебе пару вопросов, исключительно для прояснения картины в целом. Ты отвечай только «да» или «нет». Потом, когда я закончу, ты поймешь, к чему были эти вопросы. К тебе уже кто-нибудь обращался по поводу твоего предмета?
— Да, но…
— Сейчас только «да» и «нет», ладно? Хорошо. Теперь. Ты не видел случайно такие… как бы объяснить… прозрачные силуэты людей в своей квартире или в других местах?
— Видел.
— У тебя уже пытались отнять твой предмет? Ну до сегодняшнего дня. Что смотришь? Да-да, сегодня именно его у тебя пытались именно отнять. Так что, было?
— Ну… да.
— Хорошо. Тогда я продолжаю, а ты слушаешь. Ешь свои бутерброды и слушай. Потом, кстати, напомни мне, чтобы я объяснил тебе, как правильно питаться…
— Извини, Алексей, — опять перебил Чижиков, — но у меня тоже вопрос возник. Один. Ты случайно не знаешь такого Федора Михайловича Сумкина?
— Нет. А кто это?
— Так… Просто ты мне только что его напомнил: тоже зануда.
— Да? Зануда? Гм… Не замечал… Так я продолжаю. Не могу ручаться за полную достоверность того, о чем я буду говорить, и за то, что некоторые моменты не покажутся тебе бредовыми, но тот предмет, который попал к тебе в руки, — он очень древний. Боюсь даже предположить примерный возраст. И если ты как следует к нему присмотришься, то сразу заметишь: сделан он из весьма странного материала. Думаю, ты здесь не успел еще как следует продвинуться, но уверяю тебя, что все попытки определить хотя бы отдаленно, из чего предмет сделан, не увенчались пока успехом. В общем и целом можно считать, что это — некий металл или сплав. Но ничего похожего могучим сталеварам нашей обширной родины, как, впрочем, и их зарубежным коллегам, пока еще выплавлять не приходилось.
— Но тогда кто же?.. — Чижиков приготовился не удивляться уже ничему, но сдержаться не сумел.
— Не знаю. И не знаю того, кто знает. Фильм «Горец» смотрел? Вот-вот: от начала веков мы пришли, беззвучно сквозь столетия скользя, прожив множество тайных жизней… или как там. И все такое. Тебе следует знать, что в лице предметов мы имеем многотысячелетнюю историю и бесчисленное число владельцев. И только не надо меня спрашивать, сколько их, этих самых предметов. Этого я тебе тоже не скажу: не знаю. Но — много. И свойства их весьма разнообразны, есть даже такие, что даруют бессмертие. Или вот, к примеру, есть один забавный предмет — орел. Такого же размера, материала, тайны происхождения. Чтобы тебе было нагляднее, знай, что именно с помощью этого орла небезызвестный тебе Адольф Гитлер из довольно бестолкового, малоперспективного и истеричного типа стал именно тем, о ком горько плачет история. Для стороннего взгляда это случилось как-то само собой, а для внимательного — слишком внезапно, резко, практически в одночасье. Вот вчера Гитлера никто всерьез не принимал, а сегодня он уже собирает стадионы: хайль! хайль! хайль! Водораздел «до» и «после» пролег именно в тот момент, когда Гитлер получил в руки орла. Нет, он не стал менее истеричным. Но теперь Гитлер владел даром убеждения. Практически безоговорочного. И за ним пошли — вольно или невольно — самые разные люди. И даже отец народов не избежал воздействия орла…
— Сталин?!
— Именно. Тебе ведь известны обстоятельства начала Второй мировой, когда Сталин до самого последнего момента отказывался верить в то, что Германия может напасть на Советский Союз? Вот! То самое! Результат воздействия…
— Погоди. А разве они встречались — Гитлер и Сталин? Я что-то не слышал…
— Как ты сам понимаешь, не могу тебе ответить точно. Но мне рассказывал один достойный доверия человек, и по его словам — да, встречались. Я понимаю, это звучит невероятно, но… Или вот, скажем, китайцы твои любимые, да хоть бы тот самый Чингисхан… Не знаю, каким предметом он владел, но что владел — будьте благонадежны! А ты знаешь, друг ситный, что императоры разных династий угробили массу сил и средств в то, чтобы заполучить как можно больше предметов или хотя бы узнать о них и об их свойствах, дабы быть подготовленными к возможным последствиям и знать, чего ожидать? Коммунистическое правительство Китая поступило еще мудрее: стало охотиться на предметы, но не с целью дальнейшего их использования, а чтобы просто удалить из мира. Где-то у них есть глубоко секретное хранилище, а в нем архисекретный бункер, и в этом бункере под немыслимой охраной лежат спокойно на полочках все те предметы, которые китайцам удалось раздобыть. Впрочем, случались и проколы. Например, достоверно известно о том, что китайцами был использован предмет «крот». Когда шла антияпонская партизанская война, еще до образования народной республики в 1949 году, китайские повстанцы здорово потрепали японцев, используя системы хитроумных подземных коммуникаций, ходов и лазов, появляясь и исчезая совершенно неожиданно и в самых невероятных местах. Этот период у них еще называется «тоннельная война», даже кино было с таким названием… А потом, уже позднее, китайское правительство по всей вероятности одолжило крота вьетнамским братьям, которые с помощью все тех же хитроумных подземных ходов, лазов и нор довольно здорово крушили американских солдатиков. И судя по всему, вьетнамцы возвращать крота не очень-то хотели, потому как китайцам пришлось применить к ним некоторые меры воздействия… История, если как следует вглядеться, просто пестрит случаями использования предметов различной силы и различных свойств. Александр Македонский, Аттила, Цинь Ши-хуан, Лю Бан, Чингисхан, Наполеон, Гитлер, Ким Ир-сен… Были, впрочем, и более частные случаи — помнишь историю о человеке-невидимке Уэллса? Ну вот, как раз из таких.
— Ага, ты еще Индиану Джонса сюда приплети, — не удержался от ехидной реплики Котя.
— Не веришь… — Борн провел ладонью по загорелой бритой голове и устало улыбнулся. — Не веришь. И правильно делаешь. Я, когда впервые обо всем этом узнал, отреагировал абсолютно так же: не поверил. Даже, помнится, морду полез бить. Бурно отреагировал, словом. Молодой был, глупый…
— Да ты и теперь не очень-то старый, — Чижиков смел крошки со стола в ладонь. — На вид лет тебе вряд ли больше, чем мне.
— То-то и оно, что на вид, — вздохнул Алексей. — У меня ведь не только один павлин. Павлин — это так, средство обороны, которое при моих занятиях необходимо просто-таки жизненно.
— А что у тебя еще? — заинтересовался Чижиков.
— Не сейчас. Не сейчас. Может, позднее расскажу… и покажу. Я ведь тоже имею право на свои секреты, правда?.. Ты дальше слушай — веришь или не веришь. Потому что теперь у тебя есть только два пути: или продолжать владеть своим предметом, разумно им пользоваться и попытаться понять, какое предназначение тебе выпало, или…
— Или?..
— Или избавиться от него.
— То есть выбросить в окошко?
— Это один из способов, — кивнул Борн. — Потом какой-нибудь прохожий найдет и… Предмет в общем и целом отнять нельзя. То есть — можно, но полученный таким образом в чужих руках он работать не будет. Предмет можно лишь передать. Добровольно. Дать попользоваться. Одолжить. Наконец, подарить. Или из рук в руки, или как-то опосредованно. Зарыть, скажем, в землю, а кто-то потом случайно отроет. Положить в банковскую ячейку и написать завещание в пользу благодарных потомков. Замуровать в стене родного дома и оставить явные знаки сыну, не знаю, или внуку… Да мало ли чего можно придумать.
— Не понял, — Чижиков вытряс из пачки сигарету. — Ты говоришь, что отобранный насильно предмет теряет свойства…
— Скорее, перестает их проявлять до восстановления естественного хода вещей, — Алексей легко взмахнул рукой, разгоняя дым.
— Пусть так. Теряет свойства, то есть становится бесполезен. Но какого черта тогда меня и грабить пытались, и вот сегодня в подворотне тоже напали? Чуть не покалечили, между прочим. А? Ради чего?
— Вот! Тут мы подходим к интересному! — оживился Борн. — Во-первых, есть некоторые группы, посвященные в тайну предметов и одержимые манией любыми способами собрать их как можно больше у себя. Как правило, это люди случайные, часто не гнушающиеся любыми методами в достижении своих целей. Их не очень волнует, что конкретный предмет перестанет проявлять свои первичные свойства. Потому что совокупность предметов, даже и отказывающихся работать, сама по себе может обладать некими необычными свойствами. Беда в том, что никто толком не знает, какие именно предметы, будучи, образно говоря, сложены в кучку, вдруг дадут, скажем, источник неиссякаемой энергии или откроют маленькую черную дыру. Тут возможны варианты и… эксперименты. Кроме того, есть люди, которые рассчитывают получить предметы путем добровольной передачи. Тут возможны разные варианты воздействия: от шантажа, угроз и физического воздействия и до простой покупки предмета за деньги или обмена. Вот скажи, если бы тебя схватили эти… как их? Вован с Витьком, в темном углу прижали бы тебя к грязной стенке, а Антоха стал бы резать пальцы, обещая прекратить сразу же после того, как ты сам — заметь: сам! совершенно добровольно! — вложишь ему в трудовую ладонь тот предмет, что у тебя в заднем кармане джинсов, ты что сделал бы? Отчего-то мне кажется, что ты таки с доводами Антохи согласился бы. Или: к тебе приходит человечек, незаметный такой или же, наоборот, видный, красивый и важный, «патек филипп» на каждом запястье, и сулит тебе чемодан денег за невзрачную и в сущности тебе ненужную фигулину. Кладет чемодан на стол и открывает. И ты видишь в чемодане невероятную прорву неучтенной налички. И чье сердце не дрогнет? Кто устоит? Мало кто не согласится на такой выгодный обмен, ведь так? Вот ты бы устоял?
— Не знаю… — задумчиво протянул Чижиков. Ведь он фактически и продал дракона за большие деньги. Правда, его в сундучке уже не было, но и Котя ведать не ведал тогда ни о фигурке, ни о ее удивительных свойствах, ни о том, в какую историю влип. И теперь Чижиков прикидывал: а вот если бы знал, то продал? Скорее всего, да, продал…
— Да все ты знаешь! — отмахнулся Борн. — Человек по натуре слаб и склонен к хорошей жизни и вкусной еде. И чтобы его не трогали, не затрудняли, не заставляли шевелиться. А те, кто поумнее или похитрее, этим постоянно пользуются. В телевизор посмотри, газеты почитай. Впрочем, я не об этом.
Он немного помолчал и налил себе еще чаю.
— Отменный чай, кстати. Я тебе уже об этом говорил?
— Говорил, — кивнул пристыженный Котя. — Мне приятель из Пекина привез. Могу тебе тоже привезти.
— Привези, — согласился Алексей. — Привези… А еще, друг ситный, есть другие люди, посвященные в тайну предметов, они — хранители. Их немного, и они следуют естественному ходу вещей. Их задача — не дать предметам попасть в чужие руки против воли нынешних владельцев, постараться обеспечить ненасильственное течение истории предметов, дать счастливцам, в чьи руки попал тот или иной предмет, шанс обрести также и предопределенное самим бытием предназначение.
Борн замолчал и посмотрел на Чижикова со значением.
— А! Я понял! Ты один из них, — тут же брякнул Котя.
— Верно, — серьезно кивнул Алексей. — Мы веками передаем идею хранения от поколения к поколению, потому что такова наша миссия: сделать мир стабильнее и спокойнее. Надо признать, что я не сразу выбрал этот путь… — Борн прикоснулся к четкам. — Нарубил дров по молодости… Но об этом как-нибудь в другой раз.
— Правильно я понял, что вы… ну, хранители… за предметами не охотитесь? — спросил Чижиков.
— Правильно, — опять кивнул Борн. — Первейшая наша задача — сохранение естественного порядка. Или… — он помолчал, словно запнувшись, — или восстановление такого порядка. Бывают, знаешь, такие люди, которые после овладения предметом проявляют себя вовсе уж недостойно.
— Да? Ну надо же… — не удержался и слегка съязвил Чижиков. — Вот ведь сюрприз так сюрприз! И что же в таком случае делают хранители?
— Ну… — Борн вздохнул. — Мы стараемся обеспечить такую ситуацию, чтобы предмет перешел к другому обладателю. Более достойному.
— А-а-а… — Чижиков даже внутренне поежился от неприятной догадки, но молчать не стал. — Я понял! Если, гм, такому вот недостойному человеку в нужное время и в нужном месте упадет на голову кирпич, а более достойный обладатель совершенно случайно окажется в этом самом месте в это самое время и — опять же совершенно случайно — получит возможность первым обшарить карманы безвременно усопшего, то найденный им предмет переместится к достойному самым естественным образом и сохранит свои свойства, да?
— Не совсем так, но в сущности правильно, — подтвердил Борн. — Бывают такие ситуации, когда…
— Уж мне-то можешь не рассказывать! — Котя с чувством раздавил окурок в пепельнице. — Я вот только что был в самой гуще похожей ситуации. И предмет едва не сменил этого… обладателя.
— Нет, это другое, — покачал головой Борн. — Совершенно другое. Я же только что тебе говорил… Впрочем, глупо рассчитывать, что ты вот так сразу поймешь. Ведь ты видишь меня в первый раз в жизни. Тебе нужно время. Время и опыт.
— Возможно, — согласился Чижиков. — Пока я уяснил, что есть некие люди, которые с какого-то перепугу решили немного поиграть в богов. Немножко присвоили себе право решать, кто и чего достоин. И в случае, если человек покажется им недостойным, они взяли себе право решать, как от такого человека избавиться. Это если тезисно.
— Ты не представляешь, как тяжек этот груз… — почти прошептал Борн. — И мы вовсе не боги и не пытаемся изобразить из себя богов. Нет. Нет. Но — да, ты прав: мы действительно взвалили на себя ответственность за подобные решения. Потому что мы знаем больше, гораздо больше, чем другие, потому что за нами стоит опыт столетий. Потому что кто-то должен. Это наш выбор и наш крест.
— Красиво… — задумчиво протянул Котя. — Чертовски красиво. Но вот у меня еще вопрос. А хранители, такие как ты, вы все едины? У вас не случается разногласий? Ну, например, по поводу того, кто достоин владеть предметом, а кому-то уже пора кирпич на голову?
— Все не так просто, как ты себе представляешь, — ответил Алексей. Видно было, что такой поворот разговора был ему неприятен. — Не так, извини, примитивно. И давай пока не будем об этом. Ты еще не готов. Пойми, ты слишком мало знаешь для того, чтобы оценить картину в целом. Тут нет ничего для тебя обидного, простая констатация факта. Давай договоримся, что через какое-то время мы вернемся к этому разговору. Если ты сам захочешь. Идет?
— Ну… Видимо, у меня нет особого выбора, — пожал плечами Чижиков. — И раз уж мы с тобой ведем откровенные речи, позволь заметить, что от последних минут нашей беседы у меня осталось неприятное впечатление. Мне действительно все это надо еще осмыслить. Но… хорошо, давай вернемся к разговору позднее. Кстати… — Котя ткнул пальцем в четки на шее Борна. — Ты что, буддист?
— В некотором роде, — подтвердил Алексей. — Но прямого отношения к делу это почти не имеет.
— Как скажешь… Ладно, замнем пока.
— Согласен, — кивнул Борн. — Сейчас тебе нужно усвоить некоторые азы, чтобы быть по возможности готовым к тому, что может случиться с тобой дальше. Обо многом я тебе уже сказал, и ты знаешь. Теперь об этих прозрачных силуэтах, которые ты видел. Мы предполагаем, что они — какая-то особая, крайне древняя форма жизни, быть может, даже творцы всех предметов. С течением веков с ними что-то произошло, в результате чего они стали такими, как мы их видим. Возможно, это эволюция, хотя, может, и что-то иное. В любом случае, стены и прочие физические объекты для них почти не составляют преграды, а активированные владельцами предметы их притягивают, что ли. Каким-то образом прозрачные чувствуют предметы и приходят к ним, словно на неслышимый уху обычного человека зов. Главное для тебя, что прозрачные пытаются предметы у владельцев отобрать. И раз ты прозрачных видел, значит, о тебе и о твоем предмете они знают.
— И что? Может, лучше отдать им то, чего они хотят? Тем более, ты говоришь, что предметы сделали они.
— Это всего лишь предположение. Мы рассматриваем такую вероятность. Но только как вероятность, не более того. У нас нет никаких подтверждений этой теории. Поэтому тебе от прозрачных следует держаться подальше.
— Интересно, как? В последний раз один из них вышел из стены прямо в этом углу, — показал сигаретой Котя. — И если бы не Ника, не знаю, чем дело кончилось бы.
— Если бы не Ника? — заинтересовался Борн. Сильно заинтересовался. — Что она сделала?
— А, так ты не всеведущий! — хихикнул Чижиков. — А кто она такая вообще, эта Ника?
— Пока не знаю, — ответил Алексей. — Важно другое: что она сделала? Ответь, пожалуйста.
— Она… — Котя затянулся. — Она достала из кармана такую маленькую фигулину, — Чижиков показал, какую примерно, — похожую на пирамидку фигулину, красненькую, щелкнула по ней — и прозрачного тут же вынесло прочь. Больше я его не видел. С тех пор. Это было сегодня днем.
— Вот как… — Борн напряженно думал. — Вот оно как… Плохо, очень плохо.
— А по мне так хорошо. Лично я весьма рад, что не сумел познакомиться с этим прозрачным поближе. Тем более, после того, что ты мне тут рассказал.
— Да-да, — спохватился Алексей. — Здесь ты, конечно, прав. Но вот что у какой-то девчонки есть пирамидка… Это очень плохо.
— Тебе виднее, — Чижиков отхлебнул остывшего чая. — А эта пирамидка или что она такое — тоже артефакт, в смысле предмет?
— Судя по всему, нечто похожее, — подтвердил Борн. — Послушай, с Никой еще очень много неясного, и я не разобрался. Но хочу тебе дать совет: не верь ей ни в чем. По крайней мере, учитывай все то, что я тебе рассказал об охотниках за предметами. Имей это в виду. Относись к Нике предельно осторожно. Да и ко всем другим.
— О, надеюсь, в ближайшее время я больше ее не увижу! А там — самолет и Пекин.
— Я бы тоже хотел надеяться, — вздохнул Алексей. — Но опыт подсказывает мне, что до твоего отлета вы еще встретитесь… Знаешь, сейчас я должен идти. То, что ты рассказал мне про Нику, чрезвычайно важно, понимаешь?
— Понимаю, — кивнул Котя. — Настолько, насколько вообще все это могу понять. Тем более, что мне тоже нужно собрать вещи. И вообще подумать. А на дворе уже ночь.
— Прекрасно! — Борн поднялся. — Тогда я пойду. Оставлю тебе свой номер телефона на всякий случай. — Он написал несколько цифр на салфетке. — Если что… Ну ты понимаешь. И вот мазь тебе еще для уха.
— Ага, иди. И — спасибо за помощь.
— Не за что, — улыбнулся Алексей. — Это мой долг.
— Только два последних вопроса, если позволишь, — сказал Чижиков в спину Борну.
— Да, давай, — с готовностью обернулся тот.
— Вот ты упоминал о предназначении… Что там насчет него?
— А, это… Ну я же с самого начала сказал, что предметы просто так абы к кому не попадают. А только к тем людям, которые должны реализовать возможности предметов с каким-то далеко идущим смыслом и последствиями. Я бы даже сказал, что предметы сами выбирают владельцев. И уж тут приходится решать самому, как быть. Или следовать предназначению, или использовать предмет иначе.
— Например?
— Да ты что, маленький, Костя? В личных интересах. Для обогащения, к примеру. Для сладкой жизни. И тут возникают проблемы этического характера, которые каждый решает сам. Вопрос выбора: просто наслаждаться обладанием предметом или же попытаться понять свое предназначение, с предметом связанное. И смысл моих речей состоит в том, чтобы подготовить тебя к тому, что такой выбор рано или поздно встанет и перед тобой. Я знал людей, которые делали вид, что выбора нет, и пользовались попавшим к ним предметом в свое удовольствие, для развлечения, для создания финансовых пирамид и тому подобного. Нельзя, конечно, отрицать, что предназначение может состоять и в этом… Словом, предназначение — это то, что тебе предстоит понять самому… Изучай свой предмет, учись им пользоваться. Со временем он сам тебе все подскажет… так или иначе. Кстати, еще один совет: в Китай бери с собой кота. Обязательно.
— Да я так и хотел… Вот и клетка у меня новая… — от новой информации у Чижикова пухла голова и он остро почувствовал необходимость наконец остаться в одиночестве.
— Знаю. Я так, на всякий случай… А второй вопрос?
— Что?
— Ты сказал, что у тебя два вопроса. Какой второй?
— А! Да… Вы, я имею в виду хранителей, как-нибудь называетесь? Ну, типа футбольный клуб «Зенит», фабрика галош «Красный треугольник», могучая организация «Союз рыжих»…
— Конечно, — кивнул Борн. — Клан Желтого императора.
Закрыв за Алексеем дверь, Котя вернулся в кухню, сел за стол и некоторое время задумчиво смотрел на дремлющего Шпунтика. Потом ткнул его в мускулистую задницу и, когда кот, отозвавшись мелодичным «мррр…», недовольно поднял голову, вытянул в сторону его носа указательный палец. Пару секунд Шпунтик переводил взгляд с пальца на Чижикова и обратно, и в кошечьем взгляде читалось явное сомнение: не сошел ли хозяин с ума? Потом, видимо, как-то решив для себя этот важный вопрос, кот снисходительно к пальцу потянулся, обнюхал его и потерся о палец ухом. Отодвинулся, посмотрел внимательно, почти насмешливо: ну что, доволен?
— Работает… — усмехнулся Котя. — Ух ты, мой хвостатенький! — Он с удовольствием погладил кота. — Завтра в это время мы с тобой будем уже лететь. Будем лететь на высоте десяти тысяч километров, и весь мир будет перед нами как на ладони…
Шпунтик к этому известию отнесся совершенно равнодушно и, видя, что больше ничего интересного явно не предвидится, снова свернулся в клубок.
Чижиков, уставив невидящий взгляд в окно, попытался собрать в кучку разбегающиеся мысли. Это оказалось довольно трудно: сегодня его навестила тринадцатилетняя девчонка, которая объявила, что она его спутница и должна все время торчать рядом; потом Котя от этой замечательной девочки с великим трудом отделался; потом позвонил Сергей и сказал странное; потом Котя натолкнулся на Вениамина Борисовича, который был совсем на себя не похож; потом Чижикова чуть не покалечили в подворотне, но появился человек, назвавшийся Борном, спас от хулиганов и рассказал такое, что любой нормальный человек счел бы или тяжелой формой бреда, или тщательно продуманной сказочкой, в которую ее безумный рассказчик уже и сам до определенной степени поверил.
Если бы не… дракон, который лежал в заднем кармане джинсов и действительно обладал сверхъестественными свойствами. Если бы не давно умерший дед, которого с помощью дракона Котя увидел живым и здоровым. Если бы не Сергей, странный телефонный разговор с которым как раз укладывался в нарисованную Алексеем Борном картину — да что там, Сергей и Борн говорили об одном и том же, почти одними и теми же словами: никому не доверяй, за драконом охотятся, будь очень осторожен! Если бы не…
Чижиков, еще недавно ощущавший на губах пьянящий вкус небывалого приключения, приуныл. Гудело ухо, ныл бок, болела рука, саднили сбитые костяшки правого кулака. Перед глазами стояло лицо Антохи — равнодушное к чужой боли, жестокое, насмешливое. Нет, не так, совсем не так представлял себе Котя большое приключение, вовсе не так, по его представлению, должен дуть ветер перемен!..
Он вынул из кармана дракона и «пробил» Алексея: тот торопливо шагал по улице — судя по всему, приближался к углу Чайковского и Литейного. Борн оглянулся, и Чижиков увидел, что Алексей в узких черных очках. Последив за Борном еще пару секунд и не заметив больше ничего необычного, Котя отключился.
Внезапно Чижикова посетило острое ощущение, почти на грани уверенности, что все те, с кем он за последнее время столкнулся, так или иначе дурят ему голову. За исключением, пожалуй, Антохи и компании, понятных и простых в своих намерениях и целях. И Дюши Громова, а также Сумкина, которые тут вовсе не при делах. Шквал новой информации был настолько велик, что Котя пока совершенно не представлял, как разложить по полочкам все то, что он узнал за последнее время, — и какие это должны быть полочки. Определенно ясно было одно: привычной жизни и привычным системам координат пришел конец. Теперь следовало жить и действовать по каким-то иным правилам, но вот по каким? Котя понимал, что лучше всего было бы обо всем кому-то рассказать — без утайки, с полным доверием, выговориться и, быть может, посоветоваться. Но кому и с кем? Таких людей не просматривалось. Ах, если бы дед… Но и с дедом было все очень непросто: ведь Чижиков уже отрыдал на его похоронах, и до какой степени после такого можно верить человеку? Сумкин отпадал сразу — Федор был человек абсолютно не подходящий. Начать с того, что он просто не поверит, потом поднимет на смех, потом вовсе отмахнется и будет напоминать всю оставшуюся жизнь — «ну что, больше прозрачные люди к тебе не приходили?» Нет-нет. Оставался один Громов, но Громов был в Пекине. Пока же с ситуацией, в которой Чижиков оказался, нужно было как-то примириться. Требовалось выработать некую линию поведения, что ли… И — тут все, и Сергей, и Борн, правы: никому нельзя верить. Никому. Как минимум — доверять, но проверять. Потому что…
Более или менее спокойное течение Чижиковых мыслей прервал звонок в дверь. Котя машинально взглянул на часы — почти два ночи, и инстинктивно затаился, даже недокуренную сигарету потушил беззвучно, сделал Шпунтику предостерегающий знак: тихо, мол! Кот, уже собиравшийся выдвинуться к входной двери, передумал спрыгивать со стола.
Звонок повторился — короткий, робкий.
Кого, ну кого еще могло принести посреди ночи? С какой радости я должен открывать эту чертову дверь? Может, я сплю давно — сладко и крепко?..
Звонков больше не было. Вместо этого в дверь тихо поскреблись.
«Потрясающе! — подумал Чижиков. — Почему, ну почему я не вставил в дверь глазок?! А вдруг опять убивать пришли?..»
Взяв под мышку Шпунтика — им, в случае чего, Котя решил швырнуть в незваного гостя, — Чижиков прокрался к двери и прислушался: тишина.
Вдруг кто-то снова поскребся снаружи — Чижиков чуть кота от неожиданности не выронил. Шпунтик недовольно заворочался, даже слегка запустил в раненую руку когти, но Котя не обратил на кота внимания.
Да в самом-то деле!
— Кто там?! — грозным голосом крикнул он. — Какого черта вам надо среди ночи?!
Из-за двери донеслось в ответ — тонким знакомым голосом:
— Дядя Костя, это я, Ника! Откройте, пожалуйста. У меня дедушка пропал.
— Иди отсюда, девочка из будущего, — отчетливо выговаривая слова, ответил Чижиков, выпустил кота, приподнялся на носках и выдернул проводок из дверного звонка. — Здесь никого нет.
К горе Лишань Цинь Ши-хуан прибыл под вечер.
Император теперь редко садился на любимого скакуна, о чем тосковал: владыка не мог позволить себе попусту рисковать, ибо с тех пор, как он лишил власти старые аристократические семьи, покушения на августейшую жизнь сыпались одно за другим. С некоторых пор повелитель Поднебесной путешествовал длинным, окруженным стражей караваном — и никто не мог точно указать, в каких именно закрытых носилках расположился сам Цинь Ши-хуан, а в каких с оружием наготове ждут его преданные гвардейцы. И хотя месяц от месяца покушений становилось все меньше, император уже привык постоянно быть настороже.
Караван взошел на последний холм и владыка чуть отодвинул плотную занавеску, обозревая обширное строительство, столь хорошо видное отсюда. Внизу — вправо и влево, вплоть до самой горы — там и сям землю перечеркнули глубокие рукотворные траншеи, курились дымки многочисленных ремесленных мастерских, слаженно копошилось великое множество рабочих, отсюда мелких, как муравьи. Здесь, в окружающих гору извилистых земляных коридорах, которые позднее накроют балками, а балки засыплют землей, по замыслу владыки должны были встать на страже первый, второй и третий ряды отборной императорской гвардии. Фигуры грозных воинов уже изготавливали по всей Поднебесной, а потом свозили к горе Лишань. Каждая фигура была индивидуальна — полностью копировала неповторимые черты лица конкретного гвардейца. Мастера без устали покрывали статуи красочной росписью, превращая изображения тех, кому суждено охранять владыку в его бесконечном путешествии в иные миры, в подлинные произведения искусства — молчаливые, выразительные фигуры, застывшие в бесстрастном ожидании. Отдельные помещения были вырыты для конной гвардии, и со дня на день сюда должны были начать прибывать глиняные изваяния лошадей, также выполненных в натуральную величину. Но самое важное и сокровенное творилось в недрах горы Лишань, которой каких-то двадцать лет назад здесь не было — гору насыпали вокруг каменной ступенчатой пирамиды, места будущего упокоения великого и божественного владыки по мнению всех, но на самом деле — отправной точки его грядущего путешествия вне времени и пространства, и об этом знали единицы. Работы, которые велись внутри пирамиды, были доверены избранным, которых — Цинь Ши-хуан думал об этом с легкой грустью — по окончании придется умертвить всех до единого, поскольку знание о том, что и как устроено там, под толщей земли, не должно распространяться, ибо это запретное знание. Император вовсе не желал смерти этих уникальных, искуснейших мастеров, но понимал, что такое решение все равно придется однажды принять — равно как и многие другие, гораздо более жестокие и масштабные, потому что того требовала важнейшая цель объединения страны, народа, мира. Цинь Ши-хуан каждый день чувствовал, какова тяжесть ноши того, кто решил изменить мир. Мир, консервативный и не желающий меняться, сопротивляется из всех сил, и, видят духи, сколь бывает непросто даже не принять решение, а настоять на его неукоснительном исполнении. Дело не в том, что подданные не желают выполнять приказы владыки, но в том, что сам владыка ни с кем кроме себя самого не может разделить разрушительного бремени власти и понимания того, что он — прав. Никто не знает и не будет знать, как из ночи в ночь червь сомнения грызет владыку, как перед мысленным его взором снова и снова встают пожарища спаленных городов и лица казненных по августейшему приказу, как опять и опять он видит слезы матерей и слышит плач детей, а кони летят и летят, а воины, гремя доспехами, мчатся в стремительном броске к очередной не покорившейся еще цели… Нет-нет, единственный и божественный владыка обязан быть твердым.
Цинь Ши-хуан легко взмахнул веером: вперед! — и задвинул занавеску. Замерший на холме выезд слаженно возобновил движение и начал спускаться — паланкин за паланкином, окруженный плотным строем пешей и конной стражи, а впереди по бокам дороги, поворачивающей к стоящему у горы походному дворцу, уже выстраивались две шеренги воинов, несших стражу на Лишани. По равнине пронеслись выкрики приказов, забили барабаны.
Сегодня владыка опять был не в духе и ближние люди опять терялись в догадках, чем объяснить дурное настроение императора. Иначе и быть не могло, поскольку тайные дела владыки мало кому становились ведомы и далеко не все из тех, кто по разным причинам оказывался посвященным в эти дела, продолжал пребывать среди живущих. Очень и очень немногие, например, советник Гао, могли бы объяснить, что августейший повелитель Поднебесной крайне озабочен, недоволен, гневается из-за того, что таинственные отряды черных людей по-прежнему, несмотря на все принятые — мыслимые и немыслимые — меры, продолжают препятствовать императорским посланникам, отправленным за очередным амулетом Желтого императора, отыскать след которого стоило таких больших усилий, сравнимых, пожалуй, только с мерами, предпринятыми владыкой для сохранения глубокой тайны. Цинь Ши-хуан подозревал, что в ближнем его окружении завелся человек, который предупреждает черные отряды, но пока не мог и представить, кто — столь узок и надежен был круг посвященных. Между тем, за последние дни в пяти случаях из шести августейшие посланцы подверглись нападениям и потерпели сокрушительные поражения: не спасся почти никто, не говоря о том, чтобы овладеть амулетом. Предпринятые меры предосторожности дали некоторые, скорее ничтожные, результаты: в одной из скоротечных схваток, когда люди в черном по своему обыкновению появились словно ниоткуда, удалось дать отпор и даже обратить нападавших в бегство — и в руки гвардейцев попали три бездыханных тела, утыканных стрелами. Но тела ничего не сказали опытным дознавателям, ибо не сыскалось ни в одежде, ни где-то еще никаких — хоть малейших — знаков и свидетельств, могущих привести к логову нападавших или дать о них иные сведения. Единственно — у одного трупа на лбу желтым было выведено «Хуан-ди», но это было все и это ни о чем не говорило. Такому ничтожному успеху императорские посланцы были обязаны одному из главных военачальников трона — воеводе Мину, которого владыка счел возможным посвятить в тайную подоплеку происходящего, хотя и частично. Мин был опытнейший воин, обладающий множеством талантов, преданный слуга императора — он, не задавая лишних вопросов, присоединился к отряду, добавив в него лучших своих воинов, и именно его своевременное и решительное вмешательство позволило отбить нападение черных.
Не забыл владыка и про деревню, где ходили легенды о давней битве между Желтым императором и Чи-ю: туда был тоже послан отряд, и многочисленный, который за два дня в прямом смысле перекопал деревню и окрестности, но не добился никаких результатов. Оставив догорать разоренные дома и свалив допрошенных и потом казненных местных жителей в подходящую размерами яму, гвардейцы вернулись в столицу. Здесь их встретил сдержанный монарший гнев — ибо к тому времени Цинь Ши-хуан уже составил отчетливое представление о противостоящем ему противнике и не ожидал успеха от налета на деревню. Кроме того, накануне советник Гао доставил владыке еще один амулет из числа разыскиваемых — что не могло не обрадовать императора. Но те трудности, с которыми владыке пришлось столкнуться на пути обретения амулетов, все равно не давали ему спать по ночам. Мысль о быстротекущем времени, которое утекало между пальцев, точила владыку — а дело продвигалось так медленно!
Ныне Цинь Ши-хуан прибыл на Лишань, чтобы проверить, как идут работы, а также доверительно побеседовать с обитавшим здесь безвыездно уже много лет наставником Чжаном, которому день назад советник Гао доставил для осмотра таинственную книгу, именуемую «Илиятэ», — наставник был многомудр и император возлагал на него большие надежды. Ждал Цинь Ши-хуан и известий от воеводы Мина, отправленного с секретным поручением в один отдаленный заброшенный храм: владыка получил верные сведения о том, что именно там может крыться вещь наиважнейшая — волшебное зеркало Желтого императора, с помощью силы которого можно управлять потоками вод и двигать горы. Повелитель Поднебесной жаждал получить зеркало более всего. Ведь именно оно должно было дать ему ту власть, которая позволит окончательно завершить преобразование устройства мира, и тогда будут трястись горы, вспенятся воды, и многие, очень многие, оказавшись во власти стихий, уйдут к Желтому источнику — в то время, как император, надежно укрытый в погребальной пирамиде, будет следить, идет ли все так, как задумано, и ожидать, когда мир обновится, омывшись от скверны, чтобы явиться в него и продолжить тысячелетнее царствование.
Но как же медленно, непозволительно медленно вершится великое дело! Повелитель Поднебесной остро жалел, что до сих пор еще не властен над временем. Что поиски дающего такую власть амулета до сих пор не увенчались успехом. Что он вынужден ждать — как простой смертный.
Носилки остановились и без малейшего толчка, плавно опустились на землю. Цинь Ши-хуан прислушался: барабаны замолкли, выезд окружила тишина — подданные, как им и положено, терпеливо ожидали августейшего появления.
Император отдернул занавеску, неторопливо сошел на землю.
Перед ним вверх бежали деревянные ступени, ведущие в первый, приемный зал походного дворца. Паланкин плотной стеной окружили широкие спины гвардейцев: их внимательные глаза обшаривали обширное поле внешнего двора, ловили чутко каждое лишнее движение. Такой же строй стоял и по обе стороны лестницы, вплотную к перилам, и ни один нескромный взор не потревожил владыку, когда он медленно поднимался по ступеням, чтобы скрыться в темной прохладе дворца.
— Владыка… — ожидавший появления императора советник Гао распростерся перед ним.
Цинь Ши-хуан все так же неторопливо поднялся на возвышение, сел, расправив широкие рукава тяжелого халата, принял от неслышной тенью скользнувшего к нему слуги чашу с вином, свободной рукой огладил узкую длинную бороду.
— Мы слушаем, — изрек император, пригубив вино. — Говорите.
— Докладываю владыке: воевода Мин прислал известие.
— Что же? — наклонился вперед Цинь Ши-хуан. — Хорошо ли то известие? Успех?
— Успех, владыка, — советник Гао, повинуясь жесту императора, уселся на пятки. — Успех!
— Ха! Ха-ха-ха! — звучно рассмеялся Цинь Ши-хуан, воздев руку к темнеющим над ним узорным балкам потолочных сводов. — Вот славная новость! Успех! Нам очень приятно слышать такое. Эй, кто там! Вина советнику.
— О благодарю, владыка! — Гао взял у слуги полную чашу, обеими руками высоко ее поднял. — Вечные годы жизни владыке! Вечные годы! — Старательно выпил. Несколько капель пролившегося вина скользнуло по рукаву.
— Радуйтесь! Радуйтесь, советник! — велел император, улыбаясь. — Ибо недолог теперь час завершения наших трудов. Вина советнику!
— Благодарю, владыка! Обширны милости владыки! — советник подставил чашу слуге с кувшином. — Велики деяния! Вечные годы! Вечные годы! — Гао снова припал к чаше.
— Когда же воевода Мин будет здесь? — вопросил между тем Цинь Ши-хуан.
— Гонец передал, что воевода уже выступил, владыка, — отвечал Гао, преодолевая шум ударившего в голову вина. — Прибытие его ожидается в ближайшие часы.
— Прекрасно, — император отдал чашу неслышно приблизившемуся слуге. — Теперь мы повелеваем вам сопроводить нас к наставнику Чжану. — Цинь Ши-хуан легко поднялся на ноги. — Ведите нас.
Глубоко поклонившись, советник Гао обошел императорское возвышение и зашагал вглубь зала, к одному из крытых переходов — тому, что вел прямо в недра рукотворной горы Лишань, сокровенному августейшему убежищу, куда вход простым смертным был строго заказан. Переход этот, беря начало в боковой стене переднего зала, шел через открытое пространство равнины, скрывался в склоне горы и снаружи день и ночь охранялся гвардейцами, несшими дозор на расстоянии десяти шагов друг от друга. Никто кроме императора не мог без его дозволения ступить в этот переход, и четверо гвардейцев личной охраны, следом за советником и владыкой пересекшие обширный полутемный зал, остались за дверью, а в переход вошли лишь советник Гао, освещавший путь факелом, и следом за ним — Цинь Ши-хуан, положив левую руку за отворот халата.
Переход — длинный и темный — два раза поворачивал, и в этих местах были устроены раздвижные двери. В молчании советник и император достигли первой. Гао свободной рукой отодвинул дверь и, повинуясь взгляду Цинь Ши-хуана, переступил высокий порог — отошел на несколько шагов и поднял факел повыше, светя владыке. Цинь Ши-хуан, одной рукой подобрав полу халата, а вторую по-прежнему держа за пазухой, перешагнул порог — и тут откуда-то с темного потолка прямо во владыку Поднебесной ударили небольшие арбалетные стрелы, а следом вниз скользнула тень. Пронесся едва слышный шорох извлекаемого из ножен клинка, и советник Гао от сильного толчка в грудь отлетел в сторону, но тут же извернулся, вскочил, выставив факел. Но что это…
Императора в коридоре не было, а перед необъяснимым образом закрытой дверью в полной растерянности замер человек в черном, уже занесший высоко над головой сверкнувший в свете факела меч для удара в то место, где мгновение назад стоял Цинь Ши-хуан.
Советник не мог пожаловаться ни на быстроту реакции, ни на мощь владения воинским искусством, но заметить, куда подевался император, он не успел. Впрочем, не только он, но и неизвестный убийца тоже. И оба оказались совершенно не готовы к тому, что произошло дальше.
Казалось, время удивительным образом сжалось для Гао и убийцы — и одновременно растянулось для Цинь Ши-хуана: пока убийца опускал меч и начал уже разворачиваться к советнику, на ходу меняя стойку, а сам советник только еще начал делать первый скользящий шаг в его сторону, взяв факел наизготовку, — неведомо кем закрытая дверь резко распахнулась и в проеме возник император с верным мечом «Нефритовый дракон» в руке. Меч беззвучно хлестнул человека в черном — от левого плеча и до пояса, и булькнувший кровью убийца медленно стал падать наземь, попутно разваливаясь на две половинки.
— Владыка… — только и смог потрясенно вымолвить советник, рухнув на колени. — Владыка… Но как?!
Смятение охватило Гао, но вовсе не того свойства, о котором мог бы подумать повелитель Поднебесной. Это было не то смятение, которое почувствовал бы непосвященный при виде непостижимого волшебства, но другое: неужели император не во всем доверился своему проверенному советнику? Неужели кто-то другой, неизвестный Гао, тоже доставляет Цинь Ши-хуану волшебные амулеты? Как же Гао это проморгал? Как?!
— Удивительны дела наши, — ответил Цинь Ши-хуан, ударом по рукояти стряхивая с драгоценного лезвия капли крови и внимательно его осматривая. Удовлетворенно кивнул и вернул меч в ножны. — Или вам неведомо, что нам подвластны все пять стихий?
— О, владыка… — скрывая истинные чувства, советник принялся бить поклоны. — Пусть владыка позволит его ничтожному слуге принять мучительную смерть! Ведь это моя вина, что презренный убийца сумел затаиться в самом сердце драгоценных покоев владыки!..
— Советник, — прервал его император, утирая крупные капли пота, выступившие на лбу. — Мы позднее решим, какой смертью и когда вам будет дозволено умереть. А сейчас мы желаем продолжить путь.
— Как владыке будет угодно! — Гао поспешно вскочил и, бросив быстрый взгляд на бездыханное тело, поднял с земли факел. — Пусть владыка соблаговолит следовать за его ничтожным слугой.
Дальнейший путь прошел без приключений: Гао и император миновали еще одну дверь — и советник на сей раз, не скупясь, осветил потолочные балки прежде, чем Цинь Ши-хуан переступил порог, потом спустились по извилистой лестнице и оказались перед последней дверью, толстой и тяжелой, за которой располагался вход в подземную пирамиду. Перед дверью бессменно бдили два стража, могучие и немые. При виде владыки они бросились наземь, но оружия из рук не выпустили. Цинь Ши-хуан милостиво позволил им подняться и одарил улыбкой: ведь этим людям, столь преданно охранявшим августейшие секреты, в скором времени предстояло покинуть мир людей.
А потом вступил в пределы усыпальницы.
Наставник Чжан, многие годы обитавший в пирамиде и видевший звездное небо только в виде особой милости владыки, трудился в главном зале подземного убежища — где из драгоценных металлов и камней была сооружена подробнейшая карта известной ныне Поднебесной. Скоро тут, по руслам изваянных в камне миниатюрных рек должны были заскользить, масляно переливаясь в ярком свете факелов, ртутные воды, чтобы наполнить чаши озер и сполна придать объем макету империи. Наставник заканчивал последние приготовления.
Появление владыки как всегда стало для него неожиданностью: император появлялся тогда, когда считал нужным, и никакие секреты святых-бессмертных, коими владел наставник Чжан, ни разу еще не помогли ему предугадать очередной августейший визит. Однако же от внимательного глаза Цинь Ши-хуана не укрылось, что наставник Чжан сегодня вел себя немного иначе: обычно он бывал испуган — что вполне объяснимо как важностью порученной ему работы и опасения навлечь на себя высочайший гнев, от которого нет спасения, так и дурным расположением духа владыки, в последнее время постоянно сопровождавшим Цинь Ши-хуана. Лишь завидев повелителя, наставник Чжан начинал суетиться, старательно кланялся, словом — из кожи вон лез, чтобы еще больше не прогневить императора, который мог придраться к любой мелочи. Чжан хорошо помнил те двадцать плетей, которыми в последний раз одарил его владыка, узнав, что на плане Поднебесной до сих пор отсутствует сама гора Лишань.
Ныне же наставник Чжан, крепкий голенастый старик с копной седых спутанных волос и нечесаной жидкой, но длинной бородою, преклонил колена перед повелителем безо всякой суеты и дрожи. Цинь Ши-хуану показалось даже, что Чжан проделал все это с каким-то… достоинством. Наставник был исполнен странного императору спокойствия — а между тем, как сразу заметил Цинь Ши-хуан, русло Янцзы еще не было закончено, и Чжан как раз старательно выбивал его зубилом, когда император появился в зале. Тем не менее наставник не боялся. Быть может, наелся каких-нибудь даосских снадобий?..
— О, владыка всего сущего! — глухо донесся до императора глубокий голос Чжана, уткнувшегося лицом в облицованный полированным нефритом пол. — Да продлятся года владыки тысячу раз по тысяче раз!
— Мы желаем знать, как обстоят дела, — проронил Цинь Ши-хуан, скользнув взглядом по худой спине наставника. Наученный нападением в переходе советник Гао выступил вперед и занял позицию между императором и старым даосом. — Мы хотели бы услышать, что ты узнал о нашей книге. Ты можешь встать.
Чжан медленно поднял голову и поднялся. Повелитель Поднебесной в очередной раз про себя удивился, сколь крепок оставался наставник — несмотря на годы, проведенные в подземном заточении.
— Владыка, — начал наставник Чжан голосом гораздо более уверенным, нежели обычно, — книга, с которой владыка столь великодушно позволил своему ничтожному слуге ознакомиться, обладает поистине удивительными свойствами.
— О чем говорит она? — поинтересовался Цинь Ши-хуан.
— Ничтожный слуга вынужден признаться, что ему это неведомо, — со вздохом сожаления отвечал наставник. — Но пусть владыка не гневается на ничтожного, ибо причина тому заключена не в несовершенстве убогих знаний его слуги или в малополезности того наиобширнейшего книжного собрания, к которому милостью владыки ничтожный даос в скудоумии своем который год приникает при необходимости…
— Какова же тогда причина? — император нахмурился: снова неудача! Советник Гао незаметно напрягся. — Говори же.
— Ваш ничтожный слуга не смеет скрывать от владыки ни крупицы выпавшей на его долю мудрости, — заговорил Чжан. — Истина в том, что те речи, которые запечатлены в той книге, в сути своей небывалые, а события, о коих повествует она, — диковинные и удивительные. Хэ Ма, творец поразительный, но никому дотоле неведомый, сложил песни и гимны, в коих говорится о походах, сражениях, победах и пирах воинов, среди четырех застав никому не знакомых, и имена героев тех звучат уху непривычно, словно имена варварские, но поступки и речи их таковы, что и благородный муж не побрезгует, хотя и сочтет многое странным и чудным. Слог же Хэ Ма поистине драгоценен — будто ряды ясных жемчужин слова его, что на крепкую нить нанизаны…
— Верно ли мы поняли, что ни в каких других книгах, здесь ли, в нашей библиотеке или же ранее тобою читанных и изученных, ничего подобного ты никогда не встречал? — перебил император.
— Истинно, о владыка! Истинно так! — склонил голову наставник. — Ничтожный слуга не может похвастаться всезнанием, однако же долгие годы затратил он на постижение мудрости и уверенно может сказать, что гимны Хэ Ма нигде не встречал даже намеком, как песчинка маленьким. И если слуге вашему позволено будет сказать… — тут Чжан почтительно умолк в ожидании.
— Позволяем, — чуть кивнул Цинь Ши-хуан.
— Ваш ничтожный слуга убежден, совершенно убежден, что книгу сию неведомые пути судьбы доставили к нам из стран за морями. Известно, что жители тамошние отличаются и видом своеобычным, и нравами, и порядками, а уж установления, принятые в странах тамошних, заставляют лишь вздохнуть в изумлении. Про дела их нам совершенно неведомо, и книга сия, быть может, единственное о том свидетельство. И ваш ничтожный слуга вовсе не испытает удивления, узнав, что этот список — в Поднебесных землях единственный… — речь наставника текла плавно, голос звучал убедительно в своей уверенности.
— Что скажет советник? — обратился император к Гао.
— Из прозвучавших мудрых слов ваш слуга ясно понял, что убеленный сединами знаний наставник Чжан ничего об этой книге не знает и найти не сумел, — тут же ответил советник. — Прошу владыку не считать это за вину наставника, ибо в том, о чем говорит он, сокрыто зерно понимания, по разумению вашего слуги, понимания верного. Книга эта — не из наших земель, и как понять ее, постичь весьма затруднительно.
— Что же… — в раздумье кивнул Цинь Ши-хуан. — Возможно, мы обратим наши помыслы к ней позднее, когда будет завершено великое дело.
— Если владыка дозволит сказать своему ничтожному слуге еще несколько слов… — вдруг произнес наставник Чжан. Цинь Ши-хуан посмотрел на него повелительно: говори же. — Изучая эту непостижимую книгу, ваш ничтожный слуга обнаружил одно присущее ей важное свойство, о котором не смеет умолчать.
— И что за свойство открыл ты, наставник Чжан?
— Свойство этой книги таково, что если долго читать ее или иметь при себе поблизости, держать в руках или носить за пазухой, то все тревоги, коими столь богата жизнь, постепенно улетучиваются, истончаются, а под конец и вовсе рассеиваются, — заговорил Чжан. — И порукой тому — сам владыки слуга ничтожный, более при грозном виде повелителя не трепещущий, но исполненный самой глубокой заботы о делах его и преданности. Именно она и позволяет ничтожному так открыто вести в высоком присутствии столь откровенные речи, ибо ведомо слуге ничтожному, что умолчать о подобном неуместно, а сказать иными словами — недейственно.
Цинь Ши-хуан махнул рукой советнику, устремившемуся было наказать Чжана за дерзость: оставь его!
— Мы… благодарны за такое важное сообщение, — задумчиво пробормотал император, глядя на наставника в упор. — Мы ценим верную, преданную службу и щедро награждаем за нее. Доставь нам книгу Хэ Ма!
Наставник Чжан бегом устремился к главному алтарю святилища, где было уже установлено роскошное каменное сидение, с высоты которого владыке предстояло созерцать миниатюрную Поднебесную, — и столь же быстро вернулся обратно со свертком.
— Мы вскоре вернемся с новыми повелениями, — Цинь Ши-хуан принял из рук наставника сверток. — Советник Гао! Мы возвращаемся.
Когда император снова занял место на возвышении в переднем зале, воевода Мин уже прибыл. Стоявший по правую руку от владыки советник Гао, повинуясь кивку Цинь Ши-хуана, подал знак гвардейцам, и воевода тут же был допущен в зал. Мин, статный, высокий воин, с суровым, опаленным сражениями, но по-прежнему красивым лицом, бережно держал в руках нечто завернутое в кусок плотного шелка.
— Владыка! — воевода упал на колени напротив возвышения. — Высочайший приказ исполнен. Ничтожный доставил ту вещь, которую желал получить владыка. Вот она.
Цинь Ши-хуан некоторое время оценивающе смотрел на сверток, который воевода Мин осторожно положил на пол перед его возвышением. В сумрачном зале, освещаемом лишь теми лучами заходящего солнца, которые смогли пробиться сквозь тонкие занавеси близ открытых окон, воцарилась ничем не нарушаемая тишина.
Наконец император пошевелился, внимательно взглянул на советника Гао, потом на воеводу.
— Все оставьте нас! — негромко велел Цинь Ши-хуан, и через мгновение тихо скрипнули входные двери, закрываясь снаружи. Повелитель Поднебесной остался с заветным свертком один на один.
Он медленно спустился с возвышения и сел рядом, прямо на пол. У правой руки положил верный меч. Кончиками пальцев осторожно потянул за край материи. Шелк развернулся.
Зеркало. Лежащее изнаночной, неотполированной стороной вверх. На вид похожее на бронзовое, но не бронзовое — яснее, ярче, налитое тугим внутренним светом. Небольшое — пальца в три в поперечнике. В центре выгравирована то ли хризантема, то ли нечто на цветок очень похожее. А по сторонам от цветка, ближе к краю, на равном удалении друг от друга — неглубокие выемки сложной формы, числом пять, все разные. И ни единого знака, ни одного иероглифа. Это казалось странным: в покоях Цинь Ши-хуана было достаточно драгоценных и древних зеркал, изукрашенная внешняя сторона которых поражала искусством и тонкостью изготовления, и на всех надписи были — хотя бы отметка, клеймо мастера, по праву гордившегося своим творением. Здесь — нет. За исключением цветка в центре и фигурных выемок внешняя поверхность зеркала была удивительно ровной. Император присмотрелся — и не разглядел ни единой царапины. Даже намека на царапину. Непостижимо! Неужели, и вправду — то самое?..
— Вот, наконец, оно…
В волнении император сунул руку за пазуху и достал небольшую плоскую фигурку — изображение божественного животного цилиня, являвшегося миру лишь на пороге важнейших перемен, менявших самые основы мироздания. Похожий чем-то на оленя, цилинь был чешуйчат, бородат и обладал черепашьим панцирем — и на взгляд металл, из которого он был сделан, в точности соответствовал материалу, из которого изготовили зеркало, что лежало сейчас перед императором.
Слегка дрожащей рукой владыка поднес цилиня к зеркалу и вдруг почувствовал, как неведомая сила мягко, но вполне ощутимо направила его руку в сторону одной из выемок, словно указывая, в какую именно надлежит вставить фигурку. Повинуясь ей, Цинь Ши-хуан приблизил цилиня вплотную к зеркалу — и фигурка выскользнула у него из пальцев, с еле слышным щелчком заняв свое место, а зеркало издало таинственный — тихий и щемящий — звон и на мгновение засветилось белым. В испуге император ухватил цилиня двумя пальцами и вытащил — легко и свободно, хотя и мелькнула у повелителя Поднебесной мысль, будто отделить фигурку от зеркала уже не удастся. В ответ на расставание с цилинем зеркало опять испустило негромкий звук, на сей раз похожий на стон сожаления.
Некоторое время Цинь Ши-хуан сидел у зеркала недвижимо. Император хмурился, а на его ладони серебрился божественный цилинь, которого само Небо посылает для того, чтобы дать людям знак о грядущей великой радости или о чудовищном нестроении.
— Нужно найти еще четыре… — еле слышно бормотал владыка. — Еще четыре…
Спал Чижиков отвратительно, хотя ни прозрачные, ни еще кто иной за ночь его ни разу не потревожили: поздно лег, долго не мог заснуть — все думал, ни свет ни заря проснулся, наскоро умылся и занялся сборами. Шпунтик ходил за мечущимся хозяином следом и глядел на него укоризненно. Кот решительно отказывался понимать, к чему так суетиться, если все то же самое можно сделать спокойно и не напрягаясь. Шпунтик даже пару раз пытался объяснить это Чижикову, для чего прибег к сложно модулированному мяуканью, но в результате оказался схвачен поперек живота и посажен в странный пластмассовый ящик с решетками на окнах. Кот возмутился и громко потребовал свободы, на что услышал лишь:
— Сиди вот и привыкай. Нечего под ногами путаться.
Шпунтик честно пытался сидеть и привыкать — наверное, с полчаса. За это время он успел освоить решетки и убедился, что их не сломать, а голова сквозь прутья не пролезает. Потом кот уперся мускулистой задницей в дверцу и понял, что ее не открыть, а просунутая наружу лапа до запора никак не достает: коротковата. Шпунтик попытался пометаться по ящику, но простора для разбега явно не хватало. Тогда он опечалился. И известил об этом хозяина, то есть заорал.
Никакого эффекта. То есть хозяин подошел — да. Подошел и долго говорил о том, что иначе котов в самолет, даже и с паспортом, не пускают, а поскольку он, Шпунтик, всю жизнь хорошо кушал и вообще гармонично развивался, ему, Шпунтику, теперь придется восемь часов куковать не в салоне, где с комфортом будет путешествовать хозяин, а вовсе даже в каком-то багажном отделении, вместе с разными прочими кошками и собаками, которые весят больше восьми килограммов. Тут только кот с ужасом осознал, во что его втянули, и от вида разверзнувшейся перед ним, наивным, бездны человеческого коварства даже орать перестал. Несообразительный хозяин решил, что это он так привыкает — и привыкает успешно, — а потому ушел дальше бросать вещи в чемодан. В умственных способностях хозяина Шпунтик всегда сомневался, но с такими явными доказательствами своей правоты столкнулся впервые. Пора было пересмотреть соглашение о сотрудничестве.
Чижиков между тем просто оттягивал момент выхода на улицу. Ночью, после того, как он хирургически отключил дверной звонок, девочка из будущего, к Котиному великому облегчению, больше никак себя не проявила, в том числе и в дверь не скреблась. Но Чижиков вполне справедливо полагал, что с Ники станется заночевать на подоконнике и встретить его радостной улыбкой, стоит ему лишь открыть входную дверь. Котя несколько раз к двери подходил, прислушивался, даже ухо к замку прикладывал: вроде бы, никаких признаков задорной девочки из-за двери не поступало.
Наконец решившись, он сунул в карман немного денег и, осторожно, стараясь не шуметь, вынул из петли дверной крюк, а потом медленно повернул ключ в замке. Чуть-чуть приоткрыл дверь — никого. Распахнул пошире, готовый, чуть что, тут же юркнуть обратно, завертел головой: ни на лестничной площадке, ни на широком подоконнике Ники не было. Равно как и никого другого. Чижиков чутко прислушался, но не уловил никаких настораживающих звуков. Тогда он быстренько запер дверь и, пулей прошмыгнув вниз по лестнице, выскочил из подъезда и тут же свернул в соседнюю подворотню. А уж там Котю мог настичь только хорошо знакомый с местной топографией человек: старые дворы Моховой и окрестностей представляли собой лабиринт из проходных подъездов, резко сворачивающих подворотен и прочих переходов и пролазов, по которым знающий человек мог дойти до самого Литейного проспекта и умудриться никому ни разу на глаза не попасться.
Так Котя и поступил: окольными путями выбрался на Литейный, а уж там прошелся по магазинам, судорожно приобретая необходимое. Несколько дверных замков. Новые черные очки. Три дешевых зажигалки. И прочие важные для путешествия мелочи. В паре мест Котя из интереса расплатился пластиковой карточкой типа «Виза»: к его удивлению все прошло легко и просто. Чижиков никогда не верил карточкам, считая их бесполезными кусками пластмассы, хотя «Виза» у него была. Но держать на счету ему раньше было нечего. Теперь же — дело иное. Не поедешь же через границу с толстой пачкой долларов! Часть вырученных за китайский сундучок денег Котя обратил в доллары, но основную сумму положил на счет. И кажется, это работало. По крайней мере, в России.
Без происшествий вернувшись домой, Чижиков был встречен радостным кошачьим воплем, но выпускать страдальца не стал, а насыпал в туалетное отделение «катсана», а в пищевой лоток — вкусного и питательного «вискаса». Шпунтик воспринял его действия как подготовку к освобождению, но потом, увидев, что неподалеку от хвоста возникли знакомые туалетные шарики, опять приуныл, и даже «вискас» не особо поднял коту настроение. Да и какой кот, который нормальный и в себе, будет хрустеть сухой дрянью, когда есть живая рыба пикша?..
— Попривыкай еще. Потом дам тебе мяса, — пообещал бездушный хозяин и ушел врезать в дверь замок.
Шпунтик от возмущения тут же навалил в свежий «катсан» огромную кучу. И принялся машинально жевать «вискас», вытаращенными от возмущения глазами глядя на белый свет сквозь решетку. Такой сказочной гадости от хозяина он никак не ожидал. И это после всего того, что Шпунтик для него сделал! Какие все-таки жалкие и ничтожные существа эти люди!..
Пока Шпунтик терзался потерей свободы, Чижиков успел оснастить новыми замками все три комнаты, в которые не предполагал свободно допускать временного жильца Федора Сумкина — главным образом те, где жила Коллекция. Время за хлопотами пролетело незаметно, и когда Котя покончил со сборами, получился небольшой, но увесистый чемодан и сумка с ноутбуком, самыми необходимыми мелочами и документами, — нужно было уже вызывать такси. Так он и сделал, а потом вернулся к коту и распахнул дверцу клетки.
— Выходи, узник совести!
Шпунтик даже не пошевелился — продолжал лежать, уютно подобрав под себя лапы и внимательно, испытующе на хозяина глядя.
— Давай уже выходи, — повторил Чижиков. — До приезда машины есть время размять лапы. Слышишь?
Кот безмолвствовал.
Чижиков попытался вытащить Шпунтика насильно, но кот выдернул из-под себя одну лапу и ударил его по руке — мягко, но явно обозначив наличие когтей.
— Да ты, никак, обиделся, мой хвостатый друг… — удивленно протянул Котя. — Слушай, ты это брось. Во-первых, мне сейчас не до твоей тонкой душевной организации. Во-вторых, если ты хочешь лететь со мной в Пекин, то тебе все равно придется какое-то время сидеть в этой клетке. И я вовсе не уверен, что в Китае тебе позволят вот так запросто разгуливать где вздумается… Да выходи же, в конце концов!
На протяжении всей этой речи Шпунтик внимательно смотрел на хозяина и даже два раза понимающе моргнул, но с места так и не сдвинулся.
— Ладно, я был неправ, засовывая тебя в клетку против твоей воли, — сдался Котя. — Надо было сперва спросить… Ну извини, извини! Так нормально?
Шпунтик моргнул.
— Чего тебе еще?.. Ах да, мясо! — Чижиков припустил на кухню и достал из холодильника специально купленный для кота свежий кусочек говядины. Быстро нарезал и сложил в первое попавшееся блюдце. И рысью вернулся в комнату. Поставил блюдце перед клеткой.
— Ну вот… Извинения приняты?
Только после этого Шпунтик медленно, с совершенно незаинтересованным видом вышел из переноски и соизволил обнюхать подношение.
— Мир? Мир? — не отставал Чижиков.
С картинной ленцой в момент очистив блюдце от мяса, Шпунтик облизал лапу и нехотя ответил: «мрррр…»
— Ну и отлично! — обрадовался Котя. Только ссоры с котом ему и не хватало. — Но ты учти то, что я сказал про клетку. Тебе придется в ней сидеть, понимаешь?.. Давай так: когда придет время, я тебя просто попрошу и ты в клетку залезешь. Хорошо?
«Ничего хорошего, — читалось на кошачьей морде. — Сам в этой клетке сиди». Однако вслух Шпунтик ничего не сказал, решив посмотреть, как будут развиваться события. Бестолковый хозяин по своему обыкновению истолковал поведение кота превратно.
— Договорились? Превосходно! Пойду билеты проверю.
«Чего их проверять? — подумал Шпунтик. — Уже десять раз проверял. До дыр затер».
Чижиков нервничал: теперь, когда отъезд в Китай стал делом ближайших часов, он во всей полноте осознал, что летит черт знает в какую даль, в страну, которая, в сущности, ему почти не знакома, жители которой по-русски не говорят, а — только по-китайски. И что кроме Громова ему, Чижикову, там, в Китае, рассчитывать не на кого. А вдруг Дюша не встретит его в аэропорту? Что тогда? Как быть? Куда деваться?..
Авантюра. Безумная авантюра.
Чижиков схватил телефонную трубку и, сверяясь с мобильником, судорожно набрал пекинский номер Громова. Сначала в трубке долго шуршало, потом щелкнуло — и только Котя живо представил себе огромное расстояние, разделяющее Петербург и Пекин, как раздалась жизнерадостная китайская музыка. Музыка поиграла с полминуты, после чего мелодичный женский голос услужливо что-то доложил Чижикову по-китайски — и снова повисла шуршащая тишина. Котя тупо вслушивался в тишину, потом охрипшим голосом спросил: «Алло?.. Алло?..» И сразу за этим грянули короткие гудки.
Обалдеть!..
Вот что она только что сказала такое? Что прощебетала на своем птичьем языке? Что Громова нет и не будет? Или что аппарат вызываемого абонента выключен или находится вне зоны действия сети?..
Не успел сесть на самолет, а уже начались трудности.
Хоть бы по-английски дублировали.
Подошел Шпунтик, вспрыгнул мягко на стол и посмотрел вопросительно: проблемы?
— Да, мой хвостатый друг, проблемы. А может, и нет. Эх, и что я не выучил этот язык раньше!
Телефон между тем ожил — раздался звонок.
— Да? — почти закричал в трубку Котя.
— Такси заказывали?..
Конечно, Шпунтик пошел хозяину навстречу, и когда тот нервно скомандовал занять место в переноске, забрался в клетку без лишних споров. В клетке было непривычно, а уж когда хозяин выбрался с котом в одной руке и с чемоданом в другой на лестницу, запер дверь и стал спускаться вниз, начало еще и трясти, и покачивать, но Шпунтик держался, упершись в стенки клетки, и стойко не издал ни звука до тех пор, пока хозяин, открыв дверь задом, не вышел на улицу и не направился к отвратительно пахнущей желтой машине. Тут кот насторожился, потому что из машины выкатился толстенький дядька в сомнительной свежести рубашке и почти лысый. Дядька обошел машину сзади и распахнул багажник. Хозяин зашагал прямиком к его черному зеву, и тут уж Шпунтик не сумел сдержать вопль протеста, потому что багажник его совершенно не привлекал. Непереносимо! Однако хозяин опустил туда один лишь чемодан, а кота взял с собой, в салон, и Шпунтик успокоился. Зарычавший мотор и неприятные запахи тоже выводили из себя, но со всем этим можно было примириться, хотя бы временно. Чтобы отвлечься от нелепости происходящего, кот решил пожевать «вискас».
Чижиков, усевшись в такси и установив переноску рядом, оперся локтем о клетку и развил бурную деятельность.
— Алло, Федор Михайлович… Да, я. Слушай, я таки улетаю через несколько часов, так что можешь заселяться. Только прошу тебя, не забывай про сигнализацию и все то, о чем мы договорились, ладно?.. Да я понимаю, но ты все равно не забывай, ага?.. Ну ладно, ладно… Да, ноутбук взял, так что будем на связи… Да ты что? Неужели? И когда?.. Слушай, я еще не знаю, где буду жить, я тебе сразу сообщу. А ты где будешь? Тоже в Пекине? Так это же просто здорово! Превосходно!.. — и дальше в таком же роде.
Отключившись, Чижиков наклонился к Шпунтику и сообщил:
— Вот видишь, Сумкина в Пекин на конференцию посылают, так что увидимся с ним там, понимаешь? Правда, здорово?
«Здорово будет, когда вся эта фигня кончится, и уже можно будет прилечь в нормальных условиях», — читалось на морде механически хрумкающего «вискас» кота.
— В Пекин летите? — подал голос шофер. — Работать или так, развлекаться?
— Работать, — ответил Чижиков почти честно. — А в свободное время — развлекаться.
— Говорят, китайцы хорошо живут, — высказал соображение шофер. — Я тут подвозил одного клиента, так он рассказывал, как у них там сейчас здорово. Дороги, говорит, просто класс, развязки городские — закачаешься…
— Наверное, — согласился Котя. — Я еще мало про Китай знаю. У вас курить можно?
— Курите, курите… Кстати… — шофер глянул в зеркало заднего вида. — Это не ваши приятели вон на той красной «ауди»? От самой Моховой за нами идут. Висят как приклеенные.
Чижиков судорожно обернулся.
Они уже почти выбрались за город, поток машин в воскресенье был не такой большой — и заметить красную иномарку, что ехала позади такси, оказалось вовсе не сложно. Котя всмотрелся, даже приподнял черные очки. Точно: если не приятели, то определенно знакомые. За рулем явно просматривался Антоха, а рядом с ним глыбой возвышался Витек. Антоха, глядя на Чижикова, злобно щерился.
Лоб Чижикова покрылся липким противным потом.
— Да… — пробормотал он хрипло. — Я их знаю… Простите, а вы не можете ехать быстрее?
— Что, разборки? — живо заинтересовался водитель. — Не-е-ет, братан, я в такие дела не суюсь. Это уж вы сами. Вот довезу тебя до места, а там… — он махнул рукой.
Красная «ауди» требовательно посигналила. Котя снова обернулся и увидел, как Антоха красноречиво провел ребром ладони по горлу.
— Ты, братан, учти: если они полезут или еще что, я машину остановлю без разговоров. Мне неприятности не нужны, я просто водила, и все. У меня дети. Понял?
«Ауди» еще раз посигналила.
— Остановиться, что ли? — неизвестно кого спросил водитель.
— Нет, пожалуйста, не надо, — попросил Чижиков, лихорадочно прикидывая, что теперь делать. — Это ведь на «Пулково» поворот?
— Он самый.
— Ну так и везите меня туда. Там милиция, люди…
— Я-то повезу. Но если что, остановлюсь, и мое дело — сторона, — предупредил, крутя руль, водитель.
Такси свернуло на финишную прямую — дорогу, в конце которой виднелось здание аэропорта. «Ауди» шла следом и сигналила уже без перерыва. Витек высунул из окна руку и делал недвусмысленные знаки остановиться.
— Нет, братан, мне такие дела ни к чему, — водитель стал прижиматься к обочине. — Давай лучше прямо сейчас рассчитаемся. А то потом…
— Что вы за человек такой? — взвился Чижиков. — Я ваш клиент, сижу в вашей машине, аэропорт — вот он, а вы из-за каких-то придурков…
— Знаешь, братан, сталкивался я уже пару раз с такими, и мне хватило. Больше на рожон не полезу…
От отчаяния Коте хотелось выть. Шпунтик, верно оценивший ситуацию, тихо, но мощно заурчал на низких нотах. Такси начало сбрасывать скорость.
И тут неведомо откуда выскочили неприметные синие «жигули» — машина явно не новая, но шустрая: она прошла почти впритирку с правым боком «ауди», чуть вырвалась вперед и неожиданно подрезала иномарку. Чижикову было хорошо видно, как матерится Антоха, пытаясь справиться с машиной, как вцепился в поручень Витек — а «жигули», взревев мотором, со всей дури направили «ауди» на встречную полосу.
— Опа… — только и вымолвил водитель такси, прибавляя скорость и не отрывая глаз от зеркальца. — Опа! Сейчас она в нее въедет…
Сзади раздался глухой удар.
— Ну дела… — покрутил головой таксист и оглянулся на Котю. — Во как бывает.
— Точно, — подтвердил тот, тупо глядя на удаляющиеся машины.
В «ауди» капитально врезалась «волга» — прямо в дверцу, где сидел Витек, а «волге» в зад в свою очередь въехал еще и джип, и из него уже выбрались, размахивая руками, двое. Столкнувшиеся машины перегородили полосу, на глазах формировалась пробка. Синие «жигули» в аварии, однако, не пострадали и теперь, набирая скорость, мчались следом за Котей.
Такси вырулило на площадку перед зданием аэропорта.
Чижиков молча сунул водителю деньги, вылез из машины, забрал чемодан, поправил сумку с ноутбуком и подхватил кошачью клетку. Таксист тут же ударил по газам.
— Теперь нам с тобой быстренько за границу надо… — тихо сказал коту Чижиков, наблюдая, как от здания в сторону места аварии отъезжает милицейский «газик». — Мало ли что…
Синие «жигули» лихо притормозили рядом. Из машины выглянул Алексей Борн, приветливо улыбнулся.
— Счастливого полета! — махнул рукой и, по примеру опасливого таксиста, быстро умчался куда-то за платную стоянку.
— Вот черт… — только и сумел вымолвить Чижиков.
Контроль, регистрацию на рейс и границу Чижиков прошел без приключений. Побродил по небольшому залу ожидания, заглянул в местный «дьюти-фри» и купил там пару фляжек не самого дорогого виски — так, про запас. Выпил чашку невкусного дорогущего кофе и, допив его, вдруг ощутил: отпустило. Словно за спиной закрылась некая дверь, в которую Чижиков проскользнул в последний момент, а теперь — теперь все будет хорошо и вообще иначе. За незримой дверью остались все нестроения, странности и заботы. Квартира, город и страна выдавили Котю из себя — и Чижикову сделалось легко и просто. Захотелось беспричинно улыбаться.
Позвали в самолет. Тут снова пришлось снимать ремень и ботинки, просвечивать ручную кладь и даже Шпунтика. От обилия впечатлений кот сделался угрюмый: злобно зыркал из-за прутьев клетки и шипел, хорошо не орал. Чижиков как мог успокаивал его — а сам улыбался, улыбался неконтролируемо, в том числе мрачным теткам, холодно и придирчиво следившим, как на экране монитора проплывают обнаженные внутренности Котиной сумки с ноутбуком. Глядя на Чижикова, тетки поджимали губы — и губы их становились в точности как гузки ощипанных синих куриц, протянувших длинные жилистые ноги в витрине «рыба-мясо», но Коте было на это плевать. Он наслаждался внезапно нахлынувшей свободой и ощущением легкости.
Самолет оказался новый и удобный. Чижиков отнес клетку с котом туда, куда указала стюардесса, и установил на специальную полку. Засыпал Шпунтику корма и немного поговорил с ним о том, как на самом деле интересно летать. Коту было все равно: на хозяина он не смотрел, сидел нахохлившись, большим угрюмым комом. «Это, зверь, ничего», — сказал ему Чижиков.
Со вздохом оставив Шпунтика одного, Котя вернулся в полупустой салон, разыскал свое место — оказалось крайнее у окна, пристроил в ногах сумку с ноутбуком и стал ждать взлета, с улыбкой глядя в окошко на расчерченный цветными линиями серый бетон.
Когда попросили застегнуть ремни, Чижиков как раз взвешивал на ладони одну из фляжек с виски, размышляя, а не скрасить ли ему тяготы полета небольшим целебным выпиванием. Проходившая мимо стюардесса заметила виски и сообщила, что рейсы их авиакомпании — исключительно безалкогольные. Да что же это, подумал Котя. Лети, понимаешь, как по струнке… Ничего. Вот начнете разносить напитки, тут уж я не оплошаю. Только дайте мне стаканчик с соком. Вот только дайте. Он кивнул улыбавшейся девушке, улыбнулся в ответ и временно фляжку спрятал.
Самолет некоторое время поездил между взлетными полосами, потом, видимо, принял решение, с какой взлетать, остановился и взревел. Чижиков подумал, что сейчас, наверное, ощущает в своей клетке Шпунтик, какой инфернальный ужас от страшного, идущего со всех сторон звука объял его четвероногого питомца, и мысленно пообещал себе по прибытии в Пекин перед котом как следует извиниться и вообще сделать его немудреную жизнь слаще, например, посредством обильной кормежки мясом, — тут самолет дернулся и помчался, набирая скорость. Котю вжало в кресло.
Когда полетная высота была достигнута, Чижиков, уставший от постоянной смены давления, обрел почти нормальный слух и вздохнул с явным облегчением. Летать Коте приходилось редко — можно сказать, почти и не приходилось, что при его уверенной привязанности к месту было вовсе не удивительно, и последний полет был как раз в Пекин, несколько лет назад. Оттого Чижиков слегка нервничал: а вдруг что-то пойдет не так, самолет сломается, у него отвалится какая-нибудь важная часть вроде крыла, которое хорошо было видно в окошко — вон как дрожит от напряжения! — да мало ли. Только не теперь, только не сейчас, когда так все хорошо… Когда же самолет вознесся в заоблачные высоты и полетел ровно, Котя прислушался к мощному гулу двигателей и вдруг понял: это действительно происходит. Он летит. В Пекин. С котом.
— Простите… тут не занято? — раздался вдруг над ухом нежный голос.
Чижиков очнулся от раздумий, встрепенулся, поднял глаза — в проходе у его ряда кресел стояла невысокая хрупкая девушка: мальчишеская фигурка, коротенькая юбка, совершенно не скрывающая стройные ноги, приталенный жакетик на одной пуговице, кружевное жабо воротника, узкие, но яркие губы, широкие скулы, большие черные очки, короткая стрижка. В руке сумка. Этакий воробей.
— Нет, совершенно не занято, — ответил Чижиков и опять улыбнулся. — А что?
— Я бы тут посидела, если не возражаете, — улыбнулась в ответ девушка и перетекла из прохода в крайнее кресло. — Я вам не помешаю?
— Да ради бога, — кивнул Котя. — Сидите. Самолет все равно полупустой.
— Спасибо, — девушка достала из сумки глянцевый яркий журнальчик и зашуршала страницами. До Коти донесся легкий аромат ее духов. Приятный, надо признать, аромат.
Чижиков отвернулся и снова стал смотреть в окошко, а в проходе появилась стюардесса, толкающая перед собой тележку с напитками.
Котя, как и планировал, взял апельсиновый сок, соседка — минералку без газа. Дождавшись, когда стюардесса оттолкает тележку подальше, Чижиков, воровато оглянувшись на соседку, сделал изрядный глоток сока и, быстро скрутив фляжке с виски пробку, долил стаканчик до верха.
— Между прочим, алкогольные напитки на высоте девяти километров в больших количествах могут быть опасны, дядя Костя.
Чижиков чуть виски на себя не пролил, обернулся к соседке — на него глядела, вертя в руке очки, и улыбалась… Ника. Девочка из будущего. Только той Нике было лет тринадцать или чуть больше, а этой — все двадцать. Но сомнений не оставалось никаких: эти голубые глазищи Чижиков ни с какими другими не перепутал бы.
— Что?.. — ошеломленно спросил он, ощущая, как легкость счастья покидает его стремительно, словно рвется воздух из проколотого шарика. — Как?!.
— Ну дя-я-ядя Костя… — утрированно детским голосом протянула Ника. — Я же ваша спутница. Разве вы забыли?
Первый-из-желтых как раз просматривал свежий инфокристалл, когда раздался тихий писк дверного сенсора.
— Войдите!
На пороге стоял Второй-из-желтых.
— Что нового? — развернулся к нему Первый.
— Ничего. Все по-прежнему. Сражение вошло в патовую ситуацию. Ни у нас, ни у красных нет решительного преимущества. И взяться ему практически неоткуда.
— Они уже подключили местных?
— О да, еще вчера. Вечером на позиции прибыли орды дикарей: в шкурах, с палками, смех смотреть. Но их много и они умеют обращаться с животными.
— Вот как?
— Ну да. Животные им подчиняются слепо, не срабатывает даже примитивный инстинкт самосохранения. Мы не можем понять, как местным такое удается. Но весь этот скот — а там есть и довольно крупные твари! — может нанести нам существенный урон прежде, чем будет уничтожен. Стада прут вперед и будут переть пока живы. Это страшно…
— Понимаю твои чувства, — вздохнул Первый. — Но не мы это начали…
— Какая теперь разница! — махнул рукой Второй. — Важно, что мы увязли в жизни этой планеты так глубоко, что, пожелай мы сегодня уничтожить все следы и последствия своего вмешательства, боюсь, это уже будет невозможно. Кроме того, отвлекаясь от самой проблемы вмешательства… если красные придумают еще что-нибудь эдакое, мы просто не сможем устоять. И это еще одна проблема.
— Да, проблема… — Первый согласно кивнул. — Но знаешь, не единственная… Нам удалось наконец обработать данные сканирования единственного спутника этой планеты.
— Неужели? — обрадовался Второй. — Неужели из этих скудных отрывков, что мы сумели получить до катастрофы, все же удалось что-то выжать?!
— Удалось, — снова кивнул Первый. — Но радоваться тут нечему.
— То есть?.. — осекся Второй. — Но ведь теперь, возможно, мы стали обладателями астронометрических данных, что могут помочь с возвращением? Разве нет?
— Данными-то мы располагаем… — Первый помедлил. Второй глядел на него с надеждой. — Да только лучше бы некоторых данных не было вовсе.
— О чем ты? Что мы получили? Что?!
— Убедительные и неопровержимые доказательства того, что из высокоразвитых цивилизаций мы на этой планете не первые, — прозвучал наконец ответ. — В этом теперь больше нет сомнений! Спутник планеты под внешней корой содержит большие массивы льда, и в этих массивах наш сканер уверенно зафиксировал некое громадное хранилище непонятного назначения — с развитой высокотехнологичной инфраструктурой…
— То есть — там есть жизнь?
— Нельзя сказать с полной уверенностью… Наверняка можно лишь утверждать, что такая инфраструктура имеется, и уровень технологий ее создателей выше нашего. Ты понимаешь, что это значит?
— Великие предки… — Второй судорожно провел ладонью по лбу. — Теперь я вижу…
— Вот-вот. Может оказаться так, что нарушение Первой директивы и наше вмешательство — детские безделки в сравнении с потенциальным конфликтом интересов. Вторая директива недвусмысленно диктует покинуть место потенциального конфликта интересов, но мы не можем этого сделать…
— Мы не можем этого сделать… — машинально повторил Второй. — И что же нам остается?
— У нас есть несколько вариантов. Первый: собрать самую большую бомбу, какую сумеем, залезть на нее и нажать на кнопку. Желательно еще предварительно заманить в зону уверенного поражения всех красных… — Первый-из-желтых невесело усмехнулся. — И второй: убраться с этой планеты. Как можно скорее. А перед этим максимально нейтрализовать все последствия нашего присутствия. В хранилище никакой активности нет, его хозяева за все время нашего здесь пребывания никак себя не проявили. Значит, они или отсутствуют, или не видят возможного конфликта интересов. Так что надо делать ноги…
— Да, но… — Второй непонимающе нахмурился. — Но каким образом? Ни одна из действующих варп-установок не преодолеет и половины светового года, а от «Великого Нагуса» остались лишь обломки… Как?!
— Есть у меня одна мысль… — Первый задумчиво побарабанил пальцами по столу. — Наверное, это хорошая новость в череде плохих…
— Отвратительных!
— Да уж… Я сказал «хорошая», а потом подумал: что хорошего в том, если мы уберемся отсюда, непоправимо вмешавшись в естественный эволюционный процесс?..
— Не кори себя, — сказал Второй. — Ты сделал все, что от тебя зависело. В настоящее время речь идет уже не о вмешательстве в местные дела, но о нашем выживании… Так как мы сможем убраться отсюда?
— Смешно, — горько улыбнулся Первый, — но что-то похожее мне говорил Первый-из-красных. Выживание! Персональный рай на отдельно взятом континенте!.. А хорошая новость состоит в том, — он кивнул на инфокристалл, — что поисковый отряд весьма подробно обследовал объект, условно названный «Башней». Тот самый объект, откуда мы взяли изделия, которыми успешно пользуемся, сдерживая противника. Глава отряда полагает, что объект является чем-то вроде пространственного телепорта, но куда он ведет и как работает, мы пока еще не знаем. Технологии объекта принципиально отличны от наших, поэтому на их исследования требуется время. Важно, что глава отряда не исключает возможности, что «Башня» может дать нам шанс если и не вернуться домой, то по крайней мере значительно сократить дорогу туда… А это прямой случай — сделать отсюда ноги.
— Вот это новость! — обрадованно воскликнул Второй. — А какова вероятность того, что объект на планете и обнаруженная на спутнике база связаны между собой? Что, если пространственный телепорт создан хозяевами базы?
— Такая вероятность существует, — признал Первый. — Но, возможно, это наш единственный шанс избежать конфликта интересов. Изучить телепорт, пока хозяева базы не вернулись, прибрать за собой и покинуть планету.
— И каковы перспективы?
— В донесении сказано, что глава отряда обо всем завтра доложит лично. До этого надо проверить кое-какие соображения, дабы не обманываться ложными надеждами. Но если надежды не напрасны, если мы действительно сможем покинуть планету, то… надлежит принять меры для минимализации нашего вмешательства.
— Ты имеешь в виду…
Второй осекся.
— Да, — глядя прямо в глаза собеседнику, ответил Первый. — Я имею в виду «Зеркало». Дай, пожалуйста, распоряжение, чтобы его подготовили. И четыре малых устройства тоже.
— Но ведь пятое мы так и не нашли…
— Поисковый отряд обнаружил его в объекте «Башня». Завтра устройство будет здесь, и мы сможем активировать «Зеркало»…
Дверь за Вторым закрылась. Первый-из-желтых остался в одиночестве. Несколько минут он сидел в тишине и неподвижности, а потом, обращаясь к невидимому собеседнику, глухо и жестко сказал:
— Ты хотел войны? Видят предки, ты получишь войну!
Никто не знает всех иероглифов наизусть. Так же, как никто не знает наизусть словарь Даля. Это, собственно, и не нужно: чтобы читать современную газету достаточно трех-четырех тысяч иероглифов, а для остального существуют разнообразные словари и справочники. Китайская культура в принципе энциклопедичная, склонная к составлению сводов, собраний, компендиумов, словарей и справочников. За это и люблю. А если серьезно, то во всем виноват Владимир Иванович Семанов, чей перевод «Записок о кошачьем городе» Лао Шэ я прочитал в десятом классе. Прочитал и вдруг понял: это — мое. Наверное, генетическая память сработала. С тех пор я китаист.
Мне повезло: впервые я прорвался в Китай в том же году, в котором закончил университет: в 1986. Прорвался в прямом смысле этого слова: отношения между нашими странами в те годы были еще неважными, а сладкое слово «стажировка» студентам еще только снилось по ночам, и дипломы нам всем дали так называемые «свободные», то есть распределяться на работу мы должны были самостоятельно. Ну вот я и попробовал распределиться — оформиться на работу в Китай. Молодой был, нахальный, настырный — и в результате поехал на целый месяц переводчиком. Дело было в декабре — холодно, но Китай произвел на меня совершенно неизгладимое впечатление. Особенно врезался в память запах китайских книг в магазинах: они тогда пахли совершенно особенно, из-за рисовой бумаги, видимо. Кстати сказать, тогда, в далеком теперь уже 1986 году, я в большом количестве застал в Пекине те самые хутуны, районы узких улочек одноэтажной застройки, которые теперь так активно сносят. Хутуны начинались прямо у железнодорожного вокзала, где теперь — сплошной новострой и небоскребы. Но я те хутуны до сих пор помню.
Кунфу и цигун — никогда. Наверное, это не мое, хотя в силу специальности я о них знаю. А вот китайский чай — да, вне сомнений. Я с ним, с чаем, познакомился еще в 1986 году, тогда это был молихуача, зеленый жасминовый. Еще одна врезавшаяся в память примета того путешествия. И долгое время другие чаи я по глупости игнорировал. А зря. Потому как разнообразие китайских чаев невообразимо велико, и ныне лично я всем чаям предпочитаю пуэры. Должен еще сделать ехидное замечание по поводу так называемой китайской чайной церемонии: ее не существует в природе. Тут надо понимать следующее: вот у японцев есть чайная церемония, то есть некая ритуальная последовательность действий, направленная, главным образом, не на то, чтобы выпить чаю, а на то, чтобы стать еще более духовным человеком, — у японцев она есть, а у китайцев — нет. Китайцы просто заваривают чай. И да, для этого есть определенные приспособления вроде совочков, щипчиков и прочей посуды, и да, существуют определенные правила, чтобы вкусно заварить чай, но никакого церемониального действа, никакого священного ритуала — нет. Каждое дело требует определенных навыков, и заварка чая — вовсе не исключение. Это важно, мне кажется.
Вот представьте себе: не был ни разу. Зато был в разных других монастырях, где очень красиво. Монахи и громадные курильницы, а из курильниц — ароматный дым. Ну и природа кругом. Что всегда китайцы умели — так это вписать монастырь в природу. Или наоборот, природу в монастырь.
Не вижу тут ничего странного, ибо туалеты и урны суть неотъемлемая часть традиционной культуры, а методы отправления естественных потребностей и утилизации мусора и отходов могут сказать о народе гораздо больше, нежели прочие повседневные привычки и обычаи — ну или, по крайней мере, существенно дополнить общую картину. Однако наука, к великому сожалению, стыдливо замалчивает такую важную часть картины мира, как туалеты и урны — вот я с группой единомышленников и попробовал изменить это несправедливое положение вещей. Важно, например, что китайцы — «корточкисты», в отличие от нас, как правило, «восседающих». А что касается специфики туалетного обустройства, то современный китайский сортир вряд ли вызовет удивление — к сортирам тоже пришла глобализация. Правда, есть образцы совершенно выдающиеся, оборудованные кожаными креслами при входе, музыкой и картинами на стенах. Это — как правило, так называемые «звездные» туалеты, то есть имеющие рейтинг на манер гостиниц: три звезды, четыре, пять… Пятизвездный сортир можно наблюдать на территории Императорского дворца в Пекине. Гораздо интереснее китайские урны — вот тут уж фантазия китайского народа реализуется полностью! Какие они только не бывают: в форме разинувших пасть животных, в виде домиков, будочек, даже в виде пней…
Разумеется, Цинь Ши-хуан существовал, это вполне достоверный исторический деятель, про которого довольно много известно. Существует его официальная биография, а также многочисленные научные труды, посвященные первому в китайской истории императору, объединившему страну под одной державной рукой. Последнее, собственно, — главная заслуга Цинь Ши-хуана. Попутно Цинь Ши-хуан сделал еще много важных для страны и ее последующего развития вещей: например, упорядочил письменность, сделав иероглифику единообразной, ввел общегосударственные деньги, создал систему общегосударственных дорог с колеей одинаковой ширины, ибо прежде каждое княжество старалось как могло, и в результате транспортное сообщение было крайне затруднено. Цинь Ши-хуан, наконец, соединил вместе до того разрозненные участки оборонительной стены — мы знаем ее как Великую китайскую стену, что способствовало защите от набегов северных кочевых племен. И так далее. У вас места не хватит напечатать все, что можно о нем сказать, потому от души заявляю: великий был человек Цинь Ши-хуан.
Об этом есть свидетельства в письменных источниках, но археологическими находками данная история пока не подтверждается. Оно и понятно: после того, как начали раскапывать так называемую терракотовую гвардию Цинь Ши-хуана, было замечено, какой урон наносит свежий воздух древним глиняным солдатам: с них моментально облезала краска, ведь они были раскрашены… Уже разведанные объекты интереса археологов теперь вскрывают очень осторожно, а то пока и вовсе от раскопок воздерживаются — до тех пор, пока не будет придуман способ оставить в сохранности все то, что кроется в земле. Так что ответ на ваш вопрос — дело будущего, но великий китайский историк Сыма Цянь обычно не выдумывал.
Вам, разумеется, сейчас никто определенно не скажет, так это или нет. Для начала неплохо было бы найти гробницу Цинь Ши-хуана, вскрыть ее, не нанося урона содержимому, а уж коли там и тело императора обнаружится — обследовать его. Но такой исход вовсе не исключен: Цинь Ши-хуан достижением бессмертия активно интересовался, посылал экспедиции на поиски островов бессмертных, которые, по преданию, находятся где-то в морях-океанах, привечал алхимию. Ну, а ртуть организму отнюдь не полезна.
Китайская алхимия это, грубо говоря, целый комплекс философских воззрений и верований, а также магических ритуалов, главным образом, даосского происхождения, и психофизиологических практик, и физико-химических трансформаций, что в сочетании с применением химических снадобий различного состава (в первую очередь киновари) направлено на увеличение продолжительности жизни и в конечном итоге — на достижение бессмертия. Достижение этого самого личного бессмертия — и есть «философский камень» китайских алхимиков.
Поговаривают, что нашу планету неоднократно посещали представители иных цивилизаций… Вот, я уже много рассказал, а остальное откроется в следующих книгах цикла. Согласитесь, было бы неинтересно рассказывать все здесь и сейчас?
Японцы многое заимствовали у Китая. Начиная с иероглифики. В том числе и ниндзя, конечно. Кстати, основы будущей чайной церемонии японцы также почерпнули на материке, но со временем довели ее до того состояния, когда это действо действительно стало можно назвать церемонией, то есть до некоего совершенства, хотя в чем-то и абсурдного. А убийцы, точнее воины, обладающие удивительными боевыми навыками и способностями, которых нынче ассоциируют с японскими ниндзя, существовали в Китае издревле — упоминания их вовсе не редки на страницах старой китайской прозы.
Нет, нет и нет. Я люблю писать с натуры, но давно не пишу. Так что Чижиков совершенно «безпрототипный» персонаж. Такой уж он придумался. Правда, живет он в Петербурге как раз в том доме, где прошли первые десять лет и моей жизни, но это детали.
Был. Кот с таким именем жил в нашей семье более пятнадцати лет. Правда он был толстый, сиамский, самовлюбленный и почти несимпатичный. А напрасно: Шпунтик нам был обязан буквально всем — мы спасли его, котенка, от тирании болонки по кличке Винтик (Винтик откусывал Шпунтику усы, это было за кулисами киевского цирка). И я считаю, кот мог бы испытывать к нам большую благодарность, а не только требовать еды. Впрочем, это отдельная история.
Это все, разумеется, секрет и страшная тайна, но раз вы так просите, то я намекну, я же не бессердечный. Итак — Чижиков и прочая компания направятся в Китай, и дальнейшие события будут происходить именно там. Чижиков-старший будет найден, и его встреча с внуком во многом станет судьбоносной. Появятся некоторые новые лица, а некоторые старые нас покинут и, возможно, навсегда. Не обойдется и без Цинь Ши-хуана: если не его сокровищ, то уж по крайней мере некоторых предметов, к обладанию которыми император столь стремился. Словом, будет весело, и мало никому не покажется. Я надеюсь.
На душе у Первого-среди-желтых было муторно. На сегодняшний день военное противостояние приняло такую форму, что уже не шло и речи о признаках присутствия на орбите голубой планеты, но приходилось говорить о полномасштабном вмешательстве в ее жизнь и историю. Шла самая настоящая война, в которой с обеих сторон были задействованы не только скудные собственные ресурсы, но и туземное население.
Между тем план убраться отсюда с помощью объекта «Башня» — после мифологизирующей зачистки территории — оказался вовсе не так легко осуществим, как это виделось вначале. Во вчерашнем донесении глава поискового отряда, исследовавшего объект, рапортовал о новых проблемах в управлении технологиями «Башни». Последние, надо признаться, и по сей день были изучены далеко недостаточно. Пока с достоверностью было установлено следующее: «Башня» могла вступать во взаимодействие исключительно с носителями определенного генетического набора. Ни желтые, ни красные под эту категорию не подпадали, а иных механизмов, позволяющих задействовать «Башню» в режиме ручного управления, поисковики пока не обнаружили. Осталась сущая малость: определить нужный генетический код. Малость! Такая малость!
Первый-среди-желтых невесело усмехнулся. Эх, если бы в его распоряжении оказались вычислительные мощности кибернетического модуля «Джолинар», обломки которого среди прочего космического мусора плыли на высокой орбите — там, где потерпел крушение «Великий нагус»! Без вычислительного комплекса колдовать над кодом можно было неопределенно долгое время, но как раз времени-то, равно как и «Джолинара», не было. Да и неизученная база высокоразвитой цивилизации на спутнике планеты никуда не делась. Сплошные вопросы, и ни одного вразумительного ответа!
А хуже всего другое: глава поискового отряда доложил, что расположение их временного лагеря замечено красными — и это с большой долей вероятности может означать скорое нападение. Первый-среди-желтых сразу же послал поисковому отряду подкрепление, но сколько он мог выделить сил, если резервы истощены? Ничтожно мало. Конечно, красные тоже несут потери и их ресурсы далеко не безграничны, однако у них есть существенное преимущество: они плюют на галактические законы и пользуются любыми возможностями и средствами, даже строго запрещенными, ради своей победы. Иными словами, от красных можно ожидать чего угодно. Любой каверзы. Любой подлости.
Как быть в подобной ситуации, когда ты не можешь позволить себе поступать, как тебе хочется, и если ты до сих пор верен Первой межгалактической директиве?
Первый-из-желтых понимал, что скоро полностью утратит контроль над ситуацией. И тогда?
Быть может, имеет смысл попробовать войти в контакт с инфраструктурой базы на спутнике? Сконцентрировать усилия на восстановлении волнового трансмиттера, бросить на это все детали и запчасти, что удастся наскрести и, возможно, снять недостающее с некоторых оборонительных объектов — в непредсказуемой попытке наладить связь с базой, чтобы попросить чужаков о помощи? Шаг крайне рискованный, но в случае положительного исхода хотя бы частично оправдывающий сторону желтых, ведь конфликт с нарушением Первой директивы разгорелся не по их вине, и нет ничего постыдного в том, чтобы предать себя в руки галактического правосудия. Если же исход будет отрицательный. Обитатели базы имеют полное право возместить ущерб, нанесенный им возникшим конфликтом интересов. Вплоть до тотального уничтожения всех тех, кто прибыл позже них.
Но почему они, на этой своей базе, до сих пор никак себя не проявили? Почему молчат, словно на планете ничего не происходит? Первый-из-желтых видел только одно разумное объяснение: там, на спутнике, нет активных модулей, там находится законсервированное хранилище — непонятно чего и неясно с какими целями. Без обслуживающего персонала, способного адекватно отреагировать на вторжение. И если это правда, то рассчитывать на помощь не приходится. С другой стороны, хозяева хранилища могут вернуться в любой момент. И что тогда?
Конечно, эти хозяева могут быть представителями негуманоидных форм жизни с негуманоидными же логикой и мотивацией поступков. Вдруг они и знать не знают о Первой директиве, не говоря уже о Второй. Это также может объяснять их бездействие. Возможно — но маловероятно: слишком высокотехнологична инфраструктура базы. Поднявшийся до таких высот разум, хоть гуманоидный, хоть нет, не остался бы незамеченным в Галактике.
Первый-среди-желтых поморщился.
Надо было принимать решение. Но какое?
Итак.
Ход его мыслей прервал писк дверного сенсора. На пороге появился Второй-среди-желтых. Вид у него был крайне встревоженный. Грудь тяжело вздымалась. Видно, бежал со всех ног, запыхался.
— Что случилось? — поднялся навстречу Первый.
— Только что… зафиксирован… хронопереход… — доложил Второй, пытаясь задержать дыхание.
— Что?! Здесь нет ошибки?
— Хронопереход! — подтвердил Второй. — Никакой ошибки нет. Мы не смогли проследить, откуда, но конечная точка примерно определена.
— И куда? — Первый-из-желтых ощутил, как пол, обычно такой надежный, колеблется под его внезапно ослабевшими ногами. Он ухватился за край стола. Устоял, но в ушах зашумело.
— Примерно восемь тысячелетий, направление — из будущего в прошлое.
Первый-среди-желтых добрался до кресла и бессильно в него рухнул.
— Красные?
— Нет информации, — развел руками Второй. — Датчики зафиксировали сам факт хроновыброса. Здесь, на планете. На этом материке.
— Ты понимаешь, что означает, если хронопереход осуществили красные?
Отчаяние сковало Первого-среди-желтых.
— Прекрасно понимаю, — кивнул Второй. — Это катастрофа.
Кот Шпунтик медленно погружался в пучину отчаяния.
Шпунтик ощущал себя покинутым на произвол судьбы и отчасти даже преданным. Он обреченно смотрел на прутья клетки, а кругом отвратительно — равномерно и настойчиво — гудело, гудело и гудело, выводя из себя и не давая покоя. Навязчивый гул шел, казалось, отовсюду и не прекращался ни на секунду. Сначала кот очень от этого нервничал, но гудение не исчезало, и он незаметно пообвыкся, хотя бдительности старался не терять: кто его знает — вот сейчас оно просто гудит, а потом возьмет, да как выскочит! Мало ли что.
А еще были отвратительные, незнакомые и насквозь безжизненные запахи, которые обрушились на несчастного Шпунтика одновременно с гудежом. Это оказалось так неожиданно, что сначала кот с трудом удержался, чтобы не заорать в голос, и только присущее ему от природы самоуважение помогло справиться со столь малодушным порывом. Одумавшись, Шпунтик в который уже раз побился о прутья клетки и снова убедился, что тот, кто клетку изготовил, очень хорошо знал, что делал: выбраться наружу не было ни малейшей возможности. Клетка тряслась, но стояла непоколебимо. А гаже всего было то, что сверху накинули занавеску. Было от чего впасть в отчаяние!
Сквозь щель в занавеске Шпунтик изредка видел непонятных женщин в синих жакетах и юбках: они звенели посудой, пахли невкусной едой, шипели открываемыми бутылками, щелкали запорами ящиков, словом, вели себя странно, потому что ни одной из них — ни одной! — не пришло в голову узнать, как чувствует себя в своем тесном узилище одинокий кот-страдалец, не нуждается ли в чем, не впал ли в тоску и печаль, не желает ли принять питания или же услышать слово приветное, и вообще… Совершенно бездушные люди, а еще женщины!
Среди женщин Шпунтик признавал исключительно кошек. Его контакты с человеческими женщинами были весьма малочисленны, но коту вполне хватило девушки Тамары, некоторое время проживавшей в их с хозяином квартире на Моховой, чтобы убедиться в том, какие это странные, если не сказать никчемные, создания — человеческие женщины. Первое время Шпунтик стоически терпел Тамару, особенно эти ее «ути-ути» и «кыс-кыс-кыс». Шпунтик поначалу демонстративно оглядывался: кто это тут «кыс-кыс», не говоря про «ути-ути», — но Тамара не понимала даже столь откровенных намеков, из чего кот сделал уверенный вывод о ее умственном развитии. Шпунтик стал Тамару избегать — прятался, убегал, таился на шкафу, глядя из темноты круглыми светящимися глазами и лениво прикидывая: что будет, если он оттуда на Тамару спрыгнет. Должно было получиться просто здорово, но кот каждый раз от прыжка воздерживался — исключительно из солидарности с хозяином. Тамара же, как только Шпунтик исчезал из поля зрения, тут же выкидывала его из головы и ни разу даже не спросила у хозяина, куда подевался «кыс-кыс», из чего Шпунтик сделал другой уверенный вывод: о ее искренности. Поспешный исход Тамары из квартиры на Моховой вернул жизнь в привычную колею, кот испытал громадное облегчение и с тех пор к женщинам старался ни при каких условиях не приближаться. Ну разве только к девочкам. Странным девочкам, черненьким, коротко стриженным, в возмутительных платьях в цветочек, сандалиях на босу ногу. Собственно, Шпунтик пока встретил только одну такую девочку, но было в ней что-то… Кот не смог бы объяснить, даже если бы умел. Иное дело — кошки! Да вот взять хотя бы Мурку из пятнадцатой квартиры! О! Мурка!.. Шпунтик расслабился, погрузившись в воспоминания, и больно ткнулся носом о решетку клетки. Это мгновенно отрезвило его и вернуло к реальности — такой трагической и гудящей, где пахло разогретой в микроволновке говядиной с макаронами.
Еда!
На самом деле на еду, даже и вкусную, в этот исполненный подлинного трагизма период жизни Шпунтик вовсе не претендовал. И если бы ему вкусного все же поднесли, съел бы на чистом автопилоте, без малейшего намека на удовольствие — настолько кот был поражен коварством окружающего мира. Шпунтик боялся и не видел в этом ничего постыдного, поскольку богатый жизненный опыт убедил его: именно осмотрительность порою есть высшая форма храбрости, а вовремя удрать иной раз — не менее мудро, чем, распустив когти, кинуться грудью навстречу опасности. Основная проблема состояла в том, что убегать Шпунтику было ровным счетом некуда: проклятая клетка обступила кота со всех сторон, совершенно лишив права на выбор. Единственный человек, на которого кот мог уповать в столь тяжелых жизненных обстоятельствах, его хорошо обжитый и прирученный хозяин Константин-Котя Чижиков, в поле зрения отсутствовал и, судя по всему, интересовался судьбой кота не больше жестоких женщин в синих юбках, которые то и дело с грохотом сновали мимо, не обращая никакого внимания на сердечные котомучения.
Это ли не предательство?
Шпунтик собрался в плотный волосатый ком, обуздывая накатывающее отчаяние, и навострил уши в ожидании — а что еще прикажете делать? Рано или поздно гудение закончится, чуждые запахи рассеются, а хозяин появится и вытащит его из узилища. Все кончается, — это кот знал твердо, ему не раз случалось глядеть в пустую миску и понуждать хозяина мяуканьем или шлепком по лицу к заботе о домашнем питомце. Другое дело, как оно все закончится сейчас: вдруг погудит-погудит, да и напрыгнет на него? И куда тогда деваться Шпунтику, если со всех сторон прутья клетки и применить храбрую осмотрительность нет никакой возможности?
Кот машинально похрустел сухим кормом, тезисно пописал в катсан, обреченно вздохнул и продолжил ждать. Лишь хвост ходил ходуном, ведь никому, никому не было дела до Шпунтика! И если бы многомудрый кот имел возможность увидеть своего ненаглядного хозяина, то лишний раз убедился бы в том, что все, буквально все на него, на Шпунтика, плюнули. Даже Котя Чижиков.
Чижикову было совершенно не до кота.
Последние несколько часов Котя провел трудно, хотя начинался полет в Пекин просто замечательно: за зоной паспортного контроля, казалось, остались все заботы, печали и неприятности, а впереди ждала страна мечты и много другого интересного. Чижиков чаял провести без малого восемь часов полета с чувством, с толком и с расстановкой, то есть слегка потягивая виски, почитывая с экрана ноутбука свежескаченный детективчик, а потом и откровенно подремывая, благо в полупустом самолете он единолично восседал на трех креслах и грех было не воспользоваться столь благостной возможностью вытянуть ноги.
Всему этому сбыться было не суждено: невесть откуда появилась симпатичная девица, присела в соседний ряд, напротив, а потом сняла очки — и оказалась Никой, девочкой из будущего, от навязчивого и совершенно бессмысленного присутствия которой, как казалось Чижикову, он раз и навсегда избавился. Ведь детей в самолет так запросто не пускают, тем более — на международные рейсы.
А вот поди ж ты: сидит и смотрит через проход! Только на вид ей уже лет двадцать, глаза накрашены и даже губы помадой вымазаны — не очень умело, но по-взрослому. Есть от чего обалдеть самому невозмутимому человеку.
Чижиков натурально и обалдел: выпучил глаза, стал судорожно хватать ртом воздух и минут несколько ничего (кроме потрясенного «как?!» да «что?!») вымолвить не мог. Ника смотрела на него, улыбаясь, и не было в этой улыбке ни подвоха, ни насмешки, ни каких-либо иных намеков на умственную несостоятельность Коти. Открытая была улыбка, хорошая, дружелюбная, словно в происходящем не было ничего неестественного: мы летим вместе, дядя Костя, ты что, забыл? Чижиков так обалдел, что даже пришел в себя. Обнаружил в правой руке бутылку виски, совершенно не скрываясь, отхлебнул прямо из горлышка, потом единым махом опрокинул в рот содержимое стаканчика, который держал в левой руке — там был все тот же виски, замаскированный капелькой апельсинового сока, шумно выдохнул, утер рот тыльной стороной ладони и только тогда спросил:
— И как это понимать?
— Дядя Костя… — Ника продолжала улыбаться. — Я…
— Какой я тебе дядя?! — птицей взвился Чижиков. — Нашлись тут родственнички самозваные…
— Тише, — Ника приложила пальчик к губам. — Пожалуйста, тише, на нас обращают внимание…
Котя осторожно огляделся: пассажиры, сидевшие поблизости, и правда весьма заинтересованно таращились в их сторону, высматривая возмутителей спокойствия, а ближайшая стюардесса с профессионально озабоченным лицом уже направлялась прямиком к Чижикову.
— У вас все в порядке? — спросила она, остановившись рядом с Никой. — Все хорошо?
— Все прекрасно, — улыбнулась стюардессе Ника. — Просто я сообщила дяде такую приятную новость, что он не сумел сдержать радости.
— Ну… да… — согласно закивал Чижиков под внимательным взглядом стюардессы, а сам в это время придерживал локтем спрятанную за подлокотник бутылку. — Племянница у меня такая затейница.
— Быть может, вам принести чего-нибудь? — спросила стюардесса. — Вдруг, новость такая волнующая, что нужно успокоительное? Или, может, воды? Сока?
— Да, пожалуй сока… апельсинового, — выдохнул Котя.
Едва стюардесса отошла, он вперился в Нику взглядом и спросил, как ему показалось, сурово и требовательно:
— Что же за новость ты… или как вас теперь называть… для меня приготовила?
— Откиньтесь на спинку кресла, — с обезоруживающей улыбкой посоветовала Ника. — И дышите глубже, вы взволнованы.
— Уж как-нибудь управлюсь с волнением… — тут Чижиков снова сбился и окинул Нику оценивающим взглядом. — Погоди… Или погодите…
Котя был в явном затруднении.
— Давайте оставим все как есть, дядя Костя! — Ника была сама кротость. — Я вас называю на «вы», вы меня называете на «ты». Вы мой дядя, а я ваша племянница, притом большая затейница.
— Черт-те что! — вырвалось у Чижикова. — Ну просто черт знает что!
Вернулась стюардесса и подала Коте стаканчик с соком. Чижиков поблагодарил ее и, едва та отошла, нагнулся к Нике.
— Так, пересаживайся ко мне и давай объясняться!
— А что случилось, дядя Костя? — захлопала ресницами Ника, но пересела в ряд Чижикова.
— Это просто невозможно! — страшным шепотом вскричал Чижиков, сверля Нику бешеным взглядом. — Ты издеваешься? Издеваешься, да?
— Почему-у-у? — округлила глаза Ника, и если бы Котя видел ее впервые, он бы точно принял это удивление за совершенно искреннее.
— Ты издеваешься, — обреченно кивнул Чижиков, от души хлебнул сока и плюхнул в стакан по самый край виски. Ему мучительно не хотелось продолжать этот разговор, он не понимал, что и как спрашивать, но и молчать было нельзя: происходящее выходило за рамки обыденности, и с каждой минутой ему делалось все страннее. — Значит, ты разыгрываешь из себя дурочку. Ну что ж, замечательно, давай будем разговаривать как два идиота.
— Зачем, дядя Костя?
— Затем, что, быть может, тогда я смогу наконец хоть что-то понять, девочка из будущего, или теперь ты не из будущего? Итак, что мы имеем? Еще вчера ты была мелкой пигалицей в возмутительном платье. Нежданно-негаданно явилась ко мне под дверь. Чаю с бергамотом потребовала… Съела мой батон и мою колбасу… Сигарету выбросила… Призрака прогнала… Кота приручила… — Костя перечислял подробности первого визита гостьи из будущего, как будто они помогали ему удерживать разбегающиеся мысли. — А потом заявила, что ты моя спутница! И уже не отставала ни на шаг! Как банный лист приклеилась! А я тебя звал?! И лишь мой природный ум…
Тут Ника хихикнула.
— …и лишь мой природный ум, — с нажимом продолжал Котя, — помог мне от этой незваной спутницы отделаться. И вот я в самолете, я лечу в Пекин, и все хорошо и прекрасно, как вдруг ты снова здесь, и опять все идет кувырком!
Чижиков с законным возмущением поглядел на Нику. Ее наряд и сегодня был вызывающим. Несерьезный жакетик на одной пуговице, короткая юбка, белые коленки, как будто ей совсем не холодно на высоте без малого десять километров! Хм, коленки…
— И, кстати, где? — спросил он.
— Что — где?
— Царапина, спрашиваю, где? Которая вчера была на колене твоем детском? А сегодня вроде как саморассосалась?
— Вроде того, — без тени смущения кивнула Ника.
— О господи… — еле слышно простонал Котя, откидываясь на спинку кресла. — За что мне все это, за что?! Театр абсурда! Ты ведь не выглядишь идиоткой! Да и я совсем недавно был в полном уме и рассудке, пока ты не появилась. А, может, у меня теперь в мозгу нехватка кислорода образовалась, вот мне и кажется всякое? Может, мне мерещится этот разговор двух умалишенных? — Костя щипнул себя за руку и сморщился от боли. — Скажи, зачем ты так настойчиво морочишь мне голову? Ладно, я мог понять игры в дядю, когда тебе было… гм… тринадцать лет. У детей на редкость богатая фантазия, они вечно играют в разные игры и считают, что все кругом тоже должны принимать в этом участие. Но сейчас?! Кстати, сколько тебе сейчас лет?
— Двадцать три.
— Сейчас ей двадцать три! Очень мило! — Чижиков разом выпил содержимое стаканчика, почувствовал необходимость повторить и огляделся в поисках стюардессы. Стюардессы видно не было. — А сколько тебе будет завтра?! Ты не станешь случайно мальчиком из будущего, или того лучше — дедушкой?
— Дедушкой или бабушкой вряд ли, — тряхнула челкой Ника. — Мне двадцать три, я женского пола, если хотите, можете потрогать.
Котя подавился слюной.
— Знаешь что, затейница, я с тобой в игрушки играть не намерен. Не знаю, с какого перепугу ты вмешалась в мою жизнь, но тебя в этом самолете быть не должно! А ты есть! Как ты мне это объяснишь? Ты уж постарайся с объяснениями, или я в самом деле рассержусь до невозможности. Для начала скажи, ты ведь совсем не внучка Вениамина Борисовича?
— В каком-то смысле — нет, — как ни в чем не бывало, улыбнулась Ника. — Только зря вам кажется, дядя Костя, что вы очень наблюдательный. Лично мне кажется, что не очень-то.
— О чем это ты? — поднял брови Котя.
— А вы посмотрите… Вон туда, — кивнула она назад. — Только осторожно. Незаметно.
Чижиков, пригнувшись, осторожно глянул в щель между креслами.
— Ну?
— Левее. В предпоследнем ряду.
Левее в предпоследнем ряду полулежал, откинув спинку кресла до предела, Алексей Борн — в черных очках и в больших черных же наушниках — и то ли не замечал ничего вокруг, поглощенный музыкой, то ли делал вид, что не замечает.
— Опа-опа, Америка-Европа, — Чижиков инстинктивно вжался в кресло. — А он-то здесь зачем?
— Как и все, летит в Пекин, — ответила Ника.
И уточнила на всякий случай, видимо, все же подозревая недостаточную сообразительность мнимого дядюшки:
— Это прямой рейс. Без пересадок.
— Ну да, ну да. Что же мне… Пойти разве еще раз поздороваться? — раздумчиво спросил себя Котя, чувствуя, однако, что ни за какие коврижки не пойдет к Борну.
По всему выходило, что тот его за простака держит: сначала спас от налетчиков в подворотне, потом рассказал много странного, помог уйти от погони перед аэропортом, но ни единым словечком не обмолвился, что летит тем же рейсом. Отчего бы Алексею Борну, такому откровенному и положительному, скрывать это обстоятельство? Строит планы внутри планов? Да он ли один? Котя подозрительно оглядел Нику. Задумался. А вдруг и пресловутый Сергей-Сереженька тоже притаился где-нибудь в первом классе? Славная компания…
Чижикову очень захотелось сойти с самолета.
Прямо сейчас.
— Я бы не стала к нему подходить, — сказала Ника. — Вы же не знаете, с какими целями он летит в Пекин.
— Не знаю, — согласился Чижиков, лихорадочно соображая и трезвея на глазах от хлынувшего в кровь адреналина.
В общем и целом выходило так, что он вообще мало что знает, но тем не менее уверенно движется в заданном направлении. Вот только направление задал кто-то другой. И он же активно способствует тому, чтобы Котя не сбился с пути. Может, это Борн и есть? Уж больно много ему известно такого… загадочного. Ощутив себя пешкой в чужой игре, Чижиков посмотрел на Нику с еще большим подозрением.
— Но зачем ты летишь в Пекин, этого я не знаю тоже.
— Не знаете, — легко согласилась девушка. — Но тут нет секрета. Я лечу в Пекин потому, что туда летите вы, дядя Костя.
— Да-а-а… Это многое объясняет, — скривился Чижиков. — А почему туда лечу я?
Мысли путались в голове, и Котя вернулся к началу разговора:
— Так, на чем мы остановились? На том, что у меня к тебе масса вопросов, но что-то подсказывает мне, что ты опять будешь водить меня за нос, а мне это поднадоело, — Котя придвинулся к Нике поближе. — Итак, попробуем еще раз. Вот ты скажи мне: как понимать, что тебе вчера было максимум тринадцать, а сегодня — уже двадцать три? И почему ты так настаиваешь на том, что я твой дядя?
— Ну, дядя Костя, — Ника неумело и трогательно шмыгнула носом. — Поверьте мне: у вас еще будет время понять, тем более что все самое главное я вам уже сказала. Первое — я из будущего, а второе — я ваша спутница.
— В каком смысле — из будущего? — заглянул ей прямо в глаза Котя.
— В самом прямом, — не отводя взгляда, ответила Ника. — Из дальнего будущего. В вашем веке я еще не родилась. А дядей вас называю вполне искренне и, поверьте, вполне обоснованно.
— И ты всерьез просишь меня поверить? — усмехнулся Чижиков. — Ты хочешь, чтобы я простодушно захлопал глазками и повелся на эту чушь?
— Это не я хочу, — без тени улыбки сказала Ника. — Это вы хотите. Вопросы здесь задаете вы, а я пытаюсь дать посильные ответы. Но так уж вышло, что некая история завязана именно на вас. Никто не виноват, что так случилось.
— Да что ты говоришь? — совсем уж неприятно улыбнулся Чижиков. — Жил я себе, поживал спокойно, а потом — возьмись некая история, да и случись?
— Что-то в этом роде, — подтвердила Ника, и Чижиков был готов поклясться, что говорит она совершенно искренне.
Котя хмыкнул.
— Ну тогда скажи мне, у вас в будущем все так умеют — чтобы сначала подросток, а потом половозрелая девица, и чтобы коленка вмиг зажила?
— Технологически мы гораздо более развиты, но так умеют далеко не все. А я умею, потому что нахожусь здесь со специальной миссией.
Ника была серьезна как никогда.
— О! — воздел палец к мягко светящемуся над головой плафону Чижиков. — Миссия! Да еще и специальная! Ты должна спасти мир, да?
— Вроде того, — подтвердила Ника.
И тут же уточнила:
— Мы с вами, дядя Костя, должны спасти мир вместе.
— Отлично! — не на шутку развеселился Чижиков. — Ника и Костя спасают мир! Нет-нет, не так… Ника, Костя и Шпунтик спасают вселенную. Нет, кот должен быть на первом месте, обязательно на первом. Шпунтик, Костя и Ника, блокбастер с многомиллионным бюджетом!
— Кот и вправду очень важен, — начала было девушка.
— Достаточно, дорогая «племянница»! Ты столько информации на меня вывалила, так доступно все объяснила, что и ежу стало бы понятно. Теперь у меня не осталось ни единого вопроса! — в голосе Кости креп сарказм. — Раньше-то я голову ломал: что, собственно, происходит, а тут ты раз — и разложила все по полочкам. Ты пришла из будущего ради спасения мира. Такие блокбастеры одно время были очень популярны! Правда, там не было кота. Но кот же меняет всю картину до неузнаваемости, не правда ли? Все стало вокруг голубым и зеленым. И очень-очень правдоподобным!
Котя ущипнул себя за нос. Нос откликнулся.
— Нет, у меня просто нет слов. «Скажите, Павел Андреевич, вы шпион? — Видишь ли, Юра…»
— Ну что я могу поделать, если вы на самом деле играете очень важную роль в этой истории? — Ника неловким движением прижала ладошки к груди. — Ведь это правда!
— Ну тогда, может, ты расскажешь, что за история такая, в которой я столь важен? Чтобы мне сподручнее было спасать мир, когда мы ступим на борт твоего мегадредноута, который, несомненно, притаился неподалеку? Колись, племянница из будущего. А то я, признаться, не привык спасать мир вслепую. Не с руки мне это. Еще уничтожу пару-тройку невинных галактик в запале. Как начну без разбора причинять добро направо и налево. Короче, рассказывай.
— Дядя Костя, — Ника смотрела тревожно. — Я не могу. Мне нельзя. Нельзя. Понимаете?
— Я понимаю только одно, — Котя поболтал остатками виски в бутылке. Он как-то внезапно устал. Больше всего ему хотелось закончить этот нелепый разговор, чтобы потом откинуться на спинку кресла и заснуть. А потом проснуться, а за окном уже страна мечты, и никаких необычных людей под боком и никаких диковинных фантазий под ухом. — Я понимаю, что ты по-прежнему водишь меня за нос. И вот что я тебе, девочка из будущего, скажу. Иди-ка ты отсюда. Пересядь на другое место. На какое хочешь, но только подальше. Так, чтобы я тебя не видел.
Чижиков придвинулся к Нике вплотную и сказал:
— Если мне придется выбирать между тобой и ним, — Котя кивнул в сторону дремлющего Борна, — то выбор будет не в твою, моя милая, пользу. По той простой причине, что он не темнил и пытался быть со мною откровенным. А ты не сделала ни малейшей попытки объяснить, откуда его знаешь, все играла в конспирацию: «Посмотрите левее, в предпоследнем ряду…» Так вот, заруби себе на носу: твои игры — это только твои игры, а лично я лечу в Пекин к своему другу. И меня не касается, куда и зачем летишь ты, а равно, с кем и от кого ты будешь спасать мир, вселенную и прочие места. Я в этом не участвую. По слогам повторить для ясности? А теперь забирай свою сумку и — пошла отсюда.
— Дядя Костя… — Ника хмурила брови, пытаясь найти убедительные слова. — Дядя Костя…
— Я тебе не дядя. Иди, сказал. А то стюардессу позову. Ну!
И Котя демонстративно потянулся к кнопке вызова.
Ника неловко шмыгнула носом, глянула на часики, поднялась с кресла и, неожиданно растерянная, ушла вперед по проходу, в противоположную от Борна сторону.
…Все это Шпунтик пропустил. Он не видел, как изгнанная хозяином Ника неохотно пересела подальше. Он не заметил, как стюардессы разносили горячий обед, а потом собирали грязную посуду. Он не знал, что за окнами лайнера утро уже пришло на смену ночи, а некий Алексей Борн только что посетил туалет, после чего неспешно вернулся к своему креслу, куда и уселся расслабленно, вновь отгородившись от мира очками и наушниками.
Шпунтик впал в оцепенение, которое некоторые назвали бы кошачьей медитацией, но кот понятия не имел о таких сложных материях. Он сидел, подобравшись и слегка качаясь, смотрел перед собой в одну точку полузакрытыми глазами и урчал едва слышно. Урчанием Шпунтик умудрился попасть в странный резонанс с окружающим его гудением, и через это отрешился от всякой суеты, периодически возникающей за пределами его узилища, а заодно и от всего мирского в целом. С хозяином и его подлым равнодушием кот решил разобраться потом — ведь рано или поздно гудеж должен прекратиться, а мысли о том, что его бросили здесь навсегда, Шпунтик не допускал.
И поэтому враз встрепенулся, когда мощный рывок сотряс клетку, и знакомый голос воскликнул:
— Быстрее, кот, быстрее!
Вот оно, освобождение! И вот он — хозяин! Однако если надо быстрее, то не кричать следует, но открыть вот эту задвижку, а уж там каждому станет ясно, что такое быстрее на самом деле.
Только отчего на хозяине лица нет, пол под его ногами ходит ходуном, кругом пронзительно орут люди, и откуда-то сверху падают сумки, рюкзаки и чемоданы?! Происходящее настораживало, а открывать клетку никто не спешил.
Чижиков о таких мелочах не думал.
Потому что их самолет падал.
Произошло это как-то вполне обыденно. Уже в воздушном пространстве Китайской Народной Республики, но еще часа за полтора до посадки в Пекине. Котя, устав ломать голову над происходящими странностями, как раз утешил себя доброй порцией виски и решил было вздремнуть, чему выпитое способствовало как нельзя лучше. Он поднял подлокотники, устроился поудобнее на трех доставшихся ему креслах, смежил веки — и тут-то самолет и тряхнуло.
Тряхнуло ощутимо — где-то в носовой части звучно разбилось стекло. Котя приподнял голову: ожила трансляция, и приятный женский голос напомнил о необходимости пристегнуть ремни, поскольку самолет попал в зону турбулентности и его сейчас чуть-чуть потрясет. Чижиков уже практически выполнил указание пристегнуться, то есть сел и потянул на себя ремень безопасности, как рядом с ним возникла встрепанная Ника с сумкой через плечо.
— Опять ты… — протянул Котя. — Сгинь с глаз моих!
— Дядя Костя, — Ника решительно села в соседнее кресло, мельком глянула на часы и тут же схватила Чижикова за руку. — Дядя Костя! Слушайте меня внимательно. У нас почти не осталось времени. Сейчас мы с вами встанем в проходе и…
Самолет снова сильно тряхнуло.
Послышался испуганный женский вскрик.
— …встанем в проходе, — повторила Ника, — и все будет хорошо.
— В каком смысле? — насторожился Чижиков.
— Не спрашивайте! Сейчас начнется! У нас четыре минуты, всего четыре! И больше времени не будет!
— Ну ладно, ладно, девочка из будущего… — усмехнулся Котя, приподнимаясь.
— Пожалуйста, займите ваши места! — раздался окрик стюардессы.
И что-то в ее голосе звенело такое, что Чижиков вмиг протрезвел. Нутром понял: случилось нечто серьезное. Меж тем самолет трясло уже непрерывно, и все сильнее и сильнее. И на простую турбулентность это никак не походило.
Чижиков огляделся — происходившее очень напоминало кино. Хорошо, когда на подобное смотришь со стороны, но участвовать в таком фильме на самом деле… Стоп!
— Мы что, падаем? — не слишком изумился Котя, у которого сегодня поводов для удивления было несколько в избытке. — Самолет и правда падает?
— Чистая правда, дядя Костя, — поспешно закивала Ника и, не обращая внимания на призывы стюардессы, распахнула дверцу багажной полки. — Падает и… не совсем падает.
— Как это?! — вытаращил глаза Чижиков.
— Так тоже бывает, — Ника выхватила из темного зева небольшой кожаный рюкзачок, метнула в него содержимое сумки. — Просто поверьте, что падает и в то же время не падает. Но мы с вами должны стоять вот в этом проходе. Рядом и вместе. Тогда все будет хорошо.
— Что будет хорошо?! — Чижиков, до которого внезапно, резко и сразу дошло, что это не кино, а сугубая реальность, мигом вскочил на ноги.
Салон самолета стремительно, на глазах превращался в грохочущий ад.
Чижиков закричал:
— Что будет хорошо, как может быть хорошо — если с высоты десяти тысяч метров?!
Пол под ногами опасно кренился, пассажиры орали в голос. Иные вжимались в кресла, иные пытались вскочить, кто-то с размаху шлепнулся и его потащило по проходу вперед. Багажные полки от тряски распахнулись, вниз полетели сумки, чемоданы, рюкзаки, одежда. Рев двигателей прорвался в салон. Скрежет, стук, вопли — все смешалось.
— Шпунтик! — взвыл Чижиков и хлопнул себя по лбу. — Ведь Шпунтик же!
— У вас две минуты на то, чтобы принести сюда кота, дядя Костя, и это надо сделать обязательно!
Девушка кричала, стараясь перекрыть нарастающий шум.
Чижиков так опешил, что даже не нашелся, что сказать. Он двинулся за котом по убегающему из-под ног полу, хватаясь за спинки кресел и расшвыривая встававшие на пути сумки и вещи. Он даже оттолкнул стюардессу, которая зачем-то пыталась удержать его, хотя все вокруг летело в тартарары. Ну какое ей дело, будет этот дурной пассажир стоять или сидеть, когда самолет со всей дури хряпнется о землю?
«Вот так оно и бывает, — мелькнуло в голове у Чижикова. — Возьми, да и случись некая история, и никто тебя не спросит, хочешь ли ты быть ее участником».
Костину грудь сдавил слепой животный ужас.
Зачем он полетел в этот чертов Пекин?!
Чтобы так нелепо погибнуть?!
Уже не понимая, что и зачем он делает, Чижиков схватил кошачью переноску и рванул назад, к Нике. Она была самым странным в этом самолете, и если уж Ника сказала, что они трое должны быть рядом и вместе, здесь, в проходе, значит, так надо?
Самолет дергался, как припадочный. Казалось, вот-вот железная махина не выдержит и развалится на части — и все же Котя умудрился добраться до девушки, не упустив Шпунтика и ничего себе попутно не сломав. Ника ухватила его за руку — и внезапно Котя увидел, что со всех сторон их окружает белое сияние, возникшее непонятно откуда и на глазах набирающее силу.
«Вот и все?» — пронеслось в голове Чижикова.
Как сквозь пленку он увидел перекошенное лицо Алексея Борна, что летел прямо на Костю, изогнувшись в немыслимом прыжке.
Губы Борна шевельнулись — миг, и он исчез.
Вот и все!
Будто камень упал в бездонный темный пруд, откуда нет возврата.
Вот и все…
Ослепительная белизна обступила Чижикова со всех сторон и мягко приняла его в свои объятия.
Сначала Чижиков осознал, что, кажется, не умер или умер не до конца. Или не весь. Не целиком.
Ясно было, что на какое-то время сознание его покинуло. Но на какое и где он теперь…
Котя ощущал свои ноги, чувствовал руки. Более того — правая рука аж ныла от тяжести кошачьей клетки-переноски.
Зато ничего не было слышно. Совсем. Абсолютно. Пропали все до одного звуки: стояла пронзительная ватная тишина.
И еще Котя ничего не видел. Одна слепящая белизна вокруг — или это уже ангельское сияние?
Чижиков попробовал повернуть голову налево — и, как ни странно, это ему без труда удалось. С той же легкостью голова поворачивалась и направо. Котя приподнял переноску и слегка тряхнул ее. В ответ клетку ощутимо заколбасило.
Шпунтик!
— Кот-кот-кот… — попробовал позвать Чижиков, но ничего не услышал. Губы исправно шевелились, как им и положено, но звуки пропадали, не родившись.
— Ко-о-от!!! — заорал, надсаживаясь, Котя, но опять безуспешно.
Спокойствие, только спокойствие!
Котя от души проморгался, но лучше видеть не стал.
Внезапно Чижиков почувствовал, что в левую его руку, чуть пониже локтя, кто-то пребольно вцепился и — держит. От неожиданности Котя чуть не выронил Шпунтика, но вовремя спохватился: ведь он не знал, что в таком случае с котом станет и куда клетка упадет. Чижиков вообще ни в чем не был уверен — стоит ли он на тверди земной или же парит в воздухе. Поэтому он ограничился тем, что резко дернул левой рукой, пытаясь высвободиться. В ответ на это невидимые пальцы лишь усилили хватку, но потом ослабили — как показалось Коте, успокаивающе.
— Наверное, это ангел, — вслух подумал Чижиков. — Ангел держит меня за руку. А я держу Шпунтика. За ручку клетки. И таким вот макаром мы все вместе возносимся в райские чертоги, чему и аминь!
Но вдруг это не ангел?!
Котя даже вспотел от подобного предположения и с трудом удержался от того, чтобы не замолотить руками и ногами, а также и Шпунтиком по проклятому сияющему кокону. От отчаяния Котя заорал, и Шпунтик ответил ему молодецкими ударами в стены клетки, но все оказалось бесполезным. Звуков по-прежнему не было, вокруг все так же стояло белое сияние, и Коте почудилось, будто скоро истает-прекратится и он сам: кокон его переварит и сделает своей частью. Чижикова затрясло от ужаса и отвращения, мысли исчезли, остался один только липкий, отвратительный ужас, сотнями демонов рвавший его изнутри. Совершенно не владея собой, Котя готов был на что угодно — лишь бы вырваться, лишь бы услышать хоть какой-нибудь звук, даже самый отвратительный, лишь бы…
Пальцы, вцепившиеся в него, внезапно разжались, и чья-то ладонь ласково погладила его руку. А потом еще и еще. И — о чудо! — одновременно с этим Чижиков услышал звук. Тихое-тихое жужжание, словно муха, застрявшая между оконных рам, бьется в поисках выхода к голубому небу. Жужжание нарастало, и с окружающей белоснежной пеленой тоже начали происходить видимые изменения: кокон истончался, таял, рассеивался клочьями сахарной ваты… И вот уже потрясенный Котя разглядывает могучий куст, поначалу схематичный и неясный, зато теперь — как живой! Вскоре куст стоял перед Чижиковым наяву, а чуть поодаль плавно шел под уклон поросший сочной травой берег, уходя в темные воды.
Одновременно со зрением вернулись звуки.
— К такой-то матери!!! — услышал внезапно Котя свой голос и ошеломленно замолчал, оглядываясь. Оказывается, он все это время орал. Горячи и образны были его речи!
Шелестела листва. Где-то жизнерадостно кричала птица.
Слева от Чижикова стояла Ника. В правой руке Котя держал кошачью переноску, из которой на всю округу несся мощный басовитый рев, напоминающий звук разогревающегося гоночного автомобиля. А вокруг царила природа: рощица сзади, куст впереди, за ним пологий берег живописного озера с зарослями осоки и камышей по берегам, а за озером — жиденький, не вошедший еще в силу лесок.
— Оба-на… — только и смог вымолвить оторопевший Чижиков. — Я даже не спрашиваю, где самолет…
И хотя он не спрашивал, самолет ответил. Он возник в ослепительно-синем небе, объятый пламенем, и с душераздирающим воем понесся к земле — Коте показалось, что прямо ему на голову. Жирно чадя, самолет стремительно увеличивался в размерах, и Чижиков замер, попросту окаменел, пораженный невиданным зрелищем катастрофы.
От судьбы не убежишь, — пронеслось в голове. Котя обернулся к Нике и увидел, что та разглядывает падающий самолет с видимым интересом и безо всякой боязни. Чижиков схватил девушку за плечо, дернул вниз, повалил на траву и закрыл собою, ежесекундно ожидая удара…
Удара все не было — и тогда Котя приподнялся на локтях, не переставая прижимать Нику к земле, и огляделся. Вовремя: самолет, воя и плюясь пламенем, в облаке пара свечой вонзался в темную гладь озера.
Грохот ударил по ушам, земля содрогнулась и… стало тихо.
Даже Шпунтик заткнулся.
Совсем рядом, как ни в чем не бывало, чирикнула невидимая пичуга.
Чижиков поднялся на ноги и посмотрел на озеро.
По поверхности шла крупная рябь, а над нею разметались клочья сияющей сахарной ваты, подозрительно похожие по цвету и консистенции на то облако-кокон, в чьих объятьях Чижиков провел худшие минуты своей жизни.
И все. Ни тебе обломков, ни отдельно плавающих чемоданов или каких-то иных зримых примет того, что пару секунд назад в озеро рухнул горящий самолет с более чем сотней пассажиров на борту.
Чижиков ринулся к воде. Было скользко, и он чуть не упал пару раз, пока наконец не подобрался к самым камышам. Котя вглядывался в озеро, но ни в воде, ни на берегу не просматривалось ни малейших признаков крушения. Словно и не было никакого самолета.
— Не такое оно и глубокое, это озеро, — отрешенно пробормотал Котя себе под нос. — Что тут, черт возьми, опять происходит?
Он машинально сорвал камыш и, похлопывая ею по ноге, медленно, неторопливо взобрался обратно по склону наверх — к кусту, где прямо на траве сидела растрепанная Ника, а неподалеку от нее сквозь прутья переноски отчаянно вытаращился на хозяина Шпунтик.
Не говоря ни слова, Чижиков подошел к клетке и устало присел рядом. Шпунтик, позабывший все обиды за бурной чередой последних событий, вопросительно муркнул.
— Да-да… Извини, мой хвостатый друг, — Котя открыл дверцу переноски, и освобожденный кот пулей вылетел на свободу.
Вылетел — и тут же замер. Принюхался, прислушался: воздух пах не так, как должен, звуки улавливались сплошь неправильные. Мир кругом изменился, и кот повернулся было к хозяину за разъяснениями, но тут увидел куст.
Куст был большой, как следует разросшийся — ветви и листва начинались, казалось, прямо от земли. Шпунтик, оставив претензии и вопросы на потом, рысью устремился вперед, шумно затормозил у корней, пошуршал и затих.
— Хоть кому-то хорошо, — пробормотал Чижиков.
— Дядя Костя…
Из-под куста послышались характерные звуки: Шпунтик старательно зарывал в землю содеянное. Котя взглянул на Нику. Ему совершенно не хотелось с нею говорить. Ему вообще сейчас говорить не хотелось — все то, что произошло за последние несколько часов, было для него немного чересчур. Девочка-подросток вдруг превратилась в двадцатитрехлетнюю девицу, а безмятежный полет в Пекин — в сущий ужас. Еще Чижиков, на минутку один раз умер, а потом чудесным образом воскрес и увидел собственными глазами, как падает самолет, на котором он летел. А сейчас он сидит у неизвестного озера, и вокруг простирается природа без каких-либо признаков цивилизации.
Котя чувствовал себя совершенно опустошенным. И готовым в любую секунду взорваться.
— Дядя Костя…
Ника подошла к Чижикову и села рядом. Взяла за руку. Котю потряхивало.
— Спокойно, дядя Костя, спокойно. Это у вас выброс адреналина, паническая атака. Вот я вам сейчас пластырь…
— Какой, к чертям собачьим, пластырь! — взорвался Чижиков. — Да я чуть не сдох там, в этом белом кошмаре! Руки! А ну-ка убрала руки!
— Пластырь вам поможет, — продолжала увещевать Ника, пытаясь налепить на запястье какую-то полоску. — Вы сразу успокоитесь.
— Сейчас же! — Котя вырвал руку и посмотрел на Нику бешеными глазами. — Замри. Прекрати делать то, что делаешь. Сейчас же!
Чижиков вскочил и почувствовал, что ноги его не держат. Ватные были ноги, стояли плохо.
Из кустов с деликатным выражением на морде выдвинулся Шпунтик и, выгнув хвост, приблизился заинтересованно.
— Что. Там. Только что. Произошло? — чеканя слова, спросил Чижиков, ткнув дрожащим пальцем в сторону озера. — Что. Это. Было?
— Это? Ах это! — Ника тоже встала на ноги, одернула юбку. — Это был вторичный фантомный след. Побочный эффект максимально возможного приближения.
Котя развернулся к ней и с полминуты внимательно смотрел девушке в глаза. Ника взгляда не отводила.
— Вот ты послушай себя, — выдохнул Чижиков. — Послушай, что ты несешь? Какой вторичный, как его… фантомный след? Ну какой, когда я сам видел горящий самолет? А?! Когда наш самолет только что навернулся в это дурацкое озеро, а мы тут стоим на берегу без единой царапины, как будто так и надо?!
— Ну, — Ника замялась. — Это сложно объяснить в нескольких словах. Да я и не сильна в специальной терминологии.
— В терминологии она не сильна! — расхохотался Чижиков. — Нет, ты слышал, кот? Слышал?
Шпунтик укоризненно посмотрел на Нику, потом уселся на траву и стал вылизывать левую лапу.
— Если в двух словах, — продолжала Ника, чуть пожав плечами, — то мы переместились.
— Да уж переместились! — Чижиков навис над ней. — Расскажи это тем, кто летел с нами в самолете.
— Ну, дядя Костя…
— Да что ты заладила: дядя Костя, дядя Костя! Я не твой дядя, когда до тебя дойдет? Я знать тебя не хочу! Все! Прямо сейчас я вызываю такси, пожарных, милицию, прокуратуру! Где спасатели, в конце концов?! — Чижиков рванул из кармана мобильник, включил, и тут Ника наконец изловчилась и приклеила ему на запястье полоску пластыря. Крепко прижала.
— Какого черта?! — зарычал Чижиков, потянулся пластырь сорвать, но его удержала теплая волна, мгновенно распространившаяся вверх по руке, а потом и по всему телу. Волна несла не только тепло, но и покой. Котю перестало трясти, и он мягко и расслабленно опустился на траву. Слегка закружилась голова.
— Что это такое? — хрипло спросил он присевшую рядом Нику.
— Пластырь, — улыбнулась она. — Очень полезный при стрессах пластырь.
— Действительно, полезный.
Чижиков отстранился, взглянул на Нику внимательно.
Девчонка как девчонка, и симпатичная притом…
Подошел покончивший с туалетом Шпунтик. С некоторым удивлением и даже оттенком ревности Чижиков отметил, что его хвостатый друг отнесся к новой для него Нике безо всякой настороженности, а напротив — сходу записал в свои: потерся башкой о колено, в ответ на что девушка рассеянно погладила его по спине. Это слегка обескураживало — с другой стороны, они же уже встречались, кот и Ника. Правда, Ника тогда была значительно моложе.
— Ладно, — криво улыбнулся Чижиков, разглядывая свою руку. Теперь на ней было два пластыря: пошире, что закрывал вчерашний порез, и поуже, Никин. — Раз от тебя случилась польза, попробуем еще раз. Но сначала я все же позвоню.
— Не получится, — покачала головой Ника.
— Отчего это? — пробормотал Котя, изучая экран мобильника.
— Мы вне зоны действия, — объяснила девушка. — Тут нет сети.
— А куда она делась? — удивленно поднял брови Чижиков, убедившись в том, что Ника права. — Что, спасателей не будет? Шойгу не прилетит?
— Не прилетит, — подтвердила Ника.
— А кстати, где это мы? Куда мы, как ты выразилась, переместились?
— Вы будете сердиться…
Ника посмотрела на Чижикова из-под челки.
— Слушай, — вздохнул тот. — Бросай ты уже эти свои штучки. Что за детский сад! Тебе же двадцать три года, как ты говоришь. Мы же можем общаться как взрослые люди?
— Мне так легче, — улыбнулась Ника.
— А вот мне, девочка из будущего, будет легче, если ты расскажешь уже хоть частицу правды. — Чижиков встал, проверяя ноги: колени вроде больше не подгибаются. — Правды, понимаешь? Для разнообразия.
— Но я вас еще ни разу не обманула…
— Ага, только пудрила мозги и водила за нос, — усмехнулся Котя, достал пачку сигарет и с наслаждением закурил. — Вот скажи мне: самолет ведь упал?
— Не-а, — мотнула головой Ника. — Мы видели вторичный фантомный след.
— Ты выучила наизусть про след, что ли?
— Ага, — подтвердила Ника. — Выучила. Просто я на самом деле ничего в этом не понимаю, но знаю, что самолет никуда не падал. Это было… ну вроде оптической иллюзии. Обман зрения.
— То есть все живы и здоровы? Все другие пассажиры?
— Живы и здоровы. И по-прежнему летят в Пекин. Их лишь немного потрясло в турбулентности.
— О! Тут есть люди! — воскликнул Котя, увидев, как из жидкого лесочка на противоположном берегу озера появилось несколько смутных человеческих фигур. — Мы не одни. Цивилизация! Сейчас мы узнаем, где оказались.
— Дядя Костя! — Ника дернула Чижикова за рукав. — Я бы на вашем месте спряталась и не привлекала их внимания.
— Почему? — удивился Чижиков. — Это что, маньяки-убийцы? Джеки-потрошители? Банда?
Но за куст тем не менее присел.
— Нет, это обычные люди, слишком обычные, — ответила Ника, прижимая к себе Шпунтика. — Это местные жители, и нам лучше пока не попадаться им на глаза.
— Так…
Чижиков отогнул ветку, продолжая внимательно наблюдать за противоположным берегом.
— Продолжай объяснения. Но только правду, помнишь? Для разнообразия. И где же мы?
— Дядя Костя, — Ника глубоко вздохнула, — дело в том, что мы не только где, мы еще и когда.
— В смысле?! — вытаращился на нее Котя.
— Мы в далеком прошлом. В Китае третьего века до нашей эры.
— Ты с ума сошла! — потрясенно выдохнул Чижиков. — Нет, ты определенно рехнулась.
Однако то, что увидел Чижиков на том берегу озера, со всей очевидностью свидетельствовало: либо Ника действительно хотя бы раз решила сказать Коте правду, либо они наблюдают натурные съемки фильма о древнекитайской жизни. Подойдя поближе, смутные фигуры материализовались в довольно грязных азиатского вида мужиков, длинноволосых и нечесаных, одетых к тому же в разнообразное тряпье, преимущественно темного цвета. В руках эти красочные персонажи сжимали кто палку, а кто и сельскохозяйственное орудие типа «мотыга». Крестьяне подступали к берегу с явной опаской, шумно при этом подбадривая друг друга и воинственно тыча палками в пространство перед собой. На лицах пришедших — сколько мог разглядеть Чижиков — явно читался страх.
Зрелище было настолько фантасмагоричным, что Котя с трудом удержался от того, чтобы сыскать подходящий камень, вон их сколько, и с размаху кинуть его в озеро. Эффект можно было предсказать заранее: лишь камень в веере брызг канет в пучине вод, как немытые мужики с воем кинутся прочь, разбрасывая в разные стороны палки и мотыги. Вот где потеха!
Остановившись на почтительном расстоянии от воды, пришельцы собрались в кучку и стали всячески разглядывать озеро, вытягивая шеи, показывая в сторону воды руками и громко переговариваясь, точно лаялись. Язык их был Чижикову решительно непонятен — Котя не улавливал ни одного знакомого слова, а оттого заключил, что говорят мужики явно не по-русски. Хотя расстояние мешало, конечно, как следует разобрать речь.
Вдруг мужики встрепенулись: из леса показался еще один человек — верхом на коне, во вполне приличном длинном халате, в странной высокой шапке. Его сопровождали пешие солдаты, на них были доспехи — темные нагрудники и шлемы, а в руках они сжимали короткие копья. Всадник приблизился, немытые мужики тотчас попадали на колени и стали низко кланяться, он же степенно спешился и, положив руку на заткнутый за пояс широкий меч, обратился к селянам с речью.
— Это ненормально, — сказал Чижиков и поглядел на Шпунтика.
Шпунтик с хозяином был полностью согласен.
Котя обернулся к Нике и повторил:
— Все это совершенно не-нор-маль-но.
Чижиков обвел окрестности свежим взглядом, но нигде не обнаружил ни малейших признаков привычной жизни — вроде столбов с проводами, намеков на дорогу или же там куч мусора. Впереди расстилалась девственно зеленая равнина с неубедительными зарослями кустов и молодым подлеском, а в удивительно синем небе не просматривалось ни единого следа от промчавшегося на огромной скорости самолета. Даже воздух пах по-другому. Или это только казалось Коте?
Тем временем коленопреклоненные мужики, почтительно выслушав речь всадника, загорланили, перебивая друг друга и бестолково тыча пальцами то в небо, то в озеро. Красноречивые их жесты Чижиков истолковал безо всякого труда: на том берегу собрались свидетели авиакатастрофы и теперь они взахлеб рассказывали об увиденном прибывшему начальству. Или старшине местного сельскохозяйственного коллектива. Или… Тьфу. Котя мысленно плюнул. Да почем же ему знать, кто этот человек с мечом!
Он решительно обернулся к Нике.
— Дядя Костя, — жестом предупредила его вопросы девушка, — дядя Костя, нам надо идти! И поскорее, а потом я вам все-все объясню. Честное-пречестное слово! И можете сердиться. Но сейчас нам больше нельзя здесь оставаться…
— Никуда я не пойду! — отрезал Котя. — Никуда не пойду, пока ты не расскажешь, что происходит. — Шпунтик согласно мыркнул. — Мы оба никуда не пойдем, понятно?
— Но…
— Никаких «но»!
— Ох, ну ладно, — Ника быстро глянула, как развиваются события на том берегу озера. — Спрашивайте.
— Как мы сюда попали?
— Перенеслись с помощью одноразового хрононавигатора, настроенного на конкретный момент в две тысячи девятом году, — как по писаному оттарабанила Ника.
— На конкретный момент?
— Да. Расчеты показали, что именно здесь и сейчас и непосредственно в той точке пространства в самолете возникли наиболее благоприятные для осуществления миссии предпосылки.
Чижиков поморщился.
— Слушай, может, у тебя какая-нибудь инструкция в рюкзаке завалялась? Я бы сам все прочитал. Ну как? Нету? Ладно. Дальше… Какой миссии?
— Хронопроникновение в двести десятый год до нашей эры.
— Зачем?
— Для предотвращения критической хронофлуктуации, вызванной нелинейным вмешательством в хронопоток.
— Чего-о-о?!
— Ну, — Ника замялась, — короче, есть большая вероятность, что в этом году одна важная вещь попадет не в те руки, в результате чего история пойдет совсем по-другому. А это, дядя Костя, повлияет на судьбу всей планеты. Фатально. Словом… надо спасать мир. Я же говорила.
— Класс… — протянул Чижиков.
Ника снова быстро глянула в сторону озера.
— А причем тут я? — задал очередной вопрос Котя.
Шпунтик муркнул.
— Причем тут мы? — исправился Чижиков.
— Необходимый компонент вмешательства, — отчеканила Ника и улыбнулась.
Шпунтик никак не отреагировал: был поглощен громадным кузнечиком, гарцующим на том самом подходящем камне, которым Чижиков совсем недавно едва не запустил в пруд.
Шпунтик прицелился, подобрался для прыжка.
— То есть, я так понимаю, без меня никак? — усмехнулся Котя.
— Никак, — серьезно подтвердила девушка.
Чижиков задумался.
— А ты, девочка из будущего, вроде как хронополицейский получаешься? А мы с котом — вроде как твои помощники, да? На общественных началах?
— Я не все поняла из того, что вы сказали, дядя Костя, но без вашей помощи ничего не выйдет.
— Да что тут понимать-то…
Чижиков достал пачку сигарет и глянул внутрь. Вот черт, а ведь если Ника правду говорит, что же он курить-то будет? Осталось всего двенадцать штук.
— Понимать тут нечего, затейница. Все как в хорошем кино: ухватили животную, исполосовали голову ножиком, а я, может, своего согласия не давал, а равно и мои родные! Понимаешь меня, дитя прогресса?
— Смутно, дядя Костя. Если честно, совсем не понимаю.
— Я тебе обрисую картину в общем и целом. А ты поправь, если я ошибусь…
Тут Шпунтик наконец прыгнул и поймал кузнечика. Кот, похоже, и сам удивился — настолько легко это у него вышло.
— Ну да, — кивнул ему Чижиков. — Край непуганых идиотов. Хоть горстями собирай.
Шпунтик обескуражено уселся. Кузнечик в его пасти судорожно перебирал лапками. Кот определенно не знал, что делать дальше.
— Ну что застыл? Ешь давай, пока тепленький.
— Вы меня настораживаете, дядя Костя, — внимательно посмотрела на Чижикова Ника. — Вы точно хорошо себя чувствуете? Голова не кружится? А то от прыжков во времени всякое бывает.
— Я себя чувствую прекрасно, — заверил ее Котя. — Просто замечательно, лучше не бывает. А вот голова — это да, голова у меня кругом идет, крышу сносит от напряжения. В том фильме про несчастную животину[172], которую исполосовали ножиком, один профессор, гений скальпеля, пересадил собаке гипофиз от только что умершего горького пьяницы. Подобрал бродячую собаку на улице, обогрел, откормил, а потом — раз и операция. И франкенштейн этот у него зажил человечьей жизнью: получил комнату и документы. Стал работать по части поимки и утилизации бродячих кошек. Отвратительный тип получился, надо сказать, хотя и с принципами. Так же, дорогая моя, и со мной сейчас. Никто меня не спросил, хочу ли я, могу ли, согласен ли, — просто взяли прямо из самолета, где я тихо-мирно летел себе в Пекин, и зашвырнули… куда ты говоришь?.. аж в двести какой-то год, да еще и до нашей эры! А я, может, своего согласия не давал, а равно и мои родные… И вот теперь ты наконец сообщаешь, что тебе нужна моя помощь, потому что без меня — миссия по спасению мира провалится. Как бы ты отреагировала на моем месте?
— Не знаю, — потупилась Ника.
— Не знаешь… Вот и я не знаю. То ли выломать пару прутьев из этого куста, положить тебя на колено, задрать юбку, да и выдрать как следует, то ли пойти вон к тем славным селянам и поискать у них сердечного отношения и уютного пристанища.
— Дядя Костя, — Ника смотрела испуганно. — Вы, конечно, вправе меня высечь, но только потом, а сейчас — давайте уйдем отсюда поскорее!
Чижиков глянул из-за куста: количество собравшихся на противоположном берегу озера значительно выросло. Подошло много новых персонажей, в основном из числа тех, кого Котя определил как местных сельхозработников. Повинуясь командам человека с мечом и в шапке, они таскали свежевырубленные в лесочке колышки и прочие палки, очевидно собираясь что-то соорудить — уж не жертвенный ли костер?
Солдат тоже стало больше — они выстроились цепью и начали обходить озеро с двух сторон. Действительно, если не дать деру в самое ближайшее время, солдаты неизбежно обнаружат их укрытие, и далее возможны варианты, рассматривать которые Чижикову совершенно не хотелось.
— Ладно, пошли, — согласился он. — Ты, надеюсь, знаешь, куда?
— Пока вон в ту рощу, — показала назад Ника. — А там посмотрим.
— Просто замечательно! — усмехнулся Чижиков. — Интересно, у тебя вся наша великая миссия так и распланирована — по принципу «а там посмотрим»?
— Не совсем, — в голосе Ники прозвучали неуверенные нотки.
— Да уж ясно, — пробормотал Котя и протянул руку к кошачьей переноске, но Ника остановила его.
— Нет, дядя Костя, клетку придется бросить.
— Это еще почему? Хорошая клетка. Мне нравится. И Шпунтику… нравится тоже.
Кот демонстративно отвернулся и как истинный естествоиспытатель уставился на то, что осталось от кузнечика.
— Дядя Костя! Ну не было в этом времени таких клеток, понимаете?
— Понимаю, понимаю. Значит, мы ее спрячем, а по пути назад заберем.
— Не пойдет, — помотала головой Ника. — Мы больше сюда не вернемся. Ну… если все будет хорошо.
— Если? — возмутился Котя. — Если?!
— Всякое может случиться, — уклончиво ответила Ника.
— Ясно. Значит, успех твоей миссии вовсе не гарантирован, — констатировал Чижиков. — Что-то подобное я и предполагал. Господи, дай мне сил!
Ника тем временем схватила рюкзачок, порылась в нем и достала небольшой флакончик. Побрызгала из флакончика на клетку непонятной бесцветной жидкостью, и на глазах изумленного Чижикова и ликующего Шпунтика клетка с легким треском превратилась в небольшую горку серого порошка, весьма похожего на пепел.
— Ты что это?! — схватил Котя девушку за руку. — Хорошая же вещь!
— Так надо, дядя Костя, — ответила Ника, разравнивая ногой пепел. — Сами подумайте, что будет, если какой-нибудь археолог потом отроет эту клетку и выяснит, что она сделана в Китае в две тысячи девятом году, но на самом деле ей больше двух тысяч лет?
— Да ну… — отмахнулся Котя, хотя и понимал, что Ника права.
Подхватил ее рюкзачок.
— Ладно, пошли уже. Но учти, — Чижиков резко остановился, и Ника налетела на его спину. — Учти: я с тобой еще не закончил!
— Хорошо, дядя Костя. Как скажете…
И они, пригибаясь, рысцой устремились в сторону рощицы — подальше от озера, торопясь преодолеть полоску открытого пространства. Расстояние было плевое, Чижиков и Ника преодолели его за пару минут. Озабоченный таким внезапным отступлением, Шпунтик некоторое время смотрел им вслед, потом подошел к остаткам клетки, вдумчиво понюхал, мощно чихнул, потряс поочередно лапами и потрусил вслед хозяину.
Никто их не заметил.
В рощице оказалось недурно: не очень высокие деревца, между которыми оставалось полно места, чтобы компания из двух человек и кота могла беспрепятственно продвигаться вперед, полное отсутствие оврагов, ям, возвышенностей и прочей пересеченной местности — иди да радуйся!
Рощица вплотную примыкала к склону невысокого холма, первого в целой череде подобных. Шелестела листва, перекликались птицы, а воздух, свежий и чистый, просто сам рвался в легкие. У Коти даже голова слегка закружилась.
— Ну ладно, — начал Чижиков, когда они отошли достаточно далеко, чтобы их могли заметить приближающиеся солдаты, — теперь скажи, есть ли у нас план?
— Значит, вы согласны?
Ника встала как вкопанная.
— С чем это? — сделав на всякий случай шаг в сторону, спросил Котя.
— Согласны помочь?
— Ну, ты даешь, девочка из будущего! — воскликнул Чижиков. — Как будто ты оставила мне хоть слабое подобие выбора! Что будет, если я тебе отвечу: нет, дорогая моя, я решительно не согласен? Что тогда?
— Не знаю… — неуклюже наморщила лоб Ника. — Наверное, тогда я буду должна объяснить вам, как попасть обратно. Но ведь миссия — это самое важное, дядя Костя! — схватила она Чижикова за руку, тряхнула. — От нее зависит судьба Земли! Если провалить миссию, не будет ни вас, ни меня! Весь мир станет совсем другим!
— Иными словами, ты и твои приятели из будущего не видели возможности отказа, — кивнул Котя. — Чтобы я демонически расхохотался и сказал с адской улыбкой: плевал я на все! Наоборот, весь в соплях сочувствия я должен воскликнуть: ах, чем бы мне послужить будущему? Ешьте мою печень и клюйте мои глаза, если мать-Земля просит! С пониманием относимся…
Котя выдохнул от души и сказал решительно:
— А потому говори уже, какой у нас план. Если он есть, конечно.
— Хорошо, дядя Костя!
И Ника затараторила:
— Сначала мы идем к холмам и там прячемся. Потом я иду в селение неподалеку и достаю там нужную одежду. Мы не должны выделяться среди местных, должны быть как все, понимаете? Потом мы, уже как здешние жители…
— Тихо! — прервал ее Чижиков. — Не части. Помолчи немножко. Слышишь?
Ника встревоженно огляделась.
— Где? Что?
— Жужжит… — прошептал Котя, подыскивая на всякий случай подходящую палку или камень поувесистей.
И действительно: жужжало, и все более отчетливо! Звук нарастал и был удивительно, а главное неприятно знаком… Ну конечно: примерно так жужжало, когда они вывалились из белого кокона на берегу озера!
Чижиков уронил рюкзачок на землю, машинально заступил Нике путь, закрыв ее собою. Набежавший Шпунтик вырвался было вперед, но почти сразу же присел, прижав уши и зашипев. Хвост у кота сделался толстый как полено и начал ходить ходуном. Чижиков ничего не видел, он весь обратился в слух: жужжание нарастало прямо по курсу, аккурат посреди крохотной полянки, через которую они должны были пройти.
— Что еще за ерунда? — пробормотал Котя.
Ему никто не ответил.
Воздух на полянке загустел, налился белесым туманом, который вскоре заискрился, воссиял ослепительной белизной, и на глазах изумленного Чижикова из ниоткуда выплыло до боли знакомое облако-кокон — высотой метра в два и не меньше полутора метров в ширину. Казалось, оно непрерывно вращается — настолько быстро, что глаз не улавливает движения, и при этом жужжит. Громко, уверенно, басовито.
— Бежим? — спросил было Чижиков.
Внезапно жужжание стало затихать, а белое сияние — таять, рассеиваться. Несколько секунд, и воздух снова стал чист и прозрачен, зато прямо перед Котей, Никой и Шпунтиком на полянке, в самой идиотской позе, предстал Федор Сумкин. Он словно бы сидел на невидимом стуле: в правой руке — пластмассовая вилка с насаженным на нее куском курицы, в левой — такая же одноразовая тарелка. Федор таращил глаза, и в глубине его рта алел некрупный овощ, по виду напоминающий помидор.
Наконец прекратилось и жужжание. Сумкин со всего размаха грохнулся о землю. В небо взвилась упущенная вилка. На траву, блестя стеклами, пали очки.
— Федор Михайлович, — только и смог вымолвить потрясенный Чижиков.
— Здорово… коли не шутишь… — судорожно сглотнув помидор, проскрежетал ненатуральным голосом Сумкин и выронил тарелку.
Шпунтик не очень жаловал Сумкина. От того вечно несло табачищем, а еще Федор имел обыкновение то и дело брать Шпунтика на руки, наивно полагая, что коту нравится лежать у него на руке лапами вверх и в такой нелепой позе принимать почесывания брюха. В первый раз, когда его столь бесцеремонно схватили, Шпунтик решительно возмутился, что и довел до сведения умиляющегося Сумкина посредством недовольного превентивного гудения. Последний оказался совершенно глух к мягкому увещеванию словом, и кот был вынужден перейти к суровым действиям: хвостом он сбил с Федора очки, после чего удрал в коридор, а уж там фиг догонишь, и вообще сам виноват.
В тот день Шпунтик затаился в темном углу за шкафом, с недоумением слушая разглагольствования Сумкина на тему, как, де, низко пал уровень воспитания среди котов. В прежние-то времена коты подобных выкрутасов себе не позволяли, а напротив — как один были рады отработать щедрое питание, которым их незаслуженно потчевали домовладельцы.
Потом, когда Федор наконец ушел, а Шпунтик, наоборот, вышел, пришлось выслушать еще нотацию и от хозяина, резко осудившего дерзкое поведение Шпунтика, но одновременно отметившего известную беспардонность сумкинских манер. В этот миг Шпунтик окончательно уверился в том, что справедливость на свете существует, и потому в последующие визиты Федора относился к нему снисходительно, то есть изредка позволял себя хватать, но брюхо чесать не допускал по-прежнему. Сумкин с таким положением вещей быстро смирился, а Шпунтик в ответ смирился с Сумкиным. И хотя тот все так же едко пах табаком, кот стал это терпеть, поскольку видел, что хозяин Федора привечает. К тому же Сумкин оказался гораздо сообразительнее, чем девушка Тамара. И главное — он не собирался оставаться жить в квартире на Моховой.
И потому, когда пред очи кота явился не опасный враг, но всего лишь Федор Сумкин, да к тому же не просто явился, а от души хлопнулся оземь, Шпунтик немедленно потерял интерес к происходящему и отправился исследовать окружающую природу, чтобы раздобыть себе пищу, раз уж о нем никто не заботится. В конце концов, Шпунтик был вполне самостоятельный кот, а Сумкин — ну что Сумкин? Посидит, попьет чаю или водки и уйдет себе восвояси. Как всегда.
Сумкин, может, и рад был уйти, но…
— Это… — вымолвил Федор после того, как вилка с насаженной на нее курицей приземлилась у него на макушке. — Я вот конкретно недопонял, старик, а что это было вообще? В целом?
И для наглядности Сумкин пальцем очертил в воздухе почти правильный круг, после чего захлопал пятерней по траве в поисках очков.
— Я, понимаешь, как примерный член социума, сижу себе в самолете пристегнутый. Смирно сижу, никого не трогаю. Стюардесски симпатичные как раз поесть притаранили, и только я в курочку зубами вонзился, как вдруг засверкало, заискрилось, загрохотало, затрясло, сгустилась какая-то белая хрень, и вот я здесь.
Сумкин смахнул курицу на землю.
— Кстати, где я?
Видно было, что Федор ужасно нервничает. Уши его топорщились более обычного. Взоры Сумкина обратились к Нике, и у него достало сил сказать:
— Здравствуйте, прекрасная незнакомка! Вы случайно не знаете, я, часом, не помер от непосильных трудов на ниве народного образования? А?!
— Что это значит?! — развернулся Чижиков к Нике и увидел, что девушка изумлена не меньше него.
— Я… я… я не знаю, — пролепетала Ника, во все глаза уставившись на Сумкина. — А кто это?!
— Вы про меня, прекрасная незнакомка?
Сумкин наконец нашарил очки, с кряхтением поднялся на ноги и, отряхнув для порядка обвислый пиджак и огладив для красоты несерьезную поросль на подбородке, приблизился к ним страдальческим шагом.
— Позвольте представиться: Федор Михайлович Сумкин. Кандидат исторических наук. Следую на Суматру ловить бабочек… Отставить! Это у меня дежавю. Следую на высоконаучную конференцию в город-герой Пекин. А вы куда летите, позвольте взаимообразно полюбопытствовать?
И прежде чем Ника успела хоть слово сказать, Сумкин завладел ее рукой и галантно поцеловал.
— Старик, я понял: я сплю, и все это мне снится, — наклонившись к Чижикову, игриво зашептал Федор. — Клевый сон! Клевый!
Сумкин, видимо, нашел объяснение происходящему и успокоился.
— И чертовски реалистический, я тебе доложу! Это твоя девушка? — интимно заиграл Федор бровями. — Ничего, если я одолжу ее у тебя на время сна? Такие глазищи! А ножки! Черт, но как задница болит…
— Федор! — Чижиков взял друга за плечо, встряхнул. — Федор Михайлович!
— А? Что? — оторвался Сумкин от разглядывания Ники. — Так договорились, старик?
— Секунду меня послушай, ладно?
— Я весь внимание!
— Федор Михайлович, скажи мне: если ты здесь, то кто тогда присматривает за моей квартирой? — вкрадчиво спросил Чижиков.
— А?! — отшатнулся от него Сумкин. — Чего?!
— А того! — не отпускал его Котя. — Я тебя как друга попросил присмотреть за квартирой, пока меня не будет. Было такое?
— Было, — кивнул Сумкин. — Но ведь я только на недельку в Пекин, на недельку. Ты не думай, там все в порядке, я все замки закрыл, а ключи…
— Перестаньте! — раздался вдруг громкий крик.
Сумкин и Чижиков разом замолчали и уставились на разгневанную Нику. Из-за ближайшего деревца на звук вышел Шпунтик с крупной мышью в зубах и прислушался к разговору.
— Что с вами? — продолжала Ника. — Вы с ума сошли, вы, оба? Какая квартира, о чем вы?! Там, — ткнула девушка пальцем в сторону озера, — солдаты, и им может прийти в голову осмотреть эту рощу! Нам нужно бежать, а вы лясы точите!
— Гм… — изрек Сумкин и посмотрел на Чижикова. — Кстати, кто это?
— Ника, — ответил тот, — девочка из будущего.
— Ника? Ага… — задумчиво выпятил нижнюю губу великий китаист. — Она очень симпатичная, я тебе уже говорил? Так вот, насчет твоей квартиры…
— Да что же это такое! — всплеснула руками девушка и медленно опустилась на траву. — Мир на грани гибели, а они… а вы… — и Ника неумело, но трогательно зарыдала.
Сумкин посмотрел на Чижикова.
Чижиков посмотрел на Сумкина.
Шпунтик выронил мышь.
Мышь облегченно скользнула в траву.
— Ну вот, — Сумкин кашлянул. — Какая впечатлительная… Старик, ты зачем девушку расстроил?
— Да ну тебя!
— Я не понял, старик, — начал было Сумкин, но Чижиков лишь тяжело вздохнул.
— Федор Михайлович, проблема в том, что вот это все, — он воздел руки к синим небесам, — совершенно не сон. Это, мой друг, суровая реальность. И она тебе не снится. Она — есть.
Чижиков подошел к Нике, сел рядом и обнял ее за вздрагивающие плечи.
— То есть… это…
Федор внимательно огляделся.
— Да, но позвольте… Как я тут, собственно, оказался? И где самолет? Такой, с серебристым крылом, что, влетая, оставляет земле лишь тень? — Федор обозначил рукой размах крыла. — А?!
— Хорошие вопросы, — кивнул Чижиков, гладя Нику по голове. — Ну, успокойся, успокойся. Спасибо, что перестала называть меня дядей, — шепнул он и перевел взгляд на Сумкина. — Я, например, оказался тут благодаря этой вот замечательной девушке. А уж кто тебя сюда перебросил, я знать не знаю и ведать не ведаю. И она тоже. Ника, ты ведь не знаешь? — взял он девушку за подбородок и внимательно посмотрел ей в глаза. — Не знаешь, да?
Ника, глотая слезы, отрицательно мотнула головой и спрятала заплаканное лицо в ладонях.
— Видишь: не знает. И вот еще что интересно, Федор Михайлович… Ты когда в Пекин лететь-то должен был?
— Ну… — Сумкин задумался. — Через неделю после тебя, старик. А что?
— А то, что ты — свинья, раз квартиру мою оставил на произвол судьбы, это раз. И мы здесь только сегодня оказались, а не неделю назад, это два.
— С квартирой все будет пучком, старик! А вот… Не понял! Куда же целая неделя делась?!
— Ты меня спрашиваешь, да? Понятия не имею!
— Тогда у меня еще один вопрос, — Сумкин добыл из кармана пиджака пачку сигарет и судорожно щелкнул зажигалкой. — Может, кто-нибудь по доброте душевной скажет мне, куда нас всех занесло?
— Я тебе скажу. Потом, если захочешь.
Чижиков решительно встал. И потянул Нику за руку.
— Куда идти? — спросил он у девушки.
— Туда, в холмы.
Для верности Ника махнула рукой, обозначая направление движения.
— Нет, подождите, — начал было Сумкин, но Котя перебил его:
— Пошли-пошли. Все расскажу, но сначала надо уйти подальше.
— Подальше от чего?!
— Слушай, Федор Михайлович, ты можешь идти молча? Примерно минут пятнадцать-двадцать? Просто идти и ни о чем не спрашивать?
— Уболтал, чертяка! — кивнул Сумкин, на ходу затягиваясь сигаретой. — Можешь, когда хочешь…
Миновали три холма, пока Ника не сказала наконец, что, по ее мнению, они достаточно удалились от озера. К этому времени девушка пришла в себя и даже начала временами улыбаться, поскольку Сумкин, конечно же, обещания своего не сдержал и начал терроризировать ее и Котю вопросами почти сразу же. Шпунтик же принял на себя роль сторожевого кота и шастал вокруг маленького отряда большими кругами, то чуть отставая, то сильно забегая вперед.
Местность кругом раскинулась дикая — натуральная природа, никак не тронутая цивилизацией и полная разнообразных живых тварей, которые вели себя по отношению к человеку совершенно безбоязненно. Сумкина, который всегда был выше мелочей, это совершенно не насторожило, а вот Чижиков, наблюдая беззаботных мышей, куропаток и даже задорного лопоухого зайца, сильно погрустнел. Буквально все кругом подтверждало слова Ники. Конечно, Чижиков, как и любой здравомыслящий человек, решительно отказывался верить в перемещения во времени и тому подобную научно-фантастическую чепуху. Нет, конечно, ему было интересно читать такие истории, но участвовать в них он не подписывался.
Странные азиатские мужики и всадник в халате хоть и произвели на Котю сильное впечатление, но не убедили до конца. Чижиков никак не хотел признавать тот факт, что происходящее до жути реально. В глубине души он лелеял надежду, что видит очень странный и очень дурацкий сон.
— Слушай, старик, а тут электрички поблизости ходят? — задал очередной вопрос Сумкин. — А то я природу люблю до невозможности, ну ты знаешь, но уже хотел бы с городом слиться.
И тут, на прогалине у громадного валуна, Ника объявила привал.
Сумкин немедленно закурил, и Котя, после некоторого колебания, сделал то же самое.
Шпунтик же самозабвенно резвился в высокой траве. Выросший среди городских крыш и дворов-колодцев, кот буквально упивался природой и чистыми, сочными запахами. Как котенок, он падал на спину, ловил высокие стебли лапами, кувыркался, высоко подпрыгивал вслед пролетавшим бабочкам — словом, получал удовольствие на полную катушку.
«Хоть кому-то хорошо», — с улыбкой глядя на своего питомца, подумал Чижиков, а вслух сказал:
— Ты поосторожнее, кот. Древнекитайских блох не нахватайся.
— Древнекитайских? — насторожился Сумкин. — В каком смысле?
Чижиков и Ника переглянулись.
— Надо уже ему сказать, — кивнула девушка.
— Что сказать?! — щедро обсыпал пеплом себя и траву Сумкин. — Да что вы все темните и темните? Мало что ли мне приключений? Сначала самолет, потом крушение и белая фигня, потом откуда ни возьмись — садово-парковое хозяйство и вы со своими приколами. А я, может, курочку доесть хотел! А мне сразу — давай, беги во всю прыть. А я, между прочим, забыл, когда в последний раз бегал и вообще физически напрягался! И, наконец, древнекитайские блохи и какие-то там солдаты! Милая девушка, вы упоминали солдат или мне показалось?
— Солдаты, да, — подтвердила Ника. — Они там остались.
— Федор Михайлович, — внушительно сказал Чижиков. — Ты только не волнуйся…
— Хочешь, я сяду? — уныло спросил Сумкин и сноровисто опустился на траву. — Ну, я готов. Вываливай!
— Видишь ли, Федор, — Котя слегка замялся: он и сам до конца не верил в реальность происходящего, точнее, не хотел верить. Ну, не нравилось ему такое происходящее. — Понимаешь… тут как бы нет электричек.
— Что нам мешает выйти на шоссе и поймать машину? — спросил Сумкин. — Или рядом нет шоссе?.. Ну, а грунтовка какая-нибудь да найдется? А там глядишь — аграрий на телеге… В конце концов, можно просто позвонить!
Он вытащил видавший виды мобильник, попытался включить и тупо уставился на экран.
— Гм. А куда делась сеть, позвольте поинтересоваться?
— В том-то и дело, Федор Михайлович, — вздохнул Чижиков. — Здесь нет сети. Нет электричек. Нет шоссе. Еще нет.
— Ну и задница! — восхитился Сумкин. — И как же мы выберемся в лоно цивилизации, чтобы вдоволь надышаться выхлопными газами? Постой, — осекся он. — В каком смысле — еще нет?
Чижиков, внимательно наблюдая за другом, поведал ему то немногое, что знал сам — в основном от Ники. Девушка периодически кивала, не очень убедительно улыбаясь.
— В утлые стенки моей души колотится бытийный ужас, — сообщил Сумкин, выслушав Котю.
Он немного помолчал, разглядывая попусту тлеющую сигарету, и вдруг разразился демоническим хохотом.
— Ах-ха-ха-ха! Ну, вы даете! Древний Китай! Какой-какой год, вы говорите, милая девушка?
— Двести десятый, — ответила Ника.
— О! Ну надо же! Двести десятый!
— До нашей эры, — уточнила девушка.
— Так это же просто великолепно, друзья мои! — вскричал Сумкин, быстро поднимаясь на ноги. — А вы знаете, что именно в этом году помер первый китайский император Цинь Ши-хуан? Ну-ка, пошли, посмотрим на его похороны! Одноклассник, ты тут ориентируешься? В какую сторону идти к Цинь Ши-хуану? Я всю жизнь мечтал с ним повидаться!
— Федор Михайлович!
— Ну ладно, ладно, — Сумкин устало прислонился к валуну. — Нет, серьезно, ребята, пошли уже на станцию. Хватит шутить над старым больным китаистом. Мне еще как-то до Пекина добраться надо, у меня конференция, доклад.
— Понимаешь, Федор, — начал Чижиков. — Пекина, похоже, тоже еще нет. Наверное.
— Наве-е-е-ерное, — передразнил его Сумкин. — Само собой, откуда в третьем веке до нашей эры взяться Пекину! Тут вообще мало еще что есть. Тьфу, да что это я, в самом-то деле! Совсем уже свихнулся с вами, заговариваться начал. Поехали в Питер!
— Погоди-ка! — остановил его Котя.
Сумкин настолько искренне отказывался верить в то, что оказался в далеком прошлом, что Котя и сам засомневался, да пуще прежнего. Он отошел от валуна шагов на двадцать и, повернувшись спиной к Нике и Федору, сунул руку в карман джинсов — туда, где лежала фигурка дракона. Чижиков намеревался с помощью предмета попытаться «пробить» кого-нибудь из знакомых, а уж потом решать по обстоятельствам: если удастся — значит, где-то недалеко и впрямь должны ходить электрички, а у озера он наблюдал съемки исторического фильма, а вот если нет…
Дракона в кармане не было.
Тут уж Чижиков всполошился не на шутку: обшарил и вывернул все карманы. Снял куртку и буквально выпотрошил ее.
Ничего. Ни следа. Дракон исчез.
— Потерял что-то? — спросил подошедший Сумкин.
— Да… — выдохнул Чижиков. Дракона не было, и внутри будто что-то оборвалось. Возникло острое тоскливое чувство чудовищной потери. — Вроде того. Слушай, Федор, — Котя обернулся к другу. — Глянь мне в глаза. Только смотри внимательно!
— Ну, смотрю.
— Какого они цвета?
— Обычного.
— Одинаковые по цвету?
— Абсолютно! — Сумкин посмотрел на Котю с подозрением. — Слушай, старик, что-то ты меня настораживаешь в последнее время. То вдруг воспылал жаждой знаний, чего за тобой отродясь не водилось, то за глаза волнуешься. А я говорил тебе, говорил: вывихнешь головной мозг — другого потом не купишь. Знания — они, брат, такая вещь, что…
— Да брось ты, Федор! — оборвал его Чижиков. Пропажа дракона подкосила его, мысли путались, холодное отчаяние подкатило к горлу. — Перестань уже ерунду молоть! Говорят тебе: мы в третьем веке до нашей эры! Меня сюда перенесла вот она, — Котя ткнул пальцем в Нику. — А ты, ты откуда здесь взялся? А?!
— Смотри-ка! — вдруг округлил глаза Сумкин, глядя Коте за спину. — Человек!
Чижиков медленно обернулся.
Шагах в пятидесяти от них застыло нечто, весьма напоминавшее по виду человека: сгорбленное, одетое в грязную дырявую дерюгу существо, украшенное длинной, черной и крайне растрепанной шевелюрой, в которой застряли сухие листики и прочий мусор, с жидкой бороденкой и решительно босое. Существо опиралось на не менее его самого изогнутую палку, на шее у существа висели блестящие побрякушки на веревочках. Полуоткрывши рот, в котором хорошо просматривались два одиноких кривых зуба, и вытаращив раскосые глаза, пришелец в полнейшем изумлении созерцал Чижикова и Сумкина.
— Простите, пожалуйста! — обратился к нему Сумкин. — Вы не будете столь любезны подсказать, как пройти на станцию?
Существо затрясло бороденкой, вытаращило глаза еще больше и начало поднимать свободную от клюки руку с растопыренными пальцами.
— Не бойтесь! Мы не сделаем вам ничего плохого, — заверил великий китаист. — Нам просто нужно в город.
— А-а-а-а-а-а!!! — изо всей мочи заорал пришелец и замахал рукой, отгоняя Сумкина прочь.
Существо, воя и икая от ужаса, вознамерилось обратиться в бегство, и тут рядом с приятелями встала Ника.
— Это плохо, — сказала девушка из будущего и быстро нажала пальцем на часики, что были у нее на левом запястье.
Что случилось потом, Чижиков не понял.
Мир внезапно вздрогнул, вспыхнул ярче яркого — Котя от неожиданности даже зажмурился, а когда открыл глаза, пугливого пришельца с палкой нигде видно не было.
— Что? — только и смог вымолвить Чижиков.
На душе у смотрителя Лю было тревожно.
Неладно стало в Поднебесной. Многотрудное строительство и многочисленные работы на благо державы, за коими неустанно надзирало зоркое око великого владыки, день ото дня истощали народные силы. В уезды зачастили гвардейцы, требуя в повинность новых и новых людей; нужды столицы и двора в провианте и мастеровых умножались и умножались. Лю Бан горестно смотрел, как из уезда утекают рабочие руки — кто на отработку повинностей (и возвращались очень немногие!), а кто, не вытерпев гнета, в разбойную вольницу. Если так и дальше пойдет, кто будет обрабатывать поля?
Здесь и там вспыхивали волнения, возникали бунты, и солдаты владыки уже не успевали их усмирять и подавлять. Чуть не каждый день шли известия о нападениях вольных людей на караваны с продовольствием и лодки с зерном, что без конца направлялись в столицу. Выслушивая такие вести с неизменной печалью, Лю Бан уже не мог, как в прежние времена, должным образом исполнять долг смотрителя и обеспечивать необходимый порядок на дорогах и трактах, железной рукой выкорчевывая разбойные гнезда и дотла разрушая станы вольных людей. Ибо с того памятного вечера, когда судьба его в одночасье перевернулась, Лю Бан не был более своему долгу всецело верен. Ведь брат его Лю Кан укрывался сейчас в одном из многочисленных разбойничьих станов, куда сам Лю Бан тайно его и направил.
Да и как быть верным долгу, если в Поднебесной нарастает нестроение, а владыка Цинь не делает ровным счетом ничего, чтобы восстановить великое равновесие, и лишь ужесточает наказания и учащает казни.
Право на правление Поднебесной ускользает из рук императора, и многие тому есть свидетельства!
Позавчера люди принесли весть, что недалеко от столицы видели цилиня — животное редкое, чудесное, являющееся миру лишь в такие времена, когда грядут громадные перемены или волнения: жестокие войны, страшные наводнения или воцарение нового владыки. Рассказывали и о белой сове, которая якобы сидела утром на главных воротах дворца. А в соседнем уезде лошадь будто бы ожеребилась волчонком…
Да что говорить: сегодня среди бела дня в озеро Вэйминху, что в четверти часа пешего пути от уездного городка, коим был поставлен управлять Лю Бан, снизошел с небес в громе и пламени огромный дракон!
Небесный дракон лишил Лю Бана остатков душевного покоя, которого и так недоставало с той самой злополучной ночи, когда в ворота его дома постучал брат, беглый десятник Лю Кан. Эта ночь внесла в жизнь Лю Бана большую и страшную тайну, которая заключалась в маленькой — блестящей и гладкой, слегка покусывающей пальцы — фигурке дракона, что почти насильно вложил Лю Бану в руку в тот памятный вечер Фэй Лун.
Сей непостижимый человек исчез из дома смотрителя в тот же вечер — исчез неведомо куда и с тех пор не возвращался, а дракончик остался. В ушах Лю Бана до сих пор звучали слова Фэй Луна: «Тебе, Лю Бан, суждены великие дела. И поможет тебе в исполнении предназначения древний амулет». Лю Бан пока плохо представлял себе, какие именно и насколько великие дела ему суждены, но в том, что он стал обладателем таинственного древнего амулета, ничуть не сомневался.
Дракончик обладал сверхъестественной волшебной силой, в чем Лю Бан убедился самолично. Случилось это через несколько дней после того, как мучимый судьбой старшего брата, Лю Бан под покровом ночи решился, наконец, отправить его к вольным людям, ибо не находил другого выхода. Прошло время, но никаких вестей от брата смотритель так и не получил, хотя глупо было надеяться, что подобные вести придут в дом государева чиновника — разве что в образе стражников, желающих ввергнуть проштрафившегося смотрителя в темницу.
Лю Бан переживал за брата. Однажды вечером, в уединении с вином и печалью в сердце, он вынул из-за пазухи дракончика, сжал его в кулаке — ибо предмет сей успокаивал смотрителя — и ясно представил себе Лю Кана… Мгновение — и Лю Бан воочию увидел брата: голый по пояс, тот сидел в окружении таких же обнаженных молодцов у костра, что-то ел из чашки, прихлебывал вино, раскатисто смеялся… Лю Бан видел все это словно наяву, только не слышал ни звука: старший брат шевелил губами, но слов было не разобрать. Смотрителя обуял страх, дракончик выпал из его ослабевших пальцев, и Лю Кан тотчас исчез с глаз, как будто его и не было. Лю Бан встрепенулся, привстал: вокруг снова был привычный кабинет, и светильник по-прежнему коптил, бросая на стены причудливые тени, и вино еще не остыло.
С того вечера Лю Бан не раз пользовался дракончиком, чтобы увидеть брата. Он всецело уверовал в волшебную силу древнего амулета и в то, что не зря стал его владельцем.
И вот-те на: в подведомственной ему местности нисходит с небес в озерную глубь грозный повелитель водной стихии — дракон! Не этого ли знака втайне ждал Лю Бан, наблюдая умножающееся в Поднебесной нестроение? Тут дракон — и здесь дракон. И все эти драконы — вокруг него, Лю Бана!
Что-то случится еще?
Оттого он не очень-то и удивился, когда услышал стук в дверь и увидел, как следом за мальчиком-слугой Сунем Девятым вбегает и падает ниц Ян Гэ, чей дом стоит на окраине городка, аккурат за глинобитной стеной у восточных ворот. Вбегает и срывающимся голосом орет, что во двор к нему прямо сейчас явился благовещий зверь.
Лю Бан быстро собрался и, задержавшись на минутку, чтобы дать указание мальчику-слуге, отправился вслед за Яном.
Сунь Девятый догнал их уже на улице.
В руках его был кувшин с вином.
— А где дедушка с палкой? — внезапно тонким голосом спросил Сумкин. — И почему я снова стою у этого камушка? А?
— Ника? — Чижиков повернулся к девушке.
— Нельзя было ему позволить увидеть нас в таком виде, — ответила она, зачем-то одернув юбку. И замолчала.
— Вид у тебя и впрямь того… смутительный. Но что ты сделала с этим старикашкой? — поднял брови Котя.
— Ну я… — Ника замялась. — Словом, я воспользовалась ТК.
— Чем-чем? — спросил приблизившийся на ватных ногах Сумкин. — ТК?
— ТК — текор, иными словами, темпоральный корректор! — Ника, казалось, слегка рассердилась на непонятливость Сумкина. — Вот он!
Она показала левое запястье, которое обхватывал тонкий блестящий ремешок с часами.
— Какие занятные часики…
Сумкин склонился над ее рукой, поднял очки на лоб, вгляделся.
— Швейцарские? Сколько камней?
— Ника, — с нажимом сказал Чижиков. — Объясни толком.
— Текор — это такое устройство, которое может возвращать хозяина во времени на пять минут и три секунды, — со вздохом произнесла Ника.
— Опа! — Сумкин водрузил очки на место. — То есть этот юродивый дед с палкой…
— …еще сюда не пришел, — кивнула Ника. — И нам не худо было бы спрятаться, чтобы он нас не заметил.
— Ты в это веришь, старик? — спросил Сумкин Чижикова. — Потому что я — не очень.
— Верю или нет — другой вопрос, — ответил Котя. — И мы можем попробовать ответить на него через пять минут и три секунды, точнее, уже меньше. Есть предложение: прячемся вон в тех кустах и наблюдаем.
— И если старый хрен таки припрется? — спросил небеса Сумкин, но рюкзак Ники подобрал и к кустам направился с видом самым решительным.
— Ничего не случится, — сказал Чижиков, ухватив Нику за руку и устремившись за ним следом. — Разве что мы убедимся, что эта штука, текор, работает.
Они вломились в кусты и плюхнулись на землю.
— Ой, — тихо выдохнула Ника, — коленку поцарапала.
— Тихо! — велел Чижиков. Котя чувствовал: от того, что произойдет в ближайшие минуты, прямо зависит, поверит ли он до конца в то, что они оказались в древнем Китае, или нет. — Тихо…
Сумкин хотел было что-то сказать, но лишь рукой махнул.
Они во все глаза уставились на прогалину.
Некоторое время ничего не происходило, а потом из-за ближайших деревьев показался давешний старикашка и, помогая себе палкой, тряся головой и что-то тихо бормоча под нос, неторопливо пересек поляну и скрылся в роще. В сторону кустов, где скрылись Чижиков, Сумкин и Ника, он даже не посмотрел.
— И что это должно значить? — строго спросил Сумкин девушку, с огорчением рассматривавшую оцарапанную коленку.
— Ну… — Ника похлопала ресницами. — Болит.
— Милая девушка! Дорогая гостья из будущего! — оскалился Сумкин. — Я вас не про колено ваше спрашиваю, а про этого старого идиота, великодушно простите мне подобное выражение! Почему, расскажите мне подробно, он про нас не помнит, а мы — помним и в кусты сбежали? Насколько я представляю себе теорию перемещений во времени…
— Федор Михайлович! — взмолился Чижиков. — Ну какую теорию? Что ты себе представляешь? Уже пора прийти в себя!
— Ладно, ладно! — выставил Сумкин ладони вперед. — Хотя, старик, я в свое время читал один журнальчик, и там…
— Федор! Кстати, Ника, и впрямь неувязочка логическая получается. Если дедок нас видел, как и мы его, а потом мы перенеслись на пять минут в прошлое, то отчего мы про деда помним, а он про нас — нет?
Ника вздохнула:
— Я в этом не разбираюсь, но только те, кто используют текор, сохраняют память после коррекции, а остальные — нет. Дедушка просто никогда нас не встречал. И все дела.
— Гм… — подал голос Сумкин, закурив очередную сигарету. — И что, у вас там, в будущем, у всех такие фигулины имеются?
— Что вы! — широко раскрыла глаза Ника. — Текоры строго контролируются, самовольная темпоральная коррекция строжайше запрещена, это одно из самых тяжких преступлений. Мне текор выдали только потому, что эта миссия очень сложная.
— Вот тут мне стало буквально легче! — воскликнул Сумкин. — Я всегда был за то, чтобы контролировать эту… как ее?.. темпоральную коррекцию. По-моему, общество, в котором темпоральная коррекция не контролируется, просто обречено на вымирание.
— Совершенно верно!
Ника посмотрела на Сумкина с уважением.
Чижиков пихнул друга локтем в бок.
— А там что, батарейки? — указал на часики Котя. — Заряда надолго хватит?
— Это трехразовое устройство, так что пара раз у нас в запасе есть. А потом — все, энергии не будет.
Установилось недолгое молчание. Только Шпунтик где-то поблизости самозабвенно кого-то ловил и яростно шуршал ветками.
— Так… Давайте тогда составим какой-нибудь план действий? — предложил Котя. — В древнем мы Китае или нет, а план нам нужен.
— План простой, — стряхнул пепел на траву Сумкин. — Ищем станцию, покупаем билеты и возвращаемся в Питер. Отличный план, по-моему.
— Ника! — Чижиков обернулся к девушке. — Ты меня сюда затащила, тебе и излагать. Какой у тебя план?
— Значит, так, — Ника оживилась, — предполагалось, что вы с котом посидите где-нибудь здесь в кустах, пока я не схожу в ближайшую деревню и не раздобуду там местную одежду, а также не договорюсь о ночлеге. Таким образом мы легализуемся. А завтра с утра — двинемся в сторону столицы, потому что наша цель находится там.
— И что же это за цель, позвольте поинтересоваться? — Сумкин самозабвенно пускал колечки из дыма. — Не хотим ли мы, например, спереть Цинь Ши-хуана прямо из дворца? Хотим? Ведь хотим, да? Ну скажите, скажите, что да! Ну пожа-а-а-луйста!
— Он всегда такой? — спросила Ника Чижикова.
— Всегда, — кивнул Котя. — Плюс испуган и ничего не понимает. Я, кстати, в аналогичном состоянии.
— Кто это тут испуган? — тут же выпятил грудь Сумкин, но как-то не очень убедительно.
— Ты, ты испуган, — кивнул Чижиков. — А кто бы не испугался?
— Но у нас проблема, — подхватила Ника. — Откуда ваш друг здесь взялся? Потому что такого быть не должно ни при каком раскладе. Этого не было в расчетах.
— Называйте меня Федором, — любезно разрешил Сумкин.
— Спасибо, — улыбнулась Ника. — Так вот. Я понятия не имею, откуда взялся Федор. Но внешние признаки материализации указывают на сходную технологию.
— Люблю, когда ты так говоришь. Переведи.
— Милая девушка имеет в виду, что я появился из воздуха похожим способом, — разъяснил Сумкин. — Задействована была такая же технология, старик. Я сидел себе в самолете, кушал курицу, хотел выпить пива и поспать, а тут самолет затрясся как ненормальный, все вокруг побелело — и опаньки, приплыли!
— Убедительно, — согласился Чижиков. — Очень, то есть, похоже. Ника, есть предположения, как так могло случиться?
— Никаких, — отрицательно мотнула головой девушка.
— Превосходно, — Котя посмотрел на Сумкина и тоже вытащил сигарету. — Кстати, Федор Михайлович, ты табачок-то экономь.
— У меня с собой еще две пачки. Но ты даже не надейся, старик, — сварливо ответил Сумкин.
— Что-то мы постоянно отвлекаемся, — задумчиво проговорил Чижиков. — А надобно о главном задуматься. Предположим, мы в древнем Китае. Предположим, я сказал! Вот мы каким-то чудом вписываемся в местное народонаселение и попадаем в столицу. Что дальше?
— Дальше нам надо попасть в дворцовую сокровищницу и изъять оттуда одну вещь, — с готовностью продолжила Ника, но громкий смех Сумкина оборвал ее.
— Нет, я буквально изнемогаю, на вас глядя! — веселился Федор. — В столицу! Потом в сокровищницу! В дворцовую! Срочно накапайте мне триста капель валерьянки, чтобы я прямо здесь и сейчас не умер от смеха! Как вы это себе представляете, друзья мои? Мы, типа, явимся в столицу здешнего Китая, кстати это город-герой Сянъян, и спросим у первого встречного: где тут, чувак, у вас сокровищница богатая? А он: да вот, пожалуйста, сейчас сто метров по этой улице пройдете, потом направо, а там уже и дверь здоровая будет. Это сокровищница и есть. Ну и мы, типа, к той двери подойдем, культурно так постучим и скажем: привет, ребята, у вас одна штуковина завалялась, так мы ее, того, заберем. Нам она, вроде как, гораздо нужнее. А они нам: да пожалуйста! Хоть все забирайте. Нам оно вообще без надобности. Нам только легче будет: ничего сторожить не надо, можно наконец как следует чайку попить, тем паче вон, Чжан уже свеженького заварил, кстати, не хотите на дорожку по чашечке?
И опять воцарилось молчание: а ведь и правда.
Сумкин победно дымил сигаретой.
— У меня только один вопрос остался, — через некоторое время ехидно заговорил он. — Вот когда нам в сокровищнице нужную вещь — кстати, что это? — добровольно выдадут, мы куда дальше направимся? В смысле: прикупим несколько соток земли в нелюдной местности и заживем счастливой сельскохозяйственной жизнью, коровки там всякие, куры, гуси га-га-га, или же будем как-то выбираться домой, в объятья цивилизации? А?
— Ника? — вопросительно посмотрел на девушку Чижиков.
— Ну, дядя… — Ника осеклась. — В общем, надо забрать вещь из столицы. Потом плывем по реке. Там будет такое место, особое, которое перебросит нас в наше время. И все станет очень хорошо!
Она улыбнулась. Правда, не очень уверенно.
— М-да… — пробормотал Чижиков. — Пойди туда, не знаю куда, принеси то, не знаю что… А что на деле нужно из сокровищницы забрать?
— Старик, ты что, серьезно?! — восхитился Сумкин.
— Да погоди. Так что?
— Я не знаю, — виновато пожала плечами Ника. — Это должны определить вы… Костя. Именно вы должны узнать, что именно. Такая у вас роль в этой миссии.
— Я?! — вытаращил глаза Чижиков.
Из зарослей травы вышел Шпунтик, уселся и стал внимательно прислушиваться к беседе.
— Да, — подтвердила Ника. — Вы.
— Милая моя, надеюсь, ты понимаешь, сколь идиотски выглядит весь этот твой так называемый план? — спросил Котя. — Не говоря о том, что я понятия не имею ни про какую вещь из сокровищницы. Авантюра какая-то!
Ника кивнула.
— Но другого выхода нет, — развела она руками. — Потому что иначе ни ваше, ни мое будущее не состоится. Таким, как мы его сейчас знаем.
— Значит, линия времени в будущем кардинально изменится в результате какого-то искусственно спровоцированного вмешательства в прошлом? — раздумчиво спросил Сумкин. — Вроде как пошел поохотиться на динозавров, случайно наступил на бабочку, эволюция пошла по иному пути и кругом одни разумные рыбы?
— Ага, — подтвердила Ника.
— Ну вы, братцы, даете, — покрутил головой Федор. — Ненаучная фантастика какая-то.
— Выбора нет, — печально произнесла Ника.
— Выбор есть всегда, милая девушка, — наставительно сказал ей Сумкин. — Всегда. Можно, например, пойти в другую сторону.
— В какую? — Чижиков встал. — Давайте пока действовать по плану, а там посмотрим… Только скажи, ты что же, в таком прямо виде к местным и пойдешь? — он критически оглядел Нику, ее жакетик, кружевной воротник блузки, короткую юбчонку. — Вряд ли они отнесутся с пониманием.
— Нет-нет! — Ника подхватила рюкзачок. — Отвернитесь, пожалуйста, и не смотрите.
Сумкин и Чижиков послушно отвернулись. За их спинами Ника зашуршала одеждой.
— Все, можно!
Они обернулись. Перед ними стояла преобразившаяся Ника: в мешковатой, невзрачной и несвежей на вид одежде странного кроя: что-то вроде куртки с запахом, широкие штаны. Волосы покрыты серым платком, завязанным на затылке. Лицо тоже неуловимо изменилось — прибрело явные монголоидные черты и уже не блистало привычной чистотой.
— Да… — Чижиков мысленно сравнил ее с крестьянами у озера и дедушкой с палкой. — А что, вполне.
Сумкин только хмыкнул.
— Ну, я пошла. Ждите меня здесь.
Ника скрылась за ближайшими деревьями.
— Интересно, как она с ними объясняться будет, — проронил Сумкин. — Если это и впрямь каким-то чудесным чудом древние китайцы.
— Может, она по-китайски говорит, — неуверенно предположил Чижиков. — Ты же говоришь!
— Говорю, — согласился Федор. — Только по-китайски, а не по-древнекитайски. Видишь ли, старик, нам доподлинно неизвестна фонетика древнекитайского языка, то есть мы не знаем, как он звучал. Тем более во времена Цинь Ши-хуана. На нем кучу лет уже никто не разговаривает. Есть смелые попытки реконструкции, но и только. Так что…
Они ждали примерно минут сорок и за это время успели так и этак обсудить ситуацию, в которой оказались. Сумкин все больше печалился о том, что теперь не окажется вовремя в Пекине и не сделает свой треклятый доклад, который, как признался великий китаевед, был только удачным поводом посетить страну изучаемого языка за государственный счет. Несмотря ни на что, Сумкин продолжал считать, что они находятся в одном из удаленных питерских пригородов и что надо делать ноги в сторону станции и электричек. Главное, что до сих пор удерживало Сумкина в кустах, где их оставила Ника, был не совсем нормальный способ, которым его в данный пригород перебросили. Сюда же следовало добавить странное происшествие с дремучим дедком, а также чувство товарищеского локтя, которое, по словам Сумкина, у него было чрезвычайно развито. Иными словами, Федор считал недопустимым бросить Чижикова в лесу одного, хотя, с его точки зрения, причин сидеть в кустах не было ни одной.
— Да, — говорил он Коте, — да, старик, я тебя очень хорошо понимаю, очень симпатичная девчонка, тут, поверь мне, двух мнений быть не может. Но! Старик, пойми и ты, что женщины нахально пользуются своей неземной красотой и непереносимым обаянием в самых низменных целях, то есть порабощают нас, самцов, вьют из нас веревки и постоянно пытаются приучить с первого раза выполнять команду «к ноге!» Неужели, старик, ты этого не понимаешь? Ведь такая у них, у женщин, природа — и они ей не могут противиться! И с чего ты взял, что данный экземпляр чем-то принципиально отличается? Нет, старик, правда, я ведь их, девочек, девушек, женщин и дам, люблю поголовно и совершенно самозабвенно, но при том постоянно имею в виду, что между нами все время идет незримая борьба, больше всего напоминающая перетягивание каната под ковром.
Чижиков слушал друга, отвечал невпопад, а сам думал, что он в очередной раз толком не знает, кому и во что верить. Вот взять того же Сумкина: откуда он тут взялся? Даже если принять точку зрения самого Федора о том, что мы недалеко от Санкт-Петербурга. Как тут появился Сумкин, почему именно на пути у Коти — так вовремя и так к месту? И отчего — совершенно аналогичным способом, как и сам Котя с Никой и со Шпунтиком в клетке? Ведь не выскочил же Сумкин из кустов с диким криком, не нашелся пьяный в стогу, а материализовался в сияющем белом коконе. Это о чем-то говорит? Или нет? Вопросы, вопросы… В последние дни вокруг Чижикова вертелось так много странных людей со странными намерениями, что он готов был уже подозревать в нехорошем всех и каждого. Даже Сумкина.
А если они действительно перенеслись во времени аж в третий век до нашей эры?! Это же вообще черт знает что! Таких случайностей просто не бывает. Ни-ког-да!
И еще дракончик пропал…
В сложившейся ситуации у Чижикова было одно существенное преимущество: он привык жить один, делился насущным исключительно со Шпунтиком, и потому мучившая его потребность рассказать о своих питерских приключениях, о нынешней пропаже дракончика с его поразительными свойствами, довольно быстро иссякла. И теперь Котя разговаривал с Сумкиным, аккуратно следя, чтобы не сболтнуть чего лишнего.
Шпунтик кружил вокруг, то появляясь из травы или выныривая из кустов, то снова исчезая. Кот чутко прислушивался к окружающему миру, он первым возвестил о том, что к месту вынужденной стоянки Чижикова и Сумкина кто-то приближается: бросился хозяину под ноги и уселся там, оборотясь мордой к потенциальному противнику и чутко навострив уши. Имея большой опыт общения с людьми, Шпунтик знал, что они достаточно бестолковы, чтобы сделать правильные выводы из его поведения: как именно прибежал кот, какой походкой, как при этом вел себя кошачий хвост. А ведь любому должно быть ясно, что кот прибежал взволнованный, а его хвост буквально кричит о том, что сюда идут. Но у людей, как говорится, мозгов кот наплакал, поэтому Шпунтик подал дополнительный звуковой сигнал, то есть коротко мявкнул.
— Что такое, мой хвостатый друг? — наклонился к нему Чижиков и легко потрепал по голове. — К нам гости?
Тут из-за деревьев вышла Ника, и Шпунтик расслабился.
— Ну, как там древнекитайское население? — с плохо замаскированной издевкой поинтересовался Сумкин.
— Все спокойно, — улыбнулась ему Ника и уронила на траву приличный матерчатый сверток, перетянутый грубой веревкой. — Я договорилась с одним селянином. Он пустит нас переночевать.
— А это что? — указал Чижиков на сверток.
— Одежда, — объяснила Ника. — Вам надо переодеться. А свою одежду запакуйте потуже вместо этой. Я отвернусь, — пообещала она и действительно отвернулась.
Чижиков поглядел на Сумкина.
Сумкин поглядел на Чижикова.
Оба хмыкнули.
Солнце начало клониться к закату. Шпунтик осторожно обнюхал сверток и звучно чихнул.
— Будь здоров, кот!
И Котя стал развязывать веревку. На свет явились похожие на Никины одеяния: широкие штаны, странные рубахообразные куртки, какая-то обувка наподобие лаптей с обмотками, головные платки. Все далеко не первой свежести, весьма ароматное.
— Пахнет, — пожаловался Сумкин, двумя пальцами удерживая штаны. — Тут наверняка полно древнекитайских блох.
— Это, барин, ничаво, — глумливо ответил Чижиков, скидывая джинсы. — Переодевайся. Нас ждет большое приключение. Квест.
— Блох нет, — заверила Ника. — Я все обработала.
Котю так и подмывало спросить, чем именно, и он удержался с большим трудом.
Когда с одеждой было покончено, старую упаковали в два узелка и перетянули все той же веревкой. Затем Ника достала из рюкзачка два небольших баллончика и, попросив Сумкина с Чижиковым закрыть глаза, опрыскала их руки и физиономии, после чего сунула рюкзак в дорожную торбу, made in Ancient China.
— Эва, старик, — сказал Сумкин, протерши очи и уставившись на Чижикова, — да ты у нас, может, и не китаец, но уж уйгур — точно.
Чижиков посмотрел на Федора и увидел, что лицо друга неуловимо преобразилось — как и у Ники: стало темнее, грубее, приобрело пусть и не ярко выраженные, но явно азиатские черты. Вроде бы, Сумкин — и в то же время уже не совсем Сумкин.
— Не понял, — Котя провел пальцем по лицу, затем внимательно осмотрел палец. Никаких следов грима. Сумкин тут же последовал его примеру и вопросительно на Нику уставился. — Это что за аэрозоль такой, что внешность меняет? Тоже штучка из будущего?
— Ничего особенного, — улыбнулась Ника. — Обычное косметическое средство. Повсюду продается. Здесь, правда, есть некоторые дополнительные изменения.
— И что, нам теперь до конца жизни уйгурами ходить?
— Вовсе нет. Но такая у нас легенда, — ответила Ника. — Мы путешественники, торговцы, наш караван ограбили. Мы еле спаслись… Костя, возьмите, — она протянула Чижикову длинный узкий кусок тряпки. — Пластырь на руке. Надо его замаскировать.
Котя принял тряпку и замотал прикрытый пластырем порез на ладони.
— Торговцы! Надо же! Может и сработать, — ухмыльнулся Сумкин, затягивая потуже тряпичный пояс и засовывая за пазуху пачку сигарет. — Еще бы нам по сабельке какой-никакой, — мечтательно пожелал великий китаевед. — Ну, или, например, ускоренные курсы древнекитайского языка для адекватного понимания окружающих, — подмигнул он Чижикову.
— Курсы не понадобятся, — сказала Ника.
— Правда? — вытаращился на нее Сумкин. — А как же тогда будет осуществляться, извините меня за такое слово, вербальная коммуникация с местным населением? По мне так было бы неплохо понимать, что вокруг говорят и к какой конкретно матери тебя послали. Ну — чтобы адекватно реагировать и вообще не очень выделяться.
— Вот, — Ника протянула приятелям по небольшой грубо вырезанной фигурке на простой веревке. — Повесьте на шею.
— А что это? — разглядывая уродца, поинтересовался Чижиков. Казавшаяся на взгляд деревянной, фигурка, на самом деле, была изготовлена явно из какого-то другого материала.
— Универсальный переводчик. Стилизованный под божка амулет, — объяснила Ника. — Правда, не предполагалось, что нас будет трое.
— Надо же! — восхитился Сумкин, тряся амулетом. — Универсальный переводчик! Здравствуй, светлое будущее! «Стар трэк», не иначе, а, старик? Ты будешь капитан Кирк, а я — коммандер Спок. Вам же, милая девушка, уготована роль Кэс, окампа[173]. Уж извините, но вы дико похожи.
Котя уже ничему не удивлялся и только рассеянно кивнул. Кажется, его не особенно поразило бы, предъяви Ника прямо сейчас действующий атомный реактор — размером со спичечный коробок, крайне нужный в целях выполнения миссии.
— А как же ты сама? — только и спросил он, чувствуя себя в пахучих тряпках с чужого плеча чистым пугалом, и повесил амулет на шею. — Нас ведь действительно не двое, а трое.
— У меня есть способ, — туманно ответила Ника.
— И как оно работает? — Сумкин вертел амулет перед самым носом, близоруко щурясь поверх очков. — Само собой? И будет говорить по-древнекитайски? Моим голосом?
— Да, — кивнула Ника. — А если нужно переводчик отключить, то нажмите пальцем вот здесь, — девушка показала, где именно, — и подержите секунд пять. Переводчик выключится. Включается так же. Можете просто снять с шеи. Эффект будет тот же.
— Сколь пречудны дела твои, великое будущее! — насмешливо воскликнул Сумкин. — А если эта штука у нас не сработает, то…
— Сработает, — заверила Ника.
— Ладно, — махнул рукой Чижиков. — Пошли. Там посмотрим. Шпунтик, не отставай!
— Ты сказал, капитан Кирк, — недоверчиво покачал головой Сумкин. — Ты сказал.
Когда они, петляя между холмами, дошли наконец до того, что Ника назвала селением, вечер уже явно обозначил себя. Впереди простиралась долина, в которой, у излучины некрупной речки, раскинулся в сумерках небольшой городок: за глинобитной, высотой метра в два с половиной стеной теснились одноэтажные домишки; снаружи к стене там и сям лепились лачуги видом похуже и победнее. С запада на восток городок прорезала прямая и широкая улица, которая начиналась и заканчивалась воротами в стене — высокими, с двумя башнями по бокам. В восточные ворота как раз въезжал небольшой караван — несколько мулов, впряженных в телеги.
— Протрите мне кто-нибудь глаза, — ошеломленно пролепетал Сумкин. — Поднимите мне веки! Так это что, правда?!
— Я же говорила… — в голосе Ники слышался легкий упрек. — Уездный город Сышуй. Добро пожаловать.
И решительно двинулась к городской стене.
— Местный житель, некто Ян, за небольшое количество серебра согласился дать нам приют на ночь, — говорила она на ходу. — На постоялый двор нам лучше не соваться. Помните: мы торговцы, нас ограбили. Если что, говорить буду я. Старайтесь ничем себя не выдать, хорошо?
— Гм… Это… Да… — Сумкин вдруг притих и сделался даже робок. — А это ничего, что у меня очки?
— Думаю, ничего, — ответила Ника. — Вообще-то не знаю. Наверное, очки уже были в это время.
— Я тоже не знаю, — признался великий китаевед, и Чижиков даже с шага сбился от такого откровения. — В конце концов, можно сказать, что это варварская диковинка из далеких стран. Только бы не отняли. Я без очков никак не могу. Не вижу я без очков ни черта.
Они направлялись к одному из домишек за городской стеной, неподалеку от ворот. Домик обладал небольшим, обнесенным стеной поменьше, собственным двориком и дымил летним очагом.
— А ты грязью очки намажь, — посоветовал Сумкину Котя. — Вон лужа, черпай скорее. Только не испачкайся.
— Да ну тебя, старик! — возмутился было Федор. — Хотя…
Сумкин нагнулся к луже и гадливо погрузил в нее палец, а потом, сняв очки, осторожно повозил пальцем по дужкам и вокруг стекол.
— Вот когда я окончательно понял, что был прав, не заведя металлическую оправу! — водружая очки на нос, сообщил Федор. — С металлической-то грязь бы враз слетела, а к этой присохнет и не отвалится! Ну, как я вам, зайчик? — торжественно спросил он.
Ника тихонько прыснула в кулак.
Вид у великого китаеведа был комичный: тощая шея, торчащая из великоватой куртки, оттопыренные уши, грязные очки и улыбка от уха и до уха. Вылитый зайчик.
— Тихо… Мы пришли, — Ника стукнула в некрашеную деревянную створку двери.
— Почтенный Ян! — девушка поклонилась показавшемуся в высоких деревянных дверях человеку с добрым морщинистым лицом, в синем халате и длинными седыми волосами, собранными в узел, из которого торчала длинная шпилька. Сумкин и Чижиков переглянулись и поклонились тоже. — Вот мои спутники, почтенный Ян, их зовут… — девушка чуть помедлила. — Сыпокэ и Килэки[174].
— Проходите, проходите, — хозяин распахнул дверные створки. — Ничтожный дом мой убог и беден, достойно принять гостей мне нечем. Я купил немного мяса и вина на те деньги, коими ты столь щедро одарила меня. Отдохните и поешьте с дороги!
На лице великого китаеведа отразилась гамма чувств: явно китайский с виду человек бегло говорил по-русски! Сумкин безо всяких усилий понимал древнего китайца!
Троица путешественников переместилась во внутренний двор.
— Позволь мне узнать и твое имя? — обратился к Нике хозяин.
— Мое ничтожное имя — Кэсы, — ответила Ника.
— Сколь странны ваши имена, чужеземцы! — всплеснул руками Ян. — Из каких вы земель?
Внимание хозяина отвлек внезапный шорох. Обернувшись на звук, почтенный Ян увидел следующую картину: справа, прямо на глинобитной стене, сидел кот Шпунтик и внимательно рассматривал происходящее во дворе.
При виде кота Ян утратил дар речи, рот его самопроизвольно распахнулся, глаза вылезли из орбит. В таком состоянии он пробыл, наверное, с минуту, после чего тихо выдохнул: «благовещий зверь мао!» — и кинулся со двора прочь, едва не вынеся плечом двери.
Лю Бан быстро шел за Ян Гэ. Едва они вышли из дома смотрителя, он настоятельно попросил почтенного Яна не поднимать излишнего шума, не привлекать внимания, а идти так, будто и не случилось сегодня в Сышуе ничего особенного. Ян, чрезвычайно взбудораженный удивительным созданием, каковое вдруг явилось именно в его доме, с трудом поддался на уговоры: он то и дело порывался рассказать о волшебном событии всем вокруг, в первую очередь ближайшим соседям, и только непререкаемый авторитет смотрителя, человека справедливого, но строгого, удержал его рот на замке. Лю Бан мысленно возблагодарил Небо за то, что Ян был настолько вне себя, когда стремглав бежал к нему, что не раструбил о благовещем звере мао на каждом углу.
По дороге Лю Бан мучительно размышлял. Явление благовещего животного в Сышуе, в его чиновничьей вотчине, — разве это не явный знак Неба? Разве может такое случиться просто так — после всего, что произошло в Поднебесной в последнее время? Особенно после того, что сделал совсем недавно сам смотритель, когда сопровождал очередной отряд плененных разбойников на работы в столицу. Тогда, не будучи в силах глядеть на муки этих людей, он попросту отпустил их на все четыре стороны, отговорившись нападением диких зверей, которым не сумел достойно противостоять.
Кому иному, как не ему, Лю Бану, ниспослан знак Неба?
Но что, если он ошибается? Что, если он неправ? Ясно, что нестроение в государстве достигло предела, но кто положит этому конец, кому суждено снова распространить гармонию управления на земли Поднебесной, чья судьба возглавить великое дело? Неужели эта судьба выпала на долю Лю Бана, скромного уездного смотрителя? Мыслимо ли такое?
Животное — вот ключ ко всему. Лю Бан не был достаточно сведущ в толкованиях знамений, но простые знаки Неба распознать должен! А если нет, то знамение наверняка направлено более подходящему, более достойному человеку.
Потому и важно не поднимать шум преждевременно. Ибо огласка, даже косвенная, может повредить великому делу, если оно заладится. Ибо зорки глаза владыки, чуток его слух, и пусть сердце императора уже не с народом Поднебесной, скорость и неотвратимость карающей длани владыки широко известны. Тут уж лучше поостеречься.
Лю Бан коротко глянул в спину Ян Гэ и машинально сжал рукоять меча. Да, возможно, придется и грех взять на душу. Ян живет один-одинешенек, у него нет родни во всем белом свете, и, коли повернутся дела так, что иного выхода не будет… Смотритель чуть слышно скрипнул зубами. Да, он сделает это. Сунь Девятый предан ему во всем, к тому же совершенно не болтлив — слова лишнего не вытянешь. Мальчишка не подведет. Не выдаст, не предаст. По первому знаку сделает все, как надо.
Да, еще какие-то чужестранцы — торговые люди, подвергшиеся, как сказал Ян Гэ, разбойному нападению и нашедшие приют в его доме. Что за странность? Ежели случилось ограбление, следует явиться к властям и установленным порядком подать жалобу, а не искать ночлега в первом попавшемся доме. Ясно, что Ян за лишний кусок серебра даст пристанище любому, тем паче дом у него стоит пустой, но сами чужестранцы — откуда они здесь, как сюда попали, отчего не проследовали на постоялый двор, в конце концов? Ян сказал, их трое, в том числе женщина. С виду больше похожи на северян, что налетали в былые времена из степи набегами и чей боевой пыл основательно охладил великий владыка дома Цинь. Теперь они жалуют в срединные земли все больше с торговыми делами. Оно и понятно.
Заметили ли чужестранцы благовещего зверя? И если да, то как с ними поступить? Впрочем, чужаки — они и есть чужаки, с ними проще. Никто их не знает, никто их толком не видел, никто их не хватится.
Ян Гэ распахнул перед смотрителем двери, Лю Бан шагнул во двор и увидел…
— Э-э-э… — только и смог произнести Чижиков, когда гостеприимный хозяин их столь быстро покинул. — Кажется, нас разоблачили.
— Очень возможно, капитан Кирк, — кивнул Сумкин, тоже взволнованный поведением Яна. — Однако же думаю, что настоящее разоблачение последует после возвращения этого шустрого деда со стражниками в придачу.
— То есть?
— Да какое там «то есть», старик! Любому ясно, что мы переодетые чужеземцы. Повяжут, посадят, допросят, — махнул рукой Федор. — Если мы действительно в древнем Китае, мало нам не покажется!
— Мы действительно в древнем Китае, — сказала Ника с нажимом. — И я прошу, прошу вас обоих: поверьте в это наконец и давайте выполним нашу миссию… Да вы оглядитесь вокруг, посмотрите внимательно!
— Гм… — хмыкнул Сумкин, оглядываясь. — Признаться честно, декорации просто превосходные. Еще немного, и я точно уверую. Ой, что это такое интересное?
Он с видом знатного этнографа устремился к сложенному из плоских камней очагу, в котором пылал огонь, а рядом на большом листе какого-то растения, по виду лопуха, лежало нарезанное мясо и чуть поодаль от него в глиняном кувшинчике стояло вино. Осторожно взял кувшин, поднял, понюхал — скривился, стал внимательно разглядывать незатейливый, грубый рисунок, нанесенный на поверхность.
— Неужели все это правда?! — Федор яростно заблестел очками. От возбуждения его крупные уши, казалось, зашевелились. — Обалдеть! Эх, ну почему я никогда не уделял существенного внимания важной науке археологии! Сейчас посмотрел бы на эти предметы кустарных промыслов совсем другими глазами и слегонца определил бы, к какому времени они относятся!
— Между прочим, — заговорил Чижиков, внимательно разглядывая дом Яна, — предполагается, что мы заночуем в этой халупе?
— Думаю, нет, — ответила Ника. — Скорее всего, хозяин позволит нам прикорнуть где-нибудь у стенки во дворе, так что нам понадобятся одеяла.
— Вряд ли у простого человека есть в хозяйстве одеяла, — сообщил Сумкин. — Если это действительно Китай третьего века до нашей эры. В лучшем случае — ветошь тряпичная, а то и просто солома. Солома, кстати, если к ней как следует приглядеться — весьма преизрядная штука, так что…
Великий китаевед осторожно, двумя пальцами, поднял с лопуха пластинку мяса и поднес к носу. Рядом с ним давно уже вертелся Шпунтик: коту все было интересно — и очаг, и лопух, и кувшинчик. Сумкин брезгливо разжал пальцы, и мясом тут же завладел кот.
— Кстати, Федор Михайлович! — Чижиков почесал в затылке. — Скажи-ка мне, а что это наш хозяин при виде Шпунтика так возбудился?
— Ты, старик, невежествен и не знаешь, что китайцы кошку узнали и одомашнили гораздо позднее, — ответил Сумкин, детально исследуя прислоненный к стене деревянный плуг. — Кошки попали сюда, если не ошибаюсь, из Индии и века на два-три позднее. Еще наш учитель Конфуций в часы творческого досуга сетовал: «Шао мао», то есть «Мало кошек». Тянулся Конфуций к кошкам, чисто инстинктивно, но никак не мог получить полного удовольствия от поглаживания и почесывания в виду отсутствия у него собственной чудесной зверюшки. Трагедия, если задуматься, старик… Так что для нашего шустрого хозяина Шпунтик — редкость редкая, которой он в жизни своей видеть не видел. Немудрено, что товарищ обалдел и умчался с криками.
— А что он там про благовещего зверя кричал?
— Так вон зверь-то, — указал пальцем Сумкин, — мясо древнекитайское исследует. Шпунтик называется. Он и есть благовещий до крайности. Таких тут никто не видал отродясь, а сегодня — раз, и на тебе, получите-распишитесь: сидит на стене зверь невиданный и хвостом помахивает. Ясно же, что сидит не просто так, а с умыслом — явился выказать волю Неба, знаменовать грядущие великие перемены и тому подобные вещи. Какой нынче год на дворе, говорите? Двести десятый? И чего вы хотели? Вскоре империя Цинь прикажет долго жить, в Поднебесной начнется смута, и спустя несколько лет на обломках самовластья поднимется новая династия — Хань, которая будет править долго и поначалу счастливо. Так что Шпунтик явился очень к месту. Нет, я поверить не могу! Неужели мы и правда в гостях у Цинь Ши-хуана?! Старик Килэки, ты понимаешь, что это значит?! Нет, ты вообще понимаешь?
— Тихо! — поднесла к губам пальчик Ника. — Кажется, сюда кто-то идет.
Лю Бан увидел пламя очага, а рядом любопытную троицу. Один высокий, второй пониже, с какой-то странной блестящей штукой на носу, сразу видно, что северный варвар, третья — молодая девица. Одеты, вроде, как обычные простолюдины, ничем не выделяются. Хотя их ограбили, однако, видно, не до конца — недалеко от очага два свертка холщовых лежат, веревками перетянутые, небольшие такие, да дорожная сума. Видно — все, что осталось от торгового имущества, что спасти удалось.
И все же было в этих троих нечто такое… Лю Бан не мог сразу определить, что именно. Настораживающее? Скорее, неправильное. Хотя бы потому, что при появлении чиновника, хоть и без сопровождающих, но все же в официальном платье и в шапке, кланялись они не очень уверенно, не как надо: сначала девица, а уж потом, быстро взглянув на нее, с заминкой, и остальные двое.
Лю Бан ничего по первости не сказал, лишь шагнул через порог, поклоны принял и ответил сообразно положению — рукой слегка повел: вставайте, мол, нечего тут. И с любопытством завертел головою: где зверь благовещий?
Ян Гэ тоже суетился — шею вытягивал, шарил по сторонам глазами, на гостей своих внимания нисколько не обращая, ибо не ради них, убогих, звал в дом самого смотрителя, а ради зверя мао, чудесным образом явившегося в его дворе.
И тут…
Лю Бан вздрогнул: все правда!
Вот и он — благовещий зверь! Глаза как угли — горят-переливаются, о четырех ногах, сам весь сплошь волосатый, уши треугольником, как рога — торчком стоят, к небесам устремились, хвост по земле туда-сюда, так и бьет грозно. Видно сразу: недоволен зверь мао, как приняли его приход, сердится зверь и на Ян Гэ, и на самого смотрителя.
Что делать, что?! Мысли лихорадочно забегали, Лю Бан аж вспотел — и уж потом поспешно колена преклонил, в сторону благовещего животного стал поклоны бить, дабы не прогневалось еще больше и не навлекло на смотрителя, да и на весь Сышуй, беды неисчислимые, не говоря уж о Поднебесной.
— Чего это он? — шепнул Чижиков Сумкину, видя, как новопришедший усердно кланяется Шпунтику, не щадя ни халата своего, явно недешевого, ни шапки. — С ума сошел? А, Федор Михайлович?
— Говорю тебе, старик, он кота никогда прежде не видел, — едва слышно пояснил Сумкин. — Это местный бонза, вишь, халат на нем какой официальный да шапка пирожком, именно за ним наш дорогой хозяин и бегал галопом. Все, сейчас начнется процесс поклонения. Ой, расколют нас, как пить дать расколют! Какие мы, к свиньям собачьим, уйгуры.
— Слушай, — Котя почувствовал себя крайне неловко. — А давай ему скажем, что это просто кот. А то ерунда какая-то получается. Неудобно.
— Да ты что! — зашипел Сумкин. — Если мы уж в древнем Китае оказались, а приходится, кажется, это признать, то нам тут любое преимущество пригодится. За версту же видно: никакие мы не местные, нас хватать надо да в острог, палок выписать, а уж там мы и сами во всем признаемся — что шпионы северных варваров, что злоумышляем против императора, что скрытые конфуцианцы и далее по списку. Ты удивишься, старик, как тут все просто и какое тут плевое отношение к человеческой жизни. И никаких адвокатов! Нет, теперь нам надо изо всех сил в друганы к Шпунтику набиваться. Теперь он главный, а мы как бы при нем…
— Ни фига себе, — выдохнул изумленно Чижиков, по примеру Сумкина сел на землю и стал наблюдать, как начальник, а вместе с ним Ян Гэ и еще какой-то невысокий паренек, самозабвенно бьют Шпунтику поклоны.
Кот взирал на происходящее с легким недоумением, но в общем и целом не возражал.
Поклонившись девять раз, Лю Бан осторожно поднял голову, дабы посмотреть, какова реакция благовещего зверя — и увидел поразительное: зверь мао уютно устроился у ног сидящего на земле чужеземца, что был повыше, и тот самым обыденным образом гладил благовещего зверя пальцем между ушами! И по всему было видно, что зверю мао такое обращение нравилось!
Совсем оторопел смотритель.
Это что же получается? Вот эти трое — ну, по крайней мере, один из них — общаются с небесными созданиями?! Не иначе это могучие маги. Или вообще святые-бессмертные, по своим непостижимым делам посетившие уездный городок Сышуй.
— Кто вы, о странники? — выдохнул Лю Бан.
— Мы торговцы с севера, — ответила девица. — Лихие люди напали на нас вчерашним днем и ограбили дочиста. Нам самим еле удалось спастись.
— Поднимись, мой господин, — вдруг заговорил другой чужестранец, с блестящими кольцами, насаженными на нос. Девица кинула на него быстрый взгляд. — Поднимись, ибо не пристало человеку твоего положения и учености в пыли мараться. Сядь с нами у огня этого гостеприимного дома и раздели трапезу.
Речь незнакомца звучала учтиво, и смотритель, мало-помалу успокаиваясь, медленно поднялся на ноги, продолжая во все глаза разглядывать благовещего зверя.
— Но… — Лю Бан замялся. — Не оскорбит ли мое поведение благовещего зверя? Не осердится ли он? Не нашлет ли беды?
— Не беспокойся, достойный господин, — развеял его сомнения чужестранец. Или маг? Или бессмертный? — Ибо хорошо ведома нам природа животного мао! И я заверяю тебя, что не несет это животное вам ни беды, ни разорения.
— Позвольте тогда мне пригласить вас в свой дом, — спохватился смотритель. — Ибо лачуга сия никак не подходит для таких достойных людей, как вы… не говоря уже о благовещем звере. Прошу вас не побрезговать моим гостеприимством.
Сидящие чужеземцы переглянулись.
— Мы с радостью принимаем твое приглашение, мой господин, — ответил чужеземец с блестящими кольцами. — Единственно, нам не хотелось бы причинить обиду радушному хозяину нашему, — кивнул он на Ян Гэ, который так и не решился подняться с колен, — ибо гостеприимство его было щедрым и искренним.
— О, не беспокойтесь, не беспокойтесь! — улыбнулся Лю Бан. — Это добрый человек и верный друг, и я буду рад увидеть его в своем доме завтра, после того как вы отдохнете. Сунь Девятый! — позвал смотритель. Рядом тут же возник мальчик-слуга с кувшином в руках. — В благодарность я хочу преподнести моему другу Яну полную меру прекрасного шаосинского вина.
Обомлевший от событий и благоволения смотрителя Ян принял из рук слуги кувшин и благодарно закланялся.
— Следуйте за мной, достойные господа, — простер Лю Бан руку в сторону дверей. — Уже спустилась ночь, вам необходимы еда и отдых. Но прошу вас не привлекать излишнего внимания: добрые горожане наши весьма простодушны и могут прямо сейчас предаться ликованию по случаю вашего прибытия.
— Мы прекрасно понимаем тебя, мой господин, — кивнул чужеземец с кольцами, поднимаясь на ноги. — И нам не хотелось бы стать причиной беспорядков или волнений. Мы проследуем за тобой скрытно.
Высокий чужестранец подхватил на руки благовещее животное, и смотритель окончательно уверился, что незнакомцы накоротке со зверем мао.
— Ты уверен в том, что делаешь? — прошептал Чижиков Сумкину, пока они шли по темным улицам.
Общаться приходилось на грани слышимости, чтобы не привлечь чужеземной речью внимание смотрителя и его слуги. Хотя Котя, а за ним и Федор, отключили на время свои переводчики, уверенности, что это действительно работает, ни у того, ни у другого не было.
— Пока все идет гладко, старик, — тихо ответил Федор. — Нас ведут в явно более комфортное место, и хотя про водяной матрац можешь, конечно, забыть, но, думаю, одеялами мы там разжиться сможем. Ну и порубаем чего-нибудь помимо завонявшей требухи. Ты главное не пей много.
— Чего мне бояться? — Котя перехватил Шпунтика поудобнее. — Пекинскую народную я уже пробовал.
— И-и-и, старик! — почти беззвучно прыснул в кулак великий китаевед. — Размечтался: пекинская народная! Подожди пару тысяч лет. Здесь сейчас такую бражку гонят, что лучше не спрашивать, из чего. Градусов, правда, мало, но ты все равно не налегай. И вы, Ника.
— Я вина не пью, — ответила девушка. — А между прочим, у вас здорово получается с ними беседовать.
— Ну так! — задрал нос Сумкин. — Я же того, профессионал. Я…
— Федор Михайлович! — одернул приятеля Чижиков.
— Ладно, ладно, капитан Килэки, — отмахнулся Сумкин. — Живи долго и процветай.
— Нехорошо с этим Яном получилось, — нарушила молчание Ника. — Хоть я и дала ему серебра, но немного, а человек за едой сбегал, за вином. Невежливо вышло.
— Да все нормально с ним будет, — отмахнулся Сумкин. — Ян больше нам на глаза никогда не попадется, так что можете изжить в себе комплекс вины прямо здесь и сейчас.
— Как так? — широко раскрыла глаза Ника.
— А вы что, милая девушка, думаете про всю эту секретность: не привлекать внимания, простодушные горожане, выпей, Ян, за мое здоровье кувшинчик шаосинского? — ухмыльнулся Сумкин. — Этот вот хрен, — он ткнул пальцем в сторону идущего впереди смотрителя, — очень не хочет, чтобы о нас кроме него кто-то узнал. Прямо до судорог не хочет. Так что Яна мы больше уже никогда не увидим. В живых, я имею в виду.
— Не понял… — удивился Чижиков.
— Ну что тебе непонятно, старик? Прямо сейчас Ян заливает пожар души шаосинским вином…
— И что?
— Какой-то ты на редкость несообразительный, старик! Я просто поражаюсь, что такая милая девушка, как Ника, в тебе нашла! Ты же…
— Федор!
— Да отравил наш новый приятель этого Яна. И все. Обычное дело.
Очевидно, Сумкин был прав: в гости к смотрителю путешественники вошли явно не через парадный вход. Этому предшествовало долгое петляние по темным улочкам, а пару раз их властный проводник останавливался на очередном углу, явно выжидая, когда разойдутся случайные прохожие; да и потом, после очередного поворота, они вышли вовсе не к высоким узорчатым дверям, а к неприметной дверке в стене, ограждавшей дом уездного чиновника.
Хозяин хлопотал вовсю: провел гостей в обширное помещение, зажег несколько бронзовых масляных ламп, послал молчаливого Суня Девятого к какому-то Вану Кривому, сам же обмахнул широким рукавом халата низенький длинный стол и собственноручно уставил его посудой. Тут и мальчик-слуга подоспел, сгибаясь под тяжестью двух плетеных корзин, и из них явились разные яства, коими и был мгновенно уставлен стол, а также кувшины с вином.
— Прошу, прошу! — с легким поклоном простер руки в сторону стола хозяин.
Стульев, конечно же, не было, сидеть полагалось прямо на полу, поджав под себя ноги, что путники не без затруднения и исполнили: уселись. А хозяин уже наливал из кувшина в плоские неглубокие посудины некую бурую жидкость, старательно придерживая рукав халата, чтобы не намочить его.
— Позвольте приветствовать вас в моем убогом жилище! — провозгласил смотритель, двумя руками поднимая свою посудину, и живо вылил в рот ее содержимое.
— Пить наравне с ним вовсе не обязательно, — углом рта разъяснил Сумкин сидевшему рядом Чижикову. — Чокаться даже и не тянись. Не вздумай говорить тосты. И вообще: не хочешь пить — не пей. Это нормально.
Котя с некоторым сомнением поднял диковинного вида глиняную плошку и смочил губы в напитке: вкус был резкий, непривычный. Бражка какая-то. Стоило Чижикову поставить посудину обратно на стол, как за плечом возник мальчик-слуга и живо наполнил ее из кувшина.
— Ладно, беру переговорный процесс в свои надежные руки, — шепнул Сумкин и громко кашлянул.
— Позволено ли мне будет, — солидно проговорил он, прожевав кусок вяленого мяса, — поинтересоваться драгоценным именем нашего щедрого хозяина?
— Моя ничтожная фамилия Лю, имя — Бан, — с поклоном ответил хозяин. — И я не по заслугам назначен на пост смотрителя этих мест.
Сумкин выпучил глаза и поперхнулся бражкой, которую попивал из плошки.
— Не будет ли угодно моему господину Лю Бану показать, как именно пишется его славное имя? — попросил великий китаевед. — Сделайте одолжение!
Лю Бан легко поднялся, шагнул к стене, у которой притулилось некое подобие высокой этажерки, и, взяв небольшую бамбуковую дощечку, что-то нацарапал на ней заостренной палочкой. Потом, вернувшись к столу, обеими руками почтительно протянул Сумкину.
— Пусть господин простит мою скудную грамотность.
Федор некоторое время смотрел на дощечку сквозь очки, потом перевел взгляд на Лю Бана и широко улыбнулся.
— Мы премного наслышаны о вас и о вашем мудром великодушии, кое вы ежедневно являете жителям этих земель! — торжественно произнес Федор. — Позвольте вам также сказать, что стиль, в котором вашей рукою начертаны знаки, выдает в вас человека с великим будущим. Знаки взмывают подобно драконам, ниспадают подобно божественным фениксам, сила так и бурлит!
Сообщив все это, Сумкин поклонился Лю Бану, одновременно дергая увлекшегося едой Чижикова за рукав — и Котя последовал его примеру, а за ним и Ника. Лю Бан глядел на них, открыв рот. Выражение явного замешательства на его лице постепенно сменилось настороженным пониманием.
Тут в помещении появился Шпунтик, улизнувший от хозяина перед самым входом. Кот неторопливо и важно приблизился к столу и заинтересованно принюхался к мясу. Потом лапой деликатно подцепил кусок, сбросил на пол.
— О, благовещий зверь мао! — вскричал Лю Бан, распростершись на полу в поклоне.
Шпунтик вздрогнул, оценивающе оглядел смотрителя, уселся у стола, чинно разглядывая мясо, оставшееся на блюде поблизости — стол был достаточно низок, чтобы все выглядело так, будто и кот наравне со всеми принимает участие в пышной трапезе.
— Благовещий зверь, — приподнялся Лю Бан. — Отведай моего скромного угощения. Я не прогневаю зверя такой убогой едой, достойные господа? — вполголоса спросил он взволнованно.
— Нет, господин смотритель, — успокоил его Сумкин. — Благовещий зверь мао считает твое угощение достаточным.
Шпунтик, выслушав все эти речи с удовлетворением, перевел взгляд на Чижикова, и Котя скорчил ему рожу: ешь уже, благовещее животное!
— Не будет ли для тебя обременительным, наш добрый хозяин, предложить благовещему зверю еду на отдельном блюде на полу? — попросил тем временем Сумкин. Шпунтик впервые взглянул на него с благодарностью.
Лю Бан закивал, вскочил, бросился в темный угол.
— Чего это тебя перекосило? — воспользовавшись моментом, быстро спросил Чижиков. — Что он там такое выдающееся на дощечке написал, раз ты ему кланяться начал?
— Да ничего особенного, — Сумкин сиял. — И пишет он, признаться, отвратительно, как курица лапой. Просто это, судя по всему, Лю Бан.
— Это мы и так знаем, — сказала Ника. — Он сам нам сказал.
— Нет, вы не поняли. Если я прав, то это не просто Лю Бан, а Лю Бан, который основал династию Хань. По крайней мере, написание имени и место службы во всем совпадают.
И Сумкин хозяйственно прибрал за пазуху дощечку с автографом первого ханьского императора.
Шпунтик был практически счастлив. Буквально с момента освобождения из тесной клетки. Что было до этого, кот предпочитал не вспоминать. Все эти страшные вещи — их больше не существовало, зато было много всего другого, крайне интересного. Нового!
Сначала кругом оказалось полно природы, травы, деревьев, бабочек и прочей мелкой живности, с которой кот активно пытался познакомиться, и отчасти ему это даже удалось. Столько природы разом кот не видел за всю свою жизнь, не такую и маленькую, между прочим.
Как, впрочем, никогда не сталкивался с ящерицами. Ящерицы были шустрые, но шустрые недостаточно, зато они лихо отбрасывали хвосты, и за короткое время Шпунтик стал обладателем целых трех таких хвостов, шевелящихся, живущих самостоятельной жизнью, но потом за ненадобностью бросил хвосты в очередных кустах. Кузнечик оказался невкусным и заторможенным, мышь — дура дурой, да еще и непуганая: у Шпунтика создалось впечатление, что на эту живность тут, в гуще природы, никто толком не охотился.
Потом — запахи. От запахов, их новизны и свежести, у кота закружилась голова. Шпунтик как будто сбросил пяток лет — до того оказалось здорово: такие запахи! Шпунтик был готов бегать, прыгать, купаться, летать среди этих одуряющих запахов всю оставшуюся жизнь. Ну, или пока не позовут есть рыбу пикшу.
Кстати, о рыбе. Судя по всему, с рыбой пикшей здесь, в природе, дело обстояло не лучшим образом. По крайней мере, коту нигде не повезло наткнуться хоть на малейший признак пикши. И это слегка настораживало. Нет, кот пока не испытывал голода, но жизненный опыт приучил его периодически заглядывать в будущее. И дома, в его с хозяином квартире, это получалось без особого труда, потому что там существовал источник еды в форме холодильника. Здесь же Шпунтик холодильника нигде не наблюдал. Он наскоро рассмотрел возможность поймать и сожрать, например, дуру-мышь, и решил приберечь такой вариант на самый безнадежный случай. Во-первых, мышь была живая, во-вторых, она была невареная, в-третьих, мышь не сделала Шпунтику ничего плохого. Пока не сделала.
В смысле питания кот предпочитал уповать на хозяина: уж он-то наверняка знает, где тут местный холодильник.
Хозяин между тем вел себя странно, что в общем для него было не слишком характерно. Пусть и ранее Шпунтик многого из поступков хозяина не понимал — часто они казались ему пустой и бессмысленной суетой, и вообще люди странны по самой природе своей. Но теперь хорошо прирученный хозяин взялся выкидывать такие коленца, которые не смог бы предугадать и кот с куда более развитым воображением, нежели у Шпунтика. Для начала хозяин откуда-то взял противного прокуренного Сумкина. Буквально из воздуха. По разным признакам Шпунтик заключил, что Сумкин явился надолго; по крайней мере, скорого его ухода ожидать не стоило. Далее хозяин переоделся в отвратительные тряпки — от них несло землей, дымом и еще целым букетом запахов, ни один из которых Шпунтику приятен не был. Затем хозяин с этим самым Сумкиным и с хорошей девушкой Никой поперся в место, где было полно домов, воняло отбросами и стоял дым костров. И это после изобильного буйства живой природы! Нет бы в траве поваляться! Вместо этого все они зашли в какой-то двор и закрыли дверь у кота под самым носом. Пришлось лезть на стену!
Ладно, тут Шпунтик был не в претензии — дело нехитрое. Подумаешь, стена! Правда, к стене отчего-то забыли присобачить водосточную трубу, по которой так удобно взбираться, но и это такие, право, мелочи…
Со стены открылся грязный двор с очагом посередине, и рядом с ним Шпунтик нашел нечто, похожее на питание. Питание держал в руках противный Сумкин — подержал, а потом бросил. Кот внимательно изучил брошенное и пришел к выводу, что пока от еды воздержится. В конце концов, про запас всегда оставалась дура-мышь, а сбегать за ней на природу — дело каких-то пяти минут.
А дальше — дальше началось самое интересное. Пришли другие, тоже странные, и, увидев кота, сразу же пали ниц и принялись отбивать поклоны. Впервые Шпунтик почувствовал, что наконец-то оказался там, где надо — то есть в месте, где умеют как следует ценить котов и с удовольствием, не стесняясь, это делают. Шпунтику до того понравилось правильное обращение, что он не удержался продефилировать перед вновь обретенными почитателями самой своей красивой походкой. Кот совершенно перестал сердиться, он простил все гадости черствому хозяину и в наплыве чувств брякнулся ему в ноги, позволив гладить между ушами.
Шпунтик чувствовал: где-то неподалеку находится кошачий рай, а эти, которые пришли и кланяются, — они не иначе как посланники этого рая. Наверное, все коты давно уже там: вот почему их нигде не видно, не слышно и не пахнет, — и ждут только прибытия его, Шпунтика.
Словом, все шло просто отлично, и Шпунтик искренне не понимал, о чем можно бормотать глубокой ночью в темной комнате, когда кот уже практически всем доволен и спит. Он хотел было даже прикрикнуть на болтунов, но нега надвигающегося рая так расслабляла, что Шпунтик счел возможным не обращать внимания на мелкие человеческие глупости.
— …Ты что, старик! Хань — это первая по-настоящему всекитайская династия! — даже не подозревая о кошачьей нирване, которую рушит своим беспардонным голосом, горячо излагал Сумкин.
Как следует откушав, они, наконец, расстались с Лю Баном и уединились в приличной комнате, которую им выделил хозяин. Тут нашлись одеяла или нечто, их напоминавшее, а также было на чем спать и чем укрыться. Пол устилал толстый слой чистой сухой соломы. Устроившись поудобнее, Чижиков, Сумкин и Ника стали обсуждать прожитое.
Для начала въедливый Сумкин, нажав на свой амулет и отключив его, пристал к Нике с вопросом, почему у нее на шее не болтается такой же уродец, как у него и у Чижикова. И как Ника понимает местных и говорит с ними, не используя универсальный переводчик? Или у них там, в будущем, такие переводчики встраивают в организм при рождении или, скажем, по достижении совершеннолетия? Котя поддакнул: действительно, хотелось бы внести ясность. Переводчиков ведь всего два — на Сумкина не рассчитывали. Значит?.. Ника, помявшись с минуту под их вопросительными, требовательными взглядами, неохотно призналась, что у нее есть другое устройство, очень похожее по действию. «Да ну?! — деланно удивился Федор. — Ну-ка, ну-ка! Страсть как люблю всякие хорошие и полезные штучки из будущего! Покажите, сделайте такую неимоверную милость!»
Деваться было некуда: Ника запустила руку под рубаху и достала оттуда фигурку попугая. Котя вздрогнул, с трудом удержав удивленный возглас: попугай был совершенно из той же, если так можно выразиться, серии, что и его пропавший дракон — сходный по размеру, цвету, виду, блеску. Это был магический предмет, и Чижиков еще раз воочию убедился: предметов больше, чем один. Похоже, Борн говорил правду, и их действительно много, очень много. Костино замешательство осталось незамеченным, поскольку Сумкин живо заинтересовался попугаем, попросил подержать, поднес близко к носу и, подняв очки на лоб, долго рассматривал, а потом заявил: будущее прекрасно своими причудами, только непонятно, зачем сделали так, чтобы эта фигулина колола пальцы. И как он работает, позвольте поинтересоваться? Вот наши переводчики висят себе на шее, а этот? Ника бросила на Чижикова косой взгляд — из тех, какими обмениваются объединенные общей тайной заговорщики, — и пояснила, что попугая нужно держать в руке или, к примеру, прилепить плотно куда-нибудь на тело, как это сделала она. А дальше ты начинаешь понимать любые языки. Нет, она понятия не имеет, каким образом это происходит. Нет, она не знает в деталях, как работают и те переводчики, которые сейчас у Чижикова и Сумкина. Просто — все это происходит и работает. И в итоге наступает полное взаимопонимание. А какова техническая сторона вопроса, ей, Нике, интересоваться никогда в голову не приходило.
Сумкин хмыкнул, достал сигарету, закурил и попросил выключить попугая. Ника послушно отложила фигурку в сторону.
— И все? — спросил Федор.
— И все, — кивнула Ника. — Достаточно разорвать контакт.
Котя молчал: он и так знал, как работают предметы. Сумкин как следует затянулся и сказал, что теперь они могут разговаривать без свидетелей: переводчики не работают и их никто не поймет, а то ему ведомо, как любят местные жители расстелить ухо по подходящей щели. Котя же, дабы отвлечь внимание приятеля от попугая, которого он твердо решил обсудить с Никой позднее с глазу на глаз, задал Федору провокационный вопрос про династию Хань. И Сумкина тут же прорвало.
— Ты, старик, цени, что я тут оказался, — сказал он Чижикову. — Ты же серый, необразованный, хотя и начал тянуться к знаниям. Как бы ты без меня в этой дыре? И хотя я вовсе не желал прерывать свой комфортный полет в город-герой Пекин, теперь, надо признать, ничуть не жалею, что неведомым макаром меня занесло в третий век до нашей эры… Надо же! — Сумкин прислушался сам к себе и изумился. — Нет, что я только говорю! Третий век! Цинь Ши-хуан! Да коллеги с зависти все передохнут! Ха! Я только что сидел за одним столом с Лю Баном! Обалдеть! С Лю Баном, понимаешь ты, старик?! — хлопнул он Чижикова по плечу. — Ладно, ладно… Так вот, династия Хань… Вы, милая девушка, тоже не очень образованная и тоже стремитесь, да? Ну тогда я вас обоих кратенько введу в курс, так сказать, дела. Итак, жил-был на свете Цинь Ши-хуан, первый китайский император, который, как уже знает присутствующий здесь Костя, наконец-то объединил китайские земли в единое государство и немало поработал на ниве того, чтобы это объединение всячески упрочить. Но он столкнулся со многими проблемами, поскольку добивался государственных целей, как и было принято в то дремучее время, крайне деспотическими методами, то есть казнил и закапывал в землю направо и налево, при этом никому не верил и полагал — не без оснований, кстати! — что все хотят его убить. Нешуточно угнетенные народные массы пробовали бунтовать и все такое, но император пресекал на корню разнообразные души свободные порывы. День ото дня аппетиты его росли, поскольку было затеяно множество всяких грандиозных, как теперь это называют, проектов, куда и направлялись все наличные рабочие руки. И в один прекрасный момент, как учит нас исторический материализм, произошло переполнение чашечки народного терпения, поскольку низы никак не могли жить по-старому, и бунты начались повсеместно. Император, может, их бы и подавил, если бы не взял да и не помер. То есть помрет, и сколько я понимаю, в самом ближайшем будущем, если вы, милая девушка, не обманули нас насчет двести десятого года до нашей эры. Дальше в своем докладе я опускаю некоторое смутное время, когда одни грызлись с другими, и перехожу непосредственно к династии Хань. Основателем ее стал некто Лю Бан — тот самый, с которым мы только что столь любезно трапезничали. В результате всеобщей грызни Лю Бан выдвинулся, набрал силу, победил супротивников, объединил страну заново и сделал ставку на учение Конфуция, которое так старательно уничтожал своих подданных и сограждан покойный Цинь Ши-хуан. Лю Бан провел полезные реформы, снизил налоги, постарался дистанцироваться от циньского наследия — словом, сделал все для того, чтобы вновь созданная империя не канула в одночасье, как это произошло с Цинь. И это ему вполне удалось: династия Хань правила в Китае аж до начала третьего века нашей уже эры и заложила основы китайского бюрократического аппарата, который потом рулил в Поднебесной практически до начала двадцатого века, с разными видоизменениями и косметикой, разумеется. Так что Лю Бан, старик, — это о-го-го какой матерый человечище!
— Мне он таким не показался, — заметила Ника. Она внимательно слушала Сумкина, подперев голову рукой. — Обычный с виду, ничем не примечательный.
— Да, — Сумкин в задумчивости потеребил бородку, — все, что мы про него знаем, мы знаем только с чужих слов, милая девушка. Со слов историков, которые всегда находились под прессом официальной идеологии и пропаганды. Признаться, я тоже ожидал чего-то другого. Нет, не то чтобы я готовился к встрече с Лю Баном, для меня это полная неожиданность, но все же… Мне казалось, он должен быть выше ростом, — неожиданно изрек Федор.
— Сейчас важно, что Лю Бан согласен помочь нам добраться до столицы, — сказал Чижиков. — Как я понял, путь к возвращению в наше время… абсурд какой-то!.. лежит через императорскую сокровищницу. Только потом девушка из будущего согласна нас направить к точке перехода, верно?
— Верно, — кивнула Ника. — И это не я согласна вас туда направить, а так должно произойти. Понимаете, хронолиния — это когда одни обстоятельства становятся причинами возникновения других. А другие порождают третьи. Если какие-то исключить, то нельзя гарантировать, что в итоге получится именно то, чего мы ожидаем. Понимаете? Я здесь бессильна. Даже если бы и хотела…
— Вот именно, обстоятельства! — оживился Сумкин. — Мне только до сих пор неясно, с какой радости здесь я? Нет, я не жалуюсь: увидеть Лю Бана куда как клево, и я еще мешок сувениров наберу… Но ведь кто-то меня сюда отправил? И — прошу занести в протокол! — явно против моего желания.
— Наверное, рано или поздно мы это тоже узнаем, — Котя закурил очередную сигарету. — Федор Михайлович, ты табачок-то береги. Нету здесь «Мальборо».
— Я курю «Кент», — возразил Сумкин. — Или «Кэмел». Но ты прав, ничего такого тут еще нет. Просто беда…
Некоторое время все молчали, и Чижикову показалось, что Ника заснула. И он подумал: странно, если у нее тоже есть таинственный предмет, то отчего глаза Ники — одинаковые, голубые? Правда, Алексей Борн говорил, что цвет глаз можно скрыть контактными линзами! Есть о чем подумать на досуге.
— Слушай, Федор, — придвинулся Котя к Сумкину поближе, — я не очень понял, за кого нас этот Лю Бан принимает. Почему помогает?
— Понимаешь, старик, — Сумкин от души затянулся, — в империи сейчас плохо, неспокойно, это раз. Знамения всякие. Помнишь, Лю Бан нам про дракона сегодняшнего рассказывал, который в озеро сиганул, рыгая огнем и дымом? Он ведь лично туда примчался, распорядился алтарь ставить, чтобы как следует помолиться дракону.
— Так это же был наш самолет!
— Ты только Лю Бану про самолет не говори ничего, ладно? Воздержись для ясности. Дракон это был, старик. Дракон! Вот ты как думаешь, часто драконы среди бела дня шастают? Правильно, очень редко. И для местных это — знамение головокружительной важности, свидетельство, что устои известного мира со страшной силой сотрясаются, вон, уже и драконы разлетались. Так что люди с мозгами начали задумываться о будущем, и Лю Бан, кажется, из них. Теперь дальше…
Тут Федор вдруг скривился и осторожно дотронулся до щеки.
— Что случилось?
— Да в зуб вступило, понимаешь. Че-е-е-ерт… — Сумкин замер. — Надо же, отпустило. Вот гадство! Только же лечил, перед самым отлетом. Так о чем бишь я? А! Так вот. Мы пришли в компании крайне благовещего зверя мао, который сейчас нажрался и дрыхнет без задних ног. Это два. То есть мы — или приятели зверя, а значит, существа необычайные и выдающиеся, или этот зверь — сам наш приятель и спутник, и тогда мы ну очень крутые. Типа бессмертных небожителей, посетивших бренный мир в его минуты роковые. К ним все тянутся, с ними все хотят дружить. Еще бы! И потом, сколько я помню, у Лю Бана к этому времени уже возникли определенные трения с властями. Он каких-то преступников то ли упустил, этапируя к Великой стене, то ли отпустил. Это три. И вот, мой дорогой друг, в дом к Лю Бану заваливаются трое, с виду странные, при них — благовещий зверь, которого они за ушком запросто чешут. Ты бы вот что подумал?
— Ну-у-у, я даже не знаю, — протянул Чижиков. — Наверное, что мы посланцы Неба?
— Вот и я не знаю. И очень хочется верить, что мы все-таки выглядим посланцами, а таковым надо помогать. Хотя не исключено, что сейчас дверь распахнется, и сюда ворвутся ароматные амбалы из местного околотка. Повяжут нас к такой-то матери, включая драгоценного кота.
И тут в дверь постучали.
— Начинается, — тихо простонал Сумкин, поспешно гася сигарету и кидаясь за амулетом-переводчиком. — Ника! Ника! Хватай своего попугая скорей!
Девушка едва успела: в дверь уже просунулся Лю Бан. Лицо его выражало крайнюю степень волнения.
— Досточтимые господа! Благовещий зверь мао! Прибыли императорские гвардейцы, — быстро говорил смотритель. — Мне, ничтожному, неведомы те могучие силы, которыми вы обладаете и какие можете призвать себе на помощь, но, быть может, вы сочтете возможным спешно покинуть пределы города, не чиня никому лишнего вреда?
— Мы и не собирались чинить кому-либо вред, — заверил Лю Бана Сумкин, пальцем поправляя очки. — Все наши помыслы направлены на благо народа.
— Достойные, достойные слова, господин Сыпокэ! Ваш слуга и в мыслях не допускал иного, но гвардейцы…
— Мы понимаем, — пришел ему на помощь великий китаевед. — Гвардейцы, послушные долгу службы, могут впасть в заблуждение и…
— Верно, верно! — закивал Лю Бан. — Не угодно ли вам будет принять от меня эти скромные мечи, немного провизии, а также моего верного слугу Суня Девятого, каковой и выведет вас скрытно за пределы города? Вы найдете приют в заброшенном горном храме, а я, ничтожный, присоединюсь к вам завтра, как только смогу. Сейчас же мне нужно встретить десятника гвардейцев подобающим образом.
Лю Бан исчез, а место смотрителя в дверном проеме занял уже знакомый путникам мальчик-слуга. В руках он держал плетеную корзину и продолговатый тяжелый сверток.
В свертке обнаружились два прямых меча в изукрашенных бронзовыми чеканными бляшками ножнах. Сумкин даже языком прищелкнул, явно прикидывая, как бы упереть эдакую редкость с собой — в качестве сувенира. Чижиков же принял меч со смешанными чувствами: с одной стороны, он полтора года своей жизни посвятил фехтованию на бамбуковых палках, и ему это даже нравилось; с другой — что такое меч, когда уже придуман автомат Калашникова?
— Сюда, — сказал мальчишка и, перехватив корзину поудобнее, первым шагнул в темноту.
— Благовещий зверь! — позвал Котя.
Шпунтик покорно затрусил следом.
Свидание с кошачьим раем, похоже, откладывалось.
Они вышли во мрак переулка, и Сумкин чуть слышно чертыхнулся, ступив ногою в невидимое дерьмо. Остро запахло. Вокруг стояла полная тишина, лишь сзади, от центра города, неслись неразборчивые выкрики команд.
— Положите руку мне на плечо, — попросил мальчик Чижикова.
Так, подобно слепым держась друг за друга, они и шли — медленно, практически бесшумно, петляли по улочкам, и вскоре оказались у городской стены, неподалеку от ворот. На привратных башнях горели факелы — там несли службу стражники. Впрочем, вероятно, не столько несли, сколько спали: никого видно не было. Сунь Девятый сделал пару шагов в сторону и пропал.
«И как он только что-то видит в такой темноте!» — в очередной раз поразился Чижиков, а мальчишка уже снова стоял рядом, безмолвно, жестами показывая: туда, туда проходите!
В стене оказалась низкая дверь, ведущая в узкий проход, и, протиснувшись в него, Чижиков, Сумкин, Ника и Шпунтик оказались в зарослях местного лопуха уже по ту сторону стены.
Над путниками нависло бездонное черное небо, полное громадных, ясно сияющих звезд.
Впереди лежала ночь.
И полная неизвестность.
До упомянутого Лю Баном заброшенного храма путники добрались без приключений. Дорога, которую по одному ему известным признакам выбирал их маленький проводник, действительно шла вверх, но как-то не очень убедительно — плавно, неспешно. Чижиков никогда не назвал бы ее горной: горы в его сознании ассоциировались с крутым подъемом, отвесными скальными стенами, обрывами, огромными валунами, готовыми сорваться в пропасть. Возможно, они и прошли мимо пары таких пропастей, да только в темноте все равно ничего не увидели.
Наконец вышли на ровное место — на вершину самого высокого в здешних местах холма, по неясной причине щедро названного горою, и мальчишка уверенно двинулся вниз. Спустившись шагов на пятьдесят, Сунь Девятый присел и вскоре застучал камнем о камень, пока не брызнули ослепительные искры, после чего зажег небольшой факел. Факел давал немного света, но его вполне хватало, чтобы не свернуть себе шею, запнувшись о корень или камень и загремев после этого вниз по склону. Котя оценил стратегию мальчишки: теперь, когда от города путников отделяло значительное расстояние и к тому же они пребывали с другой стороны холма, свет было решительно невозможно заметить.
— Прошу за мной, — коротко велел Сунь и, взвалив корзину на плечо, двинулся дальше.
Шли молча: никто не разговаривал. В основном потому, что не решались — из-за неясной, но явной опасности, которую хотел отвести от них смотритель. Шуметь следовало поменьше. Сумкин, впрочем, пару раз порывался что-то сказать, но ограничивался глубоким, еле слышным вздохом.
Углубились в очередную рощу — довольно густую, и движение невольно замедлилось. Шумно захлопала крыльями невидимая птица, раздраженно заорала и взмыла в небо. Ника прижалась к Чижикову.
Из обступившей путников темноты то и дело неслись шорохи, треск, шуршание: роща жила полноценной ночной жизнью. Более шустрый и опытный Сунь постоянно уходил вперед и там поджидал, когда его догонят медлительные спутники, которым тусклый свет факела служил путеводным маяком.
Когда идти надоело всем, и даже Чижикову, Сунь Девятый осветил полуразвалившуюся глинобитную стену.
— Пришли, — коротко сообщил не отличавшийся многословием мальчик. — Здесь.
«Здесь» оказалось не просто заброшенным храмом, но развалинами бывшего храма, небольшого, скорее — кумирни: всего одно строение и стена вокруг дворика перед ним. Нынче от стены остались лишь куски, кое-где еще торчавшие стертыми зубами-пеньками, а от строения уцелел лишь остов, да и тот весь в дырах; крыша же давно обвалилась.
— Шикарное место, — тихо пробормотал Сумкин, бросая на траву меч, на конец которого прицепил узел с вещами.
Сунь Девятый поставил корзину к стене и быстро натаскал в центр двора палок, веток и сучьев, сложил горкой, но вот беда — как раз погас его верный факел. Мальчик не пал духом и стал трудолюбиво высекать искру. Что-то у него не ладилось.
— А сотворим-ка чудо! — подмигнул Сумкин Чижикову, присел у будущего костра и щелкнул зажигалкой — раз, второй, третий, и вот уже по куску сухой коры побежал первый робкий огонь. Сунь бросил свое занятие и стоял, глядя на Федора во все глаза, а потом, когда пламя основательно занялось, низко поклонился Сумкину три раза.
Котя подспудно ожидал, что мальчик перекрестится. Но нет, не перекрестился.
— Что, здесь и заночуем? — спросил Чижиков у мальчика.
Тот, не отрывая взгляда от великого китаеведа, лишь молча кивнул. Сумкин кулем плюхнулся у костра и протянул руки к огню. Было довольно прохладно.
— Надо бы еще веток запасти, — подошел к нему Котя. — Ночь впереди длинная.
— Да? — блеснув очками, Сумкин посмотрел на него снизу вверх. — Ну, давай, сейчас ты запасаешь, а потом — я.
Чижиков лишь покачал головой и отправился в темноту на поиски топлива. Сумкин, человек жизнерадостный и по большей части энергичный, славился резкими перепадами настроения. В нем словно внезапно выключался скрытый моторчик, требовавший подзарядки, и тогда Федор становился мрачен, желчен и сварлив. Котя, хорошо знакомый с этой особенностью приятеля, даже и не пытался вдохновить его на дальнейшие подвиги: посидит, насосется энергии из окружающего мира и станет как новенький.
Есть никому не хотелось.
Добавив в костер надлежащих веток и даже завалив в него приличных размеров бревно, чтобы горело долго и неторопливо, а потом медленно тлело, отдавая тепло, утомленные путники улеглись вокруг, стараясь поплотнее закутаться в свои новые одеяния.
Благовещее животное разумно пристроилось под боком у хозяина.
Мальчик вызвался караулить.
Постепенно Чижиков задремал.
Чижиков разом проснулся, приподнялся на локтях, провел рукой по щеке и ощутил влагу. Слезы? Сердце билось как бешеное, дыхание хрипло вырывалось из груди. Он закоченел во сне.
Кругом все спали — и Сумкин, свернувшись калачиком и смешно подложив кулак под щеку, и Ника, что лежала носом вниз, уткнувшись лбом в скрещенные руки, спал даже мальчик Сунь Девятый, сидя у потухшего костра и обняв длинную жердину.
Стояла чуткая предрассветная тишина — небо едва-едва посветлело. И что-то в этой тишине было не так.
Котя осторожно огляделся и буквально в пяти шагах от себя увидел неясный силуэт. Силуэт был почти прозрачный, сотканный из дрожащего, текучего воздуха: сквозь него смутно белел ближайший обломок стены. Чижиков замер, вгляделся — ну конечно, точь-в-точь вышедший из кухонного угла в квартире на Моховой прозрачный человек, которого с помощью красной пирамидки прогнала Ника, девочка из будущего!
Котя почувствовал, как от страха у него на голове шевелятся волосы: ну все, теперь точно конец! Он хотел было позвать на помощь, но горло перехватило. Прозрачный силуэт стоял недвижно, и не отрывавший от него взгляда, словно кролик от удава, Чижиков вдруг понял — даже не понял, а неким седьмым чувством ощутил: пришелец смотрит на него. Со слов Алексея Борна Котя знал, что таких существ отчего-то тянет к предметам — например, к его дракону; но сейчас дракончика с Чижиковым не было, фигурка исчезла невесть куда, пропала из кармана джинсов, растворилась в водовороте времени. Значит, что? Чего он хочет, если не предмета?
Мысли заметались. Предмет есть у Ники — попугай, так почему прозрачный смотрит на меня, а не на нее? И почему просто смотрит? Почему ничего не делает? Например, не бросается, не откручивает голову? Как он вообще тут очутился, в этом чертовом третьем веке до нашей эры? Или такие вот прозрачные были на Земле уже во времена Цинь Ши-хуана? Или даже раньше?!
Чижиков, не находя в себе смелости пошевелиться, изо всех сил вглядывался в страшного пришельца, пытаясь в предрассветных сумерках разобрать черты его лица, рассмотреть хоть что-то определенное — и на какое-то мгновение Коте показалось, словно он поймал взгляд прозрачного, заглянул ему в глазницы. По позвоночнику пополз неприятный холодок, в животе сделалось пусто и противно заныло — такой вековечной тоской внезапно пахнуло на Чижикова! На глаза его непроизвольно навернулись слезы, еще более жгучие, чем во сне. Сердце пронзила боль — очень похожее чувство Котя испытал совсем недавно, когда в сонном видении наблюдал гибель старого мира. Стоял и смотрел, не в силах ничего поделать и предпринять, и обреченно ждал, когда к его ногам подберется огнедышащая лава.
Сходство ощущений поразило Чижикова, и вслед за этим пришла догадка, почти понимание.
— Это ты сказал «не допусти»? — трудным шепотом выдавил Котя, внезапно вновь ощутив затекшие руки, на которые опирался все это время — Это ты?
И — черт возьми! — он ясно увидел, как склонилась в кивке прозрачная голова.
— А что тебе.
Но договорить Котя не успел: прозрачный резко обернулся, посмотрел назад — в темноту, откуда внезапно прилетела короткая стрела и вонзилась в землю рядом с правой рукой Чижикова.
Замерший мир пришел в движение, словно его сняли с паузы: Котя бросился на землю и откатился влево, прозрачный высоко подпрыгнул и исчез, басовито и яростно рявкнул Шпунтик, у костра тонко закричал Сунь Девятый, и вслед за этим с воплями «блин! блин!! блин!!!» рядом с ним запрыгал Сумкин, спросонья лягнувший голой пяткой еще горячую головешку. Проснулась Ника и моргала спросонья голубыми глазами.
Тут и там шуршали стрелы, но ни одна из них не достигала цели. Чижиков притаился за камнем, прикрываемый с фланга распластавшимся по земле благовещим зверем. Он высунулся посмотреть, что происходит, и увидел, как прозрачный с непостижимой скоростью мечется по воздуху, отбивая стрелы в стороны — одну за другой. Котя не мог уследить за поразительной скоростью его движений, зато заметил валяющийся неподалеку в траве меч, дотянулся до него и потянул из ножен.
На обломке стены неожиданно возник человек, одетый в черное с головы до ног, и в руке его блеснул обнаженный клинок. Прозрачный тут же оказался перед ним и неуловимым движением толкнул в грудь. Человек в черном отлетел в кусты. Через секунду раздался приглушенный вопль, в котором ясно слышалось изумление.
И все кончилось.
Стрелы больше не падали. В кустах коротко прошуршало — кто-то, явно не одинокий в своих стремлениях, не разбирая дороги, несся прочь.
Прозрачный медленно опустился на землю.
Рассвело.
Вдруг Ника выхватила из-за пазухи свою пирамидку и нажала на нее.
— Не-е-ет! — крикнул Чижиков. — Нет! Не надо! Он нас спас!
Но было уже поздно: неведомая сила унесла прозрачного прочь, вот он был и вот его нет, как никогда и не бывало.
На мгновение опустилась звенящая тишина. Все застыли: Чижиков с мечом в руке, Сумкин, высунувшись из-за куста, Шпунтик, отклячив зад в предпрыжковом состоянии, Ника, сжимающая пирамидку, мальчик Сунь с жердиной и вытаращенными глазами.
Неподалеку робко, неуверенно цыкнула птица.
— Ну зачем ты… — повернулся к Нике Чижиков.
— Да, но… — непонимающе захлопала она глазами.
— Что это, черт возьми, было? — выпрямился Сумкин. — Кто стрелял?!
Прозрачного Федор не заметил.
— Гр-р-р-р-рм-м-мр-р-р, — завершил боевую песню Шпунтик, сел и хищно облизнулся.
Лишь мальчик Сунь Девятый, бросившись на колени перед развалинами храма, непрерывно кланялся и возносил нехитрые свои молитвы — в совершенном молчании.
Лю Бан пришел спустя час с небольшим. Одет смотритель был в простое, неофициальное платье, за спиной болтался дорожный мешок, из-за пояса торчал меч.
— Могущественные маги, — начал было он, поклонившись Чижикову, Сумкину и Нике, а также отдельно Шпунтику, но Федор остановил его.
— Смотритель Лю, — сказал он. — Прошу вас не называть нас так, ибо мы ни в коей мере магами не являемся.
У них было время обсудить происходящее и хоть немного договориться. Для этого пришлось прибегнуть к определенным ухищрениям. Когда первый шок от внезапного нападения прошел, и стало ясно, что людей в черном поблизости нет и никто в них больше стрелять не собирается, Котя вернулся к костру, над которым хлопотал бледный от переживаний мальчик Сунь, и позвал девушку: «Ни… тьфу… Кэсы!». И когда она приблизилась, тихо попросил: «Выключи попугая!» Ника сунула руку за пазуху, отошла в сторонку, повозилась там немного, обернулась и кивнула. Чижиков глянул на Сумкина, тот понял без слов и взялся за свой амулет.
Избавившись таким образом от внимания и понимания Суня Девятого, путники присели поодаль от костра и провели короткое совещание. Сумкин прихватил для научного анализа пару стрел и произвел их вдумчивый осмотр, для чего даже снял очки. Посетовав на то, что никогда не уделял должного времени работам по древнекитайскому оружию, повертев стрелы в руках так и сяк, он в результате сообщил, что ничего особенного сказать не может. С куда большей уверенностью видный китаевед отнес стрелы к арбалетным, потому как для лука они были коротки. В итоге было решено отнести случай с нападением в разряд загадок, но загадок нехороших, поскольку совершенно очевидно, что где-то неподалеку бродят люди, твердо настроенные убить Чижикова, Сумкина, Нику и даже кота Шпунтика! По неустановленным пока причинам: может, у них душа поет, если до обеда они подстрелят пару-тройку северных варваров. А может, и нет.
Чижиков обвел взглядом небольшую компанию северных варваров и предложил с этого момента и впредь до особых обстоятельств не подвергать сомнению тот факт, что они на самом деле находятся в древнем Китае. И более к этому вопросу не возвращаться. Возражений не последовало, только Сумкин безнадежно махнул рукой и закурил, а Шпунтик, пресытившись разговорами, удалился в ближайшие заросли. Ника внесла добавление: до тех самых особых обстоятельств не приставать к ней со всякими расспросами, не имеющими непосредственного отношения к текущему моменту. «Но позвольте! — возмутился Сумкин. — Мы, милая девушка, оказались тут не без вашей протекции, и вы нам хотите буквально сказать, что это не имеет отношение к текущему, как вы метко выразились, моменту? Лично мне было бы крайне желательно поиметь некоторую ясность по поводу этого прискорбного происшествия, а вы, я подозреваю, единственный на сегодня источник информации!» Некоторое время Чижиков препирался с приятелем и в конце концов подавил бунт — при молчаливом попустительстве Ники. И хотя Коте и самому было до крайности интересно прямо здесь и сейчас поставить если не все точки над «i», то, по крайней мере, существенно продвинуться в срывании покровов с чужих тайн, он понимал, что в тех обстоятельствах, в которых они оказались, размениваться на пустые споры нельзя никак. Нужно действовать слаженно, командно — если, конечно, они хотят пройти пресловутую «миссию» до конца. А без этого возвращение к нормальной жизни невозможно. Сумкин все понимал, но из природной вредности ерепенился.
Покончив с разногласиями, они подвели итоги и проверили наличные запасы. В корзине Суня Девятого имелось некоторое количество еды, главным образом — завернутые в листья рисовые колобки и вяленое мясо. Пару сосудов с местной брагой питанием решили не считать. Из снаряжения были: два меча среднего качества и остроты, десяток арбалетных стрел, пара не работавших мобильных телефонов, две зажигалки, которые Сумкин неведомым образом протащил в самолет, полторы пачки сигарет, а также родная одежда, запакованная в дорожные свертки, и вместе с нею — две пары наручных часов, авиабилеты и паспорта с визами. Крайне не густо. Чижиков подозревал, что Ника предъявила далеко не все штучки, имелось у нее что-то еще, кроме попугая, пирамидки и пресловутого темпорального корректора, но не обыскивать же ее в самом деле?
Стали обсуждать дальнейшие действия. Ясно было, что самим им дороги в столицу, то есть в Сянъян, не найти, а потому следует уповать или на Лю Бана, или на Суня Девятого, если смотритель вдруг не появится. Сумкин в очередной раз заметил, что план налета на императорскую сокровищницу кажется ему не то чтобы абсурдным, но решительно невыполнимым. «Вы, я так вижу, не очень себе представляете, что такое столица, а уж тем более — дворцы и сокровищница. Во-первых, все это охраняется так, что и мышь не проскочит. Ну, насчет мыши, возможно, я погорячился, мышь проскочит, но три половозрелых существа — никогда. Нас зарежут, заколют, напичкают стрелами еще на подходах, и мы будем лежать и печально смотреть, как кровь радостно покидает наши мужественные организмы, а потом наши бренные тела выкинут на свалку и там ими отменно попируют древнекитайские собаки. Я хочу сказать, что это совершенно безнадежное предприятие, — и Сумкин обильно посыпал окрестную траву сигаретным пеплом. — Если бы спросили меня, если бы хоть кто-то и о чем-то спросил меня, то я бы посоветовал не напрягаться и не тратить силы на бессмысленное путешествие в Сянъян. Куда проще покончить с собой прямо здесь, на этой милой лужайке, если уж так необходимо умереть. Впрочем, прошу занести в протокол, что лично я вовсе не собираюсь умирать ни этим и ни другим утром в течение ближайших пятидесяти лет. А равно ни днем и ни вечером».
Ника посмотрела на Чижикова умоляюще. Котя в ответ пожал плечами. В речах Сумкина был смысл. Чижиков рассуждал примерно так же: в сокровищницу им никак не попасть, это самоубийство. И оттого прямо и открыто спросил Нику, нет ли у нее на такой вот безнадежный случай туза в рукаве или, скажем, кролика в шляпе, которые помогут им и с жизнью не расстаться, и миссию выполнить.
— О чем-то ведь в твоем будущем думали, когда все это затевали? — резонно спросил Котя.
И Ника призналась, что да, думали. Да, были рассмотрены основные вероятностные хронолинии, и всякий раз получалось, что миссия должна увенчаться успехом. Только она, Ника, не знает, почему это произойдет:
— Я же говорила! Обстоятельства сложатся так, — сказала девушка, — что у нас все получится. И мы не должны нарушать естественного хода событий.
— Прекрасно! — не удержался от саркастического замечания Сумкин. — Да здравствуют обстоятельства и их естественный ход!
Чижиков только молча покачал головой. Однако выбора не было: или идти в столицу — с целью проникновения в императорскую сокровищницу и изъятия из нее невесть чего, или никуда не идти и навсегда остаться тут, в третьем веке до нашей эры.
Сумкин раскипятился не на шутку: авантюра чистой воды, добровольное самоубийство! — но Котя был тверд. Предрассветный сон все еще стоял перед его глазами: картина апокалипсиса была столь явной и реалистичной, что Котю до сих пор пробирала дрожь при одном лишь воспоминании об увиденном. Чижиков странным, необъяснимым образом чувствовал, что сон этот напрямую связан с их так называемой миссией в древнем Китае. Наверное, Ника права: нужно шаг за шагом пройти весь путь, чтобы добиться желанного результата. Для себя Котя уже решил, что если вдруг Сумкин заартачится и наотрез откажется идти в столицу, он отправится туда вдвоем с Никой, ибо это жизненно необходимо.
Не допустить…
Не допустить!
Тут их прервал Сунь Девятый: мальчик, почтительно кланяясь, приглашал их к завтраку. Его жестикуляция была понятна и без перевода: рисовые колобки и ключевая вода, обычная походная древнекитайская трапеза. Необычным было то, что руки мальчишки дрожали, а еще он настойчиво избегал глядеть спутникам в глаза.
Исполнив обязанности слуги, Сунь Девятый отошел в сторонку, сел на землю и принялся о чем-то напряженно думать, а злополучные путешественники во времени вернулись к предмету своей беседы.
— Ладно, обратимся к насущному, — неожиданно предложил Сумкин, вкусив колобка, — то есть к нашему другу Лю Бану.
Чижиков удивился, ожидая, что Федор продолжит уговаривать их не лезть добровольно в смертельную ловушку, но великий китаевед, видимо, тоже что-то для себя решил.
— Я предлагаю, — тут Сумкин внимательно посмотрел на Чижикова и Нику поверх очков, — не обманывать нашего благодетеля больше того, чем это необходимо для, извините за такое слово, выживания. Конкретизируя свое предложение, скажу: не стоит выдавать себя за магов или за кого там нас в своей дремучей серости принял Лю Бан. Штука в том, что китайское общество на том этапе его развития, на котором оно сейчас пребывает… гм… просто пронизано верой во всевозможную сверхъестественную дребедень, знамения, духов и, само собой, в человеческих особей, которые так или иначе — кто выпив ртути, а кто пожевав киновари — некими волшебными свойствами овладели. Так вот, не будем плодить ложных сущностей, друзья мои, их и без нас достаточно.
— И что ты предлагаешь? — спросил Чижиков.
— Для начала, старик, я предлагаю заявить Лю Бану, что мы никакие не маги, а просто сопровождаем благовещее животное — кстати, где оно? Да, сопровождаем, потому как оно нас с этой целью выбрало, бог весть, по какой причине. Вступило зверю в голову, а мы что, спорить с ним, с таким благовещим будем? Нет, конечно! Только волшебной силы в нас нет совершенно. Это чтобы Лю Бан не ждал и не надеялся. Я понимаю, он не поверит и будет ожидать, что мы нет-нет, да и плюнем невзначай огнем или случайно вызовем дождь, но совесть наша будет чиста: мы предупредили. Я это зачем предлагаю? Исключительно из заботы о Лю Бане! Чтобы когда нас всех в столице на кусочки порубят, он не удивлялся сверх меры, а тикал прочь со всех ног, не дожидаясь нашего внеочередного воскрешения, и чтобы непременно основал династию Хань, как ему на роду и написано.
И Сумкин подмигнул Нике.
Тут, собственно, Лю Бан и подоспел.
Ника едва успела метнуться за попугаем.
— …Нет-нет, смотритель Лю, — продолжал Сумкин, — мы самые обычные люди, пришедшие из далеких краев вслед за благовещим животным. Оно осенило нас своей милостью, и ныне — мы простые спутники ему. Почтительно просим тебя сохранить это в тайне!
Лю Бан недоверчиво пожевал губами. Шпунтик замер подобно глиняной статуэтке: неподвижно сидел, не отводя взгляда от смотрителя. Лю Бан на всякий случай еще раз ему поклонился.
— Я, ничтожный, не смею расспрашивать вас о тайных путях благовещего животного мао, — заговорил смотритель, — И если вы, уважаемый Сыпокэ, просите сохранить вашу тайну, я так и сделаю.
Между тем Чижиков, впервые при ярком свете солнца увидев дородное лицо уездного чиновника, случайно посмотрел ему в глаза — и замер: один глаз Лю Бана был темно-синим, а второй — темно-зеленым. И это тогда, когда обычно глаза у китайцев черны, как ночь! Котя уже открыл было рот, но тут очень вовремя подоспел Сунь Девятый, раздираемый желанием немедленно высказаться.
— Чего тебе? — спросил его Лю Бан.
— Господин смотритель, — мальчик замялся, переводя взгляд с хозяина на спутников благовещего животного и обратно. — Этой ночью…
— Говори яснее! — велел Лю Бан. — Что этой ночью?
— На нас напали, господин! Я их не видел, но стрелы так и летели, так и летели!
— Вы не ранены? Господин Сыпокэ? Господин Килэки? Госпожа Кэсы? — стал взволнованно спрашивать Лю Бан. — Кто напал на вас? Кто?!
— Мы не поняли, — развел руками Сумкин. — Мы спали и лишь счастливая случайность…
— Я видел! — твердо сказал Сунь Девятый, во все глаза глядя на Сумкина. — Я видел! Нам помогли духи! Они охраняли наш сон! — во взоре мальчика загорелся огонь восторга. — Духи носились по воздуху и отклоняли стрелы, а потом они набросились на злодеев и разорвали их на части! И исчезли, как будто их и не было!
— Великое Небо… — потрясенно прошептал Лю Бан и обратил взор к развалинам храма. — Нужно совершить моления, нужно возблагодарить духов, — вдруг лицо его омрачилось. — Но у нас для этого совсем нет времени! Какая жалость.
Он тревожно взглянул на путников и пал ниц:
— Добрые господа, прошу простить ничтожного, что совсем заморочил вас никчемной болтовней! Я спешил сюда изо всех сил, дабы предупредить: в эту сторону движутся императорские гвардейцы и, если мы не поторопимся, они непременно обнаружат это укрытие, ибо, нежданно прибыв в наш городок ночью, они, мнится мне, искали именно вас.
— Откуда вам это известно, почтенный господин Лю? — спросил Чижиков, охваченный тяжелым предчувствием и поджидая скорых неприятностей. А ведь есть еще и эти разноцветные глаза смотрителя!
— Оттого, господин Килэки, что с ними прибыл сам императорский советник Гао. Полночи они выспрашивали меня и моих подчиненных, не было ли за последние дни замечено в наших пределах пришлых людей, по виду чужестранцев из иных земель, но вас никто, кроме меня, не видел, — ответил Лю Бан.
Чижиков хотел было спросить про Ян Гэ, но вовремя прикусил язык.
— Вот отчего я, пользуясь первой же возможностью, покинул город и со всех ног поспешил сюда. Сунь, если ты хочешь вернуться в Сышуй, я не буду тебе препятствовать!
— Нет, мой господин, — твердо сказал Сунь Девятый. — Если позволите, я последую за вами. Не гоните меня.
— Хорошо, хорошо, — закивал Лю Бан. — Тогда живо собирай вещи! Надо уничтожить следы костра. Поторопитесь, добрые господа, поторопитесь! Я иду с вами!
Собрались довольно быстро, если не сказать стремительно: Лю Бан не подгонял, но после того, как смотритель самолично принялся заливать и затаптывать кострище, даже медлительный Сумкин в два счета обулся в непослушные древнекитайские лапти. Чижиков же, одолеваемый тяжелыми мыслями, собирался на автопилоте.
Когда, покинув окрестности храма, они взошли на вершину ближайшего высокого холма, Лю Бан указал пальцем назад и вниз, и, вглядевшись, все, кроме подслеповатого Сумкина, увидели отряд: неразличимо-темные фигурки как раз пересекали открытое пространство; впереди ехал человек на коне. Гвардейцы направлялись в сторону от беглецов, шли неспешно.
— А они нас не увидят? — спросил Чижиков смотрителя, воровато заглянув ему в глаза и зацепившись за них взглядом.
— Нет, господин Килэки, — успокоил его Лю Бан. — Гвардейцы не знают наверняка, что вы здесь. И уж определенно не думают, что здесь я, — вздохнул он. — Долг уездного смотрителя быть в своей управе и неустанно следить за вверенными ему землями, а я… — Лю Бан махнул рукой. — Но видит Небо, не я первым предал свой долг!
С этими словами он быстро зашагал вперед.
— Слушай, что-то я уже запарился по местным косогорам бегать, — потихоньку сообщил Чижикову Сумкин, поравнявшись с ним. — Как думаешь, старик, долго мы еще по полям, да по долам скакать, что твои козы, будем? Не пора ли пообедать?
— Все бы ты ел, — буркнул не меньше друга притомившийся Чижиков. — Вон посмотри на благовещее животное: бежит и не жалуется.
Шпунтик и правда уже который час терпеливо трусил параллельным курсом, иногда наведываясь в исследовательских целях в подходящие кусты. Нельзя сказать, что у кота был совершенно довольный жизнью вид, но пока Шпунтик точно не жаловался.
Не жаловалась и Ника: девушка шла ровно, не запинаясь и не останавливаясь. Как автомат.
Наконец последний довольно длительный спуск с холма закончился, и путешественники уперлись в лес. Не в очередную рощу, но именно в лес — густой, обширный, высокий! Под кронами деревьев было темно. Идти туда откровенно не хотелось.
— Позвольте предложить вам, добрые господа, найти в лесу подходящую поляну и уже там, в безопасности, дать отдых усталым ногам и вкусить чаемой пищи, — предложил Лю Бан.
— Было бы… неплохо… смотритель Лю, — в три приема одобрил запыхавшийся от спуска Сумкин. — А… там действительно безопасно?
— Что может угрожать путнику в лесу? — ответил Лю Бан. — Лишь дикие звери да лихие люди. Но у нас нет ценностей, вдобавок с нами мечи и благовещий зверь мао! — простер смотритель руку в сторону Шпунтика.
— Действительно… — пробормотал Котя. — С нами зверь.
— Аминь, — шепотом закончил Сумкин и поправил очки на носу. — Очень курить хочется, — пожаловался он Чижикову. — Может, покурим, старик?
— Терпи, — велел тот. — Вот остановимся дать отдых ногам и придумаешь, как объяснить ему, — Котя кивнул на Лю Бана, — и ему, — Котя кивнул на мальчика Суня, — что это у тебя за дьявольская дымящаяся палочка торчит изо рта.
— А тебе будто не хочется? — горячо зашептал Сумкин, блестя очками.
— Хочется, — согласился Чижиков. — Но я терплю, потому что так надо для дела. Понял?
И они вошли в лес.
По первости Сумкин радовался: скорость движения заметно снизилась, к тому же в лесу было прохладно, хотя уже начинало припекать. Но вскоре Федор нахмурился: идти по густому, нетронутому лесу, где никто не потрудился прорубить просеку, удовольствие сомнительное, тем более в древнекитайских, как великий китаевед их назвал, лаптях, подошвы которых позволяли во всем разнообразии ощущать сучки, палки и прочую почву. Волевым усилием догнав Чижикова и заковыляв рядом, Федор шепотом потребовал, чтобы ему немедленно разрешили переодеться в привычные разношенные туфли, болтавшиеся в дорожном свертке за спиной, но получил мотивированный соблюдением конспирации отказ.
В результате Сумкин отстал — плелся самым последним. Там, в арьергарде его атаковали комары. Комаров в лесу оказалось немного, но всем им крайне полюбились оттопыренные уши великого китаеведа.
Шпунтик, хоть и не очень Сумкина любил, тем не менее всячески поддерживал его: бежал рядом, иногда даже отставал — и когда Федор оглядывался, изображал крайнюю усталость. Сумкин, видя, что кому-то еще хуже чем ему, бодрился, хотя, конечно, до конца не верил лукавому коту. Потом Федор сообразил, в чем прелесть быть замыкающим, и тихонько, пряча сигарету в кулаке, закурил, что на время примирило его с лесом и отпугнуло комаров.
Примерно через час в густо стоявших на пути деревьях забрезжил просвет. Лю Бан и Сунь Девятый первыми выбрались на небольшую поляну. Чижиков шел следом и с ходу налетел на внезапно остановившегося смотрителя, ощутимо толкнув будущего основателя династии Хань. Тот не обратил на толчок никакого внимания — настороженно глядел вперед, взявшись показательно за рукоять меча.
Сзади уже тянули шеи, пытаясь понять, в чем дело, Ника и Сумкин.
Посреди поляны лежал плоский замшелый камень, а на камне лицом к пришедшим сидел странного вида человек. Был он гол по пояс и изрядно мускулист, мощный торс его покрывали многочисленные черные грубые татуировки. Сидел он, скрестив под собой ноги в широких темно-коричневых штанах. Смоляные волосы, длинные и спутанные, были перехвачены веревкой. Из-под кустистых неряшливых бровей на пришельцев смотрели маленькие злые глазки. Лицо этого человека, круглое и свирепое, произвело на Чижикова самое отталкивающее впечатление: весь вид его дышал первобытной свирепостью, а на щеке вдобавок багровело квадратное клеймо — отметина, которой владыка Поднебесной жаловал преступников.
Убедившись, что его заметили, волосатый человек медленно сомкнул короткие толстые пальцы на древке прислоненной к камню небольшой секиры с широким лезвием, медленно воздел ее вверх и столь же медленно вытянул в сторону Лю Бана и его спутников.
— Разбойники, — прошептал Лю Бан.
Человек с секирой сидел на камне с устремленной в сторону пришедших секирой, сверлил их взглядом и сохранял полное молчание.
— Бежим? — тихо предложил Сумкин.
Но отреагировать на его смелое предложение, равно как и последовать ему, никто не успел: разбойник внезапно захохотал утробным демоническим смехом и поднял секиру над головой; в то же мгновение путники ощутили, что они здесь далеко не одни. Заросли вокруг наполнились стремительным движением, и через какую-то пару секунд пришлые были взяты в плотное кольцо. Чижиков почувствовал, как в шею ему, царапая до крови кожу, уперлось острие копья, второе прокололо одежду между лопаток. Котя понимающе убрал руку с меча, замер.
— Э! Э! Стоп, стоп, стоп! — воскликнул рядом Сумкин, но в ответ получил могучий пинок под зад и ткнулся лицом в траву. — Ну ладно, ладно, — глухо проворчал он из травы, а над поверженным Федором уже стоял волосатый, полуголый, загорелый и кривоногий разбойник, и нечистой пяткой упирался Сумкину в поясницу, прижимая великого китаеведа к земле. Для полной ясности момента он приставил Федору к затылку копье — короткое, толстое, с большим бронзовым наконечником.
— Не сопротивляйтесь, — посоветовал Лю Бан и уронил меч в траву.
Никто сопротивляться и не думал: просто не успели.
В этот миг обладатель секиры картинно, рисуясь перед своею ватагою, поднялся с камня и неторопливо приблизился к пленникам. Остановился перед ними и внимательно осмотрел. Чижиков поморщился: от разбойника несло давно немытым телом и еще какими-то острыми звериными запахами.
Вглядевшись в Нику, разбойник довольно хмыкнул, по Суню Девятому лишь мазнул взглядом. Наибольший интерес у него вызвал Чижиков.
— Кто ты, варвар? — спросил главарь.
— Это торговые люди с севера, — начал было Лю Бан, но разбойник так на него зыркнул, что слова застряли у смотрителя в горле.
— Разве я тебя спрашивал?
— Нет, — отвел глаза смотритель.
— Нет, — утвердительно кивнул разбойник. — Нет.
И устремил взгляд на Чижикова.
Котя чувствовал себя отвратительно: по шее текла кровь, между лопатками было очень неуютно, со всех сторон его обступили неведомые люди. Они дышали ему в затылок и в любой момент могли сделать с Чижиковым что угодно, а он никак не мог этому воспротивиться. Никогда еще Котя не чувствовал себя столь беспомощным!
— Так кто ты, варвар? — главарь ткнул Котю твердым пальцем в грудь.
— Мое имя Килэки, я торговец с севера. Меня и моих спутников ограбили, отняли все имущество и товары, — придерживаясь легенды, заговорил Чижиков. — У нас не осталось ничего, кроме наших никчемных жизней. Разве что два меча. А то отпустили бы вы нас, вольные люди, а?
— Килэки… Килэки… — покатал разбойник странное имя на языке. — Это твои спутники, варвар? — указал он на других схваченных.
Котя кивнул.
— Мой двоюродный брат Сыпокэ, — опасаясь резко пошевелиться, подбородком указал на поверженного Сумкина, — а там Кэсы, наша преданная служанка.
— А это? — мотнул спутанной гривой в сторону Лю Бана разбойник. — Тоже твой двоюродный брат? Или дядя? А это его сынишка? Или твой племянник?
Прочие разбойники разразились смехом, оценив шутку главаря по достоинству.
— Нет, эти двое согласились нам помочь добраться до столицы, где живут наши родственники, — пояснил Чижиков. — Мы плохо знаем здешние места.
— Зато мы знаем хорошо! — хохотнул главарь и обратился к своим разбойным соратникам. — Они забавные, эти варвары. Возьмем их с собой! Пусть старший брат решает.
И повелительно махнул секирой.
Тут Чижикову грубо выкрутили и связали руки, на голову накинули дерюгу, и Котя чуть не задохнулся от ударившей в ноздри вони.
В лесу Шпунтику весьма понравилось. Даже больше, чем в рощах и вообще в траве. Потому что лес был густой, но главное — деревья в нем просто располагали к тому, чтобы слегка разбежаться и взлететь на когтях по стволу вверх метра на два, а то и на три. И там, вцепившись в осыпающуюся кору, гордо оглядывать окрестности — до тех пор, пока вниз не потянет.
Еще в лесу Шпунтику встретилась лягушка. Кот и понятия не имел, что на свете бывают такие забавные и в то же время нелепые существа. Смысл лягушки Шпунтик постиг не сразу. Как потенциальная еда лягушка ему совершенно не приглянулась, она была равнодушная и противно-холодная, такую есть смешно и даже неприятно. Собственных дел у лягушки, как понял Шпунтик, никаких не было: лягушка просто сидела на камушке и пялилась на окружающий мир выпуклыми бессмысленными глазами, производя впечатление полной идиотки, в сравнении с которой дура-мышь была верхом сообразительности и природной целесообразности.
Словом, на первых порах лягушка поставила Шпунтика в тупик. Поэтому кот осторожно подкрался к ней — мало ли что! — и легко тронул лапой. Что в ответ сделала лягушка? Не рыкнула, не куснула, даже не огрызнулась. Нет. Лягушка — прыгнула! Прыгнула высоко, далеко и мощно. Шпунтик аж присел от неожиданности, но тут же взял себя в руки и ринулся сквозь кусты смотреть, что в итоге у лягушки вышло. Оказалось — ничего: она так же бессмысленно сидела под деревом и тупо таращила глаза. Словно ждала чего-то. Тут Шпунтик и понял, для чего существует лягушка: для того, чтобы кот подходил к ней, трогал лапой, а она прыгала. Надежды лягушки оправдались вполне. В очередной раз поразившись тому, как все мудро устроено в природе, Шпунтик немедленно лягушкой воспользовался по прямому назначению, но теперь уж не давал ей продыху, а заставлял прыгать еще и еще. Получилось просто отлично, и они с лягушкой отпрыгали довольно далеко в сторону, а когда Шпунтик спохватился о хозяине, выяснилось, что в лесу появились новые запахи и персонажи.
Персонажи пахли остро и пронзительно. Они притаились с двух сторон от еле заметной тропки, которой сквозь лес пробирались хозяин и его спутники: впереди Лю Бан, позади — противный Сумкин, украдкой пускающий дым в рукав.
Впереди светлела поляна, куда и направлялась вся честная компания. Если затаившиеся среди деревьев люди не вышли открыто к хозяину и не поздоровались, то, вероятно, они не желают быть замеченными, а значит, решил умный Шпунтик, замыслили недоброе. Едва кот, бросив запыхавшуюся лягушку, собрался предупредить хозяина и даже противного Сумкина о надвигающейся опасности, только порысил к ним, беззвучно огибая деревья и скользя между веток, как те вышли на поляну.
Подобравшийся достаточно близко кот увидел, как мерзкого вида волосатый человек на кривых ногах, размахивая опасной даже с первого взгляда штуковиной, подошел к хозяину и начал с ним о чем-то разговаривать. Между тем незаметно выскочившие из засады вонючие люди окружили беспечных путников плотным кольцом, наставили на них острые палки, а Сумкина даже уронили на землю и немного потоптали ногами. Нельзя сказать, что при виде этого Шпунтик обрадовался: все же как бы Сумкин ни пах, был он свой, проверенный, и хозяин им не брезговал. Да и сам кот за время путешествия смягчился к Сумкину, видя, что вояж по колдобинам дается ему не в пример труднее, чем хозяину. Смешно, конечно, их сравнивать — такого высокого, сильного и неплохого хозяина и противного Сумкина, но все же… Так что кот опечалился увиденным.
Шпунтик скользнул по кустам еще ближе — и прикинул, что будет, если он, скажем, вцепится ближайшему злодею в ногу, быстренько ее раздерет, а потом займется другими вонючими конечностями. По прикидкам выходило не очень: у злодеев были острые палки, притом много, а у Шпунтика — всего лишь когти, и в количестве куда меньшем. И кот благоразумно решил пока затаиться. Тем более что хозяина и его друзей к тому времени уже пленили — связали, замотали головы тряпками и повели через поляну в глубь леса.
Некоторые обстоятельства располагают к раздумьям.
Иногда несешься по жизни, и все прекрасно и все получается, как вдруг кристально ясно понимаешь, что пора остановиться и задуматься: куда несешься, в правильном ли направлении и вообще — зачем?
Или наоборот, живешь себе спокойно и живешь, ровным счетом никуда не торопясь и лишний раз не высовываясь, как вдруг неодолимой волной захлестывают сомнения: а может, уже поспешить, может, уже высунуться, потому что иначе — зачем?
Хуже всего, конечно, если раздумья придут тогда, когда раздумывать уже, в сущности, не над чем. Или некогда.
Чижикова очередная порция тягостных мыслей настигла в третьем веке до нашей эры, посреди дремучего древнекитайского леса. Момент, честно сказать, был не самый подходящий.
Грубая ткань — что-то вроде дерюги — была столь отвратна и запахом, и качеством, что первые полчаса Котя думал: вот и пришел конец его недолгой земной жизни. Унынию весьма способствовала та грубость, с которой непрошенные провожатые вели Котю через лес: постоянные тычки в спину, деревья, на которые Чижиков сослепу налетал, корни и камни, на которые регулярно наступал. Вскоре Коте стало казаться, что его плечи, колени и ступни превратились в один сплошной синяк. Он с ужасом думал о том, что станет с его лицом, когда разбойники свирепо и безжалостно сдерут с него дерюгу. Однако через некоторое время Чижиков с легким удивлением понял, что физические страдания занимают его уже не столь сильно, да и к едкому звериному запаху он вполне привык.
Боль никуда не делась, но отодвинулась на задний план. После столкновения с очередным пеньком Чижиков отрешенно подумал, что если в конце этого отвратительного путешествия с вонючей тряпкой на голове ему суждено будет глупо и бесславно умереть, то такой исход станет вполне логичным. Ведь что такое его прошлая жизнь в Петербурге, как не череда упущенных возможностей? Возможностей сделать что-то, выходящее за рамки привычной рутины, совершить запоминающееся деяние, что сохранится если не в веках, то хотя бы в памяти людей, которые знали его и, возможно, любили. Котя не построил дом, не родил сына и даже не выучил китайского.
Дед постоянно вразумлял Котю, призывал заняться стоящим делом, не сидеть сиднем. Ведь вокруг столько интересного, важного, нужного! Необходимо просто найти себя. Понять, каково твое предназначение, и поняв — держаться его, не сворачивать с выбранного пути и никогда не сдаваться. Пусть то, что ты делаешь, не будет заметно сразу сейчас и сразу многим, пусть за твой труд тебе платят плохо или не платят вовсе, зато это только твое и больше ничье! А денег можно заработать всегда.
Котя слушал, соглашался и не переставал удивляться, откуда в деде Вилене, человеке, как это ныне принято говорить, старой формации, потомственном коммунисте и крупном советском чиновнике, так много удивительного и вполне современного здравомыслия. А потом дед умер, или не умер, а странным образом перенесся в Китай. Котя остался один, увещевания деда постепенно забылись, а жизнь мало-помалу стала чередой упущенных возможностей.
Как это произошло? Когда впервые Котя махнул на все рукой, замкнулся в своем мирке и откровенно поплыл по течению? Чижиков не мог ответить. Быть может, так было всегда — до тех поразительных событий, в которые он оказался вовлечен несколько дней назад и благодаря которым сейчас брел через древнекитайский лес с мешком на голове и выкрученными за спину руками. За несколько дней Чижиков пережил и увидел столько, сколько не видел и не переживал за последние десять лет. Что-то в нем изменилось, душа сдвинулась с насиженного места, и Котя понял, что он больше не согласен плыть по течению и упускать возможности, и начнет — прямо сейчас.
Внезапно ему вспомнился Алексей Борн, который на питерской кухне рассуждал о все том же предназначении. Мол, попавший в его руки дракон запросто может оказаться знаком судьбы. Было о чем поразмыслить, да только дракона теперь с Котей не было, и от этого сердце сжимала печаль. Зато Сумкин, Шпунтик и Ника были рядом, здесь.
Ника. В этой хрупкой девушке крылось столько загадок. Это ее поразительное моментальное взросление: как такое могло случиться? Непонятное будущее, из которого она якобы пришла. Толком про свой мир она ничего не рассказала, но у нее есть попугай — предмет вроде дракона, только свойства у него иные, он позволяет понимать языки, которых не изучал сроду. Значит, в будущем предметы известны тоже.
Потом этот ее темпоральный корректор. Если не видишь его в действии, вряд ли поверишь, что такое возможно. А еще пирамидка, что действует на прозрачных гостей как на чертей ладан.
Да и сами прозрачные? Один из них даже нанес им визит, значит, в третьем веке до нашей эры они уже существуют. Но зачем он пришел? Почему защитил от нападения?
И кто были нападавшие?
И сон — поразительно похожий на явь. Падающая на Землю Луна…
Чего он, Чижиков, должен не допустить? Всемирной катастрофы? Падения Луны на Землю? Но как? Как, черт возьми, может не допустить это один вовсе не геройский Костя Чижиков?!
И Сумкин — откуда он взялся? Полетел в Пекин неделю спустя, так куда же делась эта неделя?
Голова пухла от вопросов.
И никто, никто не желал отвечать честно и правдиво!
Борн говорил: никому не верь. Похоже, в самом деле никому нельзя верить. В том числе самому Борну.
Чижиков скрипнул зубами. Постарался унять душевное волнение. На помощь пришли строчки из любимой книги:
Ах, как же ему не хватало «Илиады»! Но книга осталась в сумке, что лежала в самолете на соседнем сидении.
Ясно одно: не пройдя тот путь, о котором рассказала Ника, отсюда, из древнего Китая, Коте никак не вырваться. Или он сделает все, что от него требуется, и Ника выведет их туда, откуда возможен переход в ненаглядный две тысячи девятый год, или придется до конца жизни любоваться на окружающую действительность, лишенную всяких признаков цивилизации. Был, правда, еще один вариант: схватившие их разбойники могли запросто распорядиться пленными по своему усмотрению, например, банально убить. Но этот вариант Чижикову откровенно не нравился.
Отчаяние постепенно сменялось решимостью: Котя непременно вытерпит все злоключения судьбы! Пусть его приведут к тому, кто полагает вправе распоряжаться его, Котиной, жизнью. Чижиков еще поборется за себя и своих спутников, потому что теперь у него в жизни есть цель!
И состоит она вовсе не в том, чтобы сплясать под чужую дудку в тысячелетней игре, в которую он оказался вовлечен, но в том, чтобы остаться целым, разобраться с этой чертовой миссией, благополучно вернуться домой и найти деда Вилена, единственного родного человека, с которым он уже однажды попрощался навек. Найти и спросить: почему?
Вдруг лес кончился, и дорога пошла в гору.
Вершина холма, на который они в итоге взобрались, оказалась плоской как столешница, и на этом природном столе, в пышных зарослях кустов, и обитали древнекитайские разбойники.
Восхождение сопровождалось приветственными криками и комментариями вроде: «Кого это ты изловил, братец Кун?»
Обустроились разбойники хорошо и даже с комфортом: когда с Чижикова содрали дерюгу (было больно!), он увидел перед собой низкие строения из бревен, крытые ветками и соломой. Строения стояли полукругом, обрамляя утоптанную площадку, посреди которой из камней был выложен очаг. Над очагом на вертеле жарилась туша, жир капал прямо в огонь, а рядом суетился не особо видный разбойник. Он поворачивал тушу над огнем, тыкал в нее палочкой, словом, всячески заботился о будущей еде.
Поодаль от очага из земли торчало несколько пней. Самый высокий покрывала бурая шкура, а на шкуре восседал могучий детина с темным клеймом на щеке, бритый налысо, в полосатой, топорно сработанной меховой безрукавке и с громадным кольцом в ухе. Лицо у детины было вытянутое, толстогубое, нос носил следы давнего перелома, но особой злобы и жестокости это лицо не излучало — напротив, разбойник смотрел на Чижикова и других пленных, которых выстроили перед ним в шеренгу, с откровенным интересом, производя впечатление человека крайне смышленого. На других пеньках расположились еще трое разбойников, тоже очень живописные с виду, а из темных недр бревенчатых построек к костру подтягивались и другие обитатели разбойничьего стана.
— Старший брат Лян! — обратился к бритому обладатель секиры. — Посмотри, какая добыча попала нам в руки в лесу! Варвары-чужестранцы с проводником и его мальчишкой. А с ними — девка!
Разбойник швырнул на землю отобранные у пленников мечи и грубо вытолкнул Нику вперед.
Наличие среди пленных «девки» вызвало немалый интерес: над площадкой повис одобрительный гул голосов. Названный Ляном предводитель внимательно оглядел Нику с ног до головы и одобрительно хмыкнул.
— Хорошая добыча, могучий Кун Разящая Секира! — кивнул он, поднимаясь на ноги. — Не каждый день к нам заглядывают красавицы.
С этими словами он оглянулся на разбойников и те словно по команде радостно захохотали.
Чижиков смотрел на Куна, как тот всячески красуется перед соратниками, какие победные и похотливые взоры бросает на Нику, и чувствовал, как в груди его рождается неконтролируемая слепая ярость.
— Оставьте ее в покое, — негромко, но твердо потребовал Котя. — Это не ваша женщина.
— О! — глаза Куна округлились от изумления, он всем телом повернулся к Чижикову. — Варвар подал голос! «Оставьте!» — передразнил он Котю. — А то что?
— А то будете иметь дело со мной, — посмотрел на него Чижиков тяжелым взглядом. — И это может вам не понравиться.
— Ты что… — донесся до Коти лихорадочный шепот Сумкина. — Да они тебя сейчас в бараний рог…
— Ты! — брызнул слюной не сразу пришедший в себя от наглости варвара Кун и замахнулся секирой. — Да я тебя сейчас!
— Погоди, брат Кун!
Котя и не заметил, как вожак разбойников оказался рядом. Рука его легла на плечо разъяренного Куна, и тот удержал замах, хотя и продолжал дышать злобно и жарко.
Над площадкой повисла тишина.
— Ты смелый, варвар, — произнес после небольшой паузы Лян, окинув Чижикова медленным изучающим взглядом. — Ты безрассудно смелый. Ведь вокруг тебя пятьдесят молодцов и все они известны удалью и бесстрашием.
— Много ли удали в том, чтобы глумиться над связанным пленником? — перевел взгляд на вожака Котя. Нужные слова приходили на язык сами собой. — Много ли бесстрашия в том, чтобы учинить насилие над слабой женщиной? И… я не варвар.
— Нет? — деланно удивился Лян. — Да, слова твои правильны, идут от самого сердца. Однако разговор — дело дешевое, — заключил он под одобрительный гул. — Я сам всей душой стремлюсь к справедливости, и это известно каждому. И вот что я решаю!
Лян поднял вверх руку, призывая собравшихся к молчанию.
— Ты покажешь нам, что рука твоя так же крепка, как и слово. А могучий удалец Кун Разящая Секира тебе в том поможет. Развяжите его! Дайте место для сражения!
Разбойники, переговариваясь, отступили.
Освободился широкий круг.
Чижиков почувствовал, как чьи-то сильные пальцы взялись за спутывавшую его запястья веревку.
Кун торжествующе зашипел, двинулся к Коте.
— Сейчас ты увидишь свою смерть! — бросил он в лицо Чижикову, обдавая его смрадным дыханием. — Молись предкам, молись скорей, варвар, ибо ты незамедлительно встретишься с ними!
С этими словами разбойник рванул с Котиной шеи универсальный переводчик. Шнурок лопнул, и тут же все вокруг заговорили на непонятном — мяукающем, визгливом, шипящем языке. Котя не понимал ни слова, но поведение его противника говорило само за себя: Кун отскочил назад и яростно рубанул секирой воздух, справа налево и слева направо.
Котя почувствовал, что руки его наконец свободны, и в этот миг его вытолкнули в боевой круг. Чижиков устоял на ногах, спешно растирая онемевшие запястья, не замечая боли, которую причиняли прикосновения к ссадинам и свежим синякам. Надеяться было не на кого: прочие его спутники оставались по-прежнему связанными, да будь они и свободны, какой в бою прок от знатного китаеведа или же от девушки из будущего?
Ярость, клокотавшая в душе Чижикова, подернулась льдом решимости. А Кун уже обходил его по широкой дуге, занося над головой секиру.
Он по-прежнему красовался перед приятелями, этот Кун, не воспринимая варвара, хотя тот и был его выше на две головы, всерьез. Он думал о том, как славно разнесет сейчас чужака на две половинки и какую сподвижники сложат песню о его славном подвиге. Да и жаркое уже практически подоспело…
Котя же не думал ни о чем. Он просто стоял, спешно восстанавливая чувствительность в руках, и ждал. Все же не зря он несколько лет подряд каждый вечер выходил на татами, и пусть с тех пор и прошло время, но тело помнило куда больше, чем голова. Стойку Котя принял самую что ни на есть правильную.
Тут Кун издал боевой вопль и, мелко перебирая кривыми ногами, с криком понесся на Котю.
«Богорожденный Аякс размахнулся огромною пикой…» — вдруг из глубин сознания пришли строки из «Илиады».
Чижиков не стал убегать. Он не отпрыгнул и не пригнулся, в ужасе прикрывая голову. Котя просто подождал и в нужный момент мягко отступил в сторону, и когда несшийся со скоростью атакующего кабана разбойник поравнялся с ним, всем корпусом толкнул его в бок.
Эффект был вполне ожидаем: Кун, чей богатырский замах пришелся в пустоту, потерял равновесие, секиру и кубарем полетел под ноги зрителям.
— Щит светозарный насквозь пролетела могучая пика, Гекторов панцирь пронзила, сработанный с тонким искусством. И против самого паха хитон Приамида рассекла. Он увернулся однако и гибели черной избегнул… — споро разворачиваясь лицом к разбойнику, вскричал Чижиков под вой и улюлюканье разбойного братства.
Обалдевший Кун потряс кудлатой башкою, затем вскочил на ноги, схватил секиру и снова взялся обходить Котю по дуге, на сей раз уже не красуясь, но полностью сосредоточившись на противнике.
Чижиков придерживался прежней тактики: стоял и ждал.
Кун приблизился маленькими шажками и быстро рубанул секирой, тут же отскочив назад. Котя легко ушел от удара. Он быстро учился, этот Кун.
Еще замах, снова удар. Скорее — ложный выпад, проверка.
— Баба трусливая, прочь убирайся! Расстанься с надеждой на стены наши подняться, меня отразивши, и женщин наших к судам повести. Я смерти предам тебя раньше! — ткнул Чижиков в Куна пальцем.
Легендарные герои античной древности сошлись перед его мысленным взором в титанической битве. Боевое безумие охватило Котю.
Кун слов его, само собой, не понял, но, видимо, посчитал их оскорбительными, потому что яростно прыгнул вперед, одновременно нанося коварный удар сбоку. Котя, чуть развернувшись вслед его движению, перехватил обеими руками древко не нашедшей цели секиры и рванул оружие на себя. Разбойник не ожидал этого, но древка не выпустил — он был силен свирепой животной силой. Кун попытался отступить, изо всех сил потянув древко на себя, чтобы высвободить оружие и единым взмахом покончить с варваром, но тот вдруг отвесил ему столь мощный пинок ногою в живот, что разбойник от неожиданности и боли разжал пальцы и во второй раз полетел на землю.
— …Но мечом Диомед размахнулся, прямо по шее ударил и оба рассек сухожилья. В пыль голова покатилась, еще бормотать продолжая, — провозгласил Чижиков, коротко взмахнув трофейной секирой, и, видя, что на сей раз Кун вряд ли поднимется так скоро, огляделся.
Над холмом стоял всеобщий лай. Со всех сторон Котю обступили разбойники: рты их были раскрыты в крике, руки сжимали оружие — Чижиков видел направленные на него пики и копья, а где-то сзади застыли под присмотром троих молодцов Сумкин, Ника и Лю Бан со слугой-мальчишкой. Котя успел заметить выражение небывалого изумления на лице Федора, но тут круг разбойников заметно сузился.
— Горе! Что будет со мною? Беда, если в бег обращусь я перед толпою врагов. Но ужаснее, если захвачен буду один. Обратил Молневержец товарищей в бегство! — возвышая голос, продекламировал Котя.
Он стоял один перед лицом многочисленных недругов, подобный воспетому Гомером греческому титану. В сердце его не было страха.
— Но для чего мое сердце волнуют подобные думы?! Знаю, что трусы одни отступают бесчестно из боя! Тот же, кто духом отважен, обязан во всяком сраженье крепко стоять — поражает ли он, иль его поражают!!!
Чижиков скандировал Гомера с такой яростью, что гневные рожи отшатнулись в замешательстве.
Внезапно раздался мощный рык: расталкивая разбойников, к Чижикову шагнул предводитель — тот, кого называли старшим братом Ляном. Он что-то пролаял, свирепо оглянувшись, и разбойники покорно отступили. Затем Лян перевел взгляд на Котю, и Чижиков не увидел в том взгляде звериной жажды убийства и злобы; взгляд был скорее заинтересованный, в нем читалось даже что-то похожее на уважение. Лян высказался — требовательно, напористо. Но Чижиков ничего не понял.
Оценивающе поглядев на него, Лян широким властным жестом отогнал своих собратьев подальше. Снова образовался круг, пространство для боя очистилось, и в нем остались лишь Чижиков и вожак разбойников.
Котя тяжело вздохнул. Он лишился возможности понимать окружающих, но поведение главаря не оставляло сомнений: Лян вызывал Чижикова на поединок. Разбойник сорвал с себя безрукавку, отшвырнул ее в толпу, стукнул себя кулаком в выпуклую грудь, сжал и разжал немаленькие кулаки. Не глядя, протянул назад руку, и кто-то вложил в нее тяжелый, явно металлический посох. Лян указал пальцем на Чижикова и произнес короткую и жесткую фразу.
Воцарилось молчание.
Лян явно ждал ответа.
И Чижиков ответил.
— Богорожденный Аякс Теламоний, владыка народов! Полно со мною тебе говорить, как с бессильным ребенком, иль как с женою, которой неведомо ратное дело! В мужеубийствах и битвах я опыт имею немалый, щит сухокожный умею ворочать и вправо и влево, с ним управляюсь искусно и храбро в кровавом сраженье. На колеснице умею ворваться и в конную свалку, пляску Ареса смогу проплясать и в бою рукопашном. Но на такого, как ты, не хочу нападать я украдкой, высмотрев тайно. Открыто я бью. Посмотрю, попаду ли! — громко, с вызовом продекламировал Чижиков, глядя в глаза предводителю разбойников, и отшвырнул секиру прочь.
Лян кивнул — медленно, с пониманием, и разжал пальцы: посох с глухим стуком упал на землю.
Разбойник сделал шаг вперед.
Чижиков, в чьем сознании Гектор рубился с Аяксом, механически принял вовсе не античную боевую стойку: чуть присел, отставив немного левую ногу назад, согнул перед грудью руки, глубоко вдохнул и резко выдохнул.
Лян оказался мощным и стремительным. Недаром был он силен и здоров, как стадо быков. Разбойник обрушил на Чижикова град размашистых ударов. Котя все их добросовестно блокировал, чувствуя, как предплечья заныли от боли.
Лян дрался, как парни в колхозе «Новый путь» после танцев в клубе: обстоятельно замахивался и со всей дури, от души хекнув, лупил, особенно не глядя, куда именно, причем умудрялся проделывать все это достаточно быстро. Ни о какой комбинации ударов тут не могло быть и речи, а уж про то, чтобы поддержать атаку ударами ноги, разбойник, похоже, вообще никогда не задумывался. Он пер вперед как взбесившаяся ветряная мельница.
Чижиков отступал, уклоняясь и блокируя сыпавшиеся на него удары. Он мгновенно понял, что ни про окинавское карате, ни про кэндо тут слыхом не слыхивали, а расцвет ушу, то есть воинских искусств со всеми их изощренными приемами, наступит в Китае даже не послезавтра. Это было полезное знание, коим следовало мастерски распорядиться, причем — немедленно: Котя допятился уже почти до самых зрителей, и те с обидным смехом потрясали копьями и прочими орудиями убийства, а Лян все долбил и долбил кулачищами.
— Извини, брат, — сказал ему Чижиков. — Я понимаю, это нечестно и все такое, но ты не оставил мне выбора.
Чижиков присел, увернувшись от кулака Ляна, проскользнул у него под рукой и нанес серию коротких ударов по корпусу, как на тренировке, поскольку противник и не думал закрываться. Лян содрогнулся — все удары попали в цель! — и от неожиданности и боли опустил руки, и вот тут-то Чижиков провел красивый апперкот. Он хотел вложить в удар всю холодную ярость, весь страх, все вопросы без ответов, и сокрушить разбойничью челюсть, но вовремя сдержался и ударил вполсилы.
Костяшки пальцев пронзило болью, даже в плече отозвалось, — попал так попал! — и еще мгновение назад победно молотивший его Лян на глазах изумленных соратников вдруг вздрогнул всем телом и безвольно рухнул на спину, картинно разбросав в пыли руки и ноги.
— Нокаут, — констатировал Котя.
Над холмом снова установилось напряженное молчание.
На Чижикова никто не бросился, никто не попытался достать его копьем — разбойники были слишком потрясены внезапным исходом поединка. Котя беспрепятственно сделал пару шагов, поднял с земли амулет-переводчик, завязал узлом порванный шнурок, повесил на шею. После чего вернулся к Ляну, встал над ним. Увидев, что глаза разбойника открылись и в них появилось осмысленное выражение, протянул руку:
— Вставай, старший брат.
Памятуя о том, что осмотрительность есть высшая форма храбрости, Шпунтик следовал за плененным неизвестными людьми хозяином скрытно. Ни на минуту не упуская их из вида, кот незаметно двигался через лес параллельным курсом: чуть в стороне и чуть позади. Нужно было правильно оценить обстановку, а потому Шпунтик отбросил посторонние мысли о всяких несущественных теперь материях вроде лягушек и всецело посвятил себя слежке.
По лесу шли довольно долго: Шпунтику уже изрядно надоело красться сквозь все эти ветки, завалы и буреломы. В какой-то момент скорбное однообразие происходящего заставило кота почувствовать себя крайне несчастным и брошенным — ведь он остался сирота-сиротой в раскинувшейся вокруг необозримой природе. Вот совсем рядом в кустах кто-то страшно захрустел ветками: явно крупный, больше Шпунтика в несколько раз — а вдруг выскочит и напрыгнет на одинокого кота? Природа была прелестна, когда хозяин рядом, но и опасна, когда тот далеко.
Шпунтик, высоко поднимая лапы, затрусил прочь от пугающих кустов. Тут же раздался подозрительный хруст слева, и кот на всякий случай взлетел по ближайшему дереву на пару метров вверх, замер, вцепившись в ствол когтями, и огляделся.
Никого не было видно. То есть — опасного, кто хрустел. Хозяин и другие люди по-прежнему шли в одном им известном направлении и совсем не обращали внимания на отсутствие кота. Шпунтик хотел было заорать от обиды, но тут ему прямо на голову нагадила какая-то дерзкая птица, и кот от изумления сполз на когтях вниз по стволу. Вот за что он всегда не любил птиц, в частности — голубей: они гадят, где попало и на кого попало, совершенно не заботясь о том, чтобы убрать за собой. Зарыть, например, в землю! Не говоря уже о том, чтобы чистоплотно вылизаться после похода в туалет.
Туалет! Шпунтик вспомнил об их с хозяином туалете с нежностью. Какой прекрасный, теплый и удобный был у них в квартире туалет! Как приятно и уютно было в нем греметь когтями о бортики пластмассовой кюветы, разгребая катсан! И как всегда хвалил его хозяин, когда Шпунтик, гордый собой, покидал туалет с чувством выполненного долга! Хозяин!
Кстати, где он?
Шпунтик увидел, что, увлекшись страхами и нахлынувшим одиночеством, он вовсе упустил хозяина из виду. А тот вместе с новыми знакомыми уже вышел из леса и теперь поднимается по пологому, лишенному растительности склону холма.
Шпунтик без труда последовал за ними, умело укрываясь в ложбинках и за чахлыми кустиками, и когда хозяин достиг вершины, кот тоже был практически рядом: скользнул ужом в пышные заросли и затаился в них, найдя хорошую точку для наблюдения.
— …Вставай, старший брат, — повторил Чижиков.
Разбойник Лян сфокусировал взгляд над склонившимся над ним Котей, потом в глазах его промелькнуло понимание, он схватил Чижикова за руку и рывком поднялся на ноги. Ляна заметно повело — все же нокаут есть нокаут, но Котя незаметно поддержал его, и разбойничий вожак устоял.
Его соратники взирали на них вопросительно.
— Его рука крепка так же, как его слово! — провозгласил Лян. — В битве он поверг наземь доблестного брата Куна! Все вы знаете, какова отвага нашего брата, сколь стремителен удар его! Секира брата Куна до сего дня не знала промаха!
Кругом согласно загудели: «Да, да, правда!» Кун со своей разящей секирой стоял в первом ряду и смотрел на Чижикова во все глаза, с восхищением.
— Он поверг наземь и меня! — продолжал Лян. — Меня! Ляна Большого! Того, кто кулаком валит насмерть дикого кабана, когда кабан несется на него со всех ног!
Толпа притихла.
— Он великий воин и благородный человек! — выкрикнул Лян, затем повернулся к Чижикову и взял его за другую руку.
— Могу ли я звать тебя старшим братом, неизвестный воин? — спросил Лян, кланяясь. — Примешь ли ты мои жизнь и дружбу после того, как я и мои люди по глупости причинили столь много вреда тебе и твоим благородным спутникам?
И Лян опустился перед Котей на одно колено.
Разбойники замерли в ожидании.
Чижиков догадывался, что даже с его невеликими знаниями о том, как дерутся в двадцать первом веке, он запросто может прослыть в древнем Китае величайшим воином всех времен и народов, но все же произведенный эффект был велик и внезапен. Дальше Котя действовал, полагаясь на интуицию. И на многочисленные гонконгские боевики, к которым питал известную слабость.
— Брат Лян, — сказал он проникновенно. — Мне не по чину звать тебя младшим. Ты и старше, и опытней, и благороднее меня. Ты дрался с честью и не твоя вина, что ты оказался побежден. Мне не нужна твоя жизнь, но дорога дружба, которую ты предлагаешь. Поднимись скорее на ноги и зови меня младшим братом, старший брат Лян!
Вокруг возник легкий шепот, по лицу Ляна пробежала чуть заметная тень облегчения, и разбойник поднялся.
— Как мне называть тебя, мой благородный младший брат? — спросил разбойничий вожак. — И каковы драгоценные имена твоих спутников?
— Зови меня Килэки, — представился Чижиков. — И не удивляйся моему имени, а также и именам моих друзей, потому что мы пришли с далекого севера. Мы чужестранцы здесь, а имена и обычаи в нашей стране отличаются от ваших. Это мой верный спутник Сыпокэ, мудрец и предсказатель, — представил Чижиков Сумкина, которого, равно как и прочих, освободили от веревок. Сумкин хотел было что-то сказать, но вовремя сдержался. — Это сестра моя Кэсы, а это — наш проводник и верный спутник Лю и его помощник Сунь Девятый.
— Мы счастливы приветствовать столь высоких гостей в нашем захолустном становище! — ответил с легким поклоном Лян Большой. Он быстро оправился от нокаута и снова обрел неторопливое достоинство разбойничьего лидера. — Дозвольте же нам немного о вас позаботиться и накормить простою и грубою пищей!
— С удовольствием! — вклинился Сумкин. — И если ты, благородный брат Лян, как истинный поборник справедливости, велишь своим людям вернуть нам наше жалкое имущество, то мы будем безмерно благодарны.
Имущество тут же оказалось у ног Федора — хвала Будде, разбойники не спешили на месте поживиться награбленным: несли добычу в лагерь, в общий котел, и донесли в целости и сохранности. А то всякое могло случиться, если бы они увидели наручные часы или, скажем, мобильник, или же российский заграничный паспорт!
К великому восторгу Сумкина очки оказались совершенно целы, только весьма заляпаны нечистыми древнекитайскими пальцами. Протерев очки краем рубахи и умудрившись не стряхнуть с дужек засохший слой грязи, Сумкин тут же нацепил их на нос.
— Это чудесное изобретение из далеких краев, помогающее моим слабым глазам оставаться достаточно зоркими, — пояснил он, указывая на очки.
Разбойники глубокомысленно закивали, хотя было видно, что ничего не поняли.
— Мой благородный брат Килэки… — Лян явно хотел о чем-то попросить, но не решался.
— Говори смелее, старший брат, — подбодрил его Чижиков, чувствуя настоятельную потребность присесть: от пережитого начали мелко дрожать ноги.
— После того, как мы немного отдохнем и попируем, не мог бы ты показать нам еще немножко своего волшебного боевого искусства?
— Ну, если только немножко… — смущенно буркнул Котя.
— Ха! — вскричал Лян Большой и воздел мускулистые руки к синему небу. — Так давайте пировать! Пировать! — провозгласил он под одобрительный рев членов своей банды, широкими шагами направляясь к костру. — Эй, братья, живо несите наилучшую посуду и чаши! Тащите отборное вино! Мы будем пить в честь наших новых братьев!
— Интересная мысль, — вполголоса заметил Сумкин. — Ты, старик, кстати, где так драться научился? Раз-раз, и мужик уже лежит.
— По фильмам с Джеки Чаном, — ответил Котя.
— Не ожидал от тебя, не ожидал…
Договорить Федор не успел — сильно толкнув его, к Чижикову бросилась Ника и повисла на шее, уткнувшись лицом в плечо.
— Э-э-э… Сестра Кэсы, — позвал ее Котя, машинально обняв девушку и почувствовав, что это приятно. — Ты это… Ну того…
— Действительно, — шепнул Сумкин. — На нас уже оглядываются. Варвары-то варвары, а тут все же иные нравы.
Ника разжала руки, отстранилась. Расцвела счастливой улыбкой. Глаза ее сияли. Чижиков вдруг покраснел, сам не понимая отчего.
— Мой господин, вы целы? — спросил очень вовремя приблизившийся Лю Бан. — Этот лихой человек не нанес вам увечий?
— Спасибо за заботу, почтенный господин Лю, — скупо улыбнулся ему Чижиков. — Я в порядке.
В этот момент между низкими домами родилось движение — расталкивая разбойников, вперед выбежал какой-то человек и с криком: «Брат! Брат!» — устремился к Лю Бану.
Для того чтобы ничего не упустить из происходящего, Шпунтику пришлось скрытно, кустами обогнуть почти всю площадку на вершине холма и потом взобраться на крышу одного из стоявших полукругом домов. Спрятаться на крыше было негде, а потому кот положился на судьбу.
Судьба в этот день была к Шпунтику благосклонна: никто из собравшихся на вершине холма не обращал на него внимания, все были увлечены тем, что происходило там, внизу, неподалеку от костра. Шпунтик глянул и обомлел: его хозяин, тихий и мирный, вступил в отчаянную драку с одним из тех вонючих типов, что напали на путешественников неподалеку от лягушки. Кот впал в мистический ужас, потому что вонючий размахивал палкой с приделанной к ней острой железякой, а у хозяина никакой железяки не было и в помине, и Шпунтик приготовился к худшему.
Спрашивается, как быть коту — после того, как его хозяина порубят железякой и он, хозяин, неизбежно сдохнет? К кому обратить нехитрые чаяния, к кому устремить робкие надежды? Нет, это вовсе не кошачий рай, решил Шпунтик, это больше похоже на кошачий ад, где ты неприкаян, одинок и — ни малейшей еды буквально нигде.
И Шпунтик изготовился было внести посильный вклад в исход безнадежной битвы: подобрался, забил хвостом, отклячил зад, чтобы прыгнуть прямо на голову типа с палкой, да разодрать ему всю наглую физиономию, а уж там хозяин, должно быть, и сам не подкачает, — как хозяин не подкачал самостоятельно.
Два раза ронял на землю волосатого типа! Два раза возил его в пыли!
Кот передумал прыгать, но тут же увидел, что рано обрадовался: на хозяина попер какой-то мускулистый тип с лысой башкой. Хозяин испугался: бросил отнятую у волосатого палку. Лысый не унимался: тоже кинул свою палку и замахал кулаками, а каждый кулак с голову младенца! Очень здоровый и страшный противник… Прощай, рыба пикша!
Кот снова подобрался: лысую голову разодрать не в пример проще, в волосах когтями не запутаешься, но хозяин опять справился и так отоварил лысого, что тот вмиг с копыт перекинулся. Упал, лежит, скучает. И правильно: знал бы лысый заранее, как хозяин с веником управляется, вообще бы против него не вышел никогда!
Шпунтик вытянул шею: внизу установилась тишина, никто больше на хозяина не нападал, а он — и это вместо того, чтобы ухватить какую-нибудь палку побольше, да и надавать всем злодеям, пока не опомнились! — подошел к лысому и помог ему подняться. Потом стали кричать, и лысый громче всех. Кот понял, что больше к хозяину никто не пристает и на всякий случай распластался на крыше, попытавшись стать как можно незаметнее. Мало ли что.
Внизу драчуны, похоже, договорились, даже противного Сумкина отпустили. Кот ничего не понимал, но лежал смирно. На всякий случай.
— …Брат! Брат!!
Лю Кан сжал младшего брата в объятиях.
— Как! Ты разве здесь, Лю Кан?!
— Так это брат твой? — удивленно спросил подошедший Лян Большой. — Друг Лю Кан, говорил же ты, будто брат твой — чиновник из уездных…
— Так и есть, — печально кивнул Лю Бан. Посмотрел на Лю Кана и уточнил. — Так и было.
— Коли пожаловал ты к нам с чистым сердцем, то в лагере поборников справедливости тебе всегда рады, — сказал Лян. — Старший брат твой, Лю Кан, удалец отчаянной храбрости, не раз и не два сразившийся за обездоленных.
Лю Кан покраснел.
— Зачем ты смущаешь меня, старший брат Лян? Заслуги мои ничтожны, отвага еле тлеет.
— Ну! Ну же, брат Лю! Полно! — хлопнул его по плечу предводитель разбойников. — Не ты ли в одиночку сразил того свирепого кабана, что уже изжарился у нашего очага? Пожалуйте на пир! И вы, гости дорогие!
Лян широким жестом пригласил всех к очагу, где стараниями разбойников были расстелены циновки. На иные из них поставили широкие бронзовые блюда, где зеленели овощи, золотилась жареная рыба, радовала глаз прочая мелкая снедь и шипело, исходя жиром, горячее кабанье мясо, которое огромным ножом нарезал крупными ломтями прямо с туши, не снимая ее с вертела, Кун Разящая Секира.
— А где наше вино? Выпьем же за славную встречу! — воскликнул Лян.
Четверо приволокли вино в огромном глиняном жбане. Сумкин поморщился.
Наконец, после долгих церемоний уступания друг другу места все расселись на свободных циновках: во главе — Лян Большой, на правах всеобщего старшего брата и предводителя, по левую руку Лян усадил Чижикова, рядом плюхнулся Сумкин, около него Ника. Котя рухнул на свое место совершенно обессиленный. Его хватило только на то, чтобы не показать охватившей его слабости.
Справа от Ляна восседал Кун, ковыряя пальцем в невидимом из-за волос ухе, около него сели Лю Бан с Лю Каном и еще один разбойник — видимо, из числа ближайшего окружения предводителя; его представили как Дуна Сокрушителя, выдающегося храбреца и ярого защитника справедливости. Окинув взглядом щуплую фигуру воителя, Чижиков не усмотрел в нем ничего устрашающего. Быть может, Дун сокрушал отнюдь не силой.
Остальные члены разбойного сообщества расселись кто куда. По рядам заходили наполняемые из жбана кувшины и глиняные чаши с брагой, понеслись острые, специфические запахи.
— Мясо можешь есть смело, оно термически обработано, — шепнул Сумкин, подцепив ближайший ломоть.
Котя последовал его примеру. Есть хотелось очень.
Лян Большой сунул ему в руки глиняную чашу. В чаше плескалась мутная жидкость, пахнувшая кислятиной.
— Я обрел сегодня нового младшего брата! — провозгласил он под одобрительные выкрики собравшихся. — Мой брат Килэки! Клянусь, что узы нашего братства, скрепленного честным поединком, будут нерушимы!
И Лян в один присест выхлебал содержимое своей чаши, после чего громогласно рыгнул, утерся кулаком и вопросительно взглянул на Чижикова.
— Мой старший брат Лян! — заговорил тот. — Сегодня ты явил настоящую мудрость и благородство. И я счастлив, что теперь у меня есть такой старший брат! Но, молю тебя, не гневайся: вера моя такова, что мне неуместно пить хмельные напитки, ибо тогда лишусь я покровительства тех духов, что хранят меня в долгом пути.
— И я тоже, — тут же вставил Сумкин. — И она, — указал он на Нику.
Ника кивнула.
— Что же, — Лян Большой дернул себя за ухо. — Хоть я и не слышал о подобной вере, но пусть духи хранят тебя, а мы будем веселиться! И выпьем и за себя, и за вас! — воскликнул он, радуясь столь просто найденному выходу. — Эй, где там вино!
Лю Бан, которого не защищали духи-трезвенники, с удовольствием к своей чаше приложился. Лю Кан не отставал от брата.
Разбойничий стан наполнился звуками раскованной трапезы.
— Однако, — продолжил развалившийся на циновках Лян, пожирая мясо, — скажите мне, братья мои, и ты, сестра Кэсы, куда вы держите путь и чем мы, поборники справедливости, можем вам помочь?
— Мы направляемся в столицу, — сообщил ему Сумкин, по примеру предводителя разбойников дернув себя за ухо. Съеденное мясо повлияло на великого китаеведа самым положительным образом, и он совершенно пришел в себя. — Путь туда труден и долог, оттого мы и попросили смотрителя Лю помочь нам.
— Смотрителя Лю? — удивился Лян Большой. — Ах да, ты, брат Сыпокэ, ведешь речь о старшем брате Лю Кана, нашего верного друга и великого воина! Как же вышло, что ты, брат Лю Бан, покинул службу?
— Такова моя судьба, — твердо ответил Лю Бан. Голос его был исполнен решимости. — Сегодня ночью, когда я, как обычно, исполнял свой долг, в наш уездный город прибыли посланцы императора, и я понял, что больше не могу нести службу. Смотреть на страдания народа, на то, как день за днем пьют его кровь и едят его плоть, оказалось выше моих сил!
— Сколь верны твои слова, сколь справедливы! — подхватил Кун Разящая Секира. — Все мы — и я, и старший брат Лян, и брат Дун, и другие, — сошлись тут не потому, что стремились к грабежам разбойным. Я был простым воином, вкусил жестокой несправедливости и бежал, обманув стражу. Теперь у меня нет дома, нет семьи! Вся моя родня здесь, в этих лесах!
— Когда-то и я служил наставником ратного дела, — заговорил Лян. — Но меня оболгали коварные недруги, зарившиеся на мое место. А что сделали власти?! Судья, сговорившись с завистниками, вынес приговор не по справедливости, а по воле своего алчного сердца! Взял мзду немалую! Меня клеймили и выслали на строительство великой стены, но я перебил охрану и обрел свободу! Совершил ли бы я что-либо подобное, если бы в Поднебесной правила справедливость, а сердце властителя заботили нужды его подданных?!
— Увы! — горестно вздохнул Лю Бан. — Я делал для народа все, что было в моих малых силах, но когда ночью из столицы прибыл сам советник Гао, понял, что и мне не сносить головы. И вот я здесь.
— Брат, — Лю Кан смотрел на Лю Бана со слезами, — могли ли мы подумать, что жизнь обернется таким вот образом? Ты был чиновник, а теперь, как и я, сидишь в диком лесу, вдалеке от родного очага.
— Оттого мы и ушли в леса, — Лян Большой поднял чашу над головой, — чтобы вершить ту справедливость, которая нам по силам. Мы перехватываем идущие в столицу караваны, что везут последние крохи, отобранные у простых людей. Мы возвращаем имущество несчастным, у которых не осталось больше надежды. Брат Лю! Знай, что подобных нам много, и с каждым днем становится все больше. Слышал ли ты о великом воителе Чэн Шэне, что собирает под свои знамена целую армию, дабы противостоять тирану? Мы с братьями подумываем присоединиться к нему. Пойдешь ли ты с нами?
— Всем сердцем я хотел бы пойти с тобой, благородный брат Лян! — ответил Лю Бан, — но сейчас само Небо указывает на то, что я должен идти в столицу с чужестранными гостями, — он почтительно кивнул в сторону Чижикова.
Котя сделал непроницаемое лицо.
«Смотри, это там не Шпунтик притаился? — шепнул Сумкин, указывая глазами на крышу одного из домов. — Точно, он!»
— В самое логово тирана… — задумчиво сказал Лян Большой. — Как же Небо указало тебе, брат Лю, что ты должен идти на верную смерть?
— Небо отвернулось от властителя Цинь, — сказал Лю Бан. — Даже в нашем незначительном уезде вчера с неба в озеро снизошел дракон! Дракон был гневен, брат Лян, очень гневен! Виданное ли дело, чтобы повелитель водной стихии нисходил в огне!
— Что ты говоришь, брат!
— Да, да! Многие это видели. Среди бела дня дракон в пламени и дыму прочертил небо и скрылся в озерных водах! Великое, великое нестроение охватило Поднебесную, на глазах она погружается в хаос и смуту! А вчера вечером Небо послало знак лично мне: в мой дом явился благовещий зверь мао!
— О-о-о… — выпучил глаза от изумления Лян, а Кун Разящая Секира и Дун Сокрушительный даже с места вскочили от такого известия. — И как же, брат мой, выглядит благовещий зверь? Какова его сила?
— Мне сила благовещего зверя неведома, — ответил Лю Бан, — но только, брат Лян, именно эти чужестранцы сопровождают зверя мао в его странствиях, — бывший уездный чиновник указал на Чижикова, Сумкина и Нику. — Они верные стражи благовещего животного. Брат Лян, посуди сам: мог ли я отказаться помочь сим необычайным чужестранцам отыскать путь в столицу, когда Небо прямо указывает, что в этом моя судьба и то великое дело, которое я должен совершить?
Предводитель разбойников перевел полный изумления взгляд с Чижикова на Сумкина, затем с Сумкина на Нику.
— Так вы могущественные маги?! — наконец вымолвил Лян.
— Да! Их защищают духи! — неожиданно вмешался в разговор старших откуда-то взявшийся рядом Сунь Девятый. — Я сам, сам видел!
— Какие духи? Ты их видел, маленький брат?!
— Да, я видел! Видел! — кивнул мальчик. — Духи пришли на рассвете, когда мы ночевали в лесу. На нас напали, в нас стреляли. Много, много стрел! И тут появились духи! Они отразили все стрелы! Они набросились на злодеев и те в страхе бежали! Духи были такие… такие… — Сунь Девятый в возбуждении не мог отыскать нужные слова. — Они были такие… как колышущийся туман, но я видел, ясно видел!
— Это правда, — степенно подтвердил Лю Бан. — Мальчик никогда не лжет.
— Вы все-таки могучие маги! — Лян Большой глубоко поклонился Чижикову, Сумкину и Нике, а за ним принялись кланяться и другие разбойники. — Простите нас, простите! Мы не ведали, на кого поднимаем руку!
— Вовсе нет, — помотал головой Сумкин. — Мы просто сопровождаем благовещего зверя в его путешествии, как верно сказал брат Лю Бан. Не надо оказывать нам никаких почестей. Мы самые простые люди.
— Да, но… — предводитель был обескуражен. — А где же… где же благовещий зверь? Можно ли созерцать благовещего зверя?
— Дело в том… — Сумкин чуть помедлил, пощипал бородку в раздумье, — что благовещий зверь не обладает никаким могуществом, кроме того, что является миру, дабы указать на волю Неба. Благовещий зверь сам нуждается в защите, но горе тому, кто покусится на зверя мао!
— Да мы и не думали… Нам бы только… посозерцать… — просительно поклонился Сумкину Лян Большой. — Посозерцать.
— Посозерцать? Это можно! — кивнул Федор и локтем толкнул Чижикова в бок.
— Благовещий зверь! — позвал Котя, помахав засевшему на крыше Шпунтику. Кот заинтересованно вытянул шею. — Снизойди до нас, пожалуйста! Сделай милость! — попросил он с нажимом, видя, что кот заметил его жесты, но все еще не решается спрыгнуть вниз.
И благовещий зверь снизошел.
— А я-то думал, старик, ты только Лукьяненко с Головачевым и читаешь, — задумчиво сказал Сумкин Коте. Они, отключив переводчики, сидели на громадном валуне с краю, а за спиной шумел затихающим пиром разбойничий лагерь. — А ты, старик, надо же — Гомера наизусть шпаришь!
— Ну, я не полностью выучил, — смутился Чижиков. — Только куски.
— Из Лукьяненко?
— Из «Илиады».
Чижиков и Сумкин улизнули от Ляна Большого и прочего лихого люда под благовидным предлогом: сослались на необходимость справить нужду, что было воспринято с пониманием. К тому времени доблестные поборники справедливости почти осушили жбан с бражкой, которую называли добрым вином, и доброе вино оказало на них вполне ожидаемое действие: разбойники сделались веселы, стали петь песни, прерывая их для взаимных восхвалений, а также для того, чтобы в очередной раз выразить почтение благовещему животному мао.
После очередного явления Шпунтика древнекитайскому народу положение в разбойничьем лагере бывших пленников, а ныне чуть не посланцев небес, необычайно упрочилось. Как только кот спрыгнул с крыши и, чутко поводя ушами и раздраженно дергая хвостом, подошел к хозяину, вольные люди превратились в наивных детей — попадали на колени и принялись Шпунтику кланяться, а после того, как кот уселся рядом с Чижиковым, заодно от души покланялись и Коте. Шпунтик принял почитание вполне благосклонно: последний раз за ним последовала еда, не обманули его предчувствия и в этот раз. Справившись у чужестранцев, можно ли угостить благовещее животное их грубой пищей и получив дозволение, разбойники во главе с Ляном Большим наметали перед котом такую прорву всякой снеди, что Шпунтик сначала даже растерялся. Осмотревшись, он проигнорировал рис с овощами и уверенно взялся за рыбу. Рыба была жареная, и хотя совершенно не походила на пикшу, оказалась чертовски вкусной. Сгрудившиеся на почтительном расстоянии разбойники смотрели на неторопливо трапезничающего кота как на неведомое чудо, а Шпунтик знай себе наворачивал.
Вот тут-то, воспользовавшись удобным моментом, Сумкин и уволок Чижикова подальше от костра — покурить в покое. Нику друзья оставили при благовещем звере, который девушку изрядно жаловал.
Здесь их никто не видел, и табачный дым таял в полумраке наступившей ночи совершенно невозбранно.
— А кстати, кто этот великий воитель Чэн Шэн, которого так восхвалял Лян? — поинтересовался Чижиков. — А, Федор Михайлович?
— Лидер народного восстания, старик. Когда империя Цинь Ши-хуана стала трещать по швам, многие взялись воду мутить, дабы кусок власти оттяпать, но Чэн преуспел больше прочих, — выпустив облако дыма, объяснил Федор. — И когда Цинь Ши-хуан помер, даже цельное государство собственное основал, назвав его Чу. Местные герои еще долго потом между собой силами мерились, но Лю Бан постепенно всех сделал. Так-то, старик…
— А советник Гао кто такой? — спросил Чижиков.
Сумкин лишь плечами пожал:
— Об этом персонаже известные мне словари и справочники умалчивают. Гад какой-нибудь.
Ночь была тиха — если не считать разошедшихся разбойников, а звезды в небе стояли крупные и чистые. Природа дышала спокойствием, и Чижиков с удивлением подумал, что вот еще несколько часов назад шел, грубо толкаемый в спину, через лес с вонючей тряпкой на голове, не ведая ближайшей судьбы. Потом, впав в несвойственный ему боевой транс, бился сначала с Куном, а потом и с Ляном, совершенно о себе не заботясь и о последствиях не думая. А сейчас сидит на камне сытый и отдохнувший, курит и, как ни в чем не бывало, глядит на небо. А рядом дымит, как паровоз, Сумкин, который тоже, кажется, вполне свыкся с парадоксальной мыслью о том, что он в Китае третьего века до нашей эры.
— Странно все это, — задумчиво проговорил великий китаевед и сплюнул в темноту. — Я про то, старик, что мы до сих пор живы и даже относительно целы. И что тебя сегодня не зарубили, — Сумкин потер ссадину от веревки, ободравшей его нежное запястье. — Ну ты дал, старик, ты конкретно дал! Как это… А! Вот: «В пыль голова покатилась, еще бормотать продолжая»! Тебя же запросто могли убить, а потом выбросить в какие-нибудь колючие кусты! Ты о чем вообще думал?
— Да ни о чем я не думал, — признался Котя. — Просто, знаешь, я вдруг понял, что если ничего не сделаю, то может случиться что-то гораздо более ужасное.
— Ты про Нику? — с пониманием кивнул Сумкин. — Точно, старик, могло. А я… я как-то растерялся. Ты знаешь, я парень башковитый, с мозгами, но совершенно неспортивный.
— Да брось, — махнул рукой Чижиков. — Все уже позади.
Он видел, что приятель мучается собственным бессилием и тем, что не по-мужски повел себя в виду откровенной угрозы. Чижиков Федора очень хорошо понимал: если бы на него не нашло боевое безумие, он бы тоже застыл, не зная, что предпринять.
— Ну… — Сумкин вздохнул, потом посмотрел на Чижикова и легонько ткнул его в бок. Федор не умел долго огорчаться. — Слушай, как вернемся, покажешь мне немного своего волшебного искусства? Нет, правда, старик! Я честно буду на тренировки ходить, отжиматься, сколько скажешь, бегать по утрам, даже иногда подтягиваться. Что ты смеешься? Ничего смешного тут нет! Может, я на старости лет решил немного физически подразвиться и познать, наконец, на собственной шкуре преимущества школы Ян над школой Мэн?
— Да ну тебя, Федор Михайлович! Тоже мне, нарождающийся богатырь земли русской!
Сумкин хихикнул, вынул из пачки новую сигарету и с сомнением на нее уставился.
— А вот у меня еще один вопрос возник, — все так же разглядывая сигарету, начал он. — Почему наша милая Ника не воспользовалась своей хреновиной из будущего, ну той, которая во времени перемещает? Нажала бы на кнопочку, мы бы раз — и переместились назад, и разбойники бы нас не схватили. А?
— Наверное, просто не успела, — пожал плечами Чижиков. — Но, скорее всего, это было бесполезно. Кун-то, который с секирой, уже давно нас в лесу вел, так что пара минут проблемы не решили бы.
— Может, спросим ее саму? — деловито щелкнул зажигалкой великий китаевед.
— Э-э-э… Давай не сейчас, ладно?
— Да чего тянуть-то? Чего тянуть? — Сумкин взъерошил ладонью волосы. — Уж если кто что-то и знает, так это она, Ника! Вот ты, помнится мне, сказал, что сюда тебя перенесла она, так?
— Ну, вроде.
Думая о Нике, Чижиков испытывал противоречивые чувства: с одной стороны, он не мог не злиться на девушку за то, что она втравила его в эту безнадежную историю, а с другой, Котя не мог не признать, что, несмотря ни на что, Ника ему симпатична. Кроме того, Чижиков смутно ощущал в Нике некую странность: она как будто примеряла на свое лицо улыбки, слезы, обиду, гнев, не умея эти чувства выразить свободно и естественно. Что, в сущности, Котя про Нику знал? Да практически ничего. И как со всем этим быть, Чижиков не мог пока разобраться.
— Что-то я не слышу уверенности в твоем голосе, старик! Совсем не слышу. Но, заметь себе на манжетах, я этому не удивляюсь. Черт, да я уже вообще удивляться разучился за эту пару дней! Когда кругом такое, такое! — Сумкин сделал руками фигурный жест. — Ну ладно, ладно… И как Ника это перемещение произвела?
— Понятия не имею.
— Вот! Так давай пойдем и спросим.
— Мне кажется, не стоит.
— Отчего это не стоит? Почему, я тебя спрашиваю? Да каждая клеточка моего высокоученого организма буквально вопиет о чистом и незамутненном ложью знании: что вообще происходит? Почему? Отчего именно так? И кто виноват в том, что мы оказались по самые уши во всем этом древнекитайском дерьме? Я хочу знать, понимаешь? И вижу только один толковый источник информации. И называется он — Ника.
— С ней вообще странная история, Федор Михайлович, — произнес Чижиков и замолчал, прикидывая, стоит ли говорить.
— Еще бы не странная! — воскликнул Сумкин. — Она же у нас из будущего. Ты находишь это нормальным? Или в твоей системе координат вполне естественно скакать во времени и при этом прихватывать с собой совершенно невинных людей, которые только-только раскатали губу поесть курицы?
— Мне кажется, она к твоему перемещению никакого отношения не имеет, Федор Михайлович, — возразил Котя. — Она не врет: когда ты вдруг появился прямо у нас перед носом, Ника удивилась не меньше меня.
— И что это доказывает, что? — напористо заговорил Сумкин. — Это ровным счетом ничего не доказывает. Кто она такая вообще? Может, знатная артистка больших и малых театров. Она с тобой летела? Ты давно с ней знаком?
— Тут такое дело, — Котя решился: будь что будет. Все же Сумкина он знает далеко не первый год. — Понимаешь…
И Чижиков коротко рассказал приятелю, как нашел у себя под дверью тринадцатилетнюю Нику, девочку из будущего; как он не придал значения этому ее утверждению и усиленно от навязчивой Ники отделывался — и таки отделался, а она потом все равно обнаружилась в летящем в Пекин самолете, но уже в возрасте двадцати трех лет. Рассказал и о том, как Ника велела держаться рядом, когда самолет начал падать, о том, как их окутало белое сияние и как позднее они пришли в себя на берегу древнекитайского озера.
— Я пытался от нее удрать и пытался заставить отвечать на вопросы. Все бесполезно: Ника так ничего мне толком и не объяснила и никуда не делась, — закончил Чижиков. — Ну не пытать же ее, в самом деле?
— Да, пытать как-то неловко, — согласился Сумкин задумчиво. И вновь оживился. — Кстати, а ты умеешь? Ну, там иголки под ногти загонять и все такое? А то китайцы, доложу я тебе, в этом смысле очень далеко продвинулись, и мы могли бы…
— Федор Михайлович!
— Ладно, ладно! Пошутил я, пошутил. И все равно — я не вижу, отчего бы не задать Нике пару-тройку хороших, берущих за душу вопросов.
— Да она от любого вопроса отговорится! Пробовал я по всякому, только голову вдрызг заморочила, — махнул рукой Котя. — Бесполезно это. К тому же только она знает, куда нам идти, чтобы выбраться отсюда.
Он кивнул в сторону разбойничьего лагеря.
— Ты меня просто поражаешь, старик, — сокрушенно покачал головой Сумкин. — Просто поражаешь… Ну откуда, скажи мне на милость, тебе известно, что там, куда стремится Ника, действительно будет некая фигулина, которая благополучно доставит нас домой? А? Может, она воспользуется нашими многочисленными талантами для достижения собственных целей, свалит в свое светлое будущее, а нас бросит на произвол судьбины лютой здесь? Тебе такое в голову не приходило?
— Приходило, — кивнул Чижиков. — Но я старательно игнорировал эту мысль. Да и что мы можем поделать?
— Ну, например, никуда больше не идти, — предложил Федор. — А что? Мы теперь сподвижники благовещего Шпунтика, нас практически на руках носят, мы везде желанные гости. Не пропадем. В принципе, можно и у Ляна остаться, пожить немного на халяву. А что? Воздух тут свежий, с мясом проблем нет, Шпунтику тоже, вроде, нравится. Надо только решить вопрос с табаком и все. Ты удивишься, старик, насколько я неприхотлив в повседневной жизни!
— Интересная мысль.
— О чем я тебе и толкую! — торжествующе стряхнул пепел на штаны Сумкин. — Откажемся идти дальше в столицу, скажем: благовещий зверь дал такой знак. И посмотрим, что Ника предпримет…
— …а предпринять ей нечего! — подхватил, воодушевляясь, Котя, — и мы вынудим ее все-все-все нам рассказать. Толково придумано.
— Точно! — хлопнул его по плечу Сумкин. — Давай еще по одной?
И предложил, вытаскивая пачку:
— Да бери мою, у тебя уж и не осталось, поди.
Чижиков взял предложенную сигарету, наклонился к огоньку зажигалки прикурить, засмотрелся на огонь и…
— …Старик… Старик, — словно издалека донесся до Чижикова тихий голос Сумкина.
Котя почувствовал, что его схватили за плечо и осторожно трясут.
Чижиков открыл глаза и первое, что увидел — был дымящийся окурок меж пальцев. Сигарета дотлела почти до фильтра. Котя разжал пальцы, но Сумкин продолжал трясти его и звать — отчего-то шепотом.
— Что? — еще не отойдя от видения, тоже на всякий случай шепотом спросил Котя, поворачивая голову к приятелю.
— Смотри-и-и…
Сумкин, замерев на месте, шептал уголком рта.
— Только не дергайся. Смотри, — показал он глазами куда-то в темноту ночи. — Вон там…
Чижиков посмотрел в указанном направлении и увидел знакомый прозрачный силуэт. Еле различимый, он парил метрах в трех от приятелей. Котя явственно почувствовал невидимый взгляд прозрачного. И устремлен этот взгляд был прямо на него.
Друзья застыли в молчании, и тут прозрачный медленно растаял в темноте. Миг — и никаких следов.
— Ушло… — спертым голосом проговорил Сумкин. — Ух, черт. Ты видел, видел?
— Ага, — подтвердил Котя и потряс головой: молодой дед Вилен все еще ясно стоял перед глазами.
— Если бы мне кто рассказал, никогда не поверил бы, — Федор судорожно выхватил новую сигарету, зубами оторвал фильтр и выплюнул его в темноту. — Ты понимаешь, старик, что это значит? Понимаешь?
— Что? — оглоушено спросил Чижиков.
— Да то! Похоже, все истории про встречи с призраками, духами и прочей нечистью, которыми пестрят древнекитайские рассказы — правда! — щелкнул зажигалкой Сумкин. — У одного меня еще могут случиться галлюцинации, это я допускаю, к тому же зрение у меня хреновое, — Федор сорвал с носа очки и победно потряс ими. — Но у двоих одинаковые галлюцинации исключены. Ты это видел? Видел. Я это видел? Видел. Значит, это есть на самом деле. Призрак. Ты понимаешь, понимаешь, старик, чему мы с тобой были только что свидетелями? Да тому, что по древнему Китаю действительно разгуливают духи! Это же в корне все меняет, буквально сводит на нет научные изыскания, считающие призраков и духов исключительно народной фантазией и суевериями! Феноменально! Ты чего, старик?
Только тут Сумкин заметил, что приятель не разделяет его восторгов.
— Послушай, — замялся Котя. — Как бы это тебе сказать…
— Что такое? — всполошился Сумкин. — Давай, не стесняйся, валяй, выкладывай! Знаю, знаю! Ты хочешь сказать, что я полный псих, а ты ничего не видел?
— Нет, я видел то же, что и ты, — покачал головой Чижиков. — Но…
— Ага! — торжествующе воскликнул Федор. — Значит, ты не отрицаешь, что…
— Да погоди ты тарахтеть, Федор Михайлович! — тоже повысил голос Котя. — Ты меня выслушай спокойно. Дело в том, что я такое уже не в первый раз вижу. Сначала это случилось там, в храме — ну помнишь, где мы ночевали, а на нас напали какие-то типы?
— Помню, — кивнул Сумкин. Глаза его горели жаждой познания. — Там еще пацан кричал: духи! духи! им помогают духи! Ты про это?
— Ну да, — Чижиков вздохнул. — Я сам видел, как такой… призрак отразил все летевшие в нас стрелы, а потом бросился преследовать нападавших. И пацан это видел.
— Это… — такого великий китаевед явно не ожидал. — Это что же? Выходит, шустрый китайчонок был прав и нам действительно помогают местные духи! Обалдеть!
— Только, Федор Михайлович, они, по-моему, не совсем местные.
— В каком смысле? Нет, ты меня сегодня решительно с ума сведешь! Говори толком!
— Ну… — Чижиков вынул из пачки Сумкина сигарету. — Понимаешь, такой же призрак являлся ко мне в Петербурге. Прямо из стены в кухне.
— Ну?! — на Сумкина было больно смотреть: на глазах рушилась его гипотеза о реальности древнекитайских духов. — А тебе не приснилось? Не привиделось? Может, ты пьяный в дугу был? Ты точно помнишь, что именно такой? — жалобно спросил он. — Точно?
— Точно.
— Нет, точно — или то-о-очно?
— Совершенно точно. Точнее некуда, — подтвердил Чижиков. — Кроме того…
— Ну что еще?!
— Мне кажется, что эти призраки пытаются беседовать со мной, — выпалил Чижиков. — Я тоже не псих, — на всякий случай быстро добавил он. — Когда мы ночевали в храме, мне приснился очень странный сон: всемирная катастрофа и падающая на землю Луна, а потом будто голос, который просит меня: «Не допусти!» А как проснулся, смотрю — призрак совсем рядом со мной стоит! И я его спрашиваю: это ты со мной во сне разговаривал? И он мне в ответ кивнул. А сейчас, пока мы курили, я отрубился и вдруг как наяву увидел своего деда-покойника. Только он был молодой и в Китае. В середине пятидесятых годов. Никогда у меня не было еще таких сновидений — реалистических, словно живых! И оба раза рядом ошивался призрак.
Чижиков посмотрел на Сумкина с надеждой: быть может, хоть Федор что-то объяснит, растолкует? Может, ему в умную голову придет разумное и рационалистичное объяснение, как все это понимать?
— М-да, — пожевал губами пораженный Сумкин, с трудом усваивая полученную информацию. — Все чудесатее и чудесатее. Даже и не знаю, что тебе на все это сказать. По твоим словам выходит, будто такие же призраки есть и в этом, и в нашем времени.
— Абсолютно такие же! Насколько я могу судить, конечно.
— Логично будет предположить тогда, что они существовали и в другие времена, столетия и эпохи. Лично мне интересно: это типа бессмертные, если такое понятие к призракам вообще применимо, или же это разные, так сказать, поколения? В любом случае, старик, основываясь на тех скудных данных, которыми мы располагаем, имеет смысл говорить о чем-то вроде параллельной цивилизации, что ли… — сказал Сумкин и умолк, пораженный собственными словами. — То есть на Земле живут люди, они развиваются, цивилизуются, отравляют окружающую среду и стремятся к звездам, а рядом с ними все это время тихо и незаметно живет-поживает призрачное общество. Тьфу! До какой ерунды можно договориться! Нет, ты послушай, старик, что я несу?!
Федор в раздражении отшвырнул окурок.
— А что, — задумчиво проговорил Котя. — Почему бы и нет?
— Ну начинается! Попер Эрнест Мулдашев! — вскипел Сумкин. — Сейчас ты мне расскажешь, что пирамиды построили инопланетяне, что рисунки на плато Наска — это посадочные маркеры для их кораблей, а в районе Тунгуски потерпел аварию транспортник, который вез на Землю очередную партию зеленых человечков! Ты давно «Секретные материалы» смотреть перестал?
— Да причем тут это?! — разозлился Котя. — Ты сам посуди, Федор: мы знаем, что эти призраки существуют, так? Мы знаем, что они разумны, иначе как бы они могли кивнуть в ответ на мой вопрос? Мы знаем, что призраки присутствуют что в нашем, что в этом времени.
— И что? — ехидно осведомился Сумкин.
— А то! — Чижиков вспомнил, что рассказывал ему про прозрачных Алексей Борн. — Почему бы не допустить, что это — остатки древней цивилизации, жившей на Земле задолго до нас, и что в процессе эволюции они дематериализовались или перешли на иной уровень существования?
— Допустить, капитан Кирк, можно буквально что угодно, вот что я тебе на это скажу! — саркастически заявил Сумкин. — Давай тогда заодно допустим, что это пришельцы из космоса. До кучи. Почему нет? А? Что? Не слышу. Или, раз уж наша фантазия так безудержно разыгралась, предложу другую смелую гипотезу: мы — ты, я и Шпунтик — просто жертвы какого-то засекреченного эксперимента, на самом деле нас тут и нет вовсе, а лежим мы в уютных саркофагах с проводами, торчащими из башки. И все, что мы вокруг видим, безжалостные экспериментаторы транслируют нам прямо в мозг, а сами ведут блокнот наблюдений, записывая по ходу, как мы поступим в той или иной идиотской ситуации. А Ника — ее на самом деле не существует вовсе, потому что она виртуальный образ небывалой могучести, приданный нам для того, чтобы все окончательно запутать. Что про такое скажешь?
— Да ну, — отмахнулся Котя. — Это уж слишком, Федор Михайлович.
— А древняя цивилизация истончившихся от времени призраков не слишком? — поинтересовался Сумкин и вздохнул. — Подчас самых умных людей заносит. Вот, помню, на одной уважаемой научной конференции по Китаю один вполне маститый ученый муж сделал поражающий воображение доклад о том, что в древности на территории Китая совершили посадку два инопланетных космических корабля, которым Земля глянулась как планета. Пришельцы принадлежали к разным цивилизациям, и те и другие считали, что застолбили Землю первыми, и поскольку не сошлись на сей предмет во мнениях, развернули полномасштабное сражение за обладание нашей замечательной планетой. Ну а в процессе этого сражения друг друга дотла уничтожили. Так вот, ученый муж на полном серьезе нашел подтверждение всей этой галиматье в древнекитайских письменных памятниках, а также в мифологических преданиях. И вышло у него, что одной из противоборствующих сторон был мифический Желтый император, прародитель китайской цивилизации, ну и, само собой, его соратники, а забороть Желтого императора пытался некто Чи-ю, согласно дошедшим обрывкам мифов, уродливый великан с медной башкой и с такими же металлическими солдатами. Ну чем не боевые роботы?
— Интересно… — сказал Чижиков. — И когда это примерно было?
— Слушай, старик, я тебе просто пример привел. Пример того, куда может завести богатое воображение, если в его топку накидать ничем не подтвержденной информации. Давай лучше попробуем рассуждать логически, на основании доступных эмпирических источников.
— Откуда-чего?
— Оттуда-того, что мы с тобой видели своими глазами. Вот скажи, тогда, в Питере… Когда к тебе на хату призрак заявился, чего он хотел? Что говорил? Чем мотивировал? И как все закончилось?
— Так у меня как раз сидела… — начал было Чижиков, но сзади послышались шаги, и из кустов к валуну шагнула Ника.
— Ах, вот вы где! — улыбнулась она. — А мы вас ищем, ищем…
Следом явился совершенно довольный жизнью Шпунтик и вопросительно уставился на хозяина.
Из решения не двигаться с места, пока Ника не расскажет всей правды, ничего не вышло: утром разбойничий стан был атакован.
Спать легли поздно, заболтались. Впрочем, едва появилась Ника, Чижиков и Сумкин, не сговариваясь, свернули беседу. Сумкин выразительно пожаловался на усталость, потом у него снова случился приступ зубной боли — и Котя поддержал приятеля. Все трое вернулись в лагерь, где нетвердо державшийся на ногах Лян Большой предоставил в распоряжение гостей отдельное жилище, а перед входом выставил охрану из двоих самых трезвых разбойников. Укладываясь на солому рядом с Никой, Чижиков спросил ее, снимает ли она на ночь контактные линзы, и получил удивительный ответ. «Я не ношу контактные линзы», — загадочно улыбнулась Ника. Ошеломленный Котя не нашелся с новым вопросом, и провел добрый час, размышляя, что бы это значило. Предмет у Ники есть, но глаза у нее при этом одинакового цвета, дело нечистое. Ника уже сладко посапывала носом, когда он, так ни до чего и не додумавшись, задремал.
Смеркалось в древнем Китае рано, а рассветало и того раньше. Чижиков только-только провалился в сон — а снилось ему, что на груди его лежит большой теплый камень и давит, давит мягко, но упорно! — как над ухом у него завопили. Котя мигом продрал глаза и уперся взглядом в морду Шпунтика: аккуратно подобрав под себя лапы, кот возлежал у него на груди, неотрывно смотрел на хозяина и тихо, напевно мурлыкал.
— Тревога! Тревога! — надрывались снаружи.
— Что? Что такое?! — спросонья вскинулся Сумкин, торопливо нашаривая очки. — Почему орут? Кто распорядился?
В углу подняла встрепанную голову Ника.
Чижиков хотел было согнать Шпунтика с груди, но вовремя спохватился: как-никак это теперь не просто кот, но благовещее животное, от которого в каком-то смысле зависит их с Сумкиным судьба. Обидится Шпунтик, переметнется, скажем, к Ляну Большому — тот ему изрядно кланялся, и как прикажете тогда быть? Так что Чижиков аккуратно поднял кота обеими руками и бережно посадил на солому, которой был устлан земляной пол.
Тряпка, которой был занавешен вход, приподнялась — внутрь хлынул солнечный свет, и все разом зажмурились. Лю Бан, возникший на пороге, торопливо сказал:
— Господин Килэки, господин Сыпокэ! Скорее вставайте, здесь императорские гвардейцы!
И столько в голосе бывшего смотрителя уезда было волнения, такая тревога звучала в его голосе, что Чижиков, а за ним и Сумкин с Никой, поспешили одеться как можно быстрее, после чего кинулись на выход, возглавляемые задравшим хвост Шпунтиком.
— Нас хранит Небо, — пояснял на ходу Лю Бан, быстро шагая к краю площадки, туда, где у гряды валунов залегли с луками и арбалетами наготове кое-как одетые разбойники. — Хоть вчера и попировали мы славно, но брат Лян все одно не растерял прозорливости и выставил дозоры. Они и углядели гвардейцев заранее! Страшно подумать, что было бы с нами и с благовещим зверем, если бы дозорные заснули! — покачал головой смотритель, поправляя заткнутый за пояс меч.
Кругом деловито суетились разбойники: тащили к валунам пучки перевязанных веревками стрел, проверяли оружие, галдели друг на друга. Особого порядка в вольном воинстве не наблюдалось.
Чижиков, пригнувшись, скользнул к свободному месту у валуна, осторожно выглянул.
В общем и целом лагерь на холме был устроен толково: впереди на склонах не росли — или были подчистую вырублены — деревья, мелкие же кусты не в счет, поскольку за ними спрятаться мог разве что Шпунтик, а позади холма протекала быстрая речка, и с той стороны холм заканчивался крутым обрывом. Подобраться к разбойникам незамеченными было довольно трудно, а при наличии бдительного караула практически невозможно, поскольку идти приходилось напрямик. Удальцы, укрывшиеся на вершине, обладали куда большей свободой маневра и выбора, а в случае крайней необходимости всегда могли спуститься по бамбуковым лестницам к реке и удрать на привязанных у берега лодках.
Это если совсем припрет.
Сейчас пока не припирало.
Но то, что увидел Котя, настроило его на минорный лад. Пологий голый склон упирался в стену густого леса — именно оттуда Кун Разящая Секира и его подручные пригнали Чижикова и компанию, и именно там сейчас растянулась длинная шеренга вооруженных копьями и большими луками людей в легких доспехах, тех самых злополучных императорских гвардейцев. Гвардейцев было много, на взгляд Коти — десятков пять, если не больше. Позади шеренги на коне восседал важного вида человек, в длиннополом тяжелом халате и высокой шапке; приложив козырьком ладонь ко лбу, он вглядывался в вершину холма. Начальник.
— Брат Килэки, — рядом с Чижиковым присел тяжело дышащий Лян Большой. Смуглый лоб разбойника усеяли бисерины пота. — В недобрый час состоялась наша радостная встреча.
— Старший брат, — слегка кивнул ему Чижиков. Правила древнекитайской разбойничьей игры состояли в соблюдении установленной псевдородственной иерархии, и Котя готов был правилам следовать, но до определенных пределов. — Откуда они взялись? Чего хотят?
— Чего хотят — про то мне неведомо, — ответил Лян. — Они вышли из леса совсем недавно. Пу Седьмой заметил их сразу, у него острый глаз, и тут же поднял тревогу… О! Благовещий зверь! — заметил предводитель разбойников приблизившегося к ним Шпунтика, отвесил ему земной поклон, после чего добрым голосом сказал коту: — Многоуважаемый благовещий зверь мао! Тебе не стоит тут сейчас находиться, ибо там, — Лян указал на лес, — есть люди, которые по дерзкому незнанию могут поразить тебя случайно стрелой, а это станет для всех нас непереносимым горем. Прошу тебя, благовещий зверь, удались подальше от опасности, а мы не пожалеем жизни, дабы защитить тебя!
Шпунтик с интересом выслушал Ляна, после чего перевел взгляд на хозяина. Предводитель разбойников тоже уставился на Котю.
— Достопочтенный смотритель Лю, — нашелся Чижиков. — Сегодня тебе выпала честь накормить благовещего зверя приятной ему рыбой!
От такого счастья Лю Бан просветлел лицом и стал делать коту приглашающие знаки, направляя того в сторону еще дымящегося кострища и на ходу увещевая благовещего зверя «изволить проследовать со своим покорным слугой, дабы вкусить грубой пищи, единственно у нас и имеющейся». Шпунтик некоторое время следил за жестикуляцией бывшего смотрителя, потом лениво перевел взгляд на хозяина: идти, что ли? Котя еле заметно Шпунтику подмигнул: иди! И кот, сопровождаемый Лю Баном, неторопливо двинулся туда, где суетились, то и дело бегая к обрыву со свертками, с десяток разбойников.
— Брат Сыпокэ! — махнул Чижиков рукой Сумкину. — Подойди сюда, помоги советом! Сестра Кэсы, не отходи далеко.
— Окружить нас они не смогут, — говорил тем временем Лян Большой. — На реку я уже выслал дозоры в лодках. Хэй! Пусть же закипит битва! С нами благовещий зверь мао! — провозгласил он, и разбойники поддержали его нестройным, но полным энтузиазма хором.
— Благовещий зверь! — крикнул Лян еще раз, поднимаясь.
— Благовещий зверь!!! — с этим кличем Лян Большой поспешил к своим воякам.
— Да тут большая сила, — Сумкин, припавший к валуну слева от Чижикова, сощурившись, разглядывал вражеское войско. — Тут, старик, немалое для этих времен воинское подразделение, а если перед нами и правда императорская гвардия, то дело и вовсе швах: отборные ребята, им пальца в рот не клади — откусят по самый пояс. Элита тогдашних вооруженных сил, отряд «Альфа» Поднебесной…
— Что, думаешь, наше дело дрянь? — тихо спросил Чижиков, наблюдая, как внизу возникло слаженное движение: по шеренге передавали большие плетеные щиты. — Не пора ли мотать вниз на реку?
— Зачем же так сразу, — ухмыльнулся Федор. — Мы с тобой как-никак из двадцать первого века и, хотя не все тут умеют драться как Джеки Чан, но и других фильмов мы посмотрели немало. Видишь: щиты у них?
— Ну?
— Щиты деревянные, плетенные из ивы или бамбука. Стрела такой щит возьмет только с близкого расстояния или из арбалета. А так — застрянет или вообще отскочит. Тем более у разбойничков наших стрелы наверняка дрянь.
— Ты меня очень обнадежил…
— Не суетись, старик!
И Сумкин, вскочив на ноги, побежал к разбойникам, выкладывавшим у валунов стрелы.
— Ты куда? — спохватился Чижиков, но Федор уж не слышал.
Котя на всякий случай устремился следом.
Меж тем Сумкин схватил ближайшего разбойника за плечо и потребовал срочно принести побольше ветхих тряпок, а также масла.
— Дело думаешь! — сообразил Котя.
— Вряд ли они ожидают подобного от лесных оборванцев, — довольно кивнул Федор.
— Каторжники, воры и убийцы! — донесся снизу зычный голос. — Кто осмелится говорить со мной?
— Кто ты такой, чтобы возвышать голос в наших владениях? — немедленно прозвучал ответ. Это Лян Большой, скинув безрукавку, выпрямился во весь свой немалый рост.
— Я императорский советник Гао! — крикнул сидевший на лошади важный чиновник. — И я не слышал, чтобы божественный император наделял вас, безродные дети черепахи, владениями! Но я готов быть милосердным даже к таким мерзким злодеям! Я не буду предавать вас лютой казни, если вы прямо сейчас выдадите мне пришлых чужаков, всех до единого!
— Ха-ха-ха! — громко, раскатисто и издевательски рассмеялся в ответ предводитель разбойников. — Ха-ха-ха! Я — прославленный удалец Лян Большой, мое имя гремит по всей Поднебесной! Со мной великие воины и поборники справедливости, молодцы как на подбор, мы ни перед кем не склоняем головы! Мы видели многих подобных тебе, и каждый потом молил нас о пощаде! Уходи, откуда пришел, и мы простим тебе твою дерзость!
Ответа не последовало. Вместо этого строй гвардейцев у подножия холма пришел в движение: распался на шесть частей, ощетинившихся копьями и прикрывшихся щитами. Советник Гао выхватил из ножен меч. Меч блеснул на солнце.
Тут же щиты сомкнулись, а в небо тучей взвились стрелы. Они взлетели высоко-высоко, а затем смертоносным дождем обрушились с неба на разбойничий лагерь. В тот же миг гвардейцы, выставив пред собою щиты, бросились вперед в атаку.
Началось.
По лагерю прокатилась волна воплей — и далеко не все из них были воплями испуга. В двух шагах от Чижикова рухнул наземь высокий разбойник: стрела со всего размаха вошла ему под ключицу почти по самое оперение. Несчастный был еще жив — на губах пузырилась кровь, разбойник пытался вдохнуть и не мог. Пальцы его бессильно царапали землю, комкая ветошь, которую он принес по приказу Сумкина. Неподалеку криком кричал другой удалец — стрела пробила ему плечо. А дальше — еще один, и еще, и еще…
Первый удар советника Гао собрал богатый урожай.
Лян Большой при виде стрел не спрятался. Видимо, он и вправду был когда-то наставником в ратном деле: предводитель разбойников мастерски отбил посохом все стрелы, до которых сумел дотянуться, после чего громогласно расхохотался.
— И это все?! — вскричал Лян. — Это все, что ты можешь, советник Гао? Все, на что ты способен?!
Гвардейцы поднимались на холм с изрядной прытью.
— Теперь наша очередь! — крикнул Лян. — Эй, молодцы!
Разбойничья ватага обрушила на наступавших тучу стрел. Но они не могли равняться с отборными солдатами ни в меткости, ни в мощи луков — лишь с десяток раненых гвардейцев откатились обратно, прочие же продолжали неумолимое наступление.
Чижиков остолбенел. Подле его ног лежал убитый разбойник, вглядываясь незрячими глазами в пустоту вечности, и черная кровь его струилась наземь. Котя дернулся в сторону и увидел другого, пришпиленного к стволу дерева тремя длинными стрелами, словно бабочка булавками. Голова его бессильно свесилась на грудь, руки обвисли. Мертв!
Вновь раздалось пение стрел.
Судорожно выдохнув, Чижиков скосил глаза и заметил, что одна из них вонзилась в землю в паре сантиметров от его правой ноги. Смерть прошла совсем рядом. Еще немного левее — и…
Сердце Коти неистово забилось, в висках заломило, перед глазами встала пелена. Живот скрутило от ужаса, а в позвоночник вонзилась ледяная игла.
Бежать!
Скрыться, ускользнуть, спрятаться…
Бежать!..
— Дядя Костя!!! — ворвался в его сознание отчаянный крик.
— Что?! — рывком вернулся к действительности Чижиков. — Какой дядя? Кто?! Тьфу ты!..
— Старик, помогай уже!
Это уже был Сумкин. Хлопнув Котю по спине, он резво распорядился оставшимся в живых лесным братом:
— Эй, ты! Давай, зови сюда пару друзей, и живо начинайте наматывать ветошь на кончики стрел. И плотно мотайте, не сачкуйте!
Разбойники засуетились, удивленно поглядывая на Сумкина, но за дело взялись безропотно.
— Да не так, бестолочи… тьфу, братья мои! — возмущался Федор. — Плотнее надо, крепче!
— А зачем мы это делаем, брат Сыпокэ? Это какая-то чужеземная хитрость? — робко спросил один из разбойников.
— Да, да! Именно: чужеземная хитрость! Вы обалдеете, когда увидите!
Сумкин сделался необычайно деятелен и так и сыпал во все стороны приказами и распоряжениями.
— Теперь ты! Да, я тебе, могучий поборник справедливости, говорю! Зови сюда лучников! Так, кто тут у нас… — взгляд его упал на крутившегося под ногами Суня Девятого. — А, мальчик! Ну-ка быстро беги и принеси сюда масла! Масла, которым лампы заправляют, понял?
Сунь кивнул.
— Живо! Одна нога здесь, другая тоже здесь!
Кипучая деятельность приятеля окончательно привела Чижикова в чувство: он плюхнулся на землю рядом с трудившимися над стрелами разбойниками и принялся наматывать на кончики стрел тонкие полоски ветхой ткани.
— Быстрее! Быстрее! — торопил Сумкин, то и дело высовываясь из-за валуна и глядя вниз. — Да быстрее же!
Примчался Сунь Девятый с горшком масла.
— Так, лучники, слушай меня! — Федор ухватил стрелу за оперение и погрузил замотанный тряпкой конец в масло. Щедро смочил. — Делай как я! А теперь огня сюда!
Разбойники переглянулись.
— Но костер потух давно…
— Дьявол! — на лице Федора было написано отчаяние. — Нам до зарезу нужен огонь!
— Так извергни же огонь из руки! — потребовал Сунь Девятый. Он стоял рядом со знатным китаистом и пристально смотрел на него. — Ты великий маг, старший брат Сыпокэ! Ты можешь! Я видел!
— А! Была не была!
Сумкин сунул руку за пазуху. Повернулся к ожидавшим лучникам.
— Значит, так! Слушайте все! Сейчас я подожгу масло, и вы немедля стреляйте, цельте в щиты, это главное!
С неба вновь посыпались стрелы — уже не так густо, но все же и они нашли цель. Тонко ахнул Сунь Девятый.
Сумкин щелкнул зажигалкой и бросил ее в горшок с маслом. Жарко пыхнуло. Разбойники разинули рты, но бестрепетно поднесли стрелы к огню.
— Стреляй! — заорал на лучников Сумкин.
Пылающей волной понеслись стрелы к приближающимся гвардейцам, вонзились в щиты, и те загорелись. От неожиданности некоторые воины выпустили задымившиеся щиты из рук, другие затрясли ими в воздухе, пытаясь сбить пламя и позабыв о защите, — и всех их накрыло новой волной. Быть может, разбойники стреляли и неточно, зато кучно, а еще в нападавших летели копья. В результате стройная шеренга оказалась смята, многие попадали ранеными или убитыми, остальные бросились наутек, и лишь правый фланг, успевший подобраться ближе всех, продолжил движение к цели. Именно там был советник Гао. Оставив коня, громадными прыжками он несся вперед, и в руке его сверкал меч.
Разбойники разразились победными криками. Одну стрелу поджигали за другой, в упоении от успеха лучники стреляли еще и еще. Главной целью стал Гао: перепрыгивая через тела своих подчиненных, он невероятным образом уворачивался от летевших в него стрел и копий, или же отбивал их точными, скупыми взмахами меча.
Впереди пятеро наиболее удачливых гвардейцев уже достигли валунов и вступили в рукопашную схватку с вольными удальцами. Гао устремился на прорыв.
Оставшиеся в живых гвардейцы, видя такое дело, остановились, перегруппировались и повернули назад. Чижиков глянул, их было два десятка, не меньше. Вместе с Гао и той пятеркой, нет — уже тройкой храбрецов, пара дюжин. Многовато…
Он обернулся.
Неподалеку, прямо на земле сидела Ника: на коленях у нее лежала голова Суня Девятого. Стрела пробила мальчишке сердце — он умер сразу, и сейчас создавалось ощущение, что мальчик спит.
— Оставь его, мы уже ничем не можем помочь! — закричал ей Котя. — Где Лю Бан? Где этот чертов Лю Бан?..
— Там, — кивнула Ника направо, туда, где звенели мечи и слышались крики битвы. Она бережно опустила голову Суня на землю, встала на ноги, собралась с силами.
— Федор! — Котя тряхнул Сумкина, при виде мертвого Суня Девятого растерявшего весь боевой задор. — Федор, слышишь меня? Самое время мотать отсюда!
— Да-да… А? Что ты говоришь? — переспросил бледный как полотно Сумкин.
— Я говорю, что пока нас тут не перерезали, как котят, нужно забирать нашего драгоценного проводника и уматывать к лодкам! — крикнул ему прямо в ухо Котя. — Понял меня?
— И вовсе незачем так орать, — поморщился великий китаевед. — Я тебя прекрасно слышу, старик.
— Тогда чеши за нашими шмотками, хватай Шпунтика, а мы — за Лю Баном, — велел Чижиков. — Если что, руби всех мечом в капусту. Встретимся у спуска к реке. Вперед!
На правом фланге было жарко: здесь, у низкого строения, из которого выглядывали ряды мешков, а вдоль стены стояли глиняные кувшины и жбаны, развернулось настоящее сражение. Там и сям валялись тела разбойников, земля почернела от пролитой крови — воинская подготовка лесных братьев не могла идти ни в какое сравнение с боевыми навыками императорской гвардии.
В строю осталось слишком мало удальцов — Лян Большой, Кун Разящая Секира да еще Лю Бан. Когда Чижиков и Ника прибежали сюда, обороняющиеся совместными усилиями зарубили последнего из прорвавшихся гвардейцев. Однако цена этой маленькой победы оказалась слишком высока.
Обрушилась внезапная тишина.
— Братья, мы победили! — воскликнул предводитель разбойников, но в голосе его не было радости. — Мы победили, братья…
— Вас не задело, добрые господа? — устремился к Чижикову и Нике Лю Бан. Лоб его перечеркнула длинная царапина, глаза горели, бородка спуталась. — Каково состояние благовещего зверя мао?
— Зверь в порядке, — ответил Котя. — Смотритель Лю, старший брат Лян, нам нужно скорее уходить к реке! Сейчас здесь будет еще два десятка гвардейцев!
— А-а-а-а!!! — раздался вдруг страшный крик и из-за валунов выпрыгнул советник Гао. Полы его халата взвились как крылья — и сам он летел подобно птице, высоко и стремительно, воздев над головой меч. Котя видел подобное лишь в гонконгских боевиках, но там актеры летали, поддерживаемые страховочными тросами, а тут…
Еще не коснувшись ногами земли, Гао взмахнул левой рукой, что-то сверкнуло — и стоявший рядом с Котей Лю Бан коротко хекнул: в грудь его по самую рукоятку вошел длинный боевой нож. Глаза Лю Бана удивленно раскрылись, губы скривило.
— Не-е-ет!!! — закричал Чижиков, протягивая руки к начинающему заваливаться на спину смотрителю. — Нет…
Котя оборотился в сторону противника и увидел, как при замедленной съемке, что тот уже занес меч над головой Ляна Большого. Предводитель разбойников никак не поспевал отразить этот стремительный удар. Следующим на очереди был Кун, а потом уже и они с Никой…
И тут девушка использовала текор.
…Чижиков обернулся.
Неподалеку, прямо на земле сидела Ника: на коленях у нее лежала голова Суня Девятого. Стрела пробила мальчишке сердце — он умер сразу, и сейчас создавалось ощущение, что мальчик спит.
Девушка подняла голову и посмотрела на Котю.
— Пять минут и три секунды, говоришь? — спросил он.
— Масло, — только и сказала Ника, бережно опустила голову Суня на землю и вскинулась как стрела.
— Федор! — заорал Чижиков, хватая Сумкина за плечо. — Дуй за нашими вещами и Шпунтиком! Нет-нет, ничего не спрашивай, поверь: так надо! Не спорь, если хочешь жить! Потом все объясню! Живо, бегом!
— А вы?
— А мы за Лю Баном!
Вихрем долетев до валунов, Чижиков, не останавливая стремительного бега, вырвал из-за пояса меч и, не стряхнув с него ножен, помчался прямо на последнего гвардейца, которого с двух сторон атаковали Лян Большой и Кун Разящая Секира.
Никто ничего подобного не ожидал. Правда, гвардеец, боевая машина убийства, все-таки попытался полоснуть Котю мечом, но тот легко уклонился, принял удар на ножны и со всего размаха впечатался гвардейцу плечом в грудь. Сила удара была так велика, что охнувший гвардеец, в росте уступавший Коте на голову, нелепо замахал руками и улетел за валуны — навстречу стремительно продвигавшемуся вперед советнику Гао.
Инерция бросила Чижикова наземь. Он заученно сгруппировался, совершил кувырок и врезался пятками в камень. Тут же вскочил и метнулся к строению, рядом с которым стояли кувшины с вином и жбаны с маслом. Котя вцепился в ближайший жбан, поднатужился, ухнул, поднял его и неловко перекинул через валун. Жбан грохнулся о камень, лопнул, вслед ему тут же улетела объятая огнем стрела — молодец Ника! — и в небо взметнулось пламя. Раздался чей-то вопль.
— Быстрее! — Чижиков развернулся к опешившим разбойникам и Лю Бану. — Времени нет, сейчас тут будет еще два десятка гвардейцев! Бежим к лодкам, братья!
— Ты великий воин, младший брат Килэки! — воскликнул Лян Большой.
— Каково состояние благовещего зверя мао? — ошалело поинтересовался Лю Бан.
— Это честь — быть твоим братом! — взмахнул секирой Кун.
— Потом, все потом! — Чижиков бросился вглубь лагеря. Ника устремилась следом. — Поспешите, братья, поспешите!
Рядом с обрывом маялся Сумкин: у ног лежит дорожная поклажа, под мышкой Шпунтик.
— Как все прошло? — спросил он набежавшего Чижикова. — Я так понял, Ника задействовала свою темпоральную фиговину?
— Нормально! — отрезал Котя. — Вон, видишь — лестница? Давай, пошел, пошел!
Спустились к реке быстро, если не сказать стремительно. Потом Кун Разящая Секира дернул за веревку, и лестница упала вниз.
У заросшего тростником берега ждали на приколе лодки — всего несколько штук. Примятый тростник ясно свидетельствовал о том, что совсем недавно лодок было гораздо больше. Лян Большой, похоже, увиденным оказался расстроен: предводитель разбойников со злостью стукнул кулаком по колену и воскликнул:
— Презренные трусы и воры! Пока мы доблестно сражались, они подло уплыли, бросив нас и прихватив с собой все наше добро!
Чижикова расхищение награбленного волновало меньше всего — Котя бросился к оставшимся лодкам, бегло осмотрел…
— Садитесь в эти две!
Никто не стал спорить: в лодках как раз хватило места всем, кто спасся: Сумкину, Чижикову, Нике, Лю Бану, Ляну Большому и Куну Разящей Секире. Ну и, конечно, благовещему зверю мао.
Спешно отчалили, отталкиваясь от берега и дна длинными бамбуковыми шестами — лодки одну за другой вынесло на стремнину и быстро повлекло прочь от дымящегося лагеря.
Чижиков обернулся — и ясно увидел стоящую на краю обрыва высокую фигуру в длиннополом халате и с мечом в руке.
— Надо было продырявить остальные лодки… — проследив его взгляд, сварливо заметил Сумкин.
Воду Шпунтик в общем и целом не жаловал.
Кот был осведомлен о существовании воды и воспринимал ее в двух видах: когда за окном шел дождь и когда хотелось пить. В первом случае вода Шпунтику даже нравилась, но исключительно потому, что была там — за окном, а он сидел на подоконнике в теплой, сухой кухне и смотрел на падающую с неба воду через стекло.
Шпунтик не понимал и не хотел понимать, кто и зачем придумал дождь. Дождь был еще нелепее, чем недавно встреченная в лесу лягушка: совершенно бессмысленная штука, да еще и вредоносная! Попадешь под него — весь вымокнешь. Отсидишься дома, все равно пострадаешь: ну кто просит этот дождь смывать буквально отовсюду полезные запахи и важные кошачьи метки? Каждый раз приходится заново столбить территорию, чтобы не лезли всякие разные, а особенно этот Тишка, рыжий, наглый и мордатый. Тишка уже неоднократно получал по своей раскормленной морде и позорно бежал с воем, но всякий раз настырно возвращался — сразу после дождя. Так что дождь Шпунтик любил исключительно через оконное стекло. Падающие капли завораживали кота своей бесполезностью — он мог смотреть на них часами.
Во втором обличье — в виде источника питья — вода была куда понятнее и приятнее. Кот не любил испытывать жажду. Жажда его не вдохновляла. Шпунтик знал лишь один верный способ жажду побороть — пойти и попить. Хозяин же в своей человеческой наивности и несообразительности довольно долгое время жил иллюзией, будто для утоления жажды лучше всего подходит молоко, и регулярно наливал Шпунтику целое блюдце этого напитка. А Шпунтик молока терпеть не мог. Тьфу на него. Кот мог оскоромиться исключительно от отчаяния или от полной жизненной безысходности, а вот чтобы так, каждый день вместо воды, ну уж нет! Потребовалась целая вечность, чтобы внушить хозяину простую и очевидную мысль: кот утоляет жажду водой. Не молоком, не сливками, не простоквашей, не сметаной, не прочими благоглупостями, но — водой, и та непременно должна быть чистой и проточной.
Здесь, конечно, кот снова столкнулся с трудностями, но со свойственными ему стойкостью и терпением преодолел их все до одной. Основной трудностью была крайняя бестолковость хозяина. Хозяин не понимал элементарных вещей, которые ему излагали простым и понятным кошачьим языком. Хозяину не хватало воображения представить, что если кот потрудился вспрыгнуть на кухонную стойку, дойти до раковины и сесть рядом с краном, то это не просто блажь или жажда к перемене мест, а нечто совсем другое. Что кот вовсе не полюбил сидеть как идиот у закрытого крана, но ожидает, когда кто-нибудь с более приспособленными для того пальцами на лапах уже откроет этот самый кран и Шпунтик получит доступ к вожделенной свежей и проточной воде.
Еще хозяин отчего-то считал, что для того, чтобы напиться, достаточно минуты или даже меньше. Какие, право, странные представления об утолении жажды! Если ты сам торопливо хлещешь воду из стакана, то отчего так же легкомысленно должны вести себя и все прочие, в том числе вполне здравомыслящий кот? Пить надо обстоятельно, столько — сколько хочется и сколько влезет, и нет причин тут же заворачивать кран с дурацкими криками: ну что, попил? Нет, не попил. Не попил, а только начал! Это же процесс: разве можно заранее сказать, когда уже хватит. Его, видите ли, раздражает звук текущей из крана воды. Звук ему не нравится. Он говорит: это непорядок. Смешно даже. Непорядок — это когда у тебя под потолком бьется о стену жирный шмель, а когда кот обстоятельно, с перерывами лакает воду из-под крана — это как раз порядок.
Еще Шпунтик сталкивался с водой, когда хозяину приходило в голову, что кот загрязнился и его следует вымыть. Причем — целиком. Выбить эту вопиющую дурь из хозяина Шпунтику так и не удалось: после очередной помывки возмущенный кот целый день показательно вылизывался, преследуя черствого хозяина по всей квартире, не исчезая из поля его зрения ни на минуту и ни на минуту же не прекращая наводить чистоту, как это и положено, — языком. Хозяин уходил на кухню, садился там за стол и делал вид, что пьет чай. Кот тут же устраивался перед ним и демонстративно задирал заднюю лапу. Хозяин бежал от кота в кабинет, там плюхался на диван и отгораживался от Шпунтика книжкой — делал вид, что читает, но кот вспрыгивал ему на грудь, отодвигал книжку мордой и начинал старательно лизать переднюю лапу. И так далее. В конце дня Шпунтик сдался — устал, а кроме того сделался настолько чистый, что самому стало противно. Хозяин же так ничего и не понял и по-прежнему раз в пару месяцев, воскликнув «ой, какой ты у меня грязный!», тащил кота в ванную, где поливал из душа и мылил дегтярным мылом. Шпунтик смирился и теперь принимал водные процедуры стоически: не возмущался, не дергался, не пытался удрать. Что взять с неразумного человека? Пусть порадуется, если ему приятно.
Однако сейчас, когда вода обступила Шпунтика со всех сторон, когда стихия властно несла куда-то явно ненадежную лодку, в которой осторожно сидел кот, когда эта бесконечная вода журчала и плескалась буквально всюду, — благовещий зверь с удовольствием пересмотрел бы свое снисходительное отношение к хозяйским причудам. Вдруг хозяин в результате решил, что Шпунтику очень нравится мыться, и прямо сейчас схватит, кинет в реку и начнет полоскать? Вон как тут глубоко, а берег вон как далеко!
Шпунтик плотнее прижался к хозяйскому боку и зажмурился, чтобы не видеть страшной воды. Но не слышать ее кот, к сожалению, не мог.
— Прощайте, мои дорогие братья! — отсалютовал удаляющемуся холму посохом Лян Большой. — Ваши имена будут жить в наших сердцах, весть о вашей храбрости пронесется по всей Поднебесной! Мы заколем в вашу честь жирного кабана, мы поднимем чаши с погребальным вином! Мы отомстим за вас, герои!
Чижиков сидел, привалившись к борту лодки и равномерно поглаживая сжавшегося в ком Шпунтика по загривку. Рядом приткнулась Ника.
Котя думал, что далеко не все, кого предводитель разбойников столь пафосно провозгласил героями, являлись таковыми на самом деле: видел он среди удальцов и тех, кто, лишь только стало ясно, какой серьезный противник на них напал, бросился удирать со всех ног — только их и видели. Котя и сам чуть не бросился бежать, когда воочию увидел распростертые на земле безжизненные тела. Гвардейцы не задумывались: они пришли убивать — и они убивали. Это были воины, профессиональные бойцы, смысл их существования заключался в том, чтобы убить или быть убитым. В разбойники же шли простые крестьяне, в лучшем случае беглые солдаты. Лян Большой и Кун Разящая Секира были знакомы с военным делом не понаслышке. Остальные же… Сложно винить тех, кто не захотел геройской смерти и предпочел спасаться бегством. И, возможно, прав Лян Большой: те, кто так или иначе, в порыве храбрости или же совершенно бестолково, сложили головы в бою, — они герои.
На носу лодки стоял Сумкин, который чрезвычайно ловко управлялся с шестом, просто загляденье какое-то, так что Котя сделал в уме пометку: спросить при случае, где это он так наловчился-то? Чижиков не видел выражения его лица, но спина приятеля тоже была весьма красноречива. Коте было ясно без лишних слов, что Федор смертельно хочет курить и с великим трудом удерживается от того, чтобы при всех достать пачку сигарет. А, может, опять у него заболел зуб.
Рядом плыла лодка, в которой сидели Большой Лян, Кун Разящая Секира и Лю Бан — бывший уездный смотритель, ныне же разбойник и беглец. А главное — будущий основатель династии Хань, которого Котя сегодня спас от смерти. Черные, кое-где уже тронутые преждевременной сединой волосы Лю Бана вольно разметались по плечам. Грязная, измазанная кровью рука смотрителя сжимала рукоятку убранного в ножны меча. Он сидел, застыв в одной позе, смотрел невидящим взором на воду, и лишь губы шевелились беззвучно. Чижиков вдруг подумал о Суне Девятом, немногословном и преданном мальчике-слуге, чье бездыханное тело осталось лежать на безымянном холме — кто был этот мальчишка? Кем мог стать? Чего добиться? Где-то в горячке скоротечного боя пропал и старший брат Лю Бана Лю Кан — жив он был или мертв, никому было не ведомо. Правда, надежда теплилась: Сунь Девятый умер у них на глазах, а смерти Лю Кана никто не видел. Может, сбежал, как Дун Сокрушительный, чью спину Котя определенно приметил среди тех, кто заранее бросился к реке.
Равномерные скрежещущие звуки неслись над водой — это Кун Разящая Секира сосредоточенно правил свое знаменитое оружие о небольшой камень. Кун не сверлил взглядом воду, не читал молитв, не прощался громогласно с погибшими, но, единственный из всех, предавался практическому занятию: готовил оружие к бою. Хотел быть уверен в секире, в том, что она не подведет. Ибо из того переплета, в который они угодили, нужно было еще выбраться.
Лян Большой правил лодкой твердой рукою, точно войско вел в бой, глядел сосредоточенно.
Каждый был при деле.
— Ой! — внезапно вскрикнула Ника.
Вдалеке на воде чернели три лодки. Они споро летели вслед беглецам.
— Гао… — прошептал очнувшийся от дум Лю Бан. Смотритель сунул руку за пазуху, покопался там, потом закрыл глаза, замер. Вновь открыл глаза.
— Это советник Гао! — сказал он в полный голос.
Чижиков заглянул в разноцветные глаза Лю Бана. Лю Бан не отвел взора, лишь отер пот со лба.
«Быть не может!..»
— Как ты узнал, брат Лю? — спросил Лян Большой удивленно.
— Мне было видение, — объяснил смотритель. — Они часто посещают меня теперь, после встречи с благовещим зверем мао.
Говоря это, Лю Бан твердо, даже с вызовом смотрел на Чижикова, а Котя вовсю разглядывал Лю Бана.
«Ну да, так и есть: и бледность лица, и капли пота на лбу, сосредоточился, представил, увидел. Получается, дракончик — у Лю Бана?! — Котя похолодел. — Но как, как такое возможно? Борн говорил: предмет можно передать только добровольно, если отнять силой, он теряет необычные свойства. Однако я ничего Лю Бану добровольно не передавал, дракончик просто исчез! Был в кармане — и теперь нету… Откуда он взялся у Лю Бана?!»
Чижиков почувствовал легкий укол ревности. Он ничего не понимал. В копилку секретов добавился еще один.
— Да, — не отворачиваясь от смотрителя, подтвердил он. — Благовещий зверь способен дарить видения. Раньше меня они тоже посещали, но теперь прекратились. Наверное, ныне благовещий зверь мао распространил свою благодать на брата Лю!
Котя незаметно кивнул Лю Бану, про себя твердо решив при первом же удобном случае поговорить с бывшим смотрителем наедине. И едва успел поймать цепкий взгляд Ники, но девушка тут же отвернулась в сторону.
— Не устроить ли нам засаду? — предложил Лян Большой. Жажда мести снедала его. Непогребенные тела собратьев отягощали сердце. — Притворно свернем к берегу, а как они подплывут, стрелами продырявим борта их лодок и отправим на дно!
— Мне кажется, сейчас не время, — с носа подал голос Сумкин. — Старший брат Лян, взгляни лучше вперед.
Все посмотрели туда, куда шестом указывал Сумкин.
Прямо посреди реки, как раз на стремнине, на волнах качалась небольшая лодка. Она не спешила вслед быстрому течению, как будто что-то удерживало ее на месте. В ней — спиной к беглецам — сидел человек. До Сумкина и остальных донеслись напевные звуки. Человек, неведомым образом удерживавший лодку в неподвижности посреди стремительных вод, самозабвенно играл на флейте, ни на что иное не обращая никакого внимания.
Причудливая мелодия то взмывала к синим небесам, то кралась по самым гребням волн, то замирала вовсе, чтобы вскоре проснуться вновь и прянуть на простор реки, ликуя от раскинувшейся вокруг невыразимой красоты. Пение флейты удивительно гармонично вплеталось в звуки мира, вторило плеску воды — Чижиков аж заслушался.
Примерно такое же действие оказала музыка и на его спутников. Один лишь Кун Разящая Секира прагматично прибрал точильный камень в узел с вещами и привстал на полусогнутых ногах, держа оружие наготове.
Лодки стремительно сближались.
— Эй, там, в лодке! — зычно крикнул Лян Большой, разрушив гармонию музыки. — Эй!
Человек неторопливо обернулся и опустил флейту. Мелодия оборвалась. Худое, бледное лицо музыканта дышало безмятежностью. В собранных в узел седых волосах блеснула золотая шпилька.
— Господин! — продолжал предводитель разбойников. — Здесь сильное течение, нам не справиться, ибо шесты не достают до дна! Не хотелось бы нанести вашей лодке урон! Прошу вас, освободите дорогу, если можете.
Человек с флейтой улыбнулся.
Лю Бан сильно вздрогнул.
— Фэй Лун, — тихо прошептал он, но Чижиков услышал. И Ника тоже.
— Фэй Лун? — спросила девушка, но вопрос остался без ответа.
— Смотритель Лю! — приветствовал Лю Бана человек, названный Фэй Луном. — Вот так неожиданная встреча!
— Брат Лю, ты знаешь этого человека? — спросил Лян, но и его вопрос повис в воздухе: лодки неслись прямо на Фэй Луна.
Столкновение казалось неизбежным, но Фэй Лун неуловимым движением в последний момент сумел повернуть свое суденышко так, что нос первой лодки беглецов не врезался в нее, но мягко скользнул мимо. Сумкин от такого маневра чуть не свалился в воду, но удержался, нелепо взмахнув шестом и чуть не попав по Фэй Луну. Тот легко от шеста уклонился и цепко ухватил лодку за борт, гася движение.
Не сплоховал и Лян Большой, и теперь три лодки застыли посреди реки. Главарь разбойников подхватил свой посох и глядел на флейтиста с подозрением.
— Не угодно ли будет усталым путникам последовать за мной в надежное убежище, где они смогут избежать погони и обрести на некоторое время покойное пристанище? — с прежней легкой улыбкой предложил Фэй Лун. — Прошу вас не медлить с решением, — указал он флейтой на приближающуюся погоню и споро начал вытягивать из воды небольшую сеть. В ячейках трепетали редкие некрупные рыбешки.
Беглецы переглянулись.
— Господин заслуживает всяческого доверия, — сказал Лю Бан.
Неподалеку воду с шорохом прошила длинная стрела.
Это и решило последние сомнения.
По лицу Ляна Большого явно читалось, что он не видит трудности отбиться от Фэй Луна, если тот вдруг проявит себя с нежелательной стороны, поскольку Фэй Лун один, а их — много.
Чижикова насторожило неожиданное знакомство Лю Бана со странным флейтистом. После того, как Котя понял, что его ненаглядный дракончик таинственным образом перешел к бывшему смотрителю, Чижиков неосознанно ожидал от Лю Бана подвоха.
Ника же улыбнулась Фэй Луну в ответ самым безмятежным образом.
— Мы принимаем твое любезное приглашение, — объявил Лян Большой. — Но каким образом ты доставишь нас…
Договорить он не успел: Фэй Лун бросил сеть на дно лодки, погрузил руку в воду и все увидели, что та держится на стремнине благодаря привязанной к борту веревке. Веревка была закреплена низко под водой, невидимая непосвященному глазу. Фэй Лун пару раз сильно дернул за веревку.
— Держитесь, господа путники! — велел он. — Крепко держитесь за борт!
И тут же неведомая сила быстро повлекла их к берегу, все быстрее и быстрее — веревка туго натянулась над самой поверхностью воды, увлекая лодки в высокие прибрежные камыши, за которыми поднимался лес. Камыши с шуршанием расступились и приняли беглецов в свои объятия, а лодки продолжили движение дальше, пока нос передней, в которой сидел Фэй Лун, не ткнулся в берег.
Установилась тишина.
Кругом никого не было видно — лишь камыши да заросли кустарника на берегу, из-за которых вставали стволы деревьев.
Кто тянул за веревку?..
— Теперь придется немного поработать самим, — улыбнулся Фэй Лун, отвязав веревку и поднимая со дна лодки недлинный бамбуковый шест. — Прошу вас поспешить за мной!
И беспечный рыбак, ловко орудуя шестом, направил свое судно в незаметную узкую протоку. Прочие последовали за ним.
В молчании вплыли под сень леса. Сразу стало сумрачно и по-особенному влажно.
Шпунтик, увидев, что большая вода осталась позади, оживился и поднял голову. Но покидать нагретое убежище пока не спешил.
Протока, по которой они плыли — скорее, не плыли, а пробирались, — причудливо петляла между деревьев и несколько раз впадала в другие, более широкие, но Фэй Лун упорно сворачивал прочь от открытой воды, по одному ему известным признакам выбирая дорогу. Лодки пересекли пару небольших, покрытых ряской озер, чтобы скрыться в тени очередных зарослей, затем последовал очередной поворот, настолько крутой, что более крупные лодки беглецов с трудом вписались в него, скрежеща бортами по прибрежным камням. За ним еще один, и еще.
От бесконечных поворотов начала кружиться голова. Чижиков окончательно перестал ориентироваться, напрочь потеряв направление, откуда они приплыли. Кругом стоял густой лес, и не было в нем иных звуков, кроме щебетания птиц да равномерного плеска воды, тревожимой носами лодок. Сумкин поник, уже не так бодро шевелил шестом, да и Лян Большой поглядывал на ведущего их Фэй Луна не без сомнения.
Неизвестно, к какому выводу пришел бы предводитель разбойников и на какие действия решился, если бы после очередного поворота флотилия не выплыла на гладь очередного озерца и Фэй Лун не направился бы прямо к берегу.
— Прибыли! — объявил он, легко спрыгивая на пологий, заросший травой берег. — Прошу вас за мной, утомленные путники!
Чижикову показалось, или в голосе Фэй Луна прозвучала легкая насмешка?
Следом за нежданным проводником они углубились в лес. Спина Фэй Луна путеводной звездой мелькала среди кустов. Совершенно успокоившийся Шпунтик канул в чаще.
Наконец, продравшись сквозь заросли колючих кустов, беглецы выбрались на маленькую полянку, устало двинулись к безмятежно застывшему в центре поляны Фэй Луну — и только тут заметили, что со всех сторон их окружают люди, ощетинившиеся мечами и арбалетами.
Поленья весело трещали в костре, а над головой раскинулось бездонное голубое небо.
— А здорово мы придумали вчера, — заметил Сумкин, старательно обгрызая с кости мельчайшие волокна мяса.
— Ты о чем? — Чижиков грыз травинку.
— Да вот это: упремся, типа, рогом и шагу с места не сделаем, пока Ника нам всю правду не расскажет, — пояснил Федор. Потянулся. — Что-то Фэй Лун задерживается. Пора бы им уже вернуться.
Сумкин был почти благодушен: совсем недавно он улучил момент, под благовидным предлогом удрал в кусты и там от души накурился. Ну а что подстреленный гостеприимными хозяевами кабанчик оказался мелким, к тому же ни у кого и в помине не было соли — теперь казалось Сумкину не столь значительным. Просто досадные мелочи, с которыми на данном этапе можно и нужно мириться. Сумкин и мирился, как умел: глодал кость и думал о хорошем.
— Вот, кстати, странное имя: Фэй Лун, — сказал он, придирчиво осмотрев кость и швырнув ее в траву.
— Почему? — поинтересовался Чижиков.
— Да потому, старик, что оно какое-то мультяшное, анимешное, ненастоящее, — хмыкнул Сумкин. — Что такое «фэй лун»? Дословно: «летящий дракон», понимаешь? Это скорее творческий псевдоним, чем то имя, которое папа дал нашему новому другу в его голозадом детстве.
— Опять дракон, — пробормотал Котя. — Снова дракон.
— Почему — снова? — спросил Федор, откинувшись на спину и уставившись в небо.
— Ну так ведь у меня!.. — Чижиков прикусил язык. В очередной раз он чуть не проболтался. — Ну… это… ты же рассказывал, что дракон в китайской культуре много значит, живет во всяких реках и озерах.
— А ты запомнил? — восхитился Сумкин. — Вот уж не ожидал! Кстати, расширю еще немного горизонты твоего познания. Дракон в Китае — символ императорской власти, поэтому императора часто иносказательно называли драконом и давали ему всякие соответствующие эпитеты типа «драконов лик» и тому подобное.
— Все интереснее и интереснее, — прошептал Котя, но так тихо, что Сумкин его не услышал.
А начиналось все далеко не так безоблачно: теплый день, уютный костер, сочный кабанчик. Нет, на поляне их встретили вовсе не гостеприимно. Появившиеся, казалось, ниоткуда люди, засадный полк коварного флейтиста, не двигались, не нападали, но держались так, что было ясно: чуть что — пустят в ход оружие незамедлительно и не задумываясь. Светло-зеленые тона курток и штанов делали воинов почти незаметными на фоне кустов и деревьев, и хотя на виду стояло человек десять, можно было не сомневаться, что гораздо больше притаилось за стволами деревьев и в недвижной зелени кустов. Силы были явно не равны, но Лян Большой и Кун Разящая Секира просто так сдаваться не собирались: Лян перехватил посох поудобнее, другую руку положив на рукоять короткого широкого меча за поясом, Кун крутанул секиру и широко расставил ноги, изготовившись к бою.
«Погодите!» — неожиданно возвысил голос Лю Бан. Он положил руку на плечо Ляну Большому, посмотрел ему в глаза, и предводитель разбойников, опустив посох, отступил в сторону. Лю Бан, уронив на траву меч, который он так и не достал из ножен, направился прямиком к Фэй Луну. Не дойдя до него трех-четырех шагов, бывший смотритель опустился на одно колено и склонил голову. Но не это повергло Чижикова в изумление, а то, что произошло дальше. Бывший уездный смотритель обратился к Фэй Луну с такими словами: «О могущественный страж амулетов Желтого императора! Я стою перед тобой безоружный, приняв свою судьбу и предназначение, о которых ты мне поведал. Меня ведет само Небо. А люди, что идут со мной, — мои верные спутники, и мы не желаем тебе зла!»
Фэй Лун шагнул к смотрителю, наклонился, протянул руку, взял за подбородок, заставил поднять лицо и заглянул в глаза. Потом удовлетворенно кивнул, улыбаясь. «Вижу, ты уже познал сокровенную тайну! Знай же, что могущество амулета велико и тебе еще понадобятся многие дни и ночи для того, чтобы постичь его до конца».
Беглецы напряженно прислушивались к их беседе, но мало что понимали. Чижиков, похоже, был единственный, кто догадался: речь определенно шла о драконе. Получалось, что и Фэй Лун о нем знал! Более того: он только что сказал Лю Бану, что тому нужно еще тренироваться и тренироваться использовать дракона правильно и на полном пределе возможностей этого необычного предмета. Котя в очередной раз почувствовал, что голова идет кругом: значит, прав был Борн, и предметы действительно идут из глубины веков, меняя владельцев. Они очень, очень древние, эти предметы. И кто тогда на самом деле человек с анимешным именем Фэй Лун?!
Впрочем, Чижиков отметил, что не только он один понимает, о чем на самом деле толкуют Лю Бан с Фэй Луном: Ника — тоже. Но тут не было ничего для Коти нового, ведь девушка обладала попугаем. Странно было другое: то выражение, с которым Ника наблюдала за беседой и ее отстраненная искусственная полуулыбка. Девушка вообще довольно часто улыбалась, как будто ее с детства выучили этой обязательной программе, и Чижиков уже попривык, но иногда… Иногда Коте ее улыбка казалась какой-то механической. Словно защитная маска, которую Ника набрасывала на лицо в определенные моменты. Сейчас был как раз такой, а главное — Ника не замечала, что Чижиков за нею наблюдает.
— Мы еще поговорим об этом! — Фэй Лун поднял Лю Бана на ноги. — Нам следует многое обсудить. Но сначала всем вам нужен отдых, а также горячая еда! Здесь советник Гао не сможет разыскать нас. Разведите костер!
Светло-зеленое окружение расслабилось, разбойники тоже опустили оружие. А Фэй Лун, распорядившись об ужине, увел Лю Бана за собой в лес.
Засадные воины оказались вовсе не страшными, а вполне живыми и дружелюбными людьми — после того, как Фэй Лун распорядился накормить гостей, они убрали оружие, разожгли костер и расселись вокруг. Вскоре из лесу принесли подстреленного кабанчика. Это вызвало оживление как в рядах разбойников, так и среди лесных воинов; кабан был насажен на вертел, откуда-то появилась пахучая бражка — по кругу пошли чаши, закипели разговоры. Чижиков, Сумкин и Ника привычно отговорились от возлияний особенностями веры, а разбойники не отказались. Вскоре Лян с чашей в руке уже стоял у костра и в лицах излагал внимательно слушавшим его людям в светло-зеленом красочную историю битвы за покинутый стан на вершине холма. На глазах происходило братание.
Чижикову, Сумкину и Нике оставалось только ждать возвращения Фэй Луна и Лю Бана. Куда идти, они все равно представления не имели, тем более не знали, как выбраться из лесной глуши, куда их столь любезно завел флейтист-рыбак.
Прошло несколько часов, кабанчик был полностью съеден, Лян Большой прилично захмелел, светло-зеленое воинство затянуло заунывную песню, а Лю Бан пока так и не вернулся.
Все это время Шпунтик провел в лесу. Кот опасался, что его опять обманом затащат на лодку и вокруг снова будет полно воды, а кроме того — лес одурял запахами и всякими разностями, прежде Шпунтику никогда не попадавшимися. Так что на поляну он не совался, но и далеко не отходил — иногда выглядывал из кустов, проверял, как там хозяин, видел, что хозяин его заметил, и исчезал в листве снова.
Кот гулял сам по себе.
Огибая очень симпатичный пенек, поросший подозрительными бледными грибками, Шпунтик нос к носу столкнулся с дурой-мышью. Это было неожиданно и приятно: оказывается, дура-мышь не теряла времени даром, а все это время бежала следом, чтобы вовремя оказаться рядом с котом. От радости Шпунтик кинулся к мыши и, сам не заметив как, ее придушил. Придушил и растерялся: мышь недвижно замерла среди старых листьев, расстелив по ним длинный хвост. Она больше не бегала, не сверкала бусинками глаз, не фильтровала запахи усатым носиком. Шпунтик потрогал ее лапой: может, дура-мышь притворяется?
Нет, мышь не притворялась.
Не владея собой от огорчения, кот ненароком съел ее.
Конечно, оставалась еще лягушка, но в лягушку Шпунтик не верил: очень уж лягушка бестолковая, чтобы столько пропрыгать в одном направлении — и все ради того, чтобы оказаться в нужное время в нужном месте в распоряжении кота. С другой стороны, лягушка могла воспользоваться рекой, где чувствовала себя увереннее, чем дура-мышь, которая и плавать-то наверняка не умеет… не умела.
Воодушевившись, Шпунтик направился на поиски лягушки, но вместо этого нос к носу столкнулся… с дурой-мышью. От удивления кот даже присел: ну как же, ведь он только что ее сожрал! Ан нет: вот она, дура-мышь — живая и здоровая, привстала на задние лапы, шевелит мелко носом, заинтересованно нюхает!
Как ей это удалось? Чудо!
Шпунтик немедленно поймал дуру-мышь, снова придушил и съел. Но за очередным пеньком опять встретил дуру-мышь.
В этом было что-то сверхъестественное! И если бы брюхо кота не ощущало приятной сытости от только что съеденного, Шпунтик, если бы был, например, Котей Чижиковым, решил бы, что рехнулся. Ну как же: ведь два раза он уже дуру-мышь душил, два раза пожирал, а она — вот, сидит живехонькая! Так что кот на всякий случай мышь схватил, но жрать пока не стал. Наверное, от изумления. Или просто уже не хотелось.
С мышью в зубах кот поспешил к поляне, но не добежал: у ствола поваленного ветром дерева сидела и смотрела на него… живая дура-мышь. Опешив, Шпунтик разжал зубы — и придушенная дура-мышь упала в траву. Некоторое время кот переводил взгляд с той мыши, что неподвижно лежала в траве, на ту, что увидел подле дерева. Потом мгновенным броском сцапал последнюю, придушил и уронил в траву рядом с первой.
Налицо был парадокс: две дуры-мыши одновременно.
Некоторое время Шпунтик пытался разрешить парадокс путем обнюхивания добычи, как вдруг на него снизошло озарение: в природе есть больше чем одна дура-мышь! В природе дур-мышей есть несколько. Может, даже много!
В который раз поразившись, как мудро природа все обустроила, Шпунтик подобрал мышей из травы и потрусил дальше — на поляну, чтобы поделиться с хозяином удивительным открытием, которое он только что сделал.
— …Мы разведали у надежных людей, что императора нынче в столице нет, — рассказывал вернувшийся с Фэй Луном Лю Бан. — Творятся странные дела. Император повелел казнить наипреданнейшего военачальника Мина, а сам отправился в ежегодное путешествие по Поднебесной, дабы насладиться своими владениями, — тут бывший смотритель сморщился, будто съел изрядный кусок лимона. — Насладиться созерцанием результатов деяний своих, состоянием подданных, обозреть державу. С ним следует множество сопровождающих и гвардейцы — громадный караван.
— Как и заведено в случаях высочайших выездов, — кивнул Фэй Лун. Он, как и Лю Бан, сидел, скрестив ноги, у костра.
— Наставник Фэй милостиво согласился помочь нам достичь столицы, — продолжал смотритель. — Но… — тут Лю Бан взглянул на Чижикова, — господину Фэю непременно нужно знать, с какой целью мы в столицу направляемся. Я не мог ничего рассказать ему, господин Килэки, ибо мне и самому сие неведомо. Не будет ли вам угодно объяснить сие наставнику Фэю?
— Нам, скромным чужестранцам… — начал было Чижиков.
Но тут из ближайших кустов вышел Шпунтик. Из пасти его свисали две длиннохвостые мыши. Кот неторопливо потрусил через поляну прямо к костру.
Появление Шпунтика вызвало вполне ожидаемый эффект: все замолчали и уставились на кота — в том числе Фэй Лун.
— Благовещий зверь мао! — на правах старого знакомого возгласил Лю Бан и из позиции сидя совершил коту поясной поклон. Обернулся к Фэй Луну. — Наставник! Вам повезло созерцать благовещего зверя, о котором я вам так много рассказывал!
— Благовещий зверь! — Фэй Лун тоже поклонился. — Сколь милостиво Небо, что позволило нам созерцать тебя!
Бледно-зеленые воины кланялись непрерывно. Лян Большой и Кун Разящая Секира не отставали от них. Шпунтик в нерешительности остановился: постоянные камлания начали раздражать кота. Приятно, спору нет, но ведь и меру знать надо. Может кот запросто пройти через поляну?
— Довольно! — сказал Сумкин, появляясь из-за деревьев, куда отлучался покурить. — Благовещий зверь не любит излишеств, — объяснил он. — Чрезмерное поклонение раздражает благовещего зверя. Прошу вас, хватит кланяться.
— Да, в самом деле! — поддержал его Чижиков.
Шпунтик, видя, что все эти странные люди перестали трясти головами в его сторону, дернул хвостом и подошел прямо к хозяину. Усевшись напротив Чижикова, Шпунтик разжал зубы и к ногам Коти упали две жирные мыши.
— Благовещий зверь мао делится с нами едой! — воскликнул Лю Бан. — Благовещий зверь заботится о том, чтобы мы не испытывали голода в путешествии! Значит, само Небо через благовещего зверя благоволит нам и нашим намерениям!
Разбойники и лесные воины закивали: да, да, определенно благоволит!
Непонятый Шпунтик не стал дожидаться, пока ему снова начнут кланяться, а большими прыжками умчался в кусты.
— О-о-о… — пробормотал Фэй Лун. — Мне сказывали, что в столице, в глубине дворцовых покоев, тоже обитает благовещий зверь, но видеть его мне не случалось. Сколь он прекрасен, сколь благостен!
— То есть, наставник Фэй, вы хотите сказать, что у императора есть свой собственный благовещий зверь мао? — спросил Сумкин.
— Так говорят, — кивнул Фэй Лун. — Так рассказывают.
— Но возможно ли это? Выходит, Небо поддерживает власть Цинь? — заволновался Лю Бан. — Иначе зачем Небу ниспосылать во дворец благовещего зверя, если не указать на свое благоволение?
— Или указать на другое, — туманно ответил Фэй Лун. — Смотритель Лю, кто мы такие, чтобы обсуждать волю Неба?
— Верно, верно, — согласился Лю Бан и почтительно поднял из травы задушенных Шпунтиком мышей. — Господин Килэки позволит мне приготовить для него еду, дарованную благовещим зверем?
— Нет, благодарю вас, — отказался Котя. — Если вам угодно, почтенный господин Лю, вы можете взять эту еду себе. И разделить ее с остальными, — добавил он, поймав заинтересованный взгляд Ляна Большого.
— Если господин простит мне мое любопытство, — обратился Фэй Лун к Сумкину, указывая на его очки, — что это за удивительная вещь насажена на ваш нос?
— Это редкая заморская диковинка, — с готовностью объяснил Федор. — Она помогает моим слабым глазам ясно видеть.
— Позволит ли мне господин рассмотреть диковинку поближе? — попросил флейтист. Он держался почтительно, но без подобострастия, с достоинством. — Ибо никогда ранее в своей жизни я не встречал ничего подобного.
Чуть помявшись, Сумкин снял очки и протянул Фэй Луну.
— Сколь дивная вещь, — сказал тот, крутя очки в руках и внимательно разглядывая так и этак. — Это, должно быть, полированный горный хрусталь. Какая искусная работа!
С явной неохотой Фэй Лун вернул очки Сумкину, и тот облегченно нацепил их на нос.
— У вас странные имена, — посмотрел Фэй Лун на Чижикова. — Килэки, Сыпокэ, Кэсы. Откуда вы, господа?
— Из далеких-далеких мест, — привычно начал Котя. — Мы чужестранные торговцы, нас ограбили, забрали все наше достояние…
— Мой господин Килэки, — отвлекся от свежевания дарованных благовещим Шпунтиком мышей Лю Бан. — Вы можете не таиться перед наставником Фэем. Наставник мудр, прозорлив и достоин доверия.
— Возможно, мы не торговцы, — согласился Котя. — Однако же действительно из очень далеких земель. И нам очень нужно попасть в столицу.
— Это легко, — улыбнулся Фэй Лун. — Милостью нашего императора все дороги ведут в столицу.
— Но нам нужно пробраться в императорский дворец, — уточнил Чижиков.
— Это нелегко, — признал Фэй Лун. — Туда ведет всего одна дорога. Императорская. Но что вам понадобилось во дворце? Или же вы умыслили покуситься на жизнь императора и тем избавить Поднебесную от тирана?
— Скажи, что да, брат Килэки, и мы немедленно идем с тобой! — встрял Лян Большой. — Я самолично…
Фэй Лун взглянул на него с легкой усмешкой.
— Достойный богатырь! Удаль твоя очевидна! — перебил он предводителя разбойников. — Но много ли пользы в том, чтобы без славы сложить голову?
— Меня это тоже волнует, — тихо буркнул Сумкин. — Нет удали в бессмысленном сложении головы. Никакой.
— Нет, наставник Фэй, — ответил Фэй Луну Котя. — Мы не затем стремимся в столицу.
— Тогда зачем же? Ибо если я стану помогать вам, мне нужно быть уверенным в том, что помыслы наши сходны.
— Хорошо же… — вздохнул Чижиков. Ничего не оставалось, как сказать правду. Или что-то, на правду похожее. Он искоса взглянул на Нику, ища у нее поддержки или дожидаясь какого-нибудь знака, но девушка сидела с отсутствующим видом и тихо улыбалась сама себе. Пришлось справляться самому. — Хорошо. Мы направляемся в столицу затем, чтобы тайно проникнуть в императорскую сокровищницу.
Все замолчали, напряженно на Котю глядя. Кроме Ники. Ну и Сумкина, который, конечно, удивился неожиданной правдивости приятеля, но и только.
Лю Бан забыл про мышей. Лян Большой от удивления открыл рот. Кун уронил любимую секиру. Воинство Фэй Луна тревожно переглядывалось.
— Не будет ли с моей стороны дерзостью поинтересоваться, что вам нужно в той сокровищнице, господин Килэки? — наконец спросил Фэй Лун. — Вам ведь должно быть ведомо, сколь хорошо охраняются дворцовые покои, а сокровищница в них — одно из самых сокровенных мест.
— Мы узнаем это лишь тогда, когда попадем внутрь, — ответил Чижиков. А что ему еще оставалось? Ведь Котя до сих пор не знал, что надо искать!
— Но, — Фэй Лун нахмурился, — ведомо ли вам, господин Килэки, что сокровищница императора достаточно обширна, содержимое ее многообразно? Мнится мне, там можно провести в поисках долгое время, которого у вас не будет! Да и как вы прокрадетесь внутрь? Дворцовая стража ведь не дремлет.
— Я не могу сказать вам большего, ибо сам не знаю! — развел руками Чижиков.
Фэй Лун в раздумье выпятил нижнюю губу.
— Вещь, за которой мы направляемся в столицу, находится в императорской сокровищнице не по праву, — неожиданно вступила в разговор Ника. — Эта вещь не должна там находиться. В руках императора она может навлечь неисчислимые бедствия не только на Поднебесную, но и на весь мир.
— Вам это определенно ведомо, госпожа Кэсы? — осторожно спросил Фэй Лун, внимательно глядя на девушку.
— Определенно, — кивнула она.
— Откуда же?
— У меня свои пути, — был ответ.
— Это я уже постиг, — легко улыбнулся Фэй Лун. — Ибо смотритель Лю не зря назвал меня стражем амулетов Желтого императора, нашего великого божественного предка. Мне дано чувствовать такие амулеты. А указанное самим Небом предназначение мое и нашего клана — заботиться о том, чтобы сии волшебные предметы не попадали в руки людей недостойных. Ибо простые смертные не в состоянии постичь могучую силу, коя заключена в амулетах Желтого императора, и лишь те, кто избран Небом, вправе теми амулетами обладать. У остальных мы их забираем. Не угодно ли вам, моя госпожа, передать мне тот амулет, что сокрыт у вас за пазухой?
— Нет, не угодно, — мотнула головой Ника. — Мой амулет служит правому делу и без его помощи нам невозможно будет попасть в сокровищницу.
— Моя госпожа, — снова улыбнулся Фэй Лун. — Позвольте сказать вам, что у меня тоже свои пути. Прошу вас, передайте мне амулет. Иначе придется забрать его силой.
— Позвольте! — вскинулся было Чижиков, но сильные руки толчком усадили его на место.
Котя оглянулся и увидел, что воинство Фэй Луна от беззаботного сидения за вином у костра мгновенно перешло к решительным действиям: не только рядом с ним, но и возле Сумкина, Ляна и Куна стояли люди в светло-зеленом платье с мечами наготове.
— Предательство!!! — закричал Лян Большой, но в горло ему тут же уперлось лезвие. — Пре-е-е-е…
Предводитель разбойников бессильно замолчал.
Лишь Ника избежала пленения — девушка, не вставая, пружиной взвилась в воздух и единым прыжком перелетела через костер. Там она стремительно извлекла из ножен прихваченный у Чижикова меч и, играючи, отбила лезвием пару стрел, что успели пустить в нее лесные воины.
Хватка рук, удерживавших Чижикова, ослабла, но Котя не обратил на это внимания: он во все глаза смотрел на внезапно преобразившуюся Нику, он был потрясен, он в очередной раз ничего не понимал. Не менее ошеломлены были и все прочие.
— Ну ни фига себе… — хрипло пробормотал Сумкин.
Один Фэй Лун сохранил спокойствие.
— Моя госпожа Кэсы, — сказал он, указав на Нику флейтой. — Не вынуждайте меня.
— Наставник Фэй! — голос Ники был непривычно тверд. — Я не враг вам. Не становитесь и вы врагом мне и моим друзьям. Вы говорили о помощи. И мы согласны принять ее. Но не любой ценой. Если вам противно такое, просто не мешайте. Мы пойдем одни.
«Как она лихо за всех нас расписывается, — отстраненно подумал Чижиков. — Ну почему, почему я все время как марионетка в чьих-то руках дергаюсь?!»
Он попробовал пошевелиться: соратники Фэй Луна уже пришли в себя — держали крепко. Более того: Котя почувствовал прикосновение к шее чего-то острого.
«О, только не это опять! Там и так все копьем ободрано… Еще неизвестно, в какую грязь то копье тыкали и какая зараза сейчас по моему организму расползается».
— Я скрываю свою сущность от мира, — продолжала Ника, — потому что полна решимости выполнить задуманное. Довести дело до конца. На благо Поднебесной. На благо всего мира. На благо людей, которых вы, наставник, не знаете и никогда не узнаете. И оттого я не отступлю. А теперь, наставник Фэй, нападайте. Если вам угодно.
Ника выставила перед собой меч, застыв в диковинной стойке.
— Благородны помыслы ваши, — медленно кивнул Фэй Лун. — Вы печетесь о благе Поднебесной больше, чем о собственной жизни. И хотя в словах ваших много туманной неясности, но вам верит смотритель Лю и вас выбрал благовещий зверь… Я помогу вам. Такова воля Неба.
— Ха! — радостно воскликнул Лян Большой.
— Благодарим вас, наставник Фэй! — облегченно выдохнул Чижиков: он боялся, что у костра вот-вот закипит очередное сражение.
Как бы ни обманывала его Ника, но сейчас именно она была его единственной надеждой очутиться снова в две тысячи девятом году. И если бы с Никой что-то случилось…
— С вашей помощью мы преуспеем, — закончил он свое выступление.
Странно, но императорские гвардейцы умудрились неведомым образом разыскать беглецов. Даже невозмутимый флейтист Фэй Лун слегка изменился в лице от удивления, когда их небольшой отряд, еле заметной тропой пробиравшийся сквозь лес к столичному тракту, был внезапно атакован.
Чижиков — после того, как Ника в очередной раз проявила себя с самой неожиданной стороны — за всю дорогу не сказал ей ни полслова; уже там, на поляне у костра, словно что-то замкнуло в Коте: он не хотел, не мог больше с девушкой разговаривать. Ни о чем. Ни спрашивать, ни выслушивать объяснения. И Сумкин, похоже, разделял его чувства. Когда Ника, вложив меч в ножны, вернулась к спутникам, Коти хватило лишь на то, чтобы равнодушно поинтересоваться, отчего девочка из будущего не использовала свой темпоральный корректор для спасения Суня Девятого. И не менее равнодушно выслушал ответ: «Но ведь Лю Бан важнее!»
Странный фатализм овладел Котей. А может, это просто сказывалась усталость от нескольких почти бессонных ночей и постоянного нервного напряжения. Так или иначе, но Нику Чижиков игнорировал.
Оттого в нем ничто не дрогнуло, когда Ника, молча забрав у него меч, встала рядом с Фэй Луном. Это была даже не засада: просто на очередной полянке они вдруг столкнулись с гвардейцами.
Гвардейцев было дюжины две, к беглецам же помимо Фэй Луна присоединилось всего трое лесных воинов; остальным нашлось другое важное дело, как перед выходом пояснил флейтист. Силы были явно неравны: хорошо вооруженные, одетые в доспехи гвардейцы, слаженно подчиняясь командам начальника, невысокого, но широкого в плечах сотника, мгновенно рассыпались по поляне, окружая беглецов. Те в ответ ощетинились клинками.
Прошло несколько томительных секунд.
— Воры и каторжники! — зычно крикнул сотник. — Повелеваю вам немедленно сложить оружие и сдаться!
— Кто в беспечной дерзости своей смеет говорить нам такие слова? — спросил Фэй Лун и улыбнулся. — Уйдите с дороги и не пострадаете.
— Я — императорский сотник Бу Вэнь! — был ответ. — И нет в Поднебесной ни одного человека, который ослушался бы воли божественного императора! Сдавайтесь или будете убиты!
— К чему слова? — неведомо кого спросил Фэй Лун и прыгнул.
Только тут Чижиков воочию убедился в том, что имел в виду Фэй Лун, когда просил Нику «не вынуждать его». Такое Котя видел лишь в гонконгских исторических боевиках или в эпических кинополотнах Чжана И-моу[175] — с той разницей, что в рассчитанных на зрелищность фильмах поединки на мечах и прочие сражения занимали гораздо больше времени, нежели в реальной жизни.
Фэй Лун практически летал. Тренированные гвардейцы не поспевали за его проворными бросками и стремительными выпадами флейты. Да-да, беспечный рыбак не коснулся меча, хотя тот у него был, он действовал исключительно флейтой, причем настолько эффективно, что дух захватывало. Вот стремительным прыжком он преодолел окружение, метнулся к начавшим разворачиваться в его сторону ближайшим гвардейцам, неуловимо ткнул их флейтой куда-то в область шеи, и могучие воины, рядом с которыми одетый в простой халат Фэй Лун казался хрупким юношей, начали заваливаться в траву, выпустив из рук копья. А Фэй Лун был уже далеко — он молнией метался от одного солдата к другому, оставляя за собой одни бесчувственные тела. Собственно, никто больше толком и не успел вступить в бой — только Ника шутя отбила чей-то выпад, после чего полоснула нападавшего мечом по спине, да Лян Большой занес было посох для хорошего удара, но его противник уже выронил меч: за спиной его стоял Фэй Лун со своей верной флейтой. В одну минуту все было закончено, на ногах из гвардейцев остался один лишь сотник Бу Вэнь. Круглыми глазами он смотрел на валявшихся там и сям своих подчиненных, впустую сжимая рукоять меча.
— Не убегайте, пожалуйста, сотник Бу, — попросил его Фэй Лун. — Не надо.
Сотник охотно согласился: не надо!
— Ты великий воин, наставник! — сообщил Фэй Луну Лян Большой с широкой улыбкой. — Позволь мне стать твоим учеником!
И могучий разбойник опустился перед флейтистом на колени.
— И мне! И мне позволь!
Кун отбросил секиру и рухнул рядом.
— Сейчас не время для этого, — легко повел рукой Фэй Лун. — Встаньте. Быть может, позже…
— Хорошо, наставник, хорошо!
Лян и Кун поднялись на ноги.
— К чему это, госпожа Кэсы, — укорил Нику флейтист, глядя на тело убитого ею гвардейца. — Зачем убивать, если можно на время лишить сознания?
Ника лишь виновато улыбнулась.
Сумкин бросил на девушку сумрачный взгляд.
Фэй Лун повернулся к сотнику.
— Как вы нашли нас, сотник Бу? — спросил он. — Как разыскали?
— Я… Мы… Мы искали не вас, — спертым голосом ответил трясущийся крупной дрожью сотник. — Мы искали чужеземцев… Вот их! — кивнул Бу Вэнь в сторону Чижикова и Сумкина.
— И зачем вам понадобились сии чужеземцы? — спросил Фэй Лун, пристально заглянув в глаза сотнику.
— Я… Я… Я не знаю! — лихорадочно ответил тот. — Так приказал императорский советник Гао! Не убивайте меня!
Чижиков присмотрелся к сотнику: что-то в его лице показалось Коте странно знакомым. Да нет. Не может быть! Котя шагнул ближе.
— Советник Гао? — вопросительно поднял брови Фэй Лун. — Ему никогда не найти ни нас, ни их. Мы пойдем к озерам и затеряемся в лесах и узких протоках.
С этими словами он ткнул сотника флейтой в шею и Бу Вэнь рухнул в траву. Чижиков нагнулся над упавшим. Теперь, когда лицо его застыло и уже не было искажено гримасой ужаса, Котя понял окончательно, на кого был столь сильно похож сотник Бу. На антиквара Вениамина Борисовича с улицы Чайковского в Петербурге. Только лет на тридцать помоложе. Азиатские черты лица сотника были очевидны — и тем не менее сходство поражало.
— Советник Гао… — пробормотал тем временем Лю Бан и сунул руку за пазуху. Зажмурился. Фэй Лун посмотрел на него с одобрением. Чижикова кольнула мимолетная игла ревности: дракончик.
Лю Бан открыл глаза.
— Советник Гао направляется сюда с севера, — сказал он. — С ним все уцелевшие гвардейцы.
— Надо спешить, — кивнул Фэй Лун. — Советник решил взять нас в клещи с двух сторон. Но это вряд ли у него получится.
— Да! Да! — воскликнул Лян Большой. — Мы затеряемся в лесах вокруг озер!
— Туда мы вовсе не пойдем, — покачал головой Фэй Лун. — Но советник некоторое время будет так думать. Ему расскажет сотник Бу.
Из кустов на поляну вышел Шпунтик. Осторожно приблизился к ближайшему бессознательному гвардейцу и брезгливо обнюхал его руку.
— Благовещий зверь, — коротко поклонился коту Фэй Лун. — Позволь доложить, что дорога свободна.
Шпунтик воспринял новость довольно равнодушно, развалился в траве и стал вылизывать заднюю лапу, выставив ее над головою.
— Нельзя терять времени, — громко сказал Фэй Лун. — Поспешим!
— А эти? — указал на гвардейцев Кун. — Мы разве не должны всех их перерезать, пока есть возможность? Ведь это враги.
— Оставьте их, — велел Фэй Лун. — Враги вовсе не те, кто врагами кажется, — изрек он глубокомысленно и двинулся прочь с полянки.
— Высказывания учителя не должны быть понятными, — буркнул Сумкин, поравнявшись с Чижиковым.
— Точно, — согласился Котя, напряженно думая, как так вышло, что сотник Бу из третьего века до нашей эры похож на старичка-антиквара из две тысячи девятого года.
Снова углубились в лес.
— Наставник Фэй, — спросил идущий впереди Лю Бан. — Вы владеете поразительным боевым искусством. Отчего же дали себя схватить моему старшему брату и его подчиненным? Вы же могли всех их разметать, не обнажая меча, наставник! Я не понимаю…
— Есть малые опасности, смотритель Лю, а есть опасности большие, — ответил Фэй Лун. Чижиков и Сумкин шли сразу за ними, и им все хорошо было слышно. — Мудрость состоит в том, чтобы правильно оценить их, и я, ничтожный, тешу себя надеждой, что немного к постижению этой мудрости приблизился. Вам, смотритель, ведомо о тех людях в черном, что напали в ночи и легко уничтожили солдат, которыми командовал брат ваш Лю Кан.
Лю Бан кивнул: ведомо — хотя Фэй Лун не спрашивал, а утверждал.
— Так вот, советник Гао в сравнении с ними — малая опасность. Мне надо было увидеть людей черного клана своими глазами, — пояснил Фэй Лун. — В рассказах и слухах они представали могучими неуловимыми воинами, и я опасался, что так оно и есть на самом деле. Именно поэтому я позволил людям твоего брата связать меня и разорить мое книгохранилище. И я увидел этих людей. Они называют себя хранителями Чи-ю и в хитрых уловках продвинулись весьма далеко. Их стихия — ночь, их планы коварны и исполнены тьмы. Дошло до того, что некоторые из них проникли в императорский дворец, чтобы убить владыку Цинь, выдавая себя за хранителей амулетов Желтого императора, за нас!.. — Фэй Лун огладил бородку. — Я узнал достаточно. Мы нанесли черному клану несколько серьезных поражений, многих их людей истребили, ибо нельзя было оставлять в живых сии порождения древнего зла. Клан Чи-ю бежал, рассеялся, а оставшиеся в живых затаились. Мы должны полностью их уничтожить, но сейчас — сейчас следует быстрее идти в столицу.
До Сянъяна добрались без происшествий — всем на удивление. Перед выходом на столичный тракт Фэй Лун принял необходимые меры: велел Чижикову, Сумкину и Нике закрыть лица тряпками до самых глаз, а с Федора велел еще и очки снять. Сумкина вели под руку. Маскировке подвергся также и благовещий зверь Шпунтик — для него из дерюги соорудили нечто вроде кулька, откуда кот при необходимости мог выглядывать. Уговорить Шпунтика довериться объятиям импровизированной клетки оказалось довольно затруднительно, и Чижикову пришлось попросить всех удалиться на приличное расстояние, потому что на обращения вроде «о великий благовещий зверь!» Шпунтик реагировал совершенно адекватно, то есть понимал: главный здесь он, а потому нечего трясти перед ним всяким тряпьем. Оставшись с котом наедине, Чижиков поговорил с ним по-свойски, объяснив, какие ужасные вещи могут случиться со Шпунтиком, если он не покорится и не будет вести себя как можно более незаметно. Разбалованный постоянными поклонениями, кот особо не поверил, но, получив тычка, снизошел до просьбы и был упакован. Чижиков повесил сверток на бок.
Можно было выступать.
Тракт оказался довольно оживленным: мимо как раз тянулся целый караван из телег, влекомых мулами и быками. К нему и присоединились — Фэй Лун быстро договорился с хозяином одной из телег; тускло блеснул маленький серебряный слиток. Телеги тащились неспешно, но когда солнце начало клониться к закату, впереди показался Сянъян.
В город входить не стали, да это уже и не было возможно: на привратной башне ухнул барабан и ворота стали закрываться на ночь. Телеги разорвали караванное построение — некоторые устремились к лепившимся снаружи к городской стене домам, а часть осталась на дороге. Путники распрягали мулов, готовясь провести ночь под телегами.
Поблагодарив подвезшего их торговца, Фэй Лун спрыгнул наземь и направился к городской стене; следовало найти комнату на постоялом дворе, пояснил он. И такая комната довольно быстро нашлась — на полу циновки, маленькое оконце в глинобитной некрашеной стене, тусклая, глиняная же, масляная лампа. Здесь Фэй Лун всех и оставил, а сам в сопровождении одного из своих бойцов отправился в «одно место, чтобы подготовить все к проникновению в сокровищницу». Ника неожиданно решила пойти с Фэй Луном, но тот мягко и настойчиво воспротивился.
Лян Большой с Куном вышли в надвигающуюся ночь и вскоре вернулись с едой — рисовыми колобками, кой-какими овощами, вяленым мясом и неизменной брагой. Закрыв изнутри дверь и приперев ее для верности секирой, путники освободили из заточения благовещего зверя, а Сумкин со вздохом облегчения надел очки. Зверь тут же начал вылизываться, выразительно поглядывая на Чижикова: видишь, как меня испачкали, а ведь я себя вел тихо и был так незаметен!
Котя выдал Шпунтику вяленого мяса.
Шпунтик утешился.
В ожидании возвращения Фэй Луна время текло медленно. Скудно светила масляная лампа.
— Посмотреть Сянъян… — мечтательно прошептал Сумкин, усевшись рядом с Котей у дальней стены и отключив переводчик. — Увидеть Сянъян и умереть! Пойдем, а? Покурим заодно.
— Да ночь же! — ответил Чижиков. — И зачем тебе этот Сянъян сдался?
— Нет, ты не понимаешь, старик! Это же циньский Сянъян, он до наших дней не сохранился! Древнекитайская столица, да о таком каждый может только мечтать!
— Уймись, Федор Михайлович. Ты вон уже полный узел сувениров натырил. Все тебе мало.
— Ну и натырил, и что? — сварливо окрысился Сумкин. — Это все вещи необычайной исторической важности, которую ты не понимаешь исключительно в силу собственной косности и ограниченности, а настоящий ученый оценит на раз. Автограф самого Лю Бана! У кого такое еще есть, скажи?
— Да кто тебе поверит-то? Сам подумай. Нацарапано что-то на куске деревяшки…
— Тоже верно, — задумался Сумкин. Потом снова ожил. — А можно анализ провести, старик, радиоуглеродный анализ, вот и станет ясно, что деревяшка эта очень даже древняя, а не просто фигня какая-то!
— Пойдем действительно покурим, что ли…
Они вышли под звездное небо. Неприметный уголок нашелся быстро — у составленных друг на друга громадных глиняных жбанов.
— Это для зерна, — пояснил Сумкин, похлопав жбан по боку. — В них зерно хранят, старик. Угощайся, — достал он сигареты. У Чижикова табак кончился еще вчера.
— Знаешь, я тут думал… — задумчиво пуская дым, заговорил Сумкин. — Я даже слишком много думал… Вот зачем я здесь, старик? Ну, должен же быть какой-то смысл в том, что меня перекинули в древний Китай, помимо того, конечно, что лично мне как китаеведу это крайне кайфово, а? Посмотреть Сянъян… Я хочу сказать, что вряд ли кто-то специально озаботился тем, чтобы я познакомился с Лю Баном лично. И я пришел к выводу, что те, кто меня сюда заслал, исходили из того, что я стану слабым звеном.
— Федор Михайлович, да брось ты.
— Нет-нет, серьезно, — криво улыбнулся Сумкин. — Я, конечно, вредный, настырный, приставучий, но когда надо, я умею смело взглянуть правде в глаза. Вот ты, старик, — ты умеешь драться, ты спортивный и мускулистый, Ника — тоже ничего себе, вон мечом как машет, а Шпунтик — вообще благовещий зверь. Какая ни есть, а вы — команда, понимаешь? Но я-то в нее не вписываюсь, я фактически бесполезен — разве пару-тройку поучительных историй из древнекитайской жизни расскажу, но кому оно надо, когда за нами люди с холодным оружием постоянно бегают? Я плохо вижу, у меня очки, я много курю, да слабый я, ноги вон стер совсем, ковыляю на последнем мужестве, чего там… Вот и выходит, старик, что я теоретически должен был повиснуть на вас лишним грузом, который — я не скажу за Нику, — ты вряд ли бы сбросил. В смысле — привязал бы меня к какому-нибудь дереву за полной ненадобностью и бесполезностью, а сам пошел бы себе спокойно дальше, выкинув из головы некоего Сумкина. Смысл в том, чтобы заставить тебя со мной возиться. Да мне очки разбить — и все, привет! Я же крайне уязвимый, старик, даже в морду дать не умею! Вот я и говорю: я бы стал вас тормозить, а в конечном итоге вообще способствовал тому, чтобы вы с Никой завалили ее пресловутую миссию. Это единственное разумное объяснение, которое приходит в мою умную голову.
— Ну… — Чижиков задумался: а ведь верно! — Определенный смысл в твоих рассуждениях есть.
— Спасибо на добром слове!
— Но ведь ты нас не затормозил, и очки тебе не разбили. Более того, ведь это ты сообразил огненными стрелами в гвардейцев пулять, Федор Михайлович.
— Да, здесь у них что-то явно пошло не так. — Сумкин загасил окурок о жбан. — Словно на живую нитку товарищи работали, на авось.
— Смотри, кажется, Фэй Лун идет! — хлопнул приятеля по плечу Котя. — Пошли-ка до хаты.
Проникновение во дворец решили провести не откладывая. Ночью.
Фэй Лун, критически осмотрев всех, объявил, что в сокровищницу нужно идти малыми силами: так проще, а кроме того, способ оказаться в нужном месте, которым он располагает, не подействует, если будет участвовать много людей. Нужен разумный минимум.
— Я так решаю, — сказал Фэй Лун, — пойду я, господин Килэки, благовещий зверь мао и мой помощник, верный друг Бао, — указал он на одного из своих спутников, невысокого крепыша.
— И я, — твердо сказала Ника.
— Нет, — покачал головой Фэй Лун.
— Но я должна идти! — девушка вскочила на ноги.
— Зачем? — спросил Фэй Лун. — Насколько я понимаю, именно господин Килэки в силах узнать, какая именно вещь из сокровищницы нужна. Благовещий зверь может нам пригодиться в силу своей небесной сущности. А мой друг Бао всегда сможет заменить меня самого, если мне придется вступить в схватку со стражей. Три человека и благовещий зверь — больше провести я не сумею.
— Тогда я заменю Бао, — предложила Ника.
— Я не знаю, каковы вы в бою, госпожа, — покачал головой Фэй Лун. — И не имею времени и желания это выяснять. А Бао — проверенный лихой храбрец, знающий не понаслышке, что такое меч.
Видя, что Ника опять хочет возразить, Фэй Лун поднял руку:
— Госпожа! Не угодно ли вам будет сказать мне, что вы намереваетесь делать с похищенной из сокровищницы и столь опасной для мира вещью?
— Мы спрячем ее так, что никто и никогда не найдет, — твердо ответила Ника.
— Возможно ли это? — задумчиво пожевал губами Фэй Лун. — Ибо многие вещи, казалось бы, надежно сокрытые, рано или поздно оказываются найденными.
— Возможно, — блеснула глазами девушка. — И я должна идти с вами, с господином Килэки.
— Нет, госпожа, — Фэй Лун был непреклонен. — Или так, или никак.
Ника умоляюще посмотрела на Чижикова:
— Господин Килэки…
Котя уже решил, что он будет делать: он собирался провести небольшой тест на доверие.
— Наставник Лун знает, что говорит, — кивнул Чижиков, не глядя на Нику. — Мы полностью полагаемся на его опыт и слова. А мои спутники, — повернулся к Фэй Луну Чижиков, — на время нашего отсутствия примут обет молчания, дабы усердными молитвами помочь благополучному исходу дела. Таковы наши обычаи, не удивляйтесь.
Нельзя сказать, что Сумкин воспринял импровизированное заявление Коти как должное, но мимолетное изумление сменилось на его лице пониманием: приятель что-то задумал. Федор приосанился и важно кивнул. Да, мы будем молиться в молчании. И еще как усердно! Но Чижиков все равно подумал, что надолго Сумкина не хватит.
— Да, да, мы тоже обратимся к духам с просьбой о ниспослании помощи! — закивали Лян и Кун, понимающе переглядываясь.
Котя же шагнул к Нике вплотную, скрытно подставил ладонь. Девушка чуть помедлила, глядя на него отчаянными глазами, потом сунула руку за пазуху — и в ладонь скользнул попугай.
— Всех вас, — Фэй Лун обвел взглядом собравшихся, — мои друзья проводят в одно место неподалеку от городской стены. Там, на реке, вы будете ждать наготове нашего появления, чтобы всем вместе как можно скорее покинуть окрестности столицы.
Вот так и получилось, что Котя со Шпунтиком под мышкой вскоре опять крался в темноте ночи, предшествуемый Фэй Луном, а по пятам за ним шел проверенный храбрец Бао. Присутствие попугая бодрило Чижикова, придавало ему сил, попугай еле заметно покалывал ладонь, будто наэлектризованный, и Котя воображал, будто его ненаглядный дракончик снова с ним, а мысль о том, что попугая придется вернуть, была ему неприятна. Из того, что Ника смирилась и отдала ему попугая, Чижиков сделал такой вывод: да, то, за чем они идут в сокровищницу, действительно крайне важно, раз девушка рассталась с удивительным предметом и согласилась остаться без переводчика. Но при этом — совершенно не обязательно, будто Ника рассказала правду про спасение мира. Быть может, первое, что она сделает, когда они вернутся — так это попробует отнять добытое в сокровищнице. Поглядим.
Тьма стояла — хоть глаз выколи, Котя с трудом различал очертания домов и, если бы не вовремя подхвативший его под локоть Бао, пару раз уже приложился бы лбом об угол. Тем не менее Фэй Лун шел вперед уверенно. Они миновали мирно спящие дома, быстро, краем, пересекли открытое пространство перед громадными воротами — сюда падали косые отблески от горевшего на привратных башнях огня, и двинулись вдоль стены. Чижиков коснулся рукой ее земляной поверхности — чуть влажной от росы, и подумал: хорошо, что с ним нет Сумкина. Федор Михайлович наверняка захотел бы осмотреть хотя бы ворота. Казалось, стена никогда не кончится.
Снова появились дома, примыкающие к стене снаружи, и здесь, немного поплутав, Фэй Лун нырнул в черный дверной проем. Котя на ощупь двинулся следом, боясь выронить переброшенного через правую руку Шпунтика, который хоть и висел смирно, но и весил немало: рука начала уставать. В темноте раздался скрип, потом удары камня о камень — посыпались искры: Фэй Лун запалил маленькую глиняную лампу. Тусклый неверный свет озарил беспечного рыбака и черноту высокого, в рост человека, земляного прохода с неровными краями. Рядом с проходом был прислонен к стене деревянный щит, видимо, его закрывавший.
— Господин Килэки, — очень тихо сказал Фэй Лун, — сейчас мы тайным ходом проберемся прямо во дворец. Прошу вас и благовещее животное ни в коем случае не шуметь.
Чижиков кивнул и Фэй Лун скрылся в проходе. Котя последовал за ним, а Бао, войдя последним, приладил бамбуковый щит на место изнутри.
— Но заметно же! — удивился Котя. — Понятно, что за щитом что-то есть. Кто-нибудь заинтересуется и может найти проход.
— Нет, — усмехнулся Бао. — С той стороны приклеена земля. Ничего не видно. Никто не знает, — он легонько подтолкнул Чижикова вперед. — Надо идти.
Ход оказался длинный, извилистый, узкий, местами низковатый, просто нора какая-то — приходилось идти, согнувшись. Фэй Лун, а за ним Котя, Шпунтик и Бао сначала плавно спускались вниз, а потом стали подниматься наверх, и подъем становился все круче, так что последние метры пришлось карабкаться по земляным уступам, цепляясь руками за близкие стены. На ощупь земля оказалась влажной — очевидно, ход был прорыт совсем недавно.
Наконец они уперлись в глухую деревянную плиту.
— Тс-с-с-с… — Фэй Лун приложил палец к тонким губам. Глаза его горели. — Мы как раз за главным залом для приемов, перед малым залом для частных аудиенций. Вход в сокровищницу совсем недалеко. Но только тише, тише!..
Чижиков стряхнул с головы землю и отпустил кота. Фэй Лун осторожно нажал на одному ему ведомые выступы на деревянной плите и отодвинул ее вбок.
Они вышли как раз между двух колонн, уходивших вверх, к невидимым в темноте сводам. Фэй Лун подождал, пока Чижиков, Шпунтик и Бао не выберутся наружу, а затем беззвучно задвинул дверь на место. Сработано было так здорово, что Коте, например, и в голову бы не пришло, что вот за этими лакированными и плотно пригнанными друг к другу красными досками скрывается неучтенный стражей вход в святая святых Поднебесной.
Фэй Лун осторожно выглянул за колонну.
— Нехорошо, — сказал он, обернувшись к Чижикову и Бао. — Нехорошо. Нам нужно всего лишь пересечь этот коридор. А там отдыхает императорский благовещий зверь!
И уступил место Коте.
Коридор был неплохо освещен огнем, пылавшим в равномерно расставленных у стен треножниках. Неподалеку от Чижикова застыли, почтительно склонившись, два рослых, облаченных в сверкающие латы дворцовых гвардейца. Перед ними на каменных, отполированных до зеркального блеска плитах пола развалилась… кошка. Роскошная, откормленная, скорее даже жирная кошка. Шерсть ее лоснилась от сытой жизни, пушистый хвост раздраженно подрагивал — кошка щурилась на свет и никуда уходить не собиралась. Соответственно — и гвардейцы: они терпеливо ждали, когда благовещее животное соизволит возобновить прерванную прогулку. Гвардейцы были кошкина стража. Рядом с кошкой на полу лежала расшитая золотыми нитями пышная, под стать кошке, подушка: видимо, гвардейцы пытались создать своей благовещей хозяйке максимально комфортные условия для отдыха, но вредное животное их усилия проигнорировало. Морда у кошки была наглая и Чижиков понял, что она, если ей приспичит, пролежит тут, на полу, всю ночь — хотя бы из природной вредности.
Что же делать?
Ну конечно!
Котя присел, притянул к себе Шпунтика.
— Благовещий зверь помнит Мурку? — прошептал он прижавшему уши коту. — Мурку из пятнадцатой квартиры? Помнит Мурку?
Кошачьи уши воспряли: еще бы не помнить Мурку! Из пятнадцатой-то квартиры! Как они с Муркой в тесных объятиях обрушились с карниза третьего этажа! Но и это не помешало Шпунтику долюбить Мурку до самого победного конца, хотя упали они прямо в мусорный бак и Мурка дико орала. Мурка!
Видя, что в Шпунтике еще свежи романтические воспоминания, Чижиков осторожно поднял его, выставил за колонну и слегка подтолкнул в сторону жирной кошки.
— Мурка! — прошептал коварный Чижиков.
Шпунтик принюхался, вгляделся: Мурка. Мурка… Мурка?!
Он пулей ринулся к кошке: Мурка! Мурка! Мурка! — на стражу коту было плевать, а кошка, увидев, какой роскошный, в самом расцвете сил, самец к ней стремительно приближается, моментально вскочила, весьма неприятно зашипела и бросилась, тряся нагулянным жиром, прочь.
Явление второго благовещего зверя повергло гвардейцев в оторопь, близкую к шоку, но, поскольку вверенная их опеке хвостатая особа убегала сломя голову по коридору, они, топоча, бросились следом, на ходу почтительно увещевая Шпунтика: «О новый благовещий зверь! Смири свою прыть!» Шпунтик прыти смирять не собирался, он нагнал беглянку, он прыгнул на нее, он мгновенно подавил сопротивление и, урча, овладел гипотетической Муркой. Кошка пронзительно заорала.
— О! Благовещие звери изволят совокупляться прямо во дворце! — потрясенно воскликнул один из гвардейцев. — Горе, горе Поднебесной!
Пока гвардейцы бестолково топтались поблизости от Шпунтика, изловившего свою Мурку, Фэй Лун дернул Чижикова за рукав и они перебежали через коридор, укрывшись за колонной на противоположной стороне. Бао скользнул за ними.
— Велика и своевременна прозорливая помощь благовещего зверя! — уважительно прошептал Фэй Лун. — Это здесь, — еле слышно постучал он пальцем по стене. — Не будем терять времени.
Фэй Лун разжал кулак и Котя вздрогнул: на ладони беспечного рыбака лежала серебристая фигурка — странный зверек, похожий на мышь, но не мышь. Усатая мордочка его была задрана вверх: словно зверек принюхивался. Крот! Точно: крот. Крот выглядел точь-в-точь как пропавший дракончик — и размером, и странным блеском неведомого металла. Эти вещи были явно сделаны одними и теми же руками. Руками?..
— Вы видели подобное раньше, господин Килэки, — Фэй Лун не спрашивал, он утверждал. — Значит, вам ведома сила амулетов Желтого императора и вы не впадете в смущение.
Он вытряхнул из рукава небольшой блеснувший металлом мешочек, распустил перетягивающий горловину шнурок и осторожно достал другую фигурку — то была черепаха, перевитая змеей, фигурка совершенно из той же серии. И мешочек Коте был знаком — в ровно таком же он обнаружил своего ненаглядного дракончика, когда расковырял гипсовый бюст Председателя Мао. И черепаху такую он уже видел — на крышке дедова сундучка. Змеечерепаху. Кажется, Сумкин назвал еще ее «сюань-у» — «темная воинственность», такая черепаха заведует севером…
— Крот роет, сюань-у открывает, — прошептал Фэй Лун, убирая фигурку крота за пазуху. — Возьмите меня за руку, господин Килэки, и дайте свою руку моему другу Бао.
С этими словами Фэй Лун крепко сжал змеечерепаху в кулаке, глубоко вдохнул, сосредоточился и, стиснув пальцы Чижикова, шагнул прямо в стену. И беззвучно в ней исчез. Осталась только рука, которую держал Котя. И рука эта тянула его за собой — сильно и настойчиво. Будь что будет, решил Котя, зажмурился и пошел следом.
На мгновение уши словно заложило.
Потом слух вернулся.
Чижиков открыл глаза: они, в том числе и Бао, находились в небольшом сумрачном помещении, уставленном разнообразными вещами и предметами. В левом углу на небольшом возвышении стояло низкое широкое сидение, больше похожее на театральную банкетку, в стене справа была раздвижная дверь. Фэй Лун уже успел зажечь факел, торчавший в стене. Котя живо обернулся: сзади была ровная стена безо всяких признаков отверстий. И вот через нее-то они только что и прошли! Чудеса!
— Мы на месте, господин Килэки, — торжественно объявил Фэй Лун. — Ищите теперь нужную вещь.
— Какая-то она маленькая, сокровищница…
— Это лишь одна ее часть, самая ничтожная, мой господин, — объяснил Фэй Лун. — Здесь хранятся разные диковинки. Серебро и драгоценности находятся в другом месте, гораздо более обширном.
Чижиков осмотрелся. Кругом — на низких резных инкрустированных столиках и подставках, которые сами по себе являлись произведениями искусства, располагались разные удивительные вещи: странной формы камни, напоминавшие своими очертаниями различных животных, шкатулки, ларчики. Отдельно торчала огромная коралловая ветвь совершенно фантастической расцветки.
— Ну, приступим… — вздохнул Котя, открывая ближайшую шкатулку.
Если бы он еще знал, что искать! Если хотя бы приблизительно представлял, за чем конкретно они пришли в сокровищницу! Чижиков рассеянно перебирал в пальцах странно тяжелые металлические горошины, ноздреватые и неровные — мелкие метеориты, не иначе; он снова и снова открывал ларчики, находя в них то огромные куски киновари, то изваяния каких-то непонятных божков, то навощенные птичьи перья. Были тут и бронзовые сосуды, покрытые даже не иероглифами, а какими-то неведомыми письменами, все в окалине древние треножники, тяжеленные чаши явно ритуального назначения, и на боку одной Котя увидел рельефное изображение страшного лица с выпученными глазами, а рядом — странного вида иероглифы. Вот было бы раздолье для Сумкина! Он бы прочитал. Он бы набрал сувениров!
Котя добрался до возвышения в углу. Бао и Фэй Лун внимательно за ним наблюдали.
На стоявшей на возвышении банкетке лежал сверток — Чижиков тут же узнал материал, из которого был изготовлен мешочек для дракона, и сердце его екнуло: вот оно! Котя порывисто сверток схватил, развернул — и его возбужденному взору открылись три связки тонких бамбуковых дощечек, скрепленных веревками по краям и намотанных на бамбуковый же стержень.
Это еще что?
Котя осторожно развязал веревку, стягивающую одну из связок — дощечки развернулись с тихим стуком в своеобразное бамбуковое полотно, сверху и донизу усеянное рядами черных иероглифов.
Книга! Вот что это такое! Бамбуковые страницы!
— Разве это то самое, господин Килэки? — встал рядом Фэй Лун, вглядываясь в иероглифы. — Великий владыка не жалует книги. «Песни здесь возносят духам про гнев Акэлюсы. Лишь этот гнев, грозный и бедонесущий, вверг людей рода акайя во множество горестей страшных…» — прочел Фэй Лун и вздрогнул. — Не может того быть! Книга сия — из моей погибшей библиотеки! Истории, заключенные в ней, воистину поразительны и я не успел изучить их до конца, разгадать. Но как, во имя великого Неба, она оказалась в самом сокровенном уголке сокровищницы?! Господин Килэки, невозможно, чтобы вам была надобна эта книга. Уверяю вас.
— Я и сам вижу, — вздохнул Чижиков. — Но вот ткань?
— Мне книга досталась уже завернутой в нее, господин, — сказал Фэй Лун. — И я не ведаю, откуда сия ткань и что она, но знаю лишь, что из нее же сделаны и кошели для амулетов Желтого императора, — флейтист показал Коте мешочек, в котором хранилась змеечерепаха. — Вам это ведомо.
И опять он не спрашивал, а утверждал.
— Да, — признался Чижиков. — Ведомо. Но за чем же я тогда послан сюда?!
С еще одним вздохом он сгреб бамбуковые связки, укутал кусающей пальцы серебристой тканью.
Постойте-ка!
Под свертком лежало что-то еще, плоское и круглое. Котя отодвинул сверток на край и увидел зеркало. И зеркало приковало к себе взгляд Чижикова.
Перед его внутренним взором ясно встал необычайный сон наяву, который он видел там, в разбойничьем лагере, на плоской вершине холма, куря у валунов с Сумкиным: черный, словно ребенком выжженный на красной крышке сундука деда Вилена круг и схематические изображения животных в том круге, всего пять, пять животных. Именно этот круг — но в виде зеркала — и лежал сейчас перед Котей.
Зеркало. Небольшое, сантиметров тридцать в поперечнике. На вид бронзовое, но не бронзовое — яснее, налитое тугим неярким внутренним светом. Из такого же материала был сделан пропавший дракончик, а также и крот, что помогал Фэй Луну проходить через стены. И попугай, что лежал сейчас у Коти за пазухой.
В центре зеркала выгравирован цветок. По сторонам от цветка, ближе к краю, на равном удалении друг от друга — неглубокие выемки. Пять выемок и пять животных: дракон, тигр, цилинь, феникс и змеечерепаха, та самая, что открыла им путь сквозь стену. Все совпадает. Все точно.
Так вот что хотел показать ему прозрачный! Вот что пытался объяснить!
— Нам нужно это! — Чижиков уверенно указал на зеркало.
— Тогда, господин Килэки, берите его и уходим, — буднично предложил Фэй Лун. — Нам не следует оставаться здесь дольше необходимого.
Им не хватило какой-то минуты.
Резко стукнула отодвинутая деревянная створка.
Котя, Фэй Лун и Бао обернулись.
В проеме единственной ведущей в сокровищницу двери застыл высокий человек в длинном тяжелом халате. Бледное, узкое лицо его дышало гневом, глаза горели. Рука сжимала длинный меч.
— А вот и советник Гао! — мягко, с улыбкой сказал Фэй Лун. — Ты быстро прибыл, Гао. Я надеялся, ты еще полюбуешься на озера и леса.
— Ты!!! — меч советника нацелился на Фэй Луна. — Да как ты осмелился?! И кто эти жалкие людишки?! — голос советника гремел.
Фэй Лун только усмехнулся.
Котя быстро сунул зеркало за пазуху и подхватил сверток с книгами. Строка, которую прочитал Фэй Лун, напомнила ему нечто весьма знакомое, но Чижиков никак не мог сообразить — что именно. Котя не хотел расставаться с этими книгами. Книги словно притягивали его.
— Бао! — окликнул крепыша Фэй Лун и кинул ему мешочек со змеечерепахой. — Тебе ведомо, что делать.
— Вы ничего не вынесете отсюда! И сами останетесь здесь на веки вечные! — советник Гао прыгнул вперед, круша подставки и столики. — Вы найдете тут свою смерть!!!
На сей раз Фэй Лун не стал прибегать к флейте. Фэй Лун выхватил меч.
— Ты знаешь, Гао: тебе меня не одолеть, — сказал он, легко парируя удар советника. — Отступись. Пусть свершится воля Неба.
Но Гао, рыча от гнева, рубил мечом как бешеный.
— Я знаю, отчего ты осмелился войти сюда, — легким взмахом пропоров широкий рукав халата советника, продолжал Фэй Лун. — Не иначе, как наш божественный император отправился в путешествие к Желтому источнику. И ты явился, дабы завладеть тем, чем обладать тебе не суждено. Я прав?
Советник рявкнул и удвоил усилия, но пробиться через уверенную защиту Фэй Луна не мог.
— Господин! — схватил за руку засмотревшегося на схватку Чижикова наконец развязавший мешочек Бао. — Пойдемте!
И утянул его прямо в стену.
Последнее, что видел Чижиков, был Фэй Лун: избавленный от необходимости прикрывать отступление Коти и Бао, беспечный рыбак запорхал по тесному помещению в отточенном боевом танце, атакуя советника, кажется, со всех сторон одновременно. Фэй Лун оставался верен принципу не убивать без необходимости и халат висел на Гао клочьями.
В коридоре было тихо: ни кошки, ни гвардейцев. Ни Шпунтика.
Бао потянул Котю за собой — к противоположной стене.
— Скорее, скорее же, господин! — торопил Бао, поспешно отодвигая деревянную панель.
— Кот-кот-кот! — наплевав на конспирацию, заорал Чижиков. Он совершенно не собирался бросать своего хвостатого любимца в глубине императорского дворца третьего века до нашей эры. И плевать, что подумает Бао. — Кот-кот-кот! Быстро сюда!!!
И Шпунтик появился — серой молнией вылетел он из-за колонн и первым юркнул в темноту земляного лаза, размахивая хвостом. Чижиков влетел следом, Бао за ним. Лесной удалец ловко задвинул на место деревянную панель. И наступила тьма.
— Подождите! Я так больше не могу! — взмолилась Ника, когда они вскарабкались на очередной горный уступ. Здесь была ровная площадка, небольшая, но достаточно просторная, чтобы вместить троих человек и одного крупного кота. — Поговорите со мной, прошу вас! Костя! Федя!
— Это Федор Михайлович, — указал на Сумкина Чижиков, опуская приятеля на камни и отдуваясь. — Он тебе не Федя, девочка из будущего.
Сумкин в ответ поморщился. Осторожно дотронулся до перемотанной тряпкой ноги. Тряпка набухла кровью.
— Старик, — хрипло сказал он. — Мой крупный и хорошо развитый мозг ясно подсказывает мне, что если в ближайшее время не предпринять что-то радикальное, то я схвачу заражение крови или еще какую-нибудь смертельную гадость. Но тот же мозг уверенно говорит, что вряд ли мы найдем хорошо оборудованный полевой госпиталь в этих диких горах.
— Ты молчи, Федор Михайлович, отдыхай. Покури что ли, — Чижиков, игнорируя умоляющий взгляд Ники, посмотрел вверх. До вершины оставался небольшой участок сравнительно пологого подъема. — Сейчас посидим немного, а потом заберемся на горочку. Наша прелестная спутница утверждает, что мы недалеко от цели.
Позади осталось многое, о чем Чижикову не очень хотелось вспоминать. Например — ужас извилистого лаза, по которому на ощупь, в полном мраке ломились они с Бао и Шпунтиком, зная, что задерживаться нельзя ни на секунду. А надо бежать, бежать, бежать, потому что во дворце грянули тревогу: забили барабаны, всколыхнулись здесь и там крики, лязгая оружием, забегали императорские гвардейцы.
Время стремительно выходило, и Котя, задыхаясь от страха, упорно лез вслед Бао, сослепу обрушивая себе на голову комья земли. Ему не хватало воздуха — так казалось Чижикову, ибо мрак обступил их со всех сторон. И без того узкий проход, казалось, сжимался, готовясь принять беглецов в холодные влажные объятия, забить рот и уши землей, и Чижиков с великим трудом сдерживался, чтобы не заорать истерически в полный голос. Перед невидящими ни зги глазами встали вдруг, ясно и отчетливо, лица исколотых стрелами, посеченных мечами разбойников, — мертвые смотрели пристально, с немым укором, и их становилось все больше и больше. Тут Бао с разбега выбил плечом бамбуковую заслонку, Котя кубарем вылетел на свежий воздух, изо всех сил грохнувшись на живот и на зеркало за пазухой, а по его спине проскакал заполошный Шпунтик.
Подземный ужас кончился.
Чижиков хватал ртом воздух и не мог надышаться, ноги тряслись, рядом беспокойно отряхивался кот, но Бао не дал им ни секунды отдыха. Он на мгновение исчез в горловине лаза, а потом появился вновь, с веревкой в руке — конец ее уходил в подземную тьму. Бао сильно дернул веревку и из лаза послышался грозный шорох оседающей земли. «Надо бежать!» — скомандовал крепыш, отбросив ненужную уже веревку, вздернул Котю на ноги и припустил вперед так, что Чижиков чуть было не потерял Бао из виду. Куда они бежали в темноте ночи, Котя не имел ни малейшего понятия, ясно только, что прочь от дворца. В голове было пусто, и он просто бежал изо всех сил за своим провожатым, а Шпунтик с задранным хвостом несся впереди, временами оборачиваясь и проверяя, следуют ли за ним люди — или же свернули в очередной раз, и теперь надо нагонять и сызнова восстанавливать лидерство. Кот тоже не знал, куда они так спешно бегут, но хотел быть впереди.
Довольно скоро цель безумного бега открылась — они вылетели на крутой берег реки; здесь, скрытая в ветвях огромной плакучей ивы, беглецов поджидала лодка. Довольно большая — и в ней уже сидели Лю Бан, Ника, Лян Большой, Сумкин и прочие. Притаились в чутком молчаливом ожидании, и едва Котя, Бао и Шпунтик взобрались на борт, чуть лодку не опрокинув, как сразу же была обрезана причальная веревка, намотанная вокруг старого дерева, а дальше в ход пошли бамбуковые шесты — и лодка понеслась по течению.
И только тогда Чижиков смог перевести дух.
И сразу же к нему мгновенно пристал стосковавшийся по возможности почесать языком Сумкин:
— Ну как? Нашли? Нашли? А мы уж тут заждались…
В темноте Котя не мог разобрать выражения лица Ники, но ясно чувствовал ее взгляд:
— Да, — сказал он, — нашли.
— А где наставник Фэй? — вскинулся Лю Бан.
Ему ответил Бао:
— Наставник велел не ждать его. Он присоединится к нам позднее.
— Да, но… — начал было смотритель, но потом понимающе умолк.
Темная река несла их и несла.
Шпунтик забился в ноги хозяину: кругом опять было много воды, и если бы кот знал заранее, что так выйдет, то, наверное, не стал бы бездумно прыгать в лодку, а лучше побежал бы следом по берегу. Теперь он расплачивался за собственную неосмотрительность: сидел и опасался. Хозяину, впрочем, тоже приходилось несладко, и это до определенной степени примиряло Шпунтика с рекой. Но только на время. Вот вернемся домой — и никакого больше душа и дегтярного мыла!..
Котю охватила безумная усталость. Чижиков напоминал себе выжатый лимон: казалось, не осталось никаких сил. Совсем никаких. Он только и мог что сидеть, привалившись всем весом к борту лодки, не чувствуя возможности даже пошевелиться — вот хотя бы погладить кота, что столь доверчиво вжался в его бок. Но гораздо хуже было внутреннее опустошение, не оставлявшее, кажется, ни малейшей возможности для того, чтобы собраться. Чижикова использовали — да и не только его, — использовали втемную, не считаясь с его желаниями или хотя бы с мнением, его обманывали, его водили за нос, его выдернули из привычной жизни и заставили терпеть неудобства, лишения, муки — и все ради какой-то круглой хреновины, что сейчас лежала у него за пазухой. А теперь — теперь лодка уже который час плыла неведомо куда, Котя никак не контролировал происходящее и ему было почти все равно. Почти наплевать. Он пока не вернул Нике попугая, и девушка не делала ни малейших попыток попугая забрать: сидела молча.
Глаза Коти слипались.
Едва слева по борту робкие лучи восхода окрасили розовым кромку недалекого горного хребта, как Лю Бан объявил: «Погоня! Нас преследуют!» И никто не спросил, как об этом узнал смотритель. К Лю Бану сунулся крепыш Бао:
— По реке? Советник?
— По реке, — подтвердил смотритель. — Много, много лодок!
— Что будем делать? — спросил Сумкин: он, в отличие от Коти, не ползал по обваливающейся на голову земляной норе и не несся стремглав прочь от дворца.
Федор был полон сил. Чижиков как бы невзначай нагнулся к Нике и незаметно отдал попугая: раз погоня, то нужно, чтобы все понимали происходящее и могли адекватно реагировать. Котя расстался с удивительным предметом с сильным сожалением: он начинал на своей шкуре понимать, как сладостно обладать такими вещами.
Бао, взявший на себя временное руководство небольшим отрядом, посмотрел на Чижикова.
— Скоро мы достигнем места, где наготове ждут нас друзья, — сказал он. — Все вместе мы отвлечем погоню, а затем растаем, словно туман на рассвете. Смотритель Лю! — повернулся он к Лю Бану. — Наставник Фэй наказал мне особо позаботиться о вас. Поэтому прошу вас: как только мы соединимся с друзьями, не мешкая следуйте за тем, на кого я укажу. Вам нет нужды принимать участие в схватке, ваша жизнь и судьба гораздо ценнее для Поднебесной. Вас, господа Лян и Кун, я также прошу последовать вместе со смотрителем.
Видно было, что Лю Бан хочет возразить, но после короткой паузы бывший уездный смотритель лишь согласно кивнул.
— Куда мне доставить вас, господа? — спросил Бао у Чижикова. — Наставник повелел мне безукоснительно исполнить все ваши пожелания.
Котя хотел лишь одного: чтобы его доставили на улицу Моховую, положили на диван в гостиной и ушли, закрыв за собой дверь. И никогда больше не возвращались. Сама мысль о том, что снова придется куда-то идти, была ему противна. К тому же Чижиков понятия не имел — куда.
— Поближе к тем горам, — неожиданно заговорила Ника, указывая пальцем на невысокую гряду. — Дальше мы пойдем сами.
Бао согласно опустил голову. Чижикова внутренне передернуло. Но деваться было некуда, осталось только положиться на то, что Ника действительно знает, как отсюда выбраться, а не обманывает по обыкновению. Идти… Опять идти…
Прощание не заняло много времени: его просто не было. Сойдя на пологий берег и изрядно промочив ноги, Чижиков, вторя Сумкину, низко поклонился оставшимся в лодке, чувствуя, как ноет все тело, и перехватил внимательный взгляд смотрителя. Лю Бан чуть заметно кивнул ему. И Чижиков ответил таким же кивком. «Братство дракона какое-то…» — промелькнуло в голове.
Лодка отвалила от берега и заскользила по воде дальше, а Котя развернулся к Нике и впервые за все это время спросил: «Ты знаешь, куда нам теперь надо? Знаешь? Так веди!» Сумкин только хмыкнул. Не скрываясь, достал сигарету и задымил.
Котя ожидал, что, лишь только они останутся одни, Ника попробует выяснить, что именно он нашел в императорской сокровищнице, а потом, возможно, и отобрать. Но ничего подобного не произошло: проводив лодку взглядом, Ника забросила узел с вещами на плечо и, сказав «нам туда», двинулась прочь от берега. Как это понимать, Котя не знал. Но от былой симпатии к Нике не осталось и следа — Котя сам видел, на что способна эта хрупкая с виду девушка, как она управляется с мечом и высоко прыгает. Даже весьма поверхностной подготовки Чижикова хватало, чтобы понять: перед Котей если не мастер, то очень и очень продвинутый боец, который одержит над ним верх одной левой. И это было уже слишком. Это стало последней каплей. Потому что одно дело — просто врать в глаза ему, Коте Чижикову, и совсем другое — бесстрастно смотреть на то, как кругом гибнут люди, и не пошевелить и пальцем для их спасения. Тем более, когда так вот можешь и умеешь.
Сумкин, видимо, испытывал сходные чувства, потому что держался рядом, отстав от Ники. Так они и шли в молчании неправильным треугольником: впереди девушка, а позади Чижиков с Сумкиным. Справа от хозяина устало трусил Шпунтик.
Чижиков шел за Никой, бездумно переставляя ноги. За пазухой теплело неведомое зеркало, плечо оттягивал узел с вещами и с похищенными из сокровищницы книгами. Путь лежал через поле — к горам, встающим впереди в сияющей дымке зари. По крайней мере, именно туда направлялась Ника. Чижиков посмотрел ей в спину с завистью: надо же, шагает так, будто всю ночь крепко спала в удобной постели, а потом плотно позавтракала, выпила пару чашек кофе и сполна ощутила, сколь прекрасен новый день!
Опять столько странностей. Непостижимый Фэй Лун. Сам же сказал: книги, что сейчас при каждом шаге хлопают Котю по спине, взяты были из его разоренной библиотеки, и книги эти особенные, — но преспокойно позволил забрать их! Видел же, что зеркало изготовлено из такого же материала, что и дракончик, который наверняка остался у Лю Бана, — но ни слова поперек не произнес и не возбранил вынести зеркало из сокровищницы! Хотя в свое время попугая у той же Ники собирался отнять силой. Где логика? Где смысл? И как Фэй Лун вообще оказался там, на реке, прямо на пути у удирающих от советника Гао лодок? Чижиков рассмеялся бы в лицо любому, кто осмелился бы утверждать, что это случайность. Котя отдал бы все доллары, ну почти всю тугую пачку, что таилась в кармане спрятанных в дорожном свертке джинсов, тому, кто взялся бы достоверно объяснить ему поведение Фэй Луна. Только не было таких людей на примете, ни одного!
Чижиков тревожно оглянулся.
Никто их не преследовал и не ловил: по всей вероятности, уловка Бао сработала, и советник Гао и его люди устремились за одинокой лодкой дальше по течению, не заметив высадки на берег трех человек и одного кота.
Горы понемногу приближались.
— Знаешь, старик, если там, куда мы идем, никакого выхода не окажется, то нам ведь хана, — наконец нарушил молчание Сумкин. — Если твоя приятельница из будущего соврала или что-то в этом роде, то дела наши плохи. Просто отвратительны. Нас или найдет этот псих Гао с его гвардейскими гавриками, или по недомыслию зарежут какие-нибудь другие злодеи и подонки, или же пристукнут обычные работники сельскохозяйственного труда.
— Вижу, у тебя приступ оптимизма, — буркнул Чижиков. — Спрячемся в горах. Уйдем от мира.
— Да-да. Обязательно. Я не говорил тебе, старик, как я мечтаю укрыться в горах и распрощаться с суетой? — усмехнулся Сумкин. — Вот, помню, родился и сразу начал мечтать: как было бы здорово с Чижиковым, дорогим моим одноклассником, уйти в какие-нибудь древнекитайские горы! Зажить простой, незамутненной жизнью, жрать вершки и корешки, запивая их чистой родниковой водой! Сказка! И Шпунтик с нами опять же. Большая дружная горная семья!
— Да Федор же Михайлович!
— Ну ладно, ладно, — Сумкин вдруг сморщился, схватился за щеку, тонко зашипел.
— Ты чего? — вяло встревожился Чижиков.
— Да все зуб, сволочь, — душным голосом ответил великий китаевед. Через силу усмехнулся. — Прикинь, за три дня до отлета так мне в зуб мудрости вступило… И нечего смеяться! Я волком выл, старик. Правда. Рванул тут же в клинику — то-се, поковырялись, просветили. Ах, говорят, какой зубик у вас сложный! Ой, говорят, какой непростой! Будто я сам простой и понятный! Ну, словом, пихнули меня в машину с красным крестом и повезли — хорошо, сирену не врубили для полноты картины. Я им: люди, опомнитесь, кто оплатит все ваши медицинские издержки, прыжки, уколы и эту красивую машину, у меня денег три с половиной сотни, мне через пару дней в Китай, вырвите зубик к свиньям собачьим и все дела! А они: нет, дорогой наш человек, мы тебя не бросим, у нас всероссийская акция доброй воли и проникающей в мозг рекламы, мы тебя сейчас на самом новейшем оборудовании совершенно бесплатно полечим — да так, что не нахвалишься! Короче, старик, привезли меня куда-то, бросили в кресло, марлей со всех сторон обложили, насовали полный рот каких-то прозрачных трубок, и тут я отрубился. А когда пришел в себя, доктора радостно так скалятся: мы вам, товарищ знаменитый ученый, новый зуб смастерили, лучше старого, но только придется в рекламном ролике сняться и еще интервью дать оплаченное. Это-то ладно, если вернемся, дам я им все, а вот что зуб этот каждый божий день дергает по вечерам — этого я им никогда не прощу! Фуф, отпустило, — облегченно сообщил Сумкин. — Я же говорил тебе, что от меня здесь толку никакого. Я сплошная обуза, теперь вообще на части разваливаюсь. Вот и зуб этот… Теперь, видишь, не только каждый вечер, но и по утрам прихватывать стало. Воспаление началось, не иначе.
— Федор, не ной, а? — попросил Чижиков. — Нам сейчас не о зубе твоем думать надо. Зуб нам твой без надобности. А уж если там, куда идем, выхода не будет, то вообще.
— Я ей с самого начала не верил, — Федор вытряхнул из почти пустой пачки пару сигарет. Одну протянул Чижикову. — Она знает гораздо больше, чем говорит. Кстати, а как там, во дворце, все прошло? Дворец-то хоть посмотрел одним глазком? Эх, жалко, что не положил я в карман пиджака фотоаппарат!
— Нормально прошло, — ответил Чижиков, затягиваясь. — Зашли в сокровищницу, повстречали там Гао, забрали одну фигулину.
— Какую? — очень заинтересовался Сумкин.
— Оно тебе надо? — вздохнул Чижиков. Что-то по-прежнему удерживало его рассказать приятелю и про предметы, и про зеркало. — Ты и так очень умный. Череп не жмет?
— Ну интересно же: ради чего это все! — заблестел очками Сумкин. — Так, старик, нечестно. После всего того, что мы вынесли и пережили, ты, значит, фигулину зажал и даже глазком одним не даешь мне на нее взглянуть! Это вообще как понимать? Ты что, мне не доверяешь?! — от возмущения Федор даже остановился.
— Доверяю, доверяю, — успокоил его Котя. — Вот дойдем до того леска, — указал он заросли у подножия горы, — сядем там в тенечке и я тебе покажу фигулину. Ладно?
Лесок оказался бамбуковой рощей. Чижиков плюхнулся на землю около трех особо крупных стволов, Сумкин присел рядом. Ника некоторое время неприкаянно маялась в сторонке, а потом со словами «пойду разведаю дорогу» скрылась в зелени. Ни Чижиков, ни Сумкин даже не посмотрели в ее сторону.
Котя развязал свой узел с барахлом и осторожно достал сверток с книгами. Он заранее решил, что не покажет Федору зеркала. Ведь тот не знает, что именно нужно было похитить из сокровищницы. Так же, как и Ника — если не врет, конечно. Вот и пусть считают, что предмет — таинственные книги количеством три.
— Господи боже мой… — на Сумкина было страшно глядеть. Казалось, глаза его вот-вот выскочат из орбит, а челюсть скатится по хилой груди наземь. — Ты вообще понимаешь, что мы держим в руках, старик?! Это же древ-не-ки-тай-ская книга! Головастиковое письмо!!![176] Это же такая древность, что… что я даже не знаю! — великий китаевед стал хватать ртом воздух, словно вытащенная на берег рыба. Сумкину явно не хватало слов, чтобы выразить обуявшие его чувства. — Обалдеть, старик! Просто обалдеть! Да уйди ты! Не кошачьего ума это дело! — отвел он рукой в сторону морду любопытного Шпунтика.
Сумкин держал бамбуковую связку перед собой как святую икону в драгоценном окладе. Он смотрел на книгу с обожанием, кажется — еще немного и Федор покроет неровные, темные от времени бамбуковые планки серией жарких поцелуев.
— Так, попробуем разобрать, как называется… Может, старик, перед нами неизвестный текст Конфуция или апокриф Мэн-цзы![177] Черт, непонятно, — бормотал Сумкин, сняв очки и поднеся связку вплотную к глазам. — Первый иероглиф, кажется, «хэ». Второй… второй — «ма». Так… Мне это ни о чем не говорит… Дальше… «И». Да, определенно «и». Следующий «ли». А это что? Гм… Похоже на «я». Ну да, «я». И наконец — «тэ», это я вижу отчетливо.
Сумкин замер. Перевел расширившиеся от изумления глаза на Чижикова. Котя даже курить забыл от испуга. Раньше таким Федора он никогда не видел: бледный, с вытаращенными до предела безумными глазами, бороденка стоит дыбом как наэлектризованная, пот на лбу. Даже Шпунтик удивленно мыркнул.
— Старик, — Сумкин внезапно охрип. — Старик, но это же… «Илиятэ». «Илиада»! Ты понимаешь?! «Илиада»! А значит, «хэ ма» — Гомер! — он бессильно уронил книгу на колени. — Ничего не понимаю.
— «Илиада»?! — Котя тупо глядел на приятеля.
— «Илиада», — прошептал тот. — Но этого просто не может быть. Откуда? Как, как у Цинь Ши-хуана оказалась «Илиада» да еще в переводе на древнекитайский язык?!
— А ты не ошибся? — робко предположил Чижиков, умолчав о том, что раньше книга принадлежала Фэй Луну.
— Действительно. Сейчас проверим! Это слишком! Слишком, чтобы быть правдой!
Сумкин принялся лихорадочно распутывать перехватывавшую связку веревочку. Наконец дрожащие пальцы его справились с затянутым Котей узлом — и Федор развернул глухо застучавшие бамбуковые планки. Поднес к носу, вгляделся.
— Эх, почистить бы. Грязная. Гм… Так… «Напевы здесь». Это что? А, моление, гимн богам! Значит: «Напевы здесь в качестве молений богам каждый возносит». Дальше: «говоря про ярость…» Тут какое-то имя… «Акэлюсы», вот какое. Ну, знаток Гомера, тебе ничего это не напоминает? — пытливо глянул Сумкин на Котю. — «Напевы здесь как моления богам каждый возносит, говоря о ярости Акэлюсы». Прости, перевод рабский, я понимаю, но все же.
— «Пой, богиня, про гнев Ахиллеса, Пелеева сына, гнев проклятый, страданий без счета принесший ахейцам!» — процитировал по памяти Чижиков, глядя на Сумкина с восторгом. — Ахейцы там есть? Есть?
— Сейчас, подожди, — Сумкин сунулся в текст, чуть не носом завозил по бамбуковым дощечкам. — А! Вот! Есть «акайя». Должно быть, это твои ахейцы. А Акэлюсы — Ахиллес!
И оба замолчали, глядя друг на друга.
— Невероятно, — наконец нарушил молчание Сумкин.
— Здорово! — хлопнул его Котя по коленке.
— Ай!!! — вдруг вскрикнул великий китаевед, подпрыгнув на месте и роняя в траву сверток с книгами.
— Да я же несильно, — начал было оправдываться Чижиков, как взгляд его наткнулся на короткую толстую стрелу, пронзившую левую икру Сумкина. — Что за черт?!
Шпунтик, вздыбив шерсть, зашипел, припадая к земле.
Схватившись за меч, Котя обернулся, вскочил.
Неподалеку Чижиков увидел человека — весь в черном, он стоял, широко расставив ноги, и поспешно перезаряжал небольшой арбалет. Увидев, что его заметили, человек отбросил арбалет, рванул из-за плеча короткий блестящий клинок и стремительно побежал к Коте.
— Э! Мужик! Ты чего?!
Чижиков растерялся: нападавший двигался точно молния. Котя всем существом почувствовал, что через пару мгновений страшное лезвие неотвратимо вопьется в его тело, рассекая мышцы, кости, вены… Расширившимися глазами Котя смотрел на собственную смерть, летевшую на него со скоростью гоночного автомобиля. Котя оцепенел и обреченно зажмурился.
Вдруг раздался короткий яростный вскрик, и Чижиков резво открыл глаза. Откуда-то сбоку на черного человека налетела Ника и сбила его с ног, но тот вскочил как мячик и сразу же бросился на нее, непостижимо быстро орудуя мечом. Ника не уступала ему в скорости, более того — она умудрилась нанести нападавшему внезапный удар коленом в грудь. Удар был силен: человек в черном крякнул, его отнесло на несколько шагов, а девушка взвилась в воздух и в невероятном прыжке обрушилась на него сверху, ударила в голову — локтем сверху, прямо в темя, и одновременно наподдала коленом снизу, прямо в челюсть. После чего оттолкнулась от его плеча и приземлилась в полутора метрах позади, тут же извернувшись в низкой боевой стойке. Однако продолжения битвы не последовало: нападавшим овладела воистину смертная скука — он лежал черным комком и не подавал никаких признаков жизни.
— Вы в порядке? — крикнула Чижикову и Сумкину девушка, склоняясь над телом.
— Готов, — выпрямилась она.
— Спасибо, — выдохнул Чижиков, привыкая к тому, что все еще жив. — Но это все равно тебя не оправдывает, девочка из будущего.
С кряхтением, по-стариковски Котя сел на землю рядом с раненым приятелем:
— Ну что, Федор Михайлович, как ножка?
Конечно, Котя допустил Нику до врачевания Сумкина. Чижикову еще никогда не приходилось вынимать стрелу из чужой ноги — черт, да он вообще в жизни с такими ранами не сталкивался! — и здесь хороша была любая помощь, хотя бы моральная. Впрочем, Ника оказалась более полезной, чем Котя предполагал, и ловко вытянула стрелу из раны. Сумкин держался, как мог, но все же заорал дурным матом, да так, что Шпунтик прижал уши и на всякий случай удрал в заросли бамбука.
Когда Ника закончила, Котя вздохнул с облегчением: все это время он представлял себя на месте Сумкина и напредставлялся до того, что аж в животе захолодело. Порывшись в дорожном свертке, Котя отыскал в кармане джинсов относительно чистый носовой платок. Им и закрыли рану, а сверху для верности замотали куском древнекитайской тряпки, который Котя живенько отпорол от своей куртки. Вернувшийся Шпунтик помогал изо всех сил: тыкался мордой в Сумкина, в Чижикова, в Нику, успокаивающе мурлыкал, был одновременно всюду, проводя посильную кототерапию.
Федор смотрелся бледно: встрепанный, с задранной штаниной и с нелепой повязкой на ноге. Котя вырубил ему подходящую бамбучину, и Сумкин попробовал подняться на ноги, опираясь на нее и на плечо Чижикова. Получилось так себе, но подобным способом великий китаевед все же мог передвигаться, хотя и не так быстро, как раньше.
Увидев, что дело его небезнадежно, Сумкин немедленно потребовал наибережным образом упаковать «Илиаду»:
— Ты, старик, просто не представляешь всю важность моего открытия! Это же буквально переворачивает все наши представления о связях древних китайцев с внешним миром! Притом, заметь: это же перевод! Понимаешь, перевод! А ведь считалось, что переводная литература появилась в Китае только с массовым проникновением сюда индийского буддизма! Фантастика! Просто фантастика!
Тут Котя понял, что Сумкин определенно выживет.
— А нам обязательно надо лезть в гору? — спросил Котя у Ники.
Девушка упрямо кивнула.
Так и полезли: Ника по-прежнему впереди, со своей и сумкинской поклажей, затем Котя, а сзади — опирающийся на Котю Сумкин, который пристально следил, не уронил ли приятель узел с важнейшей находкой современности. Замыкающим шел Шпунтик, который твердо решил следовать в арьергарде.
Котя никогда не подозревал, что тщедушный Сумкин может быть тяжелым как комод. Сначала они шли довольно бодро. Федор периодически тихо охал, наступая на раненую ногу, и только это отвлекало его от рассуждений об «Илиаде». Потом Сумкин пообвыкся, перестал стесняться налегать на Чижикова и охать — и вот тут стало тяжелее. Котя ежесекундно ожидал стрелы в спину от приятелей убитого Никой черного воина, но потом, когда он фактически потащил великого китаеведа на себе, на стрелы стало просто наплевать. Котя думал лишь о том, как бы не оступиться и не навернуться вниз. Продвижение замедлилось. Меж тем подъем делался все круче. Потом и вовсе пошли горные тропы — от уступа к уступу, — по которым надо было не подниматься, но карабкаться.
— Брось, комиссар, не донесешь, — простонал Сумкин, когда они добрались до очередного ровного пятачка и остановились перевести дух. — Ты книгу не потерял?
Чижикову казалось, что они лезут на эту проклятую гору целую вечность, пот ручьем тек по лицу, и Котя не знал, откуда у него до сих пор берутся силы, — ведь их не осталось еще там, в лодке. «Так вот, наверное, полз Маресьев[178] через лес, от шишки к шишке…» — тупо подумал он, снова принимая Федора на плечо.
Подъем казался бесконечным.
Но вот — наконец! — они взобрались на последнюю площадку, а дальше оставался лишь короткий рывок к вершине. И здесь Ника решила, что она так дальше не может.
— Больше нету, старик, — Сумкин сплюнул фильтр, чиркнул зажигалкой, прикуривая. — Оставлю тебе половину.
— Спасибо, Федор, — поблагодарил Чижиков, утирая лицо грязной ладонью. — Кажется, мы почти пришли. Если нам опять не соврали.
— Вы мне не доверяете. Я понимаю, — подала голос сидевшая поодаль Ника. — Вы думаете, я все вру, я обманом завлекла вас сюда. И это правда: да, обманом! Да, дядя Костя, я не предупредила вас о том, что случится в самолете.
— О, так эта юная затейница из будущего — твоя родственница, старик? — саркастически посмотрел на Нику Сумкин. — И ты уже дядя?
Котя только рукой махнул.
— Да, вы попали сюда против своей воли, — продолжала Ника. — Но все остальное правда. Мы действительно спасаем мир.
— Прелестно! — Сумкин коротко хохотнул. — Особенно я.
— Вас здесь вообще быть не должно, Федор Михайлович, — тихо сказала девушка. — Извините.
— И тем не менее вот он я! — взмахнул сигаретой великий китаевед. — Жив, частично здоров и немного подстрелен. Держи, старик, — передал он жирный окурок Чижикову. — Последним делюсь.
— Дядя Костя! Федор… Михайлович! Извините меня, пожалуйста! — на глазах Ники выступили слезы. — Я многого вам про себя не рассказала, но для миссии это неважно. Поверьте мне!
Сумкин и Чижиков одновременно хохотнули.
— Ясное дело! — сказал Котя.
— А то как же! — сказал Федор.
— Господи… — Ника присела на корточки, закрыла лицо руками. Плечи ее задрожали. — Ну как мне вам объяснить.
Шпунтик подошел к Нике, внимательно осмотрел, шевеля усами, потянулся к девушке носом.
— Ты ей веришь? — спросил Сумкин Чижикова. — Этим трагическим рыданиям? Нет? А твой кот, похоже, верит.
— Я такое уже видел, — покачал головой Чижиков. — Но если девочка из будущего для разнообразия скажет нечто оригинальное, попробую поверить и я.
— Но я вам все уже рассказала! — воскликнула Ника. Лицо ее было мокрым от слез. Длинные ресницы слиплись. — Я рассказала все, что могла! Нужно было предотвратить критическую хронофлуктуацию, вызванную нелинейным вмешательством в хронопоток, — заученно проговорила она. — Достичь этого можно было лишь одним способом: изъять из этого времени некий предмет, с помощью которого и производится такое вмешательство. Без вас, дядя Костя, изъять предмет было бы невозможно. И… вот мы здесь.
— Да что за вмешательство такое? — раздраженно спросил Сумкин. — Акции «Газпрома» резко в цене упадут или Ленин не родится?!
— Хорошо… Я скажу вам, — Ника глубоко вздохнула. — Хроновмешательство должно было привести к глобальному изменению облика Земли. Это называется терраформированием. Изменится вся привычная география, история пойдет по совершенно другому пути. Вы, возможно, вовсе не родитесь. А мир в моем времени…
Тут она запнулась.
— Ну? Ну? Что в твоем времени? — спросил Котя.
— Мир в моем времени вовсе перестанет существовать, — качая головой как заводной болванчик, выговорила Ника. — Дело в том, что я последняя. Кроме меня никого не осталось. Меня перекинул во времени автоматизированный хрономодуль, а последние крохи энергии были истрачены на то, чтобы перенести нас в третий век до нашей эры. Там, — Ника подняла глаза к небу, — никого больше нет. Вот каковы последствия того нелинейного вмешательства, которое мы предотвратили. Я лишь надеюсь, что все получилось. И еще раз прошу вас: простите меня! Я боролась за свой мир, за свою реальность.
— То есть ты хочешь сказать, — внезапно Чижикову показалось, что он начал понимать, — ты хочешь сказать, что на самом деле наш самолет все-таки упал?
— Не совсем, — мотнула головой Ника. — Просто изменилась хронопоследовательность. Может, в том две тысячи девятом году, который мы покинули, и самолетов-то никаких нет. То есть — не будет. В том две тысячи девятом году, который стал две тысячи девятым годом после нелинейного вмешательства.
— Я запутался, — признался Чижиков.
— Да все просто, старик, — сказал Сумкин. — Вот смотри: у нас есть некая точка во времени, например, день рождения Стива Джобса, который «Эппл». Стив наш спокойно рождается, взрослеет, набирается ума-разума, а потом возглавляет «Эппл» и — опа! — у всей планеты появляются телефоны типа «айфон». А теперь представим себе, что завистливый Билл Гейтс придумал такую версию «Виндоуз», которая может персонально его перенести в дни счастливого младенчества Стива Джобса, чтобы Билли мог придушить этого гения маркетинга прямо в колыбели и не дать ему испытать все прелести золотого детства. И — опа! — никаких «айфонов» нет. Даже «Эппл» нет, а есть что-то другое, например, «Гипермайкрософт» и «Мегавиндоуз». Совсем другое. Доступно излагаю?
— Вполне, — кивнул Чижиков и посмотрел на Нику. — Ты про подобное?
— В принципе — да, — подтвердила девушка. — Только гораздо, гораздо хуже. Когда горы вместо океанов. И наоборот.
— Нормально, — протянул Котя. Горы вместо океанов ему никак не улыбались. Видел он уже нечто подобное во сне, и это ему крайне не понравилось. — Ну, допустим, мы тебе верим…
— Допустим! — поднял вверх палец Сумкин.
— Теперь, когда мы изъяли нужную вещь из сокровищницы, все стало хорошо? Катастрофы не будет?
— Наверное, — смущенно улыбнулась Ника. — Вы это узнаете точно, а я… Я не смогу вернуться.
— Это отчего же?
— Никто не знает, что я здесь. Некому было сказать, некому оставить информацию. — Ника наморщила лоб. — Никого не осталось. Совсем. А если мир изменится, то в нем не будет той… той ситуации, из которой я сюда была переброшена.
— Получается, для тебя это с самого начала был билет в один конец? — задумчиво и чуть грустно произнес Сумкин.
— Да, — кивнула Ника.
— Ладно, и что же нам теперь делать? — чувствуя себя крайне неудобно, спросил Котя.
— Теперь нужно вернуться в ваше время и надежно эту вещь спрятать, — объяснила девушка. — Только мне ее не показывайте! И ни за что не рассказывайте, как она выглядит! — Ника замахала руками: — Теперь мы должны взобраться на гору и разыскать там пещеру. В пещере будет переход.
— Ясно, — Чижиков помедлил. — А… А мы тебе никак не можем помочь? Ну — вернуться?
— Никак.
— Ну…
Коте вдруг стало стыдно. Захотелось подойти к Нике и прижать ее к себе, но он стоял истукан истуканом.
— Тогда ты можешь устроиться у нас. В смысле — в нашем времени. Мы поможем. Как, Федор?
— О чем разговор!
— Спасибо вам! — Ника сказала это без улыбки, очень серьезно.
— Тогда пошли, наверное.
— У меня только один вопрос остался, — Сумкин с помощью Коти встал на ноги. — А что за бездушное чудовище вмешалось в этот, простите за выражение, хронопоток, что горы стали морями, а у вас там все повымерли? И зачем ему это надо?
Ника лишь пожала плечами и беспомощно улыбнулась.
— Пещера должна быть где-то здесь! — топнула ногой Ника.
Горку, на которую они с таким трудом вскарабкались, венчал высокий, устремленный в синее небо каменный клык, опоясанный естественного происхождения террасой метра в два шириной, неровной и извилистой. Следуя за Никой, Чижиков с Сумкиным обошли ее всю, но даже намека на пещеру не обнаружили. Котя усадил Сумкина, прислонив его спиной к подходящему валуну, а сам отправился с Никой на второй круг. Шпунтик остался с Федором — взлетел на вершину валуна и возвышался теперь над великим китаеведом как мохнатый горный орел.
Дул приятный ветерок.
Пещеры не было.
— А с чего ты взяла, что тут должна быть пещера? — спросил Чижиков, потягиваясь. С горы открывался роскошный вид на поля, леса и реку. Хотелось сесть, свесить ноги вниз и сидеть, сидеть, ни о чем не думая.
— На основании расчетов, — объяснила Ника. — На поверхности Земли есть несколько десятков таких мест. В этих местах расположены управляемые хроноаномалии искусственного происхождения.
— И зачем вам их столько, если с ними так много хлопот?
Котя таки не удержался и сел на край. И свесил ноги.
— Не с их ли помощью какой-то гадский гад пробрался сюда, в древний Китай, и повернул время в другую сторону?
— Вы не понимаете, — очень серьезно сказала Ника. — Эти хроноаномалии создали вовсе не мы. Они появились на Земле давным-давно, ученым не удалось выяснить точное время, но очень давно, задолго до нашей эры. Специалисты исследовали природу этих аномалий и вскоре выяснили, что уровень примененных в них технологий несоизмеримо превосходит наш, но до конца во всем разобраться так и не смогли. Однако некоторые успехи все же были. В лабораторных условиях мы смогли воссоздать частичный эффект подобной хроноаномалии, благодаря чему и стали возможны темпоральные корректоры, — девушка указала на левое запястье. — Как вы знаете, их эффект ограничен во времени пятью минутами и тремя секундами, не так-то уж и много, хотя лучше, чем ничего. Потом были созданы хрономодули — громоздкие устройства, требовавшие невероятного количества энергии, но и они оказались лишь жалким подобием здешних хроноаномалий. Мы не смогли раскрыть всех секретов этих удивительных устройств. Нам бы очень помогли их создатели, но они решительно отказались сотрудничать. К тому же найти их в нашем времени совсем не просто. И настроены они крайне недоброжелательно.
— Ты хочешь сказать, что призрак, которого ты отогнала своей пирамидкой… — начал было Чижиков, чувствуя, как холодеет затылок, — что этот вот прозрачный человек и есть один из тех, кто…
— Погодите минутку! — перебила его Ника, встревоженно указывая вниз. — Посмотрите!
Котя посмотрел: из бамбуковой рощи появились маленькие темные человеческие фигурки. Их число множилось, человечки выстроились в двойную цепь и направились к подножию горы — той самой, на вершину которой в поисках пещеры забрались Чижиков, Сумкин и Ника со Шпунтиком.
— Гао… — Котя вскочил, огляделся: надо бежать! Но куда? Разве что спуститься по противоположному склону? Но с раненым Сумкиным нечего было и думать улизнуть от гвардейцев. — Нашел-таки нас. И что теперь?
— Не знаю, — понуро пожала плечами Ника. — Я не знаю, как быть. Пещеры нет, а я… Это я во всем виновата, — девушка твердо взглянула на Котю. — Значит, я пойду и помешаю им сюда подняться. Во что бы то ни стало.
Внезапно Чижиков испытал прилив острой жалости к Нике: пусть она отличный боец, но выглядит хрупкой и нежной. Молодая совсем, ничего в жизни не видела.
— Знаешь… — начал было Котя.
И тут его прервали вопли Сумкина:
— Старик! Эй, старик!
Котя вскочил, чуть не сорвавшись вниз, бросился назад, к валуну, у которого оставил приятеля. За ним следом неслась Ника.
Сумкин сидел там, где его оставили. Но теперь — помимо Шпунтика, похожего уже не на горного орла, но на изготовившегося к прыжку мелкого тигра — рядом с Федором находился еще один персонаж. Он преспокойно висел неподалеку, а сквозь него ясно просматривалась уходившая к небу отвесная скала.
Прозрачный.
Ника выхватила красную пирамидку, но Котя перехватил ее руку.
— Не смей, — тихо сказал Чижиков, не сводя глаз с призрачного силуэта.
Шпунтик шипел и безостановочно охаживал себя хвостом по бокам. Кот готов был атаковать в любую секунду.
— Но они же… они же…
Девушка попыталась выдернуть руку, но Котя держал крепко. Впрочем, Чижиков теперь знал: если Ника по-настоящему захочет освободиться, то он ее вряд ли остановит.
— Я сказал: не смей! Ты просила, чтобы поверили тебе. Сейчас о том же прошу тебя я.
Ника неохотно опустила руку.
— Убери. И больше не пытайся. Федор, слышишь меня?
— Э-э-э… пока да, слышу, — ответил сильно бледный Сумкин.
— Федор. Погладь кота! — потребовал Котя. — Погладь, Федор Михайлович. Дотянешься?
— Д-д-дотянусь… А он меня не растерзает?
Прозрачный человек продолжал спокойно висеть у скалы, словно вокруг ничего особенного не происходило. Как будто ждал.
— Ай! Твой гадкий кот меня укусил! — воскликнул Сумкин.
Он умудрился одной рукой стащить увесистого Шпунтика с камня и теперь прижимал разъяренного благовещего зверя к груди. Это было трудно, но Федор пока справлялся. Конечно, если бы Шпунтик не был так занят прозрачным, он бы показал великому китаеведу, как хватать котов руками и где конкретно зимой проживают гипотетические раки, но Шпунтик нес боевой дозор и Сумкина в упор не видел.
— Успокоились все! — негромко скомандовал Котя. — Федор, гладь кота. Гладь, я сказал! Ника, не суйся. Тихо.
И Чижиков шагнул к прозрачному.
Смутно различимое в ярком свете тонкое лицо обратилось к нему, невидимые глаза чуть блеснули.
— Ты просил не допустить, — чувствуя, как мгновенно пересохло горло, сказал прозрачному Чижиков. — Я сделал… я сделал все, чтобы не допустить. Я забрал ту вещь.
Ему показалось или прозрачный человек и в самом деле едва заметно кивнул?
— Что теперь? — спросил Котя. — Как нам уйти отсюда?..
— Следуйте за мной, — прошелестел в его голове бесплотный голос.
Сумкин вздрогнул.
— Ты это слышал, старик?
— Что — это? — из-за плеча спросила Ника.
Чижиков не ответил — в гладкой поверхности скалы возник черный проем, подобный двери, и прозрачный человек канул в его темноте.
— Вот черт, — пробормотал Сумкин. — Вот черт.
Котя подошел к нему, забрал Шпунтика — тот еще не успокоился, сердце боевого кота билось часто-часто, он протяжно и низко урчал, отдал его Нике и помог приятелю подняться.
— Мы искали пещеру, — сказал Чижиков, посмотрев на своих спутников. — Но пещера нашла нас сама. Пойдемте же.
Котя и опирающийся на него Федор шагнули в темноту первыми, следом вошла Ника со Шпунтиком на руках. Проем за ними закрылся. Пал абсолютный мрак.
— А что теперь? — тихо спросил Сумкин.
Шпунтик жалобно мяукнул и тут же заткнулся — видно, кот и сам обалдел от такого не свойственного ему проявления эмоций.
— Не знаю, — ответил Чижиков.
И тут же все почувствовали, как неведомая — мягкая, но властная — сила приняла их в свои объятия и плавно повлекла вниз.
Спуск продолжался недолго, но у Коти возникло твердое убеждение, что, когда под ногами наконец возникла твердая поверхность, они уже были весьма глубоко под землей.
Здесь царил все тот же непроглядный мрак — за единым исключением: прямо перед Чижиковым, Сумкиным, Никой и Шпунтиком еле заметно светился колеблющийся круг метра в три, а то и четыре в диаметре. Круг подрагивал и словно бы дышал, как если бы сияющая темнота, что пульсировала в нем, была живою. Перед этим поразительным феноменом висела еле различимая фигура прозрачного.
— Пройдите внутрь, — снова прошелестел в голове Коти его голос. — Пройдите насквозь и вернетесь домой.
— Пройти куда? — брякнул Чижиков и прикусил язык.
— Туда.
Прозрачный мягко скользнул в сторону от круга и слился с мраком подземелья.
— А можно еще спросить? — неожиданно подал голос Сумкин, завертев головой в поисках собеседника. — Вы… простите, не знаю, как к вам обращаться, нажмете, наверное, на какие-нибудь кнопочки, чтобы мы прошли?
— Да, я открою путь, — был ответ. — Проход пропускает только людей, но кот тоже сможет пройти, — предупредил прозрачный вопрос Чижикова, — только держите его на руках. А ей помогу пройти я.
— Кому? — удивился Котя. — Тут нас всего трое. И кот.
— Ей, — прозрачная рука указала на Нику.
— Но вы же сказали, что людей портал пропускает, верно?
— Верно. Но она — не человек.
— Работы по вычислению генетического кода продвигаются слишком медленно, — печально сказал Первый-из-желтых. Второй понимающе кивнул. — Драгоценное время уходит. Мы сидим тут на пороховой бочке. Есть что-нибудь от рабочей группы трансмиттера?
— Трансмиттер полностью собран. Завтра мы сможем попробовать начать передачу. Придется задействовать всю мощность главного энергетического блока.
— Это понятно, — Первый-из-желтых вздохнул. — Атаки красных ужесточаются. Мы с трудом удерживаем лагерь поисковой группы у объекта «Башня» и если в ближайшее время…
— К сожалению, я должен сообщить еще одну плохую новость, — извиняющимся тоном сказал Второй-из-желтых.
— Валяй, — махнул рукой Первый. — Одной плохой новостью больше, одной меньше — это уже ничего не меняет. Практически.
— «Зеркало» не работает.
— Великие предки, — Первый бессильно откинулся на спинку кресла. — Но ведь все было в порядке! Пять малых устройств — в наличии. Что пошло не так?
— Пятое устройство поддельное.
— То есть?
— То есть внешне оно в точности такое же, как и четыре прочих, но из другого материала. И не работает.
— Но как же так? — Первый-из-желтых вскочил и нервно заходил вдоль стола. — Вы проверили все обстоятельства обнаружения?
— Да, — подтвердил Второй. — Ничто не указывало на возможность подобного результата. То обстоятельство, что перед нами подделка, выявила попытка совмещения всех малых устройств с «Зеркалом».
— Да что же это такое! — Первый-среди-желтых хлопнул ладонью по столу. — Будь проклят тот метеоритный дождь, из-за которого мы здесь оказались! Сначала эта авария, потом красные, чужая база на спутнике, неведомо чей хронопереход, а теперь — мегаподделка! Мне все больше кажется, что мы просмотрели на этой планете нечто очень важное, и здесь, помимо нас и красных, есть кто-то еще. И этот кто-то ведет свою непонятную игру. Сам посуди: кому нужно, чтобы было подделано одно из малых устройств? Необходимо обладать внятной информацией о тех возможностях, которыми устройство обладает, это раз. Надобно владеть технологией соответствующего уровня, чтобы подделка удалась на славу, это два. И, наконец, обязательно нужно преследовать при этом некую цель, это три, и третье — самое важное!
— Может, ее делали не для нас? — предположил Второй.
Первый-из-желтых некоторое время обдумывал его слова.
— Нельзя исключать такой возможности, — поразмыслив, согласился он. — Но тогда ситуация еще хуже. Значит, на планете со всей определенностью присутствует третья, достаточно высокоразвитая сила, ни малейших признаков которой мы до сих пор не обнаружили. И это заводит нас в полный тупик, из которого…
Первого прервал вызов интеркома.
— Да! Говорите!
— Только что зафиксирован еще один хронопереход, — доложил невидимый исследователь. — Направление обратное, протяженность — десять тысяч лет, плюс-минус полвека.
— Да что тут происходит в конце концов?! — удивленно посмотрел Первый-из-желтых на Второго.
Тот лишь пожал плечами.
Разумеется, не совсем легко. Хотя на самом деле сведения есть, но такие подробности вряд ли уместны в книжке подобного жанра. Поэтому в тексте даны некие, если так можно выразиться, усредненные реалии, в общем и целом не противоречащие, сколько я знаю, картине эпохи как таковой. Конечно, было бы очень соблазнительно выпустить на волю фантазию и написать о том, что герои жадно ели утку по-пекински, запивая вином из оплетенного лозой кувшина, и тому радовались, как это совершенно свободно делают иные творцы. Но — к моему великому сожалению, я не могу напрочь отсечь ту часть меня, что отдала должное науке, и ради красного словца приписать древним китайцам то, что им вовсе не было свойственно. Иной — более возвышенный — творец на потребу дня описал бы, вероятно, какую-нибудь «чайную церемонию», никогда в Китае не существовавшую, да еще и запихнул бы ее во времена Цинь Ши-хуана, что и вовсе абсурдно, но — я не таков.
Свой очевидный след в истории оставили Цинь Ши-хуан, как основатель первого в истории китайского централизованного государства, Лю Бан, как основатель следующей за Цинь династии Хань, правившей без малого пять веков, Гомер, как сочинитель «Илиады». Во всем этом каждый может убедиться, открыв любую энциклопедию. Ну, а остальные персонажи — исключительно на моей совести. Включая Шпунтика.
С вашего позволения я воздержусь от ответа на первый вопрос, поскольку не хотелось бы раскрывать даже в общем содержание той истории, которая еще будет рассказана. Могу лишь намекнуть, что далеко не всех в будущем вселенной «Этногенеза» устраивает то, как сложились обстоятельства и развиваются дела в том настоящем, которое описано в «Драконе», для исправления чего заинтересованные стороны предпринимают самые чрезвычайные усилия. А какие именно — расскажут следующие книги.
Что до «Властелина колец», то мне весьма приятен классический перевод — я имею в виду книжные издания, и мне очень симпатичен альтернативный перевод, выполненный Д. Ю. Пучковым, он же Гоблин, к киноэпопее про хоббитов, снятой режиссером Джексоном: этот перевод из нудного и крайне пафосного местами фильма сделал кино, которое хочется смотреть и даже пересматривать. Нынче это — редкость.
Ничего странного. Нормальная практика в традиционной китайской семье, где детей до достижения совершеннолетия и до получения ими взрослого имени называли по порядку появления на свет — уменьшительно-ласкательно. Сунь — он среди братьев и сестер девятый по возрасту, отсюда и имя. Потом, возможно, его называли бы Сунь Сюн, то есть «Сунь Героический». Кто знает...
Знания всегда культивировались в Китае. Для того, чтобы стать чиновником, требовалось сдать довольно сложный экзамен, содержание которого мы сегодня отнесли бы в первую очередь к области гуманитарных знаний — оттого и образованный человек пользовался особым уважением. Что до разбойников в «Драконе», то лично я особой образованности в них не наблюдаю, обычные такие разбойники, волею тяжкой судьбы загнанные в леса и горы, и мечтающие о справедливости и спокойной, размеренной жизни. И переносящие привычную им семейственность на своих товарищей по несчастью. В Китае ведь очень развита клановость, семейственность, когда представители одного рода стараются жить вместе, и поддерживают тесные связи именно по близости родства. Т ак и эти разбойники: не будучи кровными родственниками, они заключили своеобразный псевдородственный союз, в рамках которого воссоздали необходимую семейную иерархию.
Мне даже думать об этом страшно — а уж тем паче отвечать подробно! Цинь Ши-хуан серьезно задумывался о личном бессмертии и предпринимал весьма решительные меры для достижения этого самого бессмертия, и если бы в одной из таких попыток он сумел задействовать Зеркало, последствия могли бы быть совершенно непредсказуемыми. Вплоть до падения Луны на Землю.
Обязательно. Зеркало должно быть снаряжено, значит — все предметы появятся. Другое дело — позволят ли Зеркалу выполнить заложенную в него программу...
Она — девочка из будущего. И видимо, там действительно стало неуютно, раз Нику послали в далекое прошлое. Большего не скажу. И не просите. Зачем заглядывать в конец книжки раньше времени? Это неправильно.
С Лю Баном в следующих книгах вы вне сомнения встретитесь. Ибо история с Лю Баном, вполне реальным историческим персонажем, настоятельно требует продолжения. А что касается исторической правды, то тут я полностью ей соответствую: Лю Бан действительно стал правителем Китая, он основал династию Хань, выстроенную на руинах Цинь и на многие века ставшую эталоном для подражания династий, пришедших на смену Хань. Не погрешим мы в области исторической правды и в «Драконе».
Иной раз обстоятельства требуют от нас жестоких, но верных решений. С этим ничего не поделаешь. Мой персонаж Лю Бан здесь не первый и далеко не последний. А приличия начинают плакать горючими слезами там, где речь заходит о самосохранении и уж тем более — о политике. Примеров тому масса.
Время шло, а новостей не было.
Патовое положение, в котором оказались противоборствующие стороны, тяготило Первого-из-желтых более прочего. Он не имел возможности для убедительного маневра: ни тебе красных победить, ни тебе спасти людей, оставшихся верными принципам галактического кодекса.
Как, как вырваться с этой планеты?! Подчинить себе механизмы объекта «Башня» не представлялось возможным — теперь это стало ясно окончательно и бесповоротно. Первый-из-желтых остро чувствовал собственное бессилие, изматывающее и беспощадное.
Не менее давила на Первого-из-желтых и полная неизвестность в отношении спутника голубой планеты и таинственных его обитателей, по-прежнему упорно себя никак не проявлявших. А еще Первого-из-желтых уже несколько дней преследовало тягостное ощущение, словно за ним постоянно и неустанно наблюдают. Он готов был даже поклясться, что некий — холодный, внимательный, отстраненный — взгляд сопровождает его повсюду, даже когда Первый-из-желтых ходит в сортир.
По неведомой причине Первому-из-желтых казалось, что взгляд этот исходит как раз с безжизненного спутника, где под глубокой толщей льда затаилась загадочная высокотехнологическая инфраструктура. В этом не было ни капли рациональности, весь присущий Первому-из-желтых здравый смысл протестовал против такого абсурдного вывода, но ощущения, ощущения!.. Иногда Первому-из-желтых казалось, что он медленно сходит с ума.
А тут еще загадочные хронопереходы…
Никогда прежде Первый-из-желтых не чувствовал себя столь ничтожной и беспомощной пылинкой, затерянной посреди невообразимых просторов Вселенной. Вселенной на эту пылинку, в сущности, глубоко плевать, Вселенная даже не подозревает о ее существовании, ибо кто мы такие рядом с вечностью?..
Первый-из-желтых не хотел в том признаться, но с некоторого времени, как очистительного катарсиса, ждал новостей: мол, обитатели спутника голубой планеты вышли из загадочной летаргии и готовы предъявить претензии о конфликте интересов, а то и чего похуже. Первый-из-желтых рад был любому событию, что нарушило бы постылые будни. О господи, случись хоть что-нибудь!..
И тут, на краю бездны отчаяния, в которую против своей воли медленно, но неотвратимо соскальзывал Первый-из-желтых, пришло известие: в стане красных произошел раскол! В едином, казалось бы, коллективе бунтарей, презревших все мыслимые галактические законы, нормы и правила, началось брожение, которое привело к образованию двух практически равновеликих групп. И вот теперь одна из них считает необходимым войти в контакт с желтыми с целью перспективного сотрудничества, что позволит наконец покинуть злосчастную планету.
Эта новость, полученная сначала при помощи оставшейся в распоряжении желтых аппаратуры слежения, а потом подтвержденная прямым радиообращением лидера отколовшейся от экстремистов группировки — он назвал себя Вторым-из-красных, что свидетельствовало о частичном восстановлении иерархии подчинения, — подействовала на Первого-из-желтых подобно глотку свежей, холодной и оттого отчаянно вкусной воды посреди голой и бесплодной пустыни. Первый-из-желтых бросился на узел связи с такой скоростью, что по пути едва не сбил с ног нескольких соратников.
Первый знал Второго-из-красных: это был кибертехник средних лет, основательный и рассудительный, и одному Мировому разуму было известно, как он оказался в стане восставших.
Сам факт раскола радовал и ободрял. Во-первых, это потенциально означало полное прекращение боевых действий или же как минимум ослабление их накала — ввиду явного неравенства сил, а значит, высвободившиеся ресурсы и персонал можно было бросить на выполнение основной задачи по обеспечению возвращения домой. Во-вторых, объединение с частью бывших повстанцев означало существенный рост технического потенциала — как в плане квалифицированных кадров, поскольку красные все сплошь были техниками, так и в плане недостающего оборудования, ранее находившегося в распоряжении красных, — и все это опять же могло работать на основную задачу.
Тогда можно будет полностью сосредоточиться на расшифровке генетического кода, необходимого для управления объектом «Башня», и не придется отвлекать так много сил на охрану самого объекта. Тогда, возможно, удастся найти или воссоздать пятое малое устройство, необходимое для работы с «Зеркалом»… Так много дел, что голова пухнет!
Первый-из-желтых воспрянул духом, поступь его стала твердой, голос обрел былую уверенность. Оставалось договориться со Вторым-из-красных об условиях объединения и, не откладывая дела в долгий ящик, приступить к совместной работе. Что при этом собираются делать оставшиеся красные экстремисты, было не столь существенно: в нынешних условиях ни сил, ни оборудования для причинения сколь-либо существенного вреда у них не оставалось…
Первый как раз сидел в кабинете и проглядывал списки присланного красными оборудования, когда пискнул сенсор двери. В кабинет шагнул Второй-из-желтых. И выражение его лица Первому-из-желтых сразу не понравилось.
— Почему при виде тебя меня все время охватывают нехорошие предчувствия? — мельком глянув на Второго и вновь уставившись в экран, вздохнул Первый. — Ты все время приносишь одни плохие вести.
— Разве я виноват?.. — развел руками Второй. — Просто мы оказались не в том месте и не в то время… Если тебе не нравится моя физиономия, я буду посылать к тебе Третьего.
— Не обращай внимания… — Первый выключил экран и поднял глаза. — Я не хотел тебя обидеть. Всем нам трудно. Все мы напряжены. Извини. Просто… Просто мне кажется, что ты опять скажешь мне что-то неприятное. И это сейчас, в то время, когда ничто не должно помешать нам в осуществлении задуманного! Ничто!
— Я понимаю… — Второй без приглашения опустился в кресло у стола. — Как и все, я жду часа, когда мы сможем наконец вернуться домой или хотя бы приблизить момент возвращения. Но факты…
— Ладно, — кивнул Первый, — ладно. Факты мы игнорировать не имеем права. Что случилось на этот раз?
— Ну… — Второй слегка замялся. — Хронопереходы…
— А что с хронопереходами? — привычно насторожился Первый. — Они повторялись?
— Нет.
— Тогда что?
— Мы проанализировали данные, предоставленные красными, — на слове «красными» Второй-из-желтых брезгливо поморщился: не мог смириться со столь вопиющей вольницей самоопределения. — Согласно этим данным, красные к хронопереходам не имеют никакого отношения.
— Значит?.. — помрачнел Первый.
— Значит, мы с тобой были правы, — почтительно склонил голову Второй. — На планете действуют некие третьи силы. И теперь это совершенно ясно.
— И эти силы до сих пор не дали нам под зад, — задумчиво кивнул в ответ Первый. — Не предъявили претензий, не явились в ночной тиши, чтобы погрозить пальцем, не написали письма или даже короткой записки, не говоря уже о полноценном межгалактическом ультиматуме…
— Или мы их вовсе не занимаем, или то, что мы тут делаем, не затрагивает сферы их жизненных интересов, — подытожил Второй.
— Как мы можем быть в этом уверенными? Как?! — Первый-из-желтых несильно хлопнул ладонью по столу, хотя пару дней назад врезал бы кулаком от души.
— Никак. Мы можем делать выводы только на основании имеющихся данных… — Второй замялся. Первый-из-желтых внимательно посмотрел на него.
— Ну-ну! Говори уже!
— Это не точные сведения, но… — Второй положил на стол инфокристалл. — На оставшемся оборудовании мы просто не в состоянии…
— Продолжай!
— Похоже, что дополнительный анализ недавних хроноперемещений выявил несанкционированное вмешательство в хронопоток, — выпалил Второй и судорожно облизнул губы. — Анализ приблизительный, но, видимо, в хронопоток были внесены весьма существенные изменения…
Первый-из-желтых некоторое время напряженно молчал, обдумывая полученную информацию.
— Если это правда, то такое вмешательство, похоже, подтверждает, что мы не интересуем эту… третью силу. Ей на нас просто наплевать, — наконец прервал он затянувшееся молчание.
— Хорошо бы…
— Что, если неожиданным образом это наши союзники? — продолжил Первый. — Цивилизация их чрезвычайно развита, но Галактике, похоже, совершенно неизвестна. По всему выходит: они сторонятся активной галактической жизни. А ты как думаешь?
— Похоже, так.
— Раз не участвуют, значит, или у них нет интересов, зон влияния и ответственности, или…
— Или?.. — Второй взволнованно моргнул.
— Или их интересы лежат не в нашей плоскости бытия. Не в наших координатах времени и пространства, — совсем тихо закончил Первый-из-желтых.
— Предтечи?! — невольно перейдя на шепот, выдохнул Второй, глядя на Первого во все глаза.
— Откуда мне знать… — После некоторой паузы отозвался Первый и откинулся на спинку кресла. — Что нам известно о цивилизациях, овладевших тайной вознесения? Да ничего. А для анализа нужны факты. И где они? Что мы знаем? Мы знаем, что на спутнике планеты кто-то есть. Но кто? Нет ответа. Мы знаем, что мы до сих пор живы. Почему? Необъяснимо. Еще мы знаем об объекте «Башня», управление которым завязано на генетический код. Но кем? Кто создал этот удивительный объект? Никаких ответов! Если объект работает, то где те, кто пользуется им? Куда подевались? Дальше: малые устройства зооморфного типа — явно одного происхождения с «Башней». У устройств и «Башни» один создатель. Но кто он и где он? Если мы решили, что наши соседи со спутника вышли на иной уровень существования, то есть вознеслись, они вряд ли являются хозяевами: зачем им столь примитивная техника? Значит, на этой планете есть кто-то еще! Но этот «кто-то» умудрился ни разу не попасться нам на глаза! Абсурд… Ты вот говорил про факты. Так дай мне факты!..
— Мы изучили свойства доступных нам малых устройств, — воспользовавшись паузой, заговорил Второй. — Как ты знаешь, в отличие от «Башни», они работают с любым обладателем, генетический код для них необязателен. Весьма своеобразно и оригинально решен в них вопрос подачи энергии: она берется непосредственно из организма обладателя. Попытки заставить устройства работать с иными источниками энергии успехом не увенчались… И это поразительно!
— Знаю по себе, — кивнул Первый и положил на стол серебристую фигурку Павлина. — Полдня коленки дрожали… Я так понял, что никаких закономерностей между формой устройства и его свойствами выявить не удалось? Вот этот… зверь? — Первый указал на Павлина. — Он — кто? И почему работает именно так, а не иначе?
— Понятия не имею, — пожал плечами Второй. — По большей части это неизвестные нам существа. Правда, некоторые из них представляют местную фауну: мы с ними сталкивались.
— Местную?
— Именно так! — подтвердил Второй. — Мы встречали здесь и такого, и такого, и такого, и эдакого… — Он выложил рядом с Павлином серебристых Тигра, Слона, Попугая и Кролика. — Последний очень вкусный! — Второй застенчиво ткнул пальцем в Кролика. — Однако у нас не было времени и сил исследовать вопрос досконально…
— Очень хочется надеяться, что и не будет, — скупо улыбнулся Первый. — Я просмотрел документацию… В случае объединения с техниками мы станем обладателями достаточного потенциала, чтобы покинуть наконец эту злосчастную планету, и притом как можно скорее!
— Да, но в арсенале наших достижений нет ничего подобного! Пойми, найденные устройства взаимодействуют с обладателем на психофизическом уровне! Свойства их разнообразны, это отнюдь не простые механизмы, а нечто гораздо большее! Мы не ведаем и сотой доли из тайн, что таят в себе данные предметы! В нашей войне мы использовали лишь самые их очевидные свойства! — Эмоции захлестнули Второго. — А ведь есть «Зеркало» и пять малых устройств, что составляют единый конфигурат! Это величайшая загадка! И наконец, материал, из которого они изготовлены!.. — Второй-из-желтых перевел дыхание и резюмировал уже спокойнее: — Новые знания, которыми одарят нас устройства, могут стать настоящим прорывом в науке и технике!..
— Ну ладно, ладно, — примирительно похлопал коллегу по плечу Первый-из-желтых. — Мне ли не понимать всю важность изучения непознанного… Я же не отказываюсь! Просто сейчас мы не можем распылять силы, слышишь? Не имеем права. Появился шанс исправить нарушенный баланс, и мы это сделаем, хотя заявления о конфликте интересов не поступило до сих пор. Но разве это отменяет дисциплину и ответственность?
— Ну… да, — кивнул Второй. — Ты прав. Конечно.
— А это… — Первый-из-желтых рассеянно провел ладонью над разбросанными по столу серебристыми фигурками. — А это мы возьмем с собой и изучим в куда более благоприятных условиях. Ну что, годится? Эй!
Он поднял глаза на Второго. Второй не реагировал — он замер с открытым ртом и вытаращенными глазами, уставившись куда-то за спину Первому. Первый-из-желтых рывком развернулся в кресле, одновременно выхватывая карманный излучатель. У дальней стены в полной тишине прямо из воздуха медленно соткался призрачный силуэт — человекоподобная фигура на глазах темнела, обретала зримые черты.
— Что это за бардак?.. — только и смог потрясенно выдавить Первый. — Неужели контакт?!
Солнце село за лесистыми холмами, и мириады ярких звезд расцветили черное небо, раскинувшееся над затерянной в зарослях поляной.
— Смотритель Лю!
Лю Бан, сидевший в задумчивости у костра, оторвался от созерцания неба и обернулся: рядом с ним стоял Фэй Лун.
— Наставник, — поклонился ему Лю Бан. — Вы наконец вернулись! Есть ли новости?
— Стало мне доподлинно известно, что тиран скончался. — Фэй Лун присел на бревно рядом с Лю Баном. — Присные его, во главе коих стоит презренный евнух Чжао, скрывали это событие от мира сколько могли, но все тайное рано или поздно выходит наружу. Владыка Цинь отправился в путь к Желтому источнику во время, когда осчастливливал посещением восточные земли империи… Евнух Чжао строжайше воспретил толки и пересуды, чтобы никто, помимо самых ближних, не узнал этой страшной тайны. Много власти забрал евнух Чжао… — Сокрушенно покачал головой Фэй Лун. — Не по роду, не по чину! Виданное ли дело — когда государь, даже такой великий и грозный, как владыка Цинь, покинул мир живых, никого о том не известить, не справить должных обрядов и везти его мертвое тело ровно живое!
— Но как сие возможно? — взволновался Лю Бан. — Известно, что бренная оболочка человека тленна, и покойник по истечении короткого срока завоняет, точно тухлое мясо! И пусть владыка Цинь был известен искушенностью в науке постижения бессмертия, но разве он настолько преуспел в ней?..
— Говорят, — Фэй Лун придвинулся к смотрителю поближе, — что в повозку, следующую за паланкином усопшего владыки, тайно была подложена гниющая рыба, и смрад, исходивший от нее, перебивал любые иные запахи. И так владыка доехал аж до самого Сянъяна, а тем временем евнух Чжао и министр Ли Сы сотворили злой умысел против наследника трона, старшего отпрыска рода Цинь: ходят слухи, что тот покончил с собой, выполняя волю своего покойного батюшки, изложенную в подложном письме, что на деле составили подлые душою Ли Сы и евнух Чжао!
— Страшные дела творятся на свете! — вздохнул Лю Бан. — Но, наставник, не к лучшему ли то, как обернулись события? Ибо род Цинь прервался и более не править ему Поднебесной.
— Увы, друг мой! — Фэй Лун принял из рук подошедшего Ляна Большого чашу с вином, поблагодарив разбойника коротким кивком. — Род Цинь вовсе не прервался: у императора остался еще один сын, младший, и это, к несчастью, изнеженный и слабовольный юноша. Отнюдь не стремится он к благу Поднебесной, помыслы его скудны и мелки. Юный и неопытный, не имеет он ни должных умений, ни страсти к управлению. Истинно говорю вам, смотритель Лю: хаос ожидает Поднебесную! Если евнух Чжао лелеет планы возвести на родительский трон младшего сына Цинь Ши-хуана лишь для виду, а на деле решит править страной от его имени сам, упиваясь властью и творя беззакония, то народ не потерпит такого несообразия! Грядет великая смута! Пришла пора вам, смотритель Лю, исполнить волю Неба.
— Но я всего лишь простой уездный смотритель… — Развел руками Лю Бан. — Мне омерзительно творящееся в Поднебесной зло, я готов встать на защиту народа и с радостью заступлюсь за обиженных и обездоленных. Но… Род мой ничтожен, у меня нет ни силы, ни власти — как, наставник, смогу я исполнить волю Неба, даже если постигну ее?
— В древности бывало так, что совершенномудрые правители передавали власть в Поднебесной, руководствуясь не кровным родством, но достоинствами и способностями человека к управлению. Великий государь Яо, что правил сто лет, уступил бразды правления не наследнику своему, но мудрому советнику Шуню, а Шунь в свою очередь оставил трон Юю, усмирителю бурных вод потопа[179]. Был ли Шунь высокородным? Нет, он был простой гончар. Был ли Юй знатным вельможею? По слухам, его род принадлежал к потомкам самого Желтого императора, но пребывал, увы, в забвении… Вот и вы, смотритель Лю, — улыбнулся Фэй Лун, — вовсе не простой уездный смотритель. Ведь само Небо выбрало вас — не зря же в вашем уезде в озеро среди белого дня снизошел дракон! А волшебный амулет, что признал вас и наделил удивительной силой? Только слепой не увидит во всех этих событиях явные знаки, которые Небо подает именно вам! Вам ведь ведомо, что амулет Дракон — из сокровищницы Желтого императора, величайшего владыки древности, при котором в Поднебесной царили мир, согласие и всеобщее умиротворение. Тогда, в незапамятные времена, сыновья почитали отцов, отцы — дедов, высшие любили низших, а низшие благодарно поддерживали высших, народ жил в гармонии, и во всем мире не было уголка, куда не простерлась бы щедрая благодать Желтого императора! Нет никаких сомнений, что вы постигнете волю Неба — раз волшебный дракон выбрал вас и верно вам служит!
— Ваши слова исполнены мудрости, наставник Фэй, — склонился перед Фэй Луном Лю Бан. — Теперь я вижу: Небо поддерживает меня! Теперь я полон решимости следовать воле Неба, но по неопытности опасаюсь выбрать неправедную стезю. Могу ли я испросить у вас помощи в пути, который пока для меня смутен и неясен? Не оставьте советом, наставник!
Лю Бан пал ниц и стал отбивать Фэй Луну поклоны.
— Встаньте, друг мой! — Фэй Лун обнял Лю Бана за плечи. — Поднимитесь! Негоже избраннику Неба пачкать колена в грязи. Я не оставлю вас помощью и буду счастлив, если мои советы окажутся полезными.
— Спасибо, наставник!.. Эй, брат Лян! Изжарился ли наконец добытый тобою кабан? Можем ли мы предложить наставнику скромный ужин, дабы он утолил голод после долгого путешествия?
От костра, где на большом огне поджаривался тот самый кабан, отделился Лян Большой с двумя большими глиняными плошками в руках.
— Вот! — Лян поставил плошки перед смотрителем и Фэй Луном. — Не побрезгуйте, наставник Фэй, нашей скромною и грубою пищей! В лесу не добыть иной.
— Что вы, брат Лян, — улыбнулся разбойнику Фэй Лун. — Усталому путнику свежее мясо угодно вдвойне!
— Не буду мешать вашей беседе!
Лян Большой с поклоном удалился. У костра тут же загомонили: стали передавать друг другу куски мяса, чаши с вином.
— Вы обладаете удивительным влиянием на людей, друг мой! — заметил Фэй Лун, проводив Ляна взглядом. — Еще недавно это был неотесанный мужлан, буйный молодец, не знавший даже начал учтивого обращения, а ныне…
— Любой человек по природе своей добр, — отвечал Лю Бан, почтительно подавая одну из плошек Фэй Луну. — Грубыми и жестокими людей делают негодные властители, не знающие гуманности и не следующие справедливости. В том, что Лян и другие воспряли к учтивости, нет моей особенной заслуги. Я просто по мере сил стараюсь следовать тому, чему учил нас великий Кун-цзы.
— И у вас получается! Когда вы распространите забытое учение Кун-цзы на всю Поднебесную, в ней настанет должный порядок. Но до этого еще куда как далеко…
Фэй Лун впился зубами в душистое мясо.
— А эти удивительные чужеземцы, коих сопровождал благовещий зверь мао, куда они направились, наставник? Ведомо ли вам?
— Они ушли горними путями, и пути эти выше моего понимания… — Отвечал Фэй Лун. — Однако я верю, что их появление в нашем мире не было случайным и что чужеземцы совершили то, к чему стремились. Мне ведомо одно: если бы не их пришествие, усопший тиран овладел бы страшной волшебной мощью, ему стали бы подвластны движения вод и колебания земли… Да только вряд ли мы еще когда-нибудь увидим наших бывших спутников — они принадлежат прошлому, а вам, смотритель, ныне дóлжно думать о будущем Поднебесной и о великом вашем предназначении.
— Я готов! — Смотритель Лю оглядел черное небо исполненными решительности взорами. — Начну с малого. Верные мне люди, — он указал на пирующих у костра разбойников, — отправятся в окрестные уезды. Мы должны знать, как обстоят дела на местах, с кем можно войти в союз, а от кого следует держаться в стороне. Люди пребывают в смятении, они взволнованы, возмущены! Людскую жажду справедливости и мира нужно направить в правильное русло, чтобы служила она процветанию Поднебесной, а не благу мелких душою владетелей, что ищут одной лишь власти и наживы! От малого я буду постепенно возвышаться к большему, действуя не только мечом, но и великодушием. И свершу свое предназначение, если на то есть воля Неба!
— Я пью за вас, смотритель Лю!
Фэй Лун высоко поднял чашу. Лю Бан отпил вина и продолжил:
— И для начала я сделаю вот что…
Чижиков открыл глаза.
Шагнув в неведомое и почти невидимое марево в черной подземной пещере — там, в Китае третьего века до нашей эры, он в самый последний миг все же струхнул и зажмурился. Не смог побороть животные инстинкты, хотя и старался изо всех сил. А чего вы хотите? Страшно! Да еще перед внутренним взором живо встали сцены из любимого фильма «Звездные врата»[180]: там мужественные американские военные входили в межзвездный портал собранно, не страшась неизвестности и не жмурясь, а лицо возглавлявшего их Курта Рассела было и вовсе квадратным от непоколебимой решимости встретить неизвестное в полный рост и с автоматом наперевес. Но на самом-то деле, кто ж знает, что думал в этот момент вжившийся в роль Курт Рассел! И потом, одно дело — в кино сниматься, и совсем другое — собственной шкурой рисковать. Даже киношному герою мало не показалось, когда он вывалился из портала в другом мире… А тут любимым ладным организмом рискуешь, его цельностью и сохранностью!
«Я справлюсь, — думал Котя, — я должен разобраться, как это — переноситься во времени и пространстве, я должен хоть что-то понять про белую вязкую пустоту, где нет ни жизни, ни надежды. В конце концов, я уже так много пережил, управился с вещами, о которых и помыслить не мог еще пару дней назад, выжил и теперь иду домой. И — я должен видеть!»
Но потом Котя внезапно вспомнил доктора Джексона, что входил в портал замыкающим. И верно, прежде чем выйти, нужно войти… Джексон шел на ощупь, сторожко и опасливо, и не было в его лице квадратной решимости полковника о’Нила, он жмурился, хотя и был неутомимым исследователем и несгибаемым ученым. И вот при входе во врата Джексона неумолимо повлекло, повлекло, повлекло…
«О чем я думаю? — всполошился вдруг Чижиков. — Я ведь не киношный герой-космодесантник, я даже не обычный земной ученый, я самый простой обыватель Константин Чижиков и вовсе не собираюсь с энтузиазмом сложить голову неизвестно ради чего! Я боюсь, в конце концов! А вдруг это мерцающее дерьмо расчленит меня на нечто, меньшее, чем атомы, растворит — раз и навсегда, и потом больше вообще уже ничего и никогда не будет — никакого меня, лишь пустота и безвременье да беспамятные частички Константина Чижикова?!»
Чижиков запаниковал, он дернулся было отступить, но было уже поздно: неудержимая сила властно затягивала Котю внутрь. И тогда он сделал единственное, что мог, — крепко зажмурился.
Чижиков изготовился стоически перетерпеть мучительное безвременье и по этому случаю сильно прижал к себе Шпунтика — кот-то уж точно ничего не понимает, у него только инстинкты да рефлексы. А клетки-то нет — вырвется еще, охваченный животным ужасом, и что случится потом, Котя боялся даже предположить. Вдруг кот навсегда застрянет здесь? Или того хуже: вывалится наружу совсем не там, где запланировано, — и что тогда? Тогда что?..
Однако переход произошел просто и буднично. Котя зажмурился — и в то же мгновение почувствовал, что сидит в мягком кресле, справа и слева подлокотники, лицо обдувает поток воздуха, и кругом слышен легкий гул. Все прошло без толчка, сучка и задоринки. В мгновение ока.
Чижиков разлепил глаза и увидел прямо напротив небольшой экранчик, где на темно-зеленом фоне пролегла красная неровная линия, которую вел за собой маленький белый самолетик. Линия начиналась от кружка, рядом с которым было написано «Санкт-Петербург», и настойчиво тянулась к кружку под названием «Пекин».
Котя слегка тряхнул головой — взгляд окончательно сфокусировался.
Ну да, он в самолете. Летит в столицу Поднебесной. Такие дела…
Свет в салоне был приглушен, соседнее место пустовало. Экран, вмонтированный в спинку кресла, переключился с маршрута на скорость и прочие данные: минус пятьдесят семь за бортом, высота десять тысяч пятьсот, скорость семьсот пять в час, время в пункте отправления, время в пункте назначения, время в пути…
А Шпунтик где?! Господи, кот!..
Кота не было — ни поблизости, ни в обозримом далеке.
Чижиков от отчаяния даже под соседнее кресло полез — и там нету! Зеркало, схороненное за пазухой, при этих необдуманных действиях неприятно врезалось в живот.
Котя хотел было привстать, оглядеться, но вовремя удержался, обнаружив себя в древнекитайских ароматных одеждах. Вряд ли кто из пассажиров современного и комфортабельного «Боинга» понял бы правильно внезапное появление в салоне подобного вонючего чучела — не все же спят в сей утренний час! Чижиков с отвращением стряхнул древнекитайские лапти и ногою… угодил во что-то мягкое. Сердце сжалось от нехорошего предчувствия: вот Шпунтик и нашелся — лежит, бессильно разбросав лапы, на полу самолета «Санкт-Петербург — Пекин» и, возможно, неживой уже… Котя осторожно убрал ногу, посмотрел вниз, предчувствуя худшее, — и выдохнул с облегчением. Нет, не Шпунтик, а всего лишь узел с Котиным шмотьем, включая одежду из двадцать первого века!
Но где же ты, мой верный хвостатый друг? Проклятье… Неужели сгинул во время перехода? А может, закинутый чужою злобною волей невесть куда, мыкается теперь в поисках хозяина, которому верил и на которого уповал, по безлюдным и безжизненным землям? И ведь кроме него, Чижикова, у Шпунтика нет больше никого на всем белом свете!
Котя чуть не заплакал.
Но позвольте, а где же Сумкин Федор Михайлович? Неужто тоже пропал, как и Шпунтик? И где Ника? Должны, должны быть где-то здесь! Надо только осмотреться! Пройти по рядам, поискать, глядишь, кто живой и отыщется! Не может же быть, чтобы все пропали без следа…
А почему, собственно, не может?
Ох, не зря Чижиков думал, что не стоило верить призрачной образине!..
Котя поднял узел с пола, положил на соседнее сиденье, развязал и, еле слышно чертыхаясь, стал по возможности незаметно переодеваться из древнекитайского в современное, благо свидетелей не было — ряд кресел через проход пустовал. Было крайне неудобно, и, влезая в джинсы, Котя неловко дернулся и сильно врезал локтем по спинке кресла впереди — и тут же замер, забормотал «извините», с ужасом поджидая, что вот-вот потревоженный им пассажир встанет поглядеть на нарушителя спокойствия, а тот раскорячился в нелепой позе и штаны нараспашку… Черт-те что можно подумать, черт-те что!
На переднем сиденье и вправду заворочались, но никто не встал, не полез с упреками. Послышалось лишь недовольное кряхтение, и вдруг внезапно в зазоре между спинками явился глаз! Глаз, часто моргая, озирал Котю сквозь нечистое стекло очков.
— Старик… — Раздался знакомый с детства голос. — Чего пихаешься? Чего тебе спокойно не сидится? Что тебя колбасит не по-детски?
— Федор Михайлович… — Чижиков облегченно отер пот со лба и решительно вжикнул «молнией» джинсов. — Как делишки?
— Знаешь, старик, я тут решил, что не поеду я с тобой дальше в Сянъян, — моргнул Сумкин. — Даже и не предлагай. И не проси. И не уговаривай. Хоть в ногах у меня валяйся. Это было в последний раз, старик. В самый последний, понял меня?
— Понял, понял, — радостно прошептал Котя. — Слушай, у тебя там Шпунтика с Никой рядом нету?
— Ни черта у меня тут нету! — сварливо отвечал Сумкин. — Ни черта! Ни денег, ни счастья… Погоди-ка!
Великий китаист вскочил и перегнулся через спинку сиденья. Уши его взволнованно торчали в разные стороны, бороденка топорщилась, а древнекитайская хламида источала упоительные запахи. Одним словом, еще тот видок.
— Старик! А ты случаем «Илиаду» не посеял?! — трагическим шепотом вопросил Федор и поправил пальцем очки.
— Федор, ты это…
— Что? Потерял?!
На Сумкина было больно смотреть. Отчаяние вмиг избороздило его лицо глубокими морщинами.
— Да нет, не потерял, не потерял, успокойся! — Котя прижал палец к губам. — И переоденься немедленно.
— А? Елки-палки…
Повеселевший Федор осмотрел себя, даже ладонями охлопал, затем огляделся по сторонам и исчез за креслом.
— Дьявол… Ну кто такие узкие самолеты строит… — Донеслось до Чижикова его приглушенное ворчание, и тотчас же спинка сиденья судорожно затряслась. — Как тут человеку… некрупному, в самом расцвете сил… в портки ногой попасть…
Вскоре все затихло: видимо, Сумкин таки переоделся. Некоторое время он еще едва слышно копошился, увязывая старую одежду в узел, а затем воздвигся в проходе со словами:
— Вот какая-то сволочь карман у пиджака надорвала, да еще расческу сперли…
Вид у Сумкина был неважнецкий, а правый карман пиджака был действительно надорван — словно кто-то грубо в том кармане шарил.
— Давай-ка, старик, я рядом приземлюсь.
Чижиков опустил узел с одеждой и «Илиадой» на пол, и Сумкин плюхнулся в соседнее кресло.
— Так, — сказал он, по-хозяйски постучав ногтем по экранчику, что исправно показывал скорость, высоту и время. — Лететь нам еще два часа… Минут через сорок кормить будут.
Сумкин сглотнул слюну, выхватил из внутреннего кармана скомканный платок в крупную сине-белую клетку, снял очки и, нежно подышав на стекла, стал их протирать.
— Раз ты не потерял «Илиаду», старик, настал момент тезисно подытожить наши приключения и широко раскинуть головным мозгом насчет дальнейшего. Когда мы наконец приткнули наши узкие задницы в самолетные кресла, пришла пора, как сказал поэт, когда «считать мы стали раны, товарищей считать»[181].
Сумкин покончил с очками, пригладил пятерней волосы и вопросительно уставился на Чижикова.
— Ну… давай считать, — улыбнулся в ответ Котя. Присутствие Сумкина заметно приободрило его. — Мы по-прежнему летим в Пекин. И, судя по показаниям бортовой информационной системы, летим именно тогда, когда и собирались лететь…
— Старик, — погрозил Сумкин Чижикову пальцем. — Я когда про головной мозг говорил, я именно его и имел в виду. Не спинной, а головной. Тот самый, которым принято думать. Соображать то бишь. А ты что? А ты, я вижу, еще не слишком умственно развился, несмотря на знакомство с самим Лю Баном. Хотя Лю Бан, как я заметил, и сам не особенно мозгами блистал, но все же он — будущий основатель династии…
— Слушай, Федор, — Котя внезапно разозлился, — я тебя уважаю, конечно, и все такое, но временами ты бываешь просто непереносим. Обычно я стойко терплю любые твои выходки, но сейчас у меня нет ни сил, ни желания слушать, какую ты несешь пургу. Так что давай обойдемся без подколок, ладно? Если я спорол какую-то фигню, так и скажи, а издеваться будешь потом, когда все это закончится.
— Ты что, обиделся, старик? — Сумкин, казалось, был искренне удивлен. — Ну извини, извини, я же любя! Не сердись. Просто ты не очень наблюдательный, вот я и не сдержался. И кстати, издеваться «потом» будет совершенно неинтересно, потому что ложка, старик, красна к обеду, а кроме того…
— Федор Михайлович, — устало вздохнул Чижиков, — я тебе сейчас в морду дам. Как доктору Хаусу[182].
— Да? — заинтересовался великий китаист. — Прям-таки в морду? Это убеждает, старик! Это аргумент неимоверной полемической силы!.. Ладно, ладно. Объясняю, в чем твой косяк. Ты прав в том, что мы летим в Пекин, как и собирались, но совершенно упустил из виду, что я-то должен был лететь этим маршрутом спустя неделю после тебя! Со всей присущей мне научной основательностью обращаю твое пристальное внимание на это обстоятельство: через не-де-лю! Между тем, согласно самым поверхностным наблюдениям, я лечу вместе, то есть одновременно, с тобой.
— Действительно, — кивнул Чижиков. — Тут я конкретно лопхнулся. Но не думаю, что это принципиально, я имею в виду неделю разницы. Неделя может быть критична для тебя, потому что ты забронировал гостиницу и еще у тебя конференция…
— Точно! — заблестел очками Сумкин. — Я, как теперь принято выражаться, попал на бабки, которых у меня, кстати, негусто. Но я не выкатываю никому претензий, потому что, старик, признаюсь: я очень рад вновь оказаться в объятиях высокотехнологического общества, где на каждом углу продаются сигареты!
— Хочешь курить? — сочувственно спросил Котя. Ему вдруг стало стыдно, что он без причины обрушился на друга и даже пообещал дать тому в морду. Сумкина, правда, подобная перспектива ничуть не устрашила и гордый дух не сломила, но Котя давно привык к именно такому Сумкину, вредному и въедливому, и вряд ли смог бы принять его тихим, вежливым и предупредительным.
— А? — осекся Федор. — Курить?.. Очень хочу, старик.
— Ну, ты потерпи еще немного. А с деньгами… Разберемся с деньгами, если что. У меня их есть.
— Это хорошо, — умиротворенно закивал Сумкин. — Мне всегда нравились приличные люди с деньгами. Я тебе все отдам. Потом. Если что.
Оба как по команде замолчали. Напряжение постепенно отпускало.
— Кстати, о ранах, — сказал наконец Сумкин. — Не знаю, как у тебя, старик, а у меня от дырки в ноге только пятнышко темное осталось на память. И не болит ничего. Что бы это значило, а? Чудо?
— Вот уж не знаю, — пожал плечами Чижиков. — У меня порез на руке до сих пор не совсем зажил.
— Погоди… А где ты порезался?
— Как — где?
— Ну, в гостях у Цинь Ши-хуана? Или раньше?
— Еще в Питере.
— А у Цинь Ши-хуана пострадал как-нибудь?
— Э-э-э… — Котя подумал. — А! Так мне же шею копьем… — Он пощупал шею. — Ни следа.
— Вот! — ткнул его пальцем в бок Сумкин. — Мы возвращаемся в нашу реальность с минимальными потерями. Закон путешественников во времени, старик!..
Опять помолчали.
— Иэх… А вот скажи, старик, — задумчиво произнес Сумкин, — как ты думаешь, а вот мой замечательный чемодан, который я сегодня еще даже не собрал, — мой любимый и единственный чемодан со всем столь приятным мне содержимым, он тоже летит этим рейсом?
— Не знаю… — Пожал Котя плечами. Он представил себя на месте Федора: в чужой стране, без денег, без вещей — и внутренне поежился. Нет, не хотел бы он так… И это было странно, потому что буквально несколько дней назад именно он, Котя Чижиков, оказался против своей воли не только в чужой стране, но даже в чужом времени, однако не слишком о том переживал, а вот из-за чемодана Сумкина почему-то расстроился. — Это было бы слишком хорошо.
— Да, старик, — кивнул Сумкин. — Это было бы просто чудо. Просто чудо.
Сказал — и замолчал. Видимо, тоже осознал всю нелепость переживаний из-за какого-то там чемодана, когда только что с ним случилась история куда более невероятная. Лицо у великого китаеведа сделалось мечтательное.
— Там была моя любимая электрическая зубная щетка… И сигарет три блока. И книжка на почитать в гостинице. И водки две бутылки. Хорошей…
«Мы полные придурки», — подумал Котя.
Сумкин еле слышно вздохнул.
— Ладно, старик, давай продолжай итожить, коли начал, а я своевременными и крайне остроумными замечаниями буду уточнять твои показания к всеобщей пользе, — произнес наконец он.
— Продолжаю. Итак, мы на самолете. Это мы установили.
Чижиков покосился на Сумкина. Тот кивнул.
— О том, что перенеслись мы сюда несколько иным способом, нежели в эпоху Цинь Ши-хуана, говорить, кажется, не надо, — снова покосился на Сумкина Котя. Тот опять кивнул. — Из видимых потерь лично я наблюдаю отсутствие Шпунтика и Ники. «Илиада», паспорт, мобильник и прочие важные вещи при мне. Кажется.
— У меня расческу сперли, старик, — напомнил Сумкин. — Есть хорошо аргументированное мнение: как следует убедиться в сохранности нашего барахла. Предлагаю начать именно с этого. Для чего предлагаю уединиться с указанным барахлом и провести тщательную инвентаризацию. А потом будем искать Шпунтика и Нику.
— И где ты предполагаешь их искать?
Чижиков демонстративно огляделся.
— А в самолете, старик, в самолете! Хотя лично ты можешь вылезти наружу и осмотреть самолет с крыла. Шучу-шучу, ха-ха, ха-ха, не надо на меня так смотреть… Вот проверим барахло и пройдемся через весь салон в танце: ты к носу, а я в хвост, будто нам обоим враз в туалет приспичило, — мне, кстати, и в самом деле хочется! — а попутно внимательным оком окинем сонную пассажирскую массу. Не исключены забавные открытия, старик! Например, Ника, вновь перекинувшаяся в маленькую девочку, спит, свернувшись калачиком, с любимой куклой под щекой… Кстати, в двух словах поясни мне доходчиво, что имел в виду наш прозрачный друг, когда сказал, что Ника — не человек? Мне ведь не послышалось? А то вдруг это только у меня в голове прошелестело.
— Не послышалось, — подтвердил Котя. — Я слышал то же самое. Но только, Федор, для меня это так же загадочно, как и для тебя, хотя я знаю Нику чуть дольше… Что ни говори, а нечеловеческие свойства у нее всегда были. Взять хотя бы само превращение: бац — и уже девка взрослая… Человек так не может.
— Ну-ну, — криво усмехнулся Сумкин. — Будущее, старик, оно знаешь какое! Кого хочешь перекорежит. Тем более у них там мир рушился: тут не то что в девку, в мужика с лысиной и пивным брюхом перекинешься — и бежать, бежать, бежать!.. Но согласен, как-то это не по-человечески. Ладно, давай по плану действовать. Осмотрю свой скудный скарб.
С этими словами великий китаист, кряхтя, поднялся с кресла и ушел на свой ряд. Чижиков уложил на освободившееся место узел со шмотьем, развязал и погрузился в детальное обследование вещей.
Перво-наперво он избавился от древнекитайских шмоток: туго свернул, запихнул ком в полиэтиленовый пакет из «дьюти-фри», кое-как заклеил его оторванным с пакета скотчем и затолкал глубоко под сиденье. Вещей сразу стало меньше, то есть почти не осталось. Паспорт, мобильник, доллары — то, что было в карманах.
Кстати, о карманах.
Котя встал и поочередно обследовал карманы джинсов. И кроме носового платка и монеты в два евро, полученной в качестве сдачи в питерском «дьюти-фри», в заднем кармане вдруг обнаружил… Дракона. Чижиков медленно сел — даже не сел, а сполз по спинке кресла, тупо глядя на ладонь, на которой мерцал серебряным светом таинственный предмет.
Снова вместе, снова рядом… Ах ты, моя прелесть!
Волна теплой радости охватила Котю. Спрятанное под рубашкой Зеркало ответило находке чуть заметной вибрацией.
Чижиков смотрел на Дракона почти с любовью и думал о том, что, видимо, в одном времени такой предмет может быть только один, и вот почему в Древнем Китае он Дракона потерял. Ведь в это время амулет был у Лю Бана, будущего основателя династии Хань, и у того он появился раньше, чем туда попал Чижиков. И потому Дракон исчез, а сейчас как раз вернулся.
— Ну что, старик?
Над спинкой замаячила взъерошенная голова Сумкина, которой причесывание пятерней ничуть не помогло, и Котя воровато сунул Дракона в боковой карман куртки.
— У меня, кроме расчески, все на месте. А расческу попер на память какой-то древнекитайский гад. Наверное, этот, как его, Сун Сокрушительный. Он мне с самого начала не понравился, а потом и вовсе слинял с поля героической битвы, где мы так славно навешали неприятелю. Теперь, наверное, пристроил мою расческу в домашний храм и выдает за перо чудесной птицы феникс. Смрадный негодяй!.. И между прочим… — Сумкин сделал хитрое лицо и украдкой показал Коте болтавшийся на шее амулет-переводчик. — Между прочим, эта фигня тоже при мне.
— И при мне, — вздохнул Чижиков. — Погоди-ка, Федор… Котя нашарил в кармане клочок бумажки, вынул — корешок посадочного талона. Задрал голову, посмотрел на номер своего места. А ведь место то же самое!
— Тут мне мысль одна в голову пришла…
— Я тогда, наверное, лучше сяду, старик, — понимающе закивал Сумкин. — Это такое событие, что тебе теперь нужно как следует побыть одному…
— Да ты сам погляди: я сижу на своем месте, — предъявил другу корешок Чижиков. — На том же самом, на котором сидел… ну, до всего этого. Видишь?
— Теперь ты намекаешь на то, что я близорук? — тут же окрысился Сумкин. — Ты ищешь повод попритеснять меня на почве физических недостатков, расист доморощенный?.. Конечно, вижу! Ну и что? Оно что, лично по твоей заднице сконфигурировано, это место? Не вижу повода для мистического восторга. Я вот… — С этими словами он полез в нагрудный карман пиджака, откуда достал мятую бумажку. — Я вот тоже сижу на своем. Зад все равно затекает. И что с того?
— Короче!
Котя встал и решительно открыл багажный отсек над полкой. И увидел там то, что и подозревал увидеть: свою сумку с ноутбуком. Вынул ее и победно потряс сумкой перед носом у друга.
— Это моя сумка. Что ты теперь на это выразишь, мыслитель?
Великий китаевед опешил и некоторое время вхолостую жевал губами, переводя взгляд с Коти на сумку и с сумки на Котю. Потом метнулся к багажному отсеку над своим креслом, открыл…
— Нет, старик, это неправильно! — сказал он, вытаскивая наружу потрепанный толстый дипломат и широко улыбаясь. — До этого должен был додуматься я!
— Тише, пожалуйста, — шикнули на ликующего откуда-то спереди.
— Извините, — кротко ответил Сумкин и опять исчез за спинками сидений. Коротко клацнули замки.
Котя тоже сел на место и взялся за молнию сумки, хотя чувствовал: никаких сюрпризов не будет, содержимое в полной сохранности. Так и оказалось. Но Чижиков на всякий случай вытащил ноутбук и осмотрел его со всех сторон. Порядок. На месте были и контактные линзы, запасливо приобретенные в Петербурге.
Укладывая компьютер обратно, Котя вдруг заметил флэшку. Флэшка, непривычно маленькая, вся серебристая, закатилась в угол сумки. Чижиков вряд ли бы ее углядел, если бы флэшка не блеснула.
«Странно, — подумал Котя, поднося флэшку к глазам и внимательно разглядывая. — Не моя. Интересная какая. До чего ж техника дошла!»
Ни маркировки производителя, ни каких-то иных надписей на флэшке не было. Котя осторожно нажал на боковой выступ, и из совершенно, казалось бы, ровной, без малейших зазоров, грани выскочил стандартный USB-разъем. Котя нажал на выступ еще раз — разъем послушно исчез.
— Живем, старик, живем! — плюхнулся рядом ликующий Сумкин. — Важное-наиважное барахло теперь со мной! Черт, да ведь благодаря твоей редкой сообразительности я теперь могу рассчитывать, что и чемоданчик мой долетит до Пекина на этом же самом самолете! Дай я тебя расцелую!.. А что это у тебя? Флэшка?
— Вроде того, — кивнул Чижиков. — Странная какая-то…
— Не твоя, что ли?
— Не-а, — мотнул головой Котя. — У меня таких отродясь не было. Откуда она взялась, интересно?
— Ну ты вопросы задаешь, старик! Откуда взялась! Тоже мне, звездные войны! Заканчивай постигать непостижимые законы мироздания. Тут цельный чемодан откуда-то взялся, а ты о флэшке голову ломаешь! Мы же разными рейсами летели, да еще с недельным интервалом, и тем не менее мой дипломатик на месте, целехонек, а ты — флэшка! Побочный продукт перемещений во времени, наплюй! Потом в комп вставишь и посмотришь.
— Ладно… — Котя положил флэшку в сумку и застегнул молнию. — Ну что, пошли на пассажиров смотреть?
— Пошли, ага, — согласился Сумкин. — Только в хвост иди ты, а я в нос пойду, там туалет ближе. Надо мне туда…
Минут через пятнадцать приятели снова сидели рядом. При этом вид у Сумкина был загадочный, а у Чижикова — мрачный. Чижиков открыл было рот, но Сумкин споро приложил палец к губам: тихо, мол, ничего сейчас не говори, — и кивнул на кресла. Котя вынужден был с ним согласиться, именно что «Тс-с-с-с!», хотя поговорить было о чем. Потому что там, в задних рядах самолета, спал, чинно откинув голову на красную маленькую подушечку и слегка приоткрыв рот, Алексей Борн. Борн сидел на том же самом, как показалось Коте, месте, где он увидел его в первый раз, перед исчезновением из самолета. Когда нашлась нетронутая сумка с ноутбуком, логично было предположить, что и Борн, подло прокравшийся на борт, обнаружится в салоне, равно как и все прочие пассажиры, но Котя отчего-то про Борна начисто забыл и, увидев его безмятежно спящим, столбом застыл на месте. К счастью, кругом все тоже мирно спали, и никому не бросилось в глаза странное замешательство Чижикова. Котя взял себя в руки и с самым независимым видом проследовал мимо. Дошел до конца салона, не забывая разглядывать окружающих, посетил туалет, где не удержался, вытащил Дракона, сжал его в ладони и на пробу «пробил» Сумкина: великий китаевед самозабвенно умывался в тесном самолетном сортире, стуча локтями о стены и заливисто чертыхаясь. Как следует отмытые очки поблескивали каплями воды на полочке у зеркала. То, что Дракон с ним и по-прежнему исправно работает, придало Коте сил, и он, чуть ободренный, осторожно, стараясь не смотреть на Борна, прокрался по соседнему проходу к своему месту. Больше никого из знакомых Чижиков в самолете не обнаружил, что немало его встревожило: ни Шпунтика тебе, ни Ники — ни в виде девушки, ни в виде девочки.
— Ты только не сходи с ума от счастья, старик, — нагнувшись к Коте, прошептал Сумкин, — а только я тебя сейчас неимоверно обрадую.
— У тебя кусочек салфетки к очкам приклеился, — невпопад брякнул Чижиков. — Вон, справа.
— Да? — Сумкин стащил очки с носа, близоруко всмотрелся, поддел обрывок мизинцем, стряхнул на пол. — Спасибо… Так вот… Слушай, старик, что-то ты мрачный. Простатит замучил? Или таки нашел девочку из будущего?
— Нашел, — кивнул Котя. — Только не девочку. А очень странного человека, которого на нашем самолете быть не должно. По крайней мере, он мне ничего про полет в Пекин не говорил.
— Кто такой?
Сумкин осторожно выглянул в проход, рассматривая пассажиров.
— Что он тебе сделал? Не боись, отобьемся. Мы теперь моща!..
— Да перестань! — потянул Чижиков друга за рукав. — От него хрен отобьешься. Он сам от кого хочешь отобьется.
— Капитан Кирк, ты меня пугаешь…
Великий китаевед машинально зашарил по карманам в поисках сигарет; вспомнил, что кончились, да и нельзя теперь курить в самолетах, обреченно махнул рукой.
— Хоть покажи, который.
— Потом… — Чижиков малодушно подумал: а вдруг Борн возьмет и рассосется, как его и не было? Нет человека — нет проблемы. — Ты ведь что-то нашел, да? И судя по всему, это не Ника. Рассказывай.
— Ники на самолете нет, — подтвердил Сумкин. — Разве что она залезла на полку для багажа, но мы узнаем это только тогда, когда в Пекине народ сумки расхватывать начнет. Тут она и вывалится кому-нибудь на голову, старик, — усмехнулся Федор. — Но я не об этом. Я про другое. Иду это я так тихо и спокойно к туалету, прохожу мимо вон тех шкафов, где полки для всякой некондиционной дряни, что люди в салон по дурости тащат, и на всякий случай отодвигаю незаметно пальчиком занавесочку. И что, ты думаешь, вижу? — сделал эффектную паузу великий китаевед.
— И что ты видишь? Кстати, спасибо, что не отказываешь мне в том, что я могу думать.
— С кем не бывает!.. И тут начинается самое интересное, старик. Там, представь себе, стоит такая нелепая клетка, и из той клетки доносится тихое противное урчание. Ну, знаешь, на манер тувинского горлового пения. Я этак наклоняюсь посмотреть — и кого я вижу?
— Шпунтик?! — вскинулся Котя.
— Собственной персоной! Глаза по двадцать рублей мелочью, морда отчаянная, увидел меня — и как на прутья ринется! Чисто тигр! — широко улыбнулся Сумкин. — Только, старик, я не понял: какой идиот придумал посадить кота в клетку?..
— Господин Конэсытантин Чичжикоф… Э-э-э… Где ваша виза?
Китайский пограничник смотрел на Чижикова внимательно, строго. Их двоих разделяла широкая полированная деревянная стойка, где слева был укреплен небольшой цветной экран с мини-камерой вверху, транслировавший Коте изображение его лица: слегка взволнованного, но в общем и целом вполне пригодного для беспрепятственного проникновения в Китай. Котя не знал, как должен выглядеть террорист, пытающийся пересечь границу по поддельным документам, или же человек, везущий контрабанду, которую до сих пор не обнаружили, но надеялся, что не похож ни на того, ни на другого. Основания для волнения, то есть маленькая контрабанда, у Чижикова были, и потому он старательно контролировал выражение лица: сижу, никого не трогаю, примус починяю. И чуть завидовал пограничнику, лицо которого было непроницаемым, судя по всему, с самого рождения, — такой твердости черт Чижикову видеть еще не приходилось.
— Ваша виза? — терпеливо повторил пограничник по-английски, с сильным акцентом. — Где ваша виза? У вас нет китайской визы?
Котя вытащил из сумки распечатку, что по электронной почте прислал ему Дюша Громов, и молча двинул ее к пограничнику. Тот бумагу сцапал и погрузился в изучение. Просторный зал, где происходило пересечение границы, был полон людьми. Здесь было стоек, наверное, двадцать, и перед каждой стояла небольшая очередь из прибывших. Опытный Сумкин сразу увлек Котю в ту очередь, что уходила под красную надпись «Для иностранцев», а когда Чижиков спросил, почему сюда также идут и люди с ярко выраженными неевропейскими лицами, с усмешкой пояснил, что азиаты бывают разные и живут в разных странах, а не в одной только Китайской Народной Республике. «Но вот что я здесь люблю, старик, так это порядок! — поделился великий китаевед. — Все стоят именно в той очереди, в которой положено, и едва очередь превышает разумные пределы, тут же появляются еще погранцы и открывают еще стойки. Дабы народ не толпился и следовал в Китай с удовольствием и хорошим настроением, которые вместе так способствуют радостной и вдохновенной трате трудовых сбережений. Театр, старик, начинается с вешалки!»
— Вы… — Пограничник покончил с изучением бумаги и поднял глаза на Чижикова. — Мистер Чичжикоф, вы… приехали по приглашению компании… — Тут он снова уткнулся глазами в бумагу и попутно зашевелил губами.
— «Российско-китайский чайный дом», — помог ему Котя.
— О! — вздрогнул пограничник, посмотрел на Чижикова с интересом и обозначил намерение улыбнуться. — Вы превосходно говорите по-китайски!
«Еще бы, с таким-то переводчиком!» — подумал Котя и улыбнулся в ответ.
— Мои коллеги уверили, что визу можно будет оформить сразу по прилете, — продолжал Чижиков, следуя инструкциям Дюши Громова. — И этой бумаги будет достаточно. К слову, у стойки оформления виз меня должен ожидать официальный представитель «Российско-китайского чайного дома» господин Громов.
— Все верно, господин Чичжикоф, — кивнул пограничник. — Таковы правила. Позвольте мне закончить необходимые формальности, после чего я сопровожу вас к пункту выправления виз. Это будет стоить сто долларов США, вы знаете? Очень хорошо. Теперь смотрите на экран, пожалуйста.
Чижиков послушно уставился в экран и даже подмигнул зрачку камеры. Контактные линзы надежно скрывали вернувшееся разноцветье глаз… Веселое озорство охватило Котю: надо же, все получается! А он-то до самого последнего момента сомневался, волновался, переживал: ну как же, ехать за тридевять земель без визы в паспорте! Это казалось страшной авантюрой, обреченной на неминуемый провал. И что тогда? Ушлют обратно в Петербург или вообще посадят в местную тюрьму за нарушение визового режима? А вот поди ж ты! Пограничник между тем щелкал невидимыми из-за стойки клавишами. Котя перевел на него взгляд и увидел, что лицо пограничника внезапно посуровело, хотя куда уж больше, а губы сжались в упрямую тонкую линию. Пограничник глянул на Чижикова, словно выстрелил, и тут же вернулся к компьютеру.
— Что-то не так?
Сердце Коти упало: ну вот, начинается! Веселье как ветром сдуло.
— Все в порядке, господин Чичжикоф, — избегая смотреть на Котю, ответил пограничник. К их стойке быстрым шагом приближались еще три служителя границы. — Необходимые формальности. Прошу вас немного подождать.
Чижиков нашарил взглядом Сумкина. Тот уже благополучно минул пограничный кордон и теперь топтался среди других счастливцев. Федор поймал взгляд Чижикова, вопросительно поднял брови: что, мол? Котя в ответ лишь пожал плечами и махнул рукой: иди. Номер китайского мобильника Громова Котя дал другу еще в самолете. Договорились, что, если оформление визы Чижикова затянется, Сумкин отправится в гостиницу и займется своими делами, а потом по результатам отзвонится Дюше. И вообще, пока то да сё, связь они будут держать через Громова.
А оформление визы и впрямь грозило затянуться.
Троица пограничников достигла стойки; шедший первым и, по всей вероятности, главный низко наклонился к исследовавшему Котины документы офицеру, и тот что-то сказал ему на ухо, но так тихо, что Чижиков не расслышал ни слова, а следом принялся куда-то тыкать пальцем, но что там такое, Котя из-за высокой стойки разглядеть не сумел.
Главный внимательно выслушал коллегу и стал пытливо вглядываться в экран. Нажал на несколько клавиш, перевел тяжелый, подозрительный взгляд на Котю, ничего не сказал и опять склонился за стойкой. Двое его сопровождающих, что то и дело заглядывали через плечо начальника, вдруг выпрямились и сурово уставились на Котю.
Чижиков не понимал, что происходит. Он не знал, есть ли смысл что-то говорить и вообще качать какие-либо права, и потому стоял молча, терпеливо ожидая завершения «формальностей». На душе, однако, стало погано, и Шпунтик, прежде беспокойно ворочавшийся в клетке, которая от этого разве что ходуном не ходила, вдруг затих у Котиных ног и затаился, словно почувствовал изменившееся настроение хозяина.
— Господин Чичжикоф, — наконец обратился к Коте начальник, — вы понимаете по-китайски?
— Он превосходно говорит… — Встрял было пограничник, но начальник не обратил на него внимания.
— Да, я понимаю по-китайски, — подтвердил Котя.
— О… Вы говорите как настоящий пекинец, — не удержался от похвалы начальник, но тут же мгновенно овладел собой. — Пожалуйста, пройдемте с нами для оформления визы. — С этими словами он забрал паспорт Чижикова и сделал рукой приглашающий жест в глубь зала, в сторону, прямо противоположную выходу, куда тем временем двинулся, постоянно оглядываясь, Сумкин. — Прошу вас!
Котя поднял увесистую клетку со Шпунтиком и двинулся в указанном направлении. Начальник шествовал впереди, а двое других пограничников шли сзади, взяв его как бы в клещи, и Котя вдруг понял, что по неизвестным причинам его мягко и ненавязчиво задержали. Или, выражаясь языком девушки Тамары, свинтили.
Кот Шпунтик был совершенно дезориентирован.
Если бы он умел говорить, то, скорее всего, заявил бы, что у него серьезный когнитивный диссонанс. Однако Шпунтик пока не владел даром членораздельной речи, а если бы и владел, то в любом случае предпочел бы тупо промолчать, потому как вряд ли бы сумел выразить словами все свои ощущения и эмоции. Тут и человек-то не всякий справится — не то что кот! Даже такой умудренный жизненным опытом и исполненный всяческих достоинств, как Шпунтик.
С некоторых пор кот не успевал следить за изменениями, которые претерпевал окружающий мир, — до того они был стремительны. Рядом с чересполосицей последних удивительных событий происшествие с дурой-мышью казалось невинной детской забавой! Сначала все было так хорошо, так чудесно: полно воздуха, травы, кустов, деревьев, всякой живности, не мешали даже бессмысленные лягушки с их глупым кваканьем. Шпунтику непрерывно кланялись и возносили хвалу, и хозяин, кажется, наконец осознал, как сильно он в прежней жизни недооценивал своего кота; Шпунтика все время и со всех сторон норовили покормить — причем обильно и разнообразно, и смешно было винить этих искренних и заботливых людей в том, что они не очень хорошо разбираются в приятном коту питании; кота даже провезли с экскурсионными целями по большой воде и ни разу в воду не бросили; наконец, ему предоставили жрицу любви, столь похожую на красавицу Мурку из пятнадцатой квартиры, и хотя свидание было краткосрочным и слегка скомканным, Шпунтик остался встречей очень доволен и рассчитывал на продолжение.
И что дальше? Вместо того чтобы продолжать обеспечивать коту правильную, заслуженную, полную удовольствий жизнь, хозяин и его приятели полезли на гору — Зачем? Зачем?! — где из воздуха опять выскочило это противное существо, при виде которого шерсть Шпунтика моментально наэлектризовывалась, а в животе делалось так пакостно, что хотелось сначала как следует изодрать пришельца когтями, а потом бежать куда глаза глядят. Тут ведь в чем беда: от существа ничем не пахло! Ну совсем! Шпунтик решительно не понимал хозяина: ведь он один раз уже изгнал существо из их совместной квартиры, притом немало потрудился и одержал решительную победу. Так зачем было поручать вонючему Сумкину хватать кота руками и насильно удерживать от повторения этого славного подвига? Там более цепкий Сумкин изо всех сил делал то, что он называет «погладить кота», а это в его исполнении действо совершенно непереносимое!
Никак не стыковалось одно с другим. Не монтировалось.
А хуже всего было то, что приключилось дальше, и последнее окончательно и бесповоротно дезориентировало Шпунтика. Его лишили поклонений и женщины — подло, но ладно; ему не дали победить существо без запаха — глупо, но и на старуху бывает проруха; его облапал Сумкин — омерзительно, но не смертельно. Но когда хозяин непостижимым образом вновь засадил кота в ненавистную клетку — вот тут Шпунтик окончательно впал в диссонанс. Тот самый, когнитивный. Во-первых, кот не понял, как это, собственно, произошло: только что он, благовещий зверь мао, свисал с хозяйской руки в темной, но вполне подходящей для вдумчивого исследования пещере, ан не успел моргнуть — и уже опять прутья перед носом, кругом все гудит и занавеска перед глазами. Во-вторых, сам хозяин куда-то делся. Пропал из поля зрения. Исчез. Канул. Растворился. В очередной раз малодушно бросил своего верного кота. А ведь Шпунтик так заботился о нем, спасал, оберегал, рисковал хвостом и жизнью и даже оставил хозяину поесть немного рыбы — из числа той, что столь щедро потчевали кота поклонники, справедливо почитающие его таланты! Мог бы и сам съесть, между прочим…
Снова, неведомо как, оказавшись в клетке, Шпунтик воистину обалдел. Он сперва не поверил, что дело обернулось столь плохо, и как следует побросался на прутья грудью, но прутья, как и раньше, не поддались: безнадежно. Замуровали, демоны! С отвращением оглядев лживую еду «вискас», кот от души нагадил в «катсан», привычно собрался в ком и начал гудеть вместе с окружающим миром. В этот раз он был намерен не давать хозяину спуску. Придется тому хорошенько попотеть, чтобы их отношения вернулись на прежний доверительный уровень, придется хозяину изо всех сил расстараться, ох придется…
А еще Шпунтик твердо решил, что обязательно написает хозяину в тапочки. Цинично и изобильно. Иных крайних форм протеста кот пока не придумал, да и к этой-то прибегал всего раз в жизни, когда хозяин посчитал, что Шпунтику нечего делать на улице, и со свойственной людям наивностью попытался удержать кота дома путем закрытия всех форточек. Кот тогда предпринял планомерные боевые действия. Сначала он пытался вступить в мирные переговоры, то есть часами сидел под закрытой форточкой, всякий раз выразительно поднимая к ней взор, едва хозяин входил в кухню. Тот оставался глух. Шпунтик давно привык к тому, что хозяин ему попался ненаблюдательный и довольно туго соображающий, а оттого сыграл тот же номер в комнатах. Никакого результата. В знак протеста кот перестал принимать пищу, то есть объявил политическую голодовку, но бездушный хозяин решил, что у кота глисты, всячески кота пожалел и погладил, а когда Шпунтик наконец расслабился, ожидая, что вскоре откроется вожделенный проход в лето, насильно скормил ему очень горькую таблетку. Тут-то оскорбленный Шпунтик, отплевавшись наконец на самом высоком шкафу в квартире, и решился на крайность. Под покровом ночи он прокрался в хозяйскую спальню и написал хозяину в тапки. Как следует. От души. При этом кот вовсе не рассчитывал подобным демаршем добиться победы, то есть получить свободный доступ на улицу, — просто Шпунтик излил в тапки всю накопившуюся горечь непонимания и еще добавил чуть-чуть мести за таблетку. Каково же было удивление кота, когда хозяин утром взялся скакать за ним по всей квартире, размахивая тапком, а потом, раздраженный тем, что Шпунтик оказался слишком проворен, а квартира чересчур велика, с криком «Пошел вон, зассанец!» — распахнул форточку!
Зассанец, надо же. А сам-то? Нет, человеческая логика абсолютно непостижима. Тут и говорить-то не о чем.
Как бы то ни было, второго вселения в клетку Шпунтик спускать хозяину не собирался. Возможно, кот и оттаял бы, если б хозяин прибыл к клетке с подобающими извинениями и скорейшим образом выпустил бы Шпунтика из узилища. Но разве дождешься от этого нелепого двуногого существа простых и понятных поступков?!
А что, если на этот раз хозяин решил Шпунтика в клетке бросить?
А вдруг почтительные восхваления и усиленное питание полагались вовсе не коту, но совсем даже хозяину, который из тактичности и слова не произнес поперек, не говоря о том, чтобы как-то намекнуть, например написать Шпунтику в тапки?
А что — если?!
— Шпунтик! Шпунтик!
Занавеска отлетела в сторону, и прямо пред очи кота явилось радостное лицо Чижикова. Шпунтик подался вперед, от избытка чувств впечатавшись мордой в прутья клетки, и тут же забыл все обиды: не бросил! Не бросил!
Хозяин между тем снял клетку с полки, переставил на низкий столик, но отворять врата темницы почему-то не спешил. Кот смотрел на него с надеждой, кот даже испустил призывное мурлыкание, показывая: вот он я, Шпунтик, я здесь, открывай уже.
Вместо этого хозяин принялся за привычные свои глупости: не стал делать главного, а занялся второстепенным, что, по мнению Шпунтика, явно могло бы и подождать. Хозяин выдвинул лоток, располагавшийся под клеткой и назначенный для утилизации избыточных отходов кошачьей жизнедеятельности, с которой по каким-то причинам не справился «катсан». Выдвинул и внимательно осмотрел: сухо. Кот самодовольно прищурился: конечно, сухо! И будет сухо — что ж я, из дикого леса вышел, элементарной гигиены не понимаю? Это какой-нибудь Тишка гадит где попало, воняет как сортир и вообще придурок, — а я вовсе не таков, я знаю, для чего «катсан» существует. Ну, проверил? Убедился? Теперь открывай давай! Не тяни!
Похоже, хозяин осмотром лотка остался доволен, потому что сказал:
— Молодец, кот, просто умница. Какой ты у меня опрятный и чистоплотный!
После чего воровато огляделся, вытащил из-за пазухи некрупную штуковину в пахучей тряпке и стал ее запихивать в лоток. Штуковина лезла плохо, хозяин старался и упорствовал. Шпунтик смотрел на хозяина во все глаза: такой бестолковости кот все же не ожидал. Он знал, что хозяин у него со странностями, но чтобы вот так беспечно заниматься ерундой, когда кот изнемогает в заточении, — это было уже слишком. И Шпунтик от возмущения повысил на хозяина голос.
— Спокойно, спокойно, мой хвостатый друг, — шепотом принялся увещевать его хозяин, заталкивая лоток на место. — Не кричи, ладно? Не надо шуметь. Тебе придется посидеть здесь еще немного. Чуть-чуть. Ты потерпи, хороший мой… Ты мне здорово поможешь, если будешь вести себя тихо еще пару часиков. А потом я тебе дам полно вкусной еды. Пикша. Хочешь пикши?
Шпунтик, обалдев от подобной наглости, не нашелся с ответом, а хозяин самонадеянно воспринял изумление кота как согласие, стал бормотать «вот и хорошо, вот и славно» — и поднял клетку со столика, намереваясь поставить на место. Шпунтик хотел было как следует заорать, но тут к хозяину подошла одна из тех бездушных женщин в синем, что гремели посудой и не обращали на кота никакого внимания, — и Шпунтик на всякий случай от крика воздержался.
— Простите, — сказала женщина в синем, — до конца полета запрещается проносить животных в салон. Мы и так пошли вам навстречу и разместили животное не в багажном отсеке, а в салоне…
— Да-да, — суетливо заулыбался женщине хозяин, — конечно! Я только проверил, все ли в порядке, а то котик у меня нервный, — и поставил клетку обратно за занавеску, а занавеску задернул. И был таков.
Шпунтик опять остался один.
Вот это уж точно было предательство. Неприкрытое, циничное предательство. Шпунтик понял, что теперь одними тапками не обойтись. К счастью, кот знал, где хозяин хранит остальную обувь и как туда с минимальными потерями пробраться. Ну погоди, будет тебе! Только дай домой вернуться, а там!.. Надо же — нервный! Попомнишь ты мои страдания!
Кот раздулся от ярости. Хотелось рвать и метать. Попадись сейчас Шпунтику дура-мышь — десять, двадцать дур-мышей! — кот придушил бы их всех. И даже идиотская лягушка не избежала бы расправы, попадись она ему! А уж если бы встретился Тишка!..
Шпунтик забился в клетке.
Если бы он был человеком, а не котом, то можно было бы сказать, что Шпунтик окончательно потерял самообладание. Для этого были все поводы. Ничего более вопиющего в его кошачьей жизни до сих пор не случалось.
Кот отчаянно рвался на свободу.
Он повалился на спину и с криком попытался сокрушить потолок мощными ударами задних лап, но лишь глубоко поцарапал прочную пластмассу; он расшвырял в разные стороны «вискас» и «катсан», он принялся рыть неподатливый пол и вырыл в нем массу царапин; он вертелся и так и сяк, примериваясь то к одной, то к другой стенке и атакуя их всем весом. Но клетка была слишком тесная и прочная, а Шпунтик был слишком велик, чтобы как следует размахнуться. Кот лишь ободрал себе нос в тщетных попытках протиснуться сквозь прутья, а через какое-то время просто устал. В полном отчаянии он привалился к стенке и, глухо подвывая, стал нервно вылизывать правую лапу.
Предательство…
Криков его все равно никто не слышит: никого — никого! — нет рядом, и этот проклятый гул…
Предательство!
Шпунтик тяжело повернулся и принялся за левую лапу.
Предательство…
Написать, что ли, прямо сейчас?
И тут Шпунтик вдруг ощутил тепло. Мягкое, приятное, еле заметное тепло, что шло снизу, из лотка. Оно обволакивало Шпунтика. Оно заключило кота в нежные объятия. Кот чувствовал: тепло чуть слышно урчит, словно кошка-мама поет над несмышленым котенком. Кот чуял: тепло легонько приглаживает встопорщенную шерсть, незримо успокаивает дрожащие от напряжения мышцы.
И нежданная безмятежность снизошла на кота.
— Господин Чичжикоф! — Пограничный начальник пролистал паспорт и задержался на странице с фотографией. — Вы первый раз посещаете Китай?
Длинными глухими коридорами Котю привели в небольшую комнату без окон, где из мебели имелись лишь простой алюминиевый стол и два таких же стула. Оба сопровождающих застыли у двери с закрашенным окошком, начальник же расселся у стола, жестом пригласив Чижикова занять стул напротив. Немного поколебавшись, Котя сел, поставил в ноги клетку со Шпунтиком и положил на стол сумку.
— Можно узнать ваше имя? — спросил Чижиков у пограничника.
— Лейтенант Чжан, — ответил тот. Дверь открылась, вошел еще один пограничник, раскрыл и поставил перед Чжаном большой ноутбук, после чего дисциплинированно удалился.
— Как я вижу, господин Чичжикоф, вы вовсе не удивлены тому, что вас отвели именно сюда.
«Спокойно, — сказал себе Котя. Пока они шли, Чижиков успел собраться с мыслями и был готов к сопротивлению, в том числе физическому. При нем были Дракон и Зеркало, и отдавать их кому бы то ни было без боя, после того, что он вынес, Котя не собирался. — Как учат нас доктор Хаус и товарищ Сергей, не верь никому. Все лгут. У всех свои интересы. Вот и прикинемся лаптем, а там будем посмотреть…»
— Отчего я должен удивляться, лейтенант Чжан? — самым простодушным тоном спросил Котя. — Я, как вы знаете, второй раз в Китае, но не в курсе, как именно оформляются подобные визы. Я верю, что вы делаете все правильно. Единственное, что меня удивляет: почему здесь нет официального встречающего — господина Громова. Возможно, его сейчас позовут? И потом, куда это — сюда?
— Господин Чичжикоф… — Офицер Чжан поднял на Котю тяжелый взгляд. — Вы находитесь в комнате для дознаний.
— Даже так? — округлил глаза в изумлении Котя. — А по какому поводу? Что-то не так с моими бумагами?
«Они не те, за кого себя выдают. Вдруг это злодеи, что забирают предметы силой? И как только они выдадут себя… Чжану сумкой в рыло, потом быстро развернуться, кулаком в лоб одному, ногой в живот второму… Пока очухаются, пока сообразят… еще было бы здорово выпустить Шпунтика. Хоть он на меня наверняка дуется, но в обиду не даст… А потом бежать, бежать, бежать…»
Куда бежать в коммунистическом Китае и в незнакомом городе Пекине, к тому же не пройдя паспортный контроль, Чижиков не знал. Но с некоторых пор предпочитал решать проблемы по мере их поступления. Он незаметно тронул клетку со Шпунтиком и качнул ее — кот отозвался легким броском на прутья.
— Что это там у вас? — поинтересовался Чжан, не отводя взгляда от Коти.
— Кот, — с простодушной улыбкой ответил Чижиков. — Мой любимый домашний кот. Ах да! — спохватился он, видя недоумение на лице набольшего пограничника. — Вот его документы, лейтенант Чжан! — Котя протянул Шпунтиковы бумаги. — Хотите взглянуть?
Чижиков с готовностью поставил клетку на стол. Шпунтик лежал в клетке в позе сфинкса и спокойно, величаво смотрел на Чжана. Когда пограничник нагнулся, чтобы рассмотреть животное поближе, кот даже не шевельнулся. Смотри, жалкий человечишко, пялься.
— Гм. Действительно кот, — кашлянул Чжан, скрывая интерес. Видно было, что, если бы не чрезвычайные обстоятельства, он с радостью уделил бы коту гораздо больше времени, например погладил или еще как-нибудь поумилялся. Сумкин рассказывал, что китайцы относятся к домашним животным крайне потребительски, то есть любят с утра и до вечера, пока залюбленное до изнеможения животное не улучит момент спастись бегством в недоступный для почитателей уголок.
— Возможно, дело в коте? — предположил Чижиков, возвращая беседу в прежнее русло и ни на секунду не расслабляясь. То, что клетка теперь стояла на столе, давало Шпунтику явное преимущество для броска, стоило только открыть дверцу, а уж в том, что Шпунтик если не бросится и вцепится, то по крайней мере эффектно из клетки выскочит и отвлечет на себя внимание пограничников, Котя ни на секунду не сомневался. Он слишком хорошо знал своего домашнего питомца. — Меня заверили, что всех этих документов для кота достаточно. Там и паспорт, и свидетельство о прививках…
— Все документы в порядке, — просмотрев бумаги, ответил Чжан. — Следует заплатить пошлину, и ваш кот может беспрепятственно въехать на территорию Китайской Народной Республики. Но мы здесь не из-за вашего кота. Мы здесь из-за вас.
— В каком смысле? — снова сделал круглые глаза Котя.
— Господин Чичжикоф, вы говорите, что первый раз посещаете КНР в этом году, — начал Чжан, сверля Котю взглядом.
— Точно так, — кивнул тот. Видимо, суровый взор начальника должен был нагнать на Чижикова страха или во всяком случае сделать более сговорчивым, но Котя больше не велся на такие простые фокусы.
— Если вы были до того в Китае всего один раз и провели здесь лишь семь дней, то скажите, господин Чичжикоф, где же вы так превосходно научились говорить по-китайски? — спросил вдруг Чжан. — Ведь вы не китаец.
— Нет, я очень даже русский.
— Тогда я не понимаю. Усли вы русский, то в вашей речи должен присутствовать хотя бы минимальный акцент. А вы говорите так чисто, словно диктор на телевидении. Лучше, чем Да-шань[183]. Как подобное возможно?
— Ах это!.. — Котя, который представления не имел, кто такой Да-шань, со смехом махнул рукой. — Подобное со мной уже не в первый раз, лейтенант Чжан. Все удивляются. Дело в том, что у меня с детства феноменальная способность к языкам, — убедительно соврал Котя и продолжил врать дальше: — Я выучиваю любой иностранный язык за пару месяцев, а то и быстрее. Это природный дар. Кроме того, бабушка моя — китаянка, она с детства говорила со мной дома по-китайски, и это был второй язык, который я выучил. Правда, я совсем не умею читать иероглифы… — Тут Чижиков вполне, как ему казалось, убедительно изобразил смущение и для верности оглянулся на стоявших в двери пограничников: оба внимательнейшим образом прислушивались к беседе и совершенно расслабились. — Но я надеюсь за время пребывания в вашей прекрасной стране исправить этот вопиющий недостаток.
— Бабушка ваша, должно быть, из старых эмигрантов? — уточнил заинтересовавшийся Чжан.
— Да, — опять смущенно улыбнулся Чижиков, — она вышла замуж в России и остаток жизни провела в нашей стране. Сколько я ее помню, бабушка с большой любовью вспоминала Китай, мечтала вернуться на родину, но случай так и не представился…
Тут, внутренне сгорая от стыда и кляня себя последними словами, Чижиков театрально замолчал, словно бы пытаясь справиться с охватившими его чувствами. Бабушки своей он почти не помнил — она умерла, когда Котя был совсем маленьким, но китаянкой она точно не была, и потому Котя пребывал в смятении от неловкой лжи. Однако Чжан и его подчиненные о невысказанных терзаниях задержанного иностранца ничего не подозревали. Его россказни, похоже, пробудили в их простых китайских сердцах неподдельное сострадание: Чжан мотнул головой, а один из пограничников поставил перед Котей бутылочку воды и пластиковый стакан.
— Спасибо, — поблагодарил Котя, вдвойне переживая, что ему, если что, придется бить этих отзывчивых людей по лицу и по иным прочим местам. — Лейтенант Чжан, если мы все выяснили, то позвольте мне тогда…
— Господин Чичжикоф, — перебил его Чжан. Теперь взгляд его не был столь суровым и непреклонным. — Остается лишь одна проблема, которую мы надеемся разрешить с вашей помощью.
— Да, конечно. Я готов. — Котя как бы невзначай положил руку на клетку со Шпунтиком. С таким расчетом, чтобы одним движением открыть дверцу, освободить кота, а там… — Спрашивайте, лейтенант Чжан.
Все зависело от того, о чем будут спрашивать. Наступал момент истины.
— Вы утверждаете, что первый раз въезжаете в нашу страну в этом году, — со странной для Коти настойчивостью повторил лейтенант. — Господин Чичжикоф, вы абсолютно в этом уверены? Подумайте. Возможно, случилось нечто такое, что вынудило вас говорить неправду, но уверяю вас: власти КНР позаботятся о том, чтобы третьи лица или даже организации, которые вынудили вас пойти на подлог, понесли заслуженное наказание. Важно, чтобы вы поняли, что находитесь под защитой правительства КНР и можете не бояться никаких злоумышленников.
— О чем вы говорите, лейтенант Чжан? — Чижиков ожидал, что Чжан будет ему туманно намекать на необходимость сдать Дракона или даже не намекать, а прямо потребует отдать предмет, но к тому, о чем лейтенант повел речь, Котя был совершенно не готов: какой подлог? Он так и спросил, и на сей раз удивление его не было деланым: — Какой подлог?
Лейтенант Чжан сокрушенно покачал головой.
— Эх, господин Чичжикоф, господин Чичжикоф…
— Но я действительно не понимаю…
— Предположим, — кивнул Чжан. — В таком случае я прошу вас, господин Чичжикоф, объяснить мне это…
С этими словами он развернул ноутбук экраном к Коте.
Чижиков вгляделся. Во весь экран раскинулось изображение разворота российского паспорта — той страницы, где фотография и имя владельца, а также соседней. С фотографии смотрел Котя Чижиков — один в один, хотя снимок был другой, как если бы Котя пошел фотографироваться не вчера, а, к примеру, сегодня. Но эту мельчайшую разницу заметить было трудно, а еще труднее было объяснить. К тому же имя и фамилия владельца совпадали точь-в-точь.
— Похоже, это мой паспорт, — помедлив, сказал Чижиков. — Хотя мой паспорт у вас в руках, лейтенант Чжан!
— Вы уверены, господин Чичжикоф, что в компьютере тоже ваш паспорт? — На мгновение Чжан забыл контролировать лицо, и Котя успел заметить явно проступившее выражение сомнения и даже недоумения. — Вы точно уверены?
— Ну как же… — Чижиков окончательно перестал понимать, что происходит. — Фотография моя, имя и фамилия тоже…
— В этом и состоит проблема, господин Чичжикоф, — слегка наклонил голову Чжан. — Потому что тот паспорт, который вы видите на экране, почти идентичен этому, — лейтенант взял со стола и показал Коте его действующий паспорт. — С той разницей, что серии и номера у этих двух документов разные. И еще: некто господин Чичжикоф законно въехал в КНР неделю назад.
— …Слушай, старик, пока суть да дело, дай-ка мне первый свиток «Илиады» полистать, — попросил Сумкин, хищно орудуя во рту зубочисткой. Это было за пару часов до пересечения границы, еще в самолете. Только что забрали грязную посуду, и у великого китаеведа, вкусившего курицы с макаронами, на сытый желудок прорезался исследовательский зуд. — До посадки еще час с лишним, надо же себя чем-то занять.
Котя посмотрел на него с сомнением: время ли?
— Ну а что? — правильно истолковал его взгляд Сумкин. — Того парня, который, по твоим словам, опасен, ты не даешь мне с самолета ссадить. Так я хоть «Илиаду» почитаю. Знаешь, старик, как говорил мой университетский преподаватель, кстати, китаец: пятнадцать минут — тоже время. И вообще, я считаю, что нельзя рисковать этим раритетом феерической важности, сосредоточивая его полностью в твоих неопытных руках неофита.
— То есть? — улыбнулся Чижиков. — Что не так с моими неопытными руками? Недостаточно цепкие?
— Да то, что история человечества недвусмысленно учит нас не складывать все яйца в одну корзинку, старик! — разгорячился Федор. — Ты вообще понимаешь своим замшелым от бездействия мозгом, обладателями чего мы стали? Нет? Так я тебе кратко и доходчиво разъясню: мы стали обладателями вещи, которой в живой природе в принципе быть не может. Исходя из всего того, что мы знаем о взаимодействии Китая с другими древними цивилизациями, старик, никакой «Илиады» у Цинь Ши-хуана быть не могло — такую простую мысль ты можешь усвоить? И ладно бы просто «Илиада», так на ж тебе — в переводе на древнекитайский! Задумайся, старик: в пе-ре-во-де! Записанная к тому же головастиковым письмом! Если в двух словах, то это — переворот в китаистике, который тянет как минимум на Нобелевскую премию!
— А Нобелевская премия — это сколько? В смысле денег? — спросил Чижиков, думая о том, как в Пекине отделаться от Борна, который наверняка станет за ним следить.
— Фу, какой ты меркантильный! — возмутился Сумкин. — Не все в этом мире измеряется деньгами, старик. Есть еще всякие вечные ценности и чистое знание. Тяга к открытиям, понимаешь? Наука. Хотя… ты прав, премия нам не помешает, — и взор его сделался мечтательным.
— Нам? — саркастически поинтересовался Котя.
— А что? — живо повернулся к нему Сумкин. — Я признаю, что ты тоже много сделал для того, чтобы это величайшее в истории открытие состоялось, а поэтому радостно возьму тебя в долю и даже согласен разделить с тобой славу. Только надо будет подумать над легендой прикрытия. Ну, типа, где мы взяли эту рукопись и все такое.
— Не знаю, как ты, а лично я стащил книгу из сокровищницы Цинь Ши-хуана.
— Вот видишь! — назидательно воздел палец Сумкин. — А теперь представь, старик, как отреагирует общественность на такое смелое заявление? Думаю, для начала общественность вызовет специализированный транспорт для отправки тебя в дурку на предмет галоперидолом подколоть, чтобы Цинь Ши-хуан наяву не являлся. В дурке ты встретишь множество интересных и уникальных людей: Наполеонов, вице-королей Индии, Владимиров Ильичей Лениных, а также представителей внеземных цивилизаций. В дурке тебе будут ставить очистительные ромашковые клизмы и завертывать на ночь в мокрую холодную простыню…
— Похоже, ты знаешь обо всем этом не понаслышке, — не удержавшись, съязвил Котя.
— Ладно, ладно, — улыбнулся в ответ Сумкин. — Премию потом поделим. Сейчас важно начать изучение добытого нами манускрипта. И не складывать яйца в одну корзину, как я только что тебе доходчиво объяснил. А вдруг ты сумку потеряешь или у тебя ее кто-нибудь сопрет? Поэтому предлагаю передать первый свиток «Илиады» на хранение и для изучения мне, и прямо сейчас. Ты ведь все равно ни черта в нем не поймешь, старик, — просительно заглянул в глаза Коте Сумкин. И вдруг, скривившись, ухватился за щеку. — Уй…
— Что, снова зуб?
— Он… проклятый… — Сумкина аж перекосило, на глаза навернулись слезы. — Ой, гад…
— Слушай, ну, может, обезболивающую таблетку попросим какую у стюардессы? — предложил Котя сочувственно. Он терпеть не ног зубной боли, а стоматологов и весь процесс, связанный с лечением зубов, не любил того пуще. Но все же предложил: — А в Пекине пойдем к доктору.
— Не, старик… — Сумкин на время замер, прислушиваясь к ощущениям, потом облегченно вздохнул. — Отпустило, кажется. Гадость какая!.. Никаких докторов, слышишь? Во-первых, это дорого, а во-вторых, я уже почти привык. Он же не все время болит, зараза, он вдруг как вступит на полминуты, как советское радио, а потом опять целый день порядок. Дома с зубом разбираться буду, — решительно заключил великий китаевед. — Сейчас есть дела поважнее. Так что, даешь «Илиаду»?
— Ладно, — великодушно согласился Котя. Резон в словах друга определенно был, как в части изучения, так и в части сохранности книги. Действительно, мало ли что может случиться.
Чижиков вытащил из сумки свитки, и Федор, бегло осмотрев их, выбрал первый.
— Ну все, старик, я пойду к себе, погружусь с головой в первичное исследование. — С этими словами Сумкин поднялся, бережно прижимая свиток к груди, и пересел вперед, на свое место.
Котя лишь улыбнулся.
Нобелевская премия.
Надо же.
Шпунтик привыкал к новым ощущениям.
Исходившее от спрятанной в лотке клетки круглой штуковины тепло полностью умиротворило кота. Исчезло напрочь безумное желание любым способом вырваться из узилища, пропала злость на хозяина-предателя. Шпунтику стало хорошо и уютно. Он купался в незримых волнах, пронизывающих его, он был спокоен, невозмутим и громко мурлыкал от удовольствия, не замечая того. Сейчас кота можно было выдрать из клетки разве что силой, и то, едва оказавшись на свободе, Шпунтик немедленно бы ринулся обратно, так необыкновенно хорошо было коту.
Лежа в позе сфинкса, Шпунтик глядел полузакрытыми глазами на отделявшую его от салона занавеску, но занавески не видел. Тело налилось мощной энергией, казалось — вот только прыгни Шпунтик, и прыжок тот будет вечным — через необозримое пространство, и ничто не сможет помешать коту или остановить его.
И потому, когда раздражавший раньше кота гул перешел в рев, когда самолет содрогнулся, встретив колесами землю, и покатился по взлетной полосе, кот не шевельнул и лапой. И даже когда хозяин наконец явил ему свой дивный лик, когда отодвинул занавеску и принял клетку со Шпунтиком на руки, сообщив ему: «Ну вот и прилетели, ну вот и все кончилось, мой хвостатый друг, а ты боялся», — кот продолжал лежать спокойно, будто решил остаться в переноске навсегда.
Весь мир пал к лапам Шпунтика. Что ему клетка?..
— …Слышь, Котя, я все же так и не понял, что случилось, — прогудел Дюша Громов и единым глотком выхлебал треть литровой кружки пива. — Что там, в аэропорту, произошло.
— Кабы я сам понял, Дюша… — Пожал плечами Чижиков, закуривая. — Я же говорил тебе: вокруг меня в последнее время происходит много всяких диковин.
Они сидели за столиком под легким тентом. Справа чуть слышно плескалась черная в сумерках вода, а слева из открытых окон бара неслась музыка: китайская девица в странном платье самозабвенно тянула хит Селин Дион под аккомпанемент двух гитар и ударной установки. Певица привнесла в известную песню китайскую специфику — ускорила темп, в результате чего получилась вполне даже танцевальная мелодия, и несколько человек в баре усиленно под нее отплясывали. На вкус Чижикова, не помешал бы еще и баян, который придал бы хиту еще больше свежести, новизны и остроты, но баяна не было. А жаль.
Странно начавшийся день был наполнен суетой: после того как Котю проводили к надлежащей стойке и виза наконец была оформлена, встречавший друга Дюша усадил Чижикова в такси, и они промчались по скоростной платной автостраде до кольцевой дороги. Затем некоторое время ехали по ней — и Котя с интересом разглядывал открывающиеся справа и слева виды Пекина, а Дюша без устали пояснял, где именно они сейчас едут. Из окна такси Пекин показался Чижикову одним громадным гостинично-офисным небоскребом. Дороги, правда, оказались чертовски хорошими — по прежнему, краткому и поверхностному, визиту в Поднебесную Котя таких подробностей не помнил. «Ну! — прогудел Громов. — Так тут уже шестое кольцо построили!»
Потом свернули с кольцевой, постояли в паре пробок, попетляли и остановились на улице с множеством вывесок и магазинов. «Вот, — сказал Дюша, расплатившись с водителем и подхватывая чемодан Чижикова. — Знакомься. Героическая улица Маляньдао. Местный эпицентр торговли чаем. Тут я, кстати, и живу», — кивнул Громов на один из высотных домов неподалеку.
Лифт вознес их на девятый этаж, и взору Чижикова открылась светлая и вместительная квартира с большой, как ее назвал Дюша, гостиной и двумя спальнями, а также с двумя балконами. То, что Громов живет тут один, чувствовалось во всем: в углу гостиной, неподалеку от выхода на балкон, прямо на полу громоздилась гора разнообразного барахла — сумки, коробки, свертки, пара игрушечных вертолетов; отдельно стояли великанские кроссовки — несколько пар. На низком длинном столике у громадного плоского телевизора столпились в беспорядке разнообразные бутылки — в основном виски, частью початое, — а также мытые и немытые стаканы; отдельным рядком выстроились мелкие зеленые бутылочки с пекинской народной. Картину всеобщего бардака довершала пластмассовая миска с крекерами.
С огромного холодильника, в который, наверное, Котя мог бы войти не нагибаясь, свисало махровое полотенце легкомысленной расцветки… Чижиков с кошачьей переноской в руках с любопытством обошел всю квартиру, а потом водрузил переноску на стол и, спросив у Громова разрешения («Да конечно, какие вопросы! Ты же знаешь, я люблю этого кота как родного!»), открыл дверцу. Шпунтик, однако, выходить не спешил, и это стало для Чижикова еще одним сюрпризом. Кот безмятежно возлежал в клетке, невозмутимо наблюдая окружающее через щелки прикрытых глаз, и… равномерно мурлыкал. И это Шпунтик, которого правдами и неправдами приходилось уговаривать войти в переноску, соблазняя посулами грядущей изобильной еды и прочих изысканных удовольствий?!
«Что это с ним? — спросил Дюша. — Я знаю, кот у тебя немного псих, но, по-моему, добровольно сидеть в клетке — это даже для психа слишком, не так ли, брат?» Котя только руками развел: Шпунтик вел себя ненормально. «Эй! — позвал Чижиков кота и для убедительности несильно ткнул его пальцем в лоб. — Братан, выходи, мы на тебя смотреть пришли!»
Шпунтик лишь благостно закрыл глаза, легко уклоняясь от пальца, а потом глаза открыл — уже во всю ширь — и внимательно уставился на хозяина. «Кажется, он чем-то удолбался, — предположил Дюша. — Или нанюхался чего». Однако опытный котовладелец Чижиков был готов поклясться, что Шпунтик — счастлив! Ну, настолько, насколько может быть счастлив кот, то есть когда он сыт, ухожен и ему есть где обуютиться. Но не в клетке же! Получающий удовольствие от сидения в узилище кот — полный нонсенс. Это уже не кот, а кошачий извращенец, хвостатый мазохист.
«Послушай, — проникновенно обратился к Шпунтику Котя. — Я знаю, что вел себя плохо и ты на меня сердишься. И ты прав. Я посадил тебя в клетку, я обманул тебя и не дал рыбы, я оставил тебя одного, а там было страшно и вообще… гудело. Извини, но это все было совершенно необходимо. Потому что мы летели на самолете, а на самолете иначе нельзя. Котам запрещается разгуливать на борту. Котов вообще-то в багажном отсеке возят, а тебе свезло пересидеть полет в салоне. Смекаешь? Зато теперь мы уже прилетели, мы в Китае, и ты можешь выйти, а заодно и меня простить. Хорошо?»
«Красиво излагаешь, — усмехнулся Громов, с интересом наблюдая эту сцену. — Ты думаешь, он что-то понял?» — «Он вообще-то умный, — отвечал Чижиков. — Иногда даже слишком». — «Может, он у тебя заболел? — предположил Дюша. — Укачало его там, к примеру. Или шок у кота. Может, его за шкирку вытащить?» — «Можно, конечно, — кивнул Котя, — но только наши отношения всегда строились на взаимном уважении. Вот тебе бы понравилось, если бы тебя за шкирку?» — «Слышь, брат, — положил тяжелую руку на плечо Чижикову Дюша. — Это всего лишь кот! Отношения, то-сё, это я понимаю, но если коту дурь в голову ударила, нужно с ним не разговаривать, а взять и вытащить. Хочешь, я вытащу?» Шпунтик посмотрел на Громова с легким интересом. «Видишь? — указал на кота Чижиков. — Он все понимает. Вон как на тебя зыркнул». — «Ну как хочешь, — махнул рукой Дюша. — Словом, вон та спальня в твоем распоряжении, коту я лоток подготовил, стоит в туалете. Как только твой кот придет в себя и соизволит выйти, ознакомь его с дислокацией лотка. Чтобы не гадил мне по углам, ясно? — погрозил Громов Шпунтику пальцем. Кот и ухом в ответ не повел. — Так что сейчас давай распаковывайся, и пойдем деньги менять, регистрировать твое пребывание, а потом я тебе нашу чайную лавку покажу». — «А как с котом быть? — спросил Чижиков. — Нет, не как его из клетки выковырять, а вообще: как тут принято с котами? Ошейник ему надеть перед выходом на улицу и на поводке водить или можно прямо так, без ошейника?» — «Ошейник купить можешь, — усмехнулся Дюша. — Но лучше бантик. Бантик с люрексом и бубенчиками, чтобы красиво было и чтобы звенело при ходьбе. Тут такое любят». Котя представил Шпунтика в бантике с бубенчиками и тяжело вздохнул. «А без бубенчиков можно?» — «Можно, — великодушно разрешил Громов. — Так насчет аэропорта и погранцов…» — «Дюша, давай потом, а? — взмолился Котя. — У меня и без того голова пухнет». — «Ладно, — хмыкнул Дюша, — тогда пойду сварю твоему вредному коту рыбы. Выманим его едой». И ушел на кухню. Чижиков же, пристально оглядев счастливого Шпунтика, непонимающе пожал плечами и поволок чемодан в отведенную ему комнату.
Ощущения счастья от посещения страны мечты не было.
Оно и понятно: когда летишь и предвкушаешь, а тебя берут и засовывают на пару тысяч лет в прошлое и заставляют выполнять миссию по спасению мира, благополучное возвращение в свое время как-то уже не гарантирует дальнейшей безопасности. Движуха может начаться в любой момент и по любому поводу. Сейчас Котя был бы рад оказаться не в Пекине, но в своей до последней половицы знакомой квартире на Моховой — и ничего не знать ни про спасение мира, ни про удивительные предметы, ни про загадочных людей, которые за ними охотятся. Странный временной сдвиг, объединивший его рейс с рейсом Сумкина, «Илиада» на древнекитайском, Борн на борту самолета, наконец, невероятное происшествие при прохождении границы — есть отчего навернуться головой человеку, куда более искушенному. И как со всем этим теперь разбираться, Чижиков совершенно не представлял. Он бы с удовольствием с кем-нибудь обсудил события последних дней, рассказал историю, в которую влип с головой, от начала и до конца — и не ради совета, но просто чтобы выговориться. Однако кандидаты на задушевную беседу в ближайшей перспективе не просматривались. Есть Сумкин, который усвистал улаживать свои дела, но он и без того в курсе большей части событий, потому как принимал в них непосредственное участие; была Ника, а уж она-то явно могла если не выслушать, то по крайней мере поведать Коте нечто такое, что, возможно, внесло бы хоть какую-то ясность в происходящее, да только Ника пропала невесть куда во время межвременного перехода. Оставался один Дюша Громов, но Котя не был уверен, что имеет право обременять приятеля ворохом опасной информации. Дюша жил спокойной и налаженной жизнью, и Котя вовсе не хотел причинять ему неудобства, а то и неприятности. Это было бы не по-товарищески.
Чижиков вздохнул, раскрыл чемодан и стал выкладывать скудные запасы одежды в шкаф. Дюша заботливо предупредил его, что брать с собой нужно лишь самое необходимое, потому что остальное можно и нужно покупать на месте, в Пекине: и гораздо дешевле выйдет, и тащить лишний груз через тысячи километров не придется.
Котя вдруг подумал: быть может, наилучшим решением будет переехать в гостиницу? Чтобы не подвергать Громова даже потенциальному риску?
Покончив с чемоданом, Котя присел на кровать и открыл сумку. Достал завернутую в тряпку древнекитайскую «Илиаду», поискал глазами, куда бы ее припрятать, и не нашел ничего лучшего, как сунуть сверток под матрац. Настала очередь ноутбука. Компьютер занял место на небольшом столике у окна, где из стены сиротливо торчал сетевой кабель. В руку сама собой ткнулась странная флэшка, неожиданно обретенная в самолете. Некоторое время Чижиков тупо смотрел на нее, а потом аккуратно положил на крышку ноутбука. Потом. Не важно.
«А что сейчас важно?
Решить, как быть с Громовым. Просто так уйти от него в гостиницу не получится. Придется объясниться. Надо хорошенько подумать, что сказать.
Еще?
Дед. Найти деда — вот что важно. Дед не умер, и это ставит Котину жизнь с ног на голову.
Что еще?
Ника и ее компания забросили меня к Цинь Ши-хуану, чтобы мы спасли мир. Для этого мы были должны совершить странный квест в столицу, побывать в императорской сокровищнице и стырить оттуда то, о чем сама Ника не имела никакого понятия…
Зеркало!
Ну конечно, Зеркало.
Предмет неизвестного происхождения, к которому так и льнет Дракон! Между прочим, именно на зеркале сейчас лежит Шпунтик. И оно на кота как-то воздействует — отсюда и столь кардинальные изменения в его поведении и отношении к переноске!»
Эту теорию стоило проверить, и Котя бросился в гостиную.
Шпунтик по-прежнему блаженствовал в клетке. Дюша орудовал на кухне.
Чижиков медленно приблизился к коту, закрыл дверцу клетки и вытащил поддон. Шпунтик не обратил на это ни малейшего внимания. Тогда Чижиков извлек Зеркало, задвинул пустой поддон на место, а Зеркало унес в комнату и убрал в сумку. Потом вернулся, вновь открыл дверцу и уселся на стул неподалеку, внимательно за Шпунтиком наблюдая.
Сначала ничего не происходило.
Потом Шпунтик дернул ухом и широко раскрыл глаза. Осмотрелся. Смешно вытянул шею и обнюхал выход. Обнаружил, что дверца открыта, и легонько хлестнул хвостом. Некоторое время недоверчиво лежал — топорщил усы, принюхивался. Нашарил взглядом хозяина и уставился на него в упор. Чижиков улыбнулся.
— Ну ладно, — раздался голос Громова, и сам он, большой, шумный, уютный и надежный, появился в гостиной. В правой руке Дюша держал красную миску, казавшуюся игрушечной в его лапище. — Который тут кот хочет попробовать вкусной китайской рыбы мойвы? — Громов потряс миской. — Значит, так. Жральня у него будет тут…
Дюша подошел к куче барахла в углу, порылся в ней свободной рукой, вытащил небольшой квадратный резиновый коврик, постелил слева от входной двери и поставил на него красную миску.
— Эй, зверь! — повернулся Громов к коту. — Слушай сюда. Для таких, как ты, у меня есть несколько простых правил. Есть аккуратно, не разбрасывать жратву по квартире, не закапывать куда ни попадя куски рыбы на черный день, какать и писать только в туалете, хозяин покажет где, с балкона не падать, мебель когтями не драть, соседскую болонку ни-ни, даже не думать! Это и это, — указал Дюша на двери в спальни, — не твои комнаты. Понял, котейко?
Шпунтик внимательно Громова выслушал. Потом привстал, осторожно высунул из клетки голову и снова посмотрел на Чижикова.
— Давай, двигай, — кивнул ему Котя и показал на рыбу. — Дерзай. Выдумывай. Пробуй.
Шпунтик перевел взгляд на миску с рыбой, сделал из клетки шаг и…
Чижиков не понял, что произошло: мелькнула серая молния — и через одно биение сердца кот уже сидел рядом с миской. Только потревоженная дверца клетки клацнула о решетку.
— Это… — Вытаращился Громов на Шпунтика, как ни в чем не бывало поедавшего рыбу. Повернулся к Коте: — Брат, что это было? А? Что с вами вообще такое — с самого аэропорта?!
— Дюша, — деревянным голосом сказал Чижиков, — я должен тебе кое-что рассказать. Я хотел бы обойтись без этого, но, вижу, уже не получится. Но сначала ты должен крепко подумать: оно тебе надо ли? То, что я расскажу, наверняка покажется странным, невероятным, идиотским и просто пугающим. Если я все это без остатка расскажу, то не исключено, что твоя жизнь изменится к худшему и тебе тоже будут угрожать. Разные люди. С разными, порою умопомрачительными возможностями. Так что прошу тебя: как следует подумай, хочешь ли ты по доброй воле вляпаться в эту историю. И если ты не захочешь, я не обижусь. Мне так даже легче будет. Я перееду в гостиницу, и мы останемся друзьями. А пока я пошел в душ…
Никогда еще Шпунтик не был столь быстрым, стремительным и ловким. Конечно, и раньше кот не мог пожаловаться на скорость реакции или там дряблость мышц, ибо находился на пике лучшей кошачьей формы — все в восемнадцатом дворе и в окрестностях про то знали, да хоть рыжего Тишку взять: сколько раз эта тупая настырная морда убеждалась в неистовой правоте Шпунтика! Другое дело, что втолковать Тише простые вещи было довольно затруднительно ввиду его непроходимой глупости, но после встречи со Шпунтиком Тишка каждый раз удирал посрамленный и слегка просветленный. Он даже усвоил и накрепко уразумел нехитрую истину: лишний раз на глаза Шпунтику лучше не попадаться. Жаль только, умные мысли не задерживались в Тишкиной голове надолго. Проходил очередной дождь, смывал памятные метки, которыми Шпунтик помечал границы своих владений, и Тишка снова погружался в дурацкое ослепление, будто именно он кот-доминант восемнадцатого дома. Эх, попадись Тишка Шпунтику сейчас, он даже мявкнуть бы не успел, как оказался бы побит, унижен и полностью растоптан. Потому что Шпунтик теперь не бегал и прыгал — он летал!
Нет, не как птицы. Было бы, конечно, неплохо летать, как птицы, и наконец разобраться с особо наглыми голубями, не говоря уже о всяких там шмелях, что жужжат под потолком и полагают себя в полной безопасности, потому что кот так высоко подпрыгнуть не может.
Теперь еще как может!
Устремившись к еде, Шпунтик и сам не заметил, как оказался у миски с рыбой. Но совершенно не растерялся, ибо был готов. Тепло хотя и ушло куда-то, но в то же время осталось. Какая-то его часть по-прежнему пронизывала Шпунтика, наполняя его тело силой и уверенностью. Тепло было неподалеку, Шпунтик его чувствовал, и оно подарило коту частицу себя.
Кот слышал, как хозяин вышел из комнаты. Хлопнула дверь. В комнате остался этот, второй, — огромный как шкаф, бородатый, жаркий, но невредный. Из всех знакомых хозяина Шпунтик привечал огромного больше прочих: во-первых, огромный появлялся в их с хозяином квартире крайне редко; во-вторых, он никогда не делал самонадеянных попыток хватать кота руками; в-третьих, он относился к Шпунтику с очевидным уважением, которое кот был склонен приписывать его большей, нежели у хозяина, сообразительности, открывшей огромному глаза на несомненные Шпунтиковы достоинства. И наконец, гость отдавал себе отчет в том, кто на самом деле главный в доме, и всякий раз спрашивал кота, хорошо ли тот следил за хозяином и не допустил ли какого недосмотра. Ну и по мелочам — например, в последний раз огромный подарил Шпунтику плюшевую мышь, которую кот с наслаждением разодрал на части, а та и не протестовала вовсе. Так что с ним все было в порядке.
И тем не менее Шпунтик не удержался и немного над огромным подшутил. Слегка, чисто по-дружески. Доев рыбу, кот оглянулся и увидел, что воспитанный человек смотрит на него, вытаращив глаза. Это Шпунтику понравилось: во время посещения владений Цинь Ши-хуана он сумел сполна оценить всю прелесть поклонений, особенно массовых. В конце концов, именно он, Шпунтик, — благовещий зверь мао. И не перестал им быть, даже если кто и не в курсе.
Успех следовало закрепить. Так что кот совершил по комнате пару-тройку совершенно невозможных прыжков. Гигант не успевал отслеживать его перемещения и лишь крякал, пуча глаза и тряся бородой. «Ну ты это… — Прогудел он, когда кот закончил показательные выступления кульбитом наверх холодильника. — Ты того, котяра, не этого…»
А потом вернулся хозяин.
Чижиков стоял под горячими струями воды, отфыркивался и думал.
Теперь стало ясно: Громову многое придется рассказать. Шпунтик не оставил иного выбора.
Нужно было решить — что именно. И решить быстро. Потому что нельзя принимать душ вечно.
Возможность рассказать Дюше про Дракона Котя отмел сразу. То, что помимо него самого о существовании этого волшебного предмета знали и другие, выводило Чижикова из себя; он не чувствовал в себе никаких сил открыть тайну Дракона по собственной воле — разве что под влиянием неумолимых обстоятельств, когда точно деваться будет некуда.
Котя успокаивал себя тем, что поступает так исключительно для безопасности — своей и Дракона, который не должен попасть в нечистые руки; а также и в целях безопасности того, кому он может открыться, ведь тогда не только за ним, Чижиковым, станут охотиться неведомые, но злые и могущественные силы. Истинная правда затаилась глубже и была проще: Котя ни с кем не хотел делить не то что Дракона, но даже знание о нем. И упорно себе в том не признавался.
Значит, если о Драконе и зеркале рассказывать нельзя, — остается «Илиада». А что, прекрасное прикрытие. Древняя, загадочная книга. И Сумкин про «Илиаду» знает, а про Дракона и Зеркало — нет. Ника, видимо, была в курсе, но где она? Нету. Исчезла. То есть можно смело говорить, что дело в древнекитайской «Илиаде». А про предметы умолчать: их нет и никогда не было.
И про древнекитайскую движуху Громову можно рассказать тоже. Да — невероятно. Да — из области фантастики. Да — трудно во все это поверить. Если бы на месте Громова был он, Котя, то ни за что не поверил бы. Но Чижиков устал. Особенно после утреннего происшествия в аэропорту. Ему необходимо было кому-то довериться. Сумкина же он держал под подозрением: все же так и осталось неясным, кто и зачем перебросил его в третий век до нашей эры. Оставался только Громов.
«И у меня есть доказательство… — думал Чижиков, растираясь мягким белым полотенцем с надписью «Холлидэй Инн». — Против такого трудно возразить». И он погладил висевший на шее амулет-переводчик.
Темная вода плескалась чуть не у самых ног, со всех сторон слышались разговоры и смех. Шпунтик в новом ошейнике — строгом, без бубенчиков и бантиков — унырнул по своим делам в ближайшие ночные кусты.
— Хорошо у вас здесь… — Чижиков с удовольствием отхлебнул пива. — Как, ты говоришь, это место называется?
— Хоухай, — ответил Громов. — Заднее, так сказать, море. Потому что за императорским дворцом, я тебе его еще днем показывал. Но до моря Хоухаю очень далеко — так, лужа. Но весной и летом тут вечерами очень приятно.
— Ага, — согласился Котя. — Отличное место. Эй, друг! — окликнул он пробегавшего мимо официанта с уставленным пивными кружками подносом. — Пепельницу принеси, а?
— Секунду! — официант помчался дальше.
— До сих пор не могу привыкнуть, брат, — Громов покрутил головой и допил свое пиво, — как ты по-китайски чешешь! Ровно местный…
Разумеется, Громов к Котиному рассказу отнесся весьма и весьма скептически. То есть он охотно поверил, что некие люди преследуют Чижикова и даже напали на него — ведь Дюша собственноручно выбросил за дверь нагло вломившегося в квартиру на Моховой Сергея, так что нападение в подворотне не вызвало у него сомнений. Осмотрев подживший шрам на Котиной руке, он сообщил, что знает подходящую китайскую мазь, а также посетовал на то, что его в той подворотне не случилось. Котя тоже искренне пожалел об этом: тогда и вмешательство Борна не понадобилось бы. И к тому, что позднее на пути в Пулково Борн устроил преследователям Чижикова маленькую аварию, Дюша также отнесся одобрительно, прогудев: «Нормальный мужик, уважаю». А вот дальше… Дальше начались трудности. Да и кто в здравом уме поверит в то, что Котю со Шпунтиком и неведомой девицей вытряхнуло прямо из летящего самолета и переместило во времени на две тысячи лет? Чижиков в данном вопросе на понимание особенно и не рассчитывал. Просто рассказал, как было: и про появление Сумкина, и про спасение мира, и про вещь, которую нужно было украсть из сокровищницы. Громов смотрел на него странно. Потом осторожно спросил, что Котя пил в самолете и в каких количествах. «Виски поллитра, — отвечал Чижиков, глядя на Дюшу честными глазами. — Но это было несколько дней назад». — «Вот тут я недопонял…» — Громов выхватил из кармана пачку голландского табака, судорожно скрутил себе чудовищной толщины самокрутку, а на удивленный взгляд Чижикова лишь отмахнулся: Да, да, курю я, курю! Закуришь тут с вами.
«Все дело в том, что потом нас вернули обратно в самолет. В тот же момент, когда мы… когда я из него исчез, — объяснил Котя. — Мы выполнили эту чертову миссию, похитили что надо, и нас вернули на место. Понимаешь?» — «Да-а-а… — слишком жизнерадостно заулыбался в ответ Громов. — Еще бы! Что тут не понять, брат! Откуда взяли, туда и положили… Слушай, я тут одного хорошего китайского доктора знаю, он по голове специализируется. Так давай я уже ему позвоню… А этот второй, как ты сказал? Сунькин? Он тоже сейчас здесь?» — Громов на всякий случай огляделся по сторонам. Котя вздохнул. «Не Сунькин, а Сумкин. И — да, он здесь, в Пекине. Мы расстались в аэропорту. Федор поехал устраиваться в гостиницу и выяснять, как там конференция, на которой он должен делать доклад. Я дал ему номер твоего мобильника, так что не пугайся, когда он позвонит». В ответ Громов мелко хихикнул и пообещал не пугаться. Тогда Котя сходил в спальню, принес «Илиаду» и развернул один из свитков перед Громовым. «Ух ты! Сразу видно: старая вещь! — Восхитился тот, осторожно проведя толстым пальцем по бамбуковым планкам. — А что это?» — «Именно за этим мы и лазали в сокровищницу, — сказал Котя. — А теперь книгу надо надежно спрятать. Чтобы никто и никогда не нашел». — «А, я понял, брат! — кивнул Дюша. — Нужно быстро сбегать в Мордор и швырнуть эту хрень в тамошние лавовые разломы. Подписываюсь не глядя, мистер Фродо. Надеюсь, могучий подгон от эльфийской диаспоры будет?» — «Я говорил, что ты мне не поверишь, — развел руками Котя. — Но в любом случае я сижу перед тобою, в Пекине, и ты теперь все знаешь, и веришь или нет, но уже причастен ко всей этой истории. Ты сам захотел. А ведь я тебя предупреждал». — «Предупреждал, а как же! — широко улыбнулся Громов, дымя как паровоз. — И я всегда тебе рад помочь. И помогу, не сомневайся… Знаешь что, брат, по-моему, тебе надо как следует отдохнуть. Поспать. Ты как-то перенапрягся».
Тут мимо опять промелькнула серая молния: Шпунтик увидел на стене муху и в секунду с ней расправился. «Гм», — сказал Дюша, настороженно следя за Шпунтиком. Потом покосился вопросительно на Чижикова. «Да, — кивнул тот. — Он такой после возвращения. Мегакот просто». — «М-да-а-а… — Задумчиво протянул Громов. — Ну а как ты с китайцами тамошними, древними-то, балакал? Жестами?» — «А нас с Сумкиным Ника снабдила переводчиками, — и Котя показал висящий у него на шее амулет. — Вот такая история. Вот что со мной. С самого аэропорта».
Было видно, что Громов все равно не верит. А потому Котя попросил у него какой-нибудь рюкзак на время — сказал, носить с собой «Илиаду» — и предложил пойти в город: надо же деньги поменять, зарегистрироваться и другое прочее. Все еще настороженный, Дюша охотно согласился и выкопал из кучи барахла рюкзак цвета хаки. Под благовидным предлогом уединившись в спальне, Чижиков сунул «Илиаду» обратно под матрац, а в рюкзак запихнул Зеркало. Его оставлять без присмотра Котя не хотел ни при каких обстоятельствах.
Ну а потом они пошли в город.
Громов все время тянул Котю к доктору, но настойчивости его положила конец сцена, разыгравшаяся в отделе местной регистрации. Дюша уже открыл было рот, чтобы на своем ломаном китайском объяснить: ко мне приехал друг, вот он сам, и вот его паспорт, будет жить у меня, и, согласно правилам, надо его поставить на учет, — как вступил Чижиков и донес эту информацию до конторского служащего с такой скоростью и на столь превосходном китайском, что Дюша не понял и половины из сказанного. Через полминуты Котя и китаец уже весело хихикали, оформляя бумаги, обменивались шуточками, а Громов стоял у двери как оплеванный, прижимая к себе Шпунтика и силясь понять, что происходит. «Я же тебе говорил, — улыбнулся ему покончивший с формальностями Котя. — Это переводчик. А ты не верил».
Теперь Громов стал относиться к рассказу приятеля гораздо серьезнее, что вызвало шквал дополнительных, уточняющих и наводящих вопросов; Котя охотно ответил на все, искусно обойдя тему волшебных предметов и таинственного зеркала. В результате Дюша если и не поверил окончательно, то был уже на пути к тому. По крайней мере, больше к «доктору по голове» сходить не предлагал. Зато захотел встретиться с Сумкиным, что Котя ему твердо пообещал.
Зашли в Дюшину лавку — обширное помещение в ряду ему подобных, заполненное всевозможными чаями в самых разнообразных упаковках. Оно располагалось в громадном здании, именуемом не иначе, как «Чайный дворец». Лавка Коте понравилась: симпатичная. И он с удовольствием выпил свежезаваренного пуэра, который ему предложила веселая китайская девушка, сидевшая за затейливым деревянным столом, уставленным заварочными принадлежностями, а также глиняными фигурками разных животных, среди которых была пучеглазая жаба с монеткой в пасти. Особое впечатление на девушку произвел Шпунтик, но погладить кота ей не удалось, ибо кот оказался для девушки слишком быстрым. Это обстоятельство вызвало волну восхищенных охов и чуть разочарованных вздохов, но тут Чижиков заговорил по-китайски, и девушка всецело переключилась на него. Котя уже выдумал прекрасную отговорку — теперь он всем китайцам сообщал, что родился в Пекине. Работало отлично: во-первых, тут же снималось напряжение, возникавшее, когда собеседник слышал иностранца, говорящего по-китайски без малейшего акцента; во-вторых, Чижиков довольно быстро заметил, что собеседник, узнав о его пекинском происхождении, тут же терял к нему интерес и переставал воспринимать Котю как чужеземца. Сплошные плюсы! Чижиков решил при случае похвастаться своими этнографическими достижениями перед Сумкиным. Партнера Громова, Гу Пиня, на месте не оказалось, и, попив чайку и поболтав с девушкой, Котя и Дюша поехали на такси в центр Пекина, дабы неторопливо пересечь Тяньаньмэнь — главную площадь Поднебесной, ну и до кучи поменять деньги. В результате обмена Чижиков стал обладателем толстой пачки розовых стоюаневых бумажек — есть на что со вкусом поесть и выпить пива, поджидая звонка Сумкина. Так незаметно, шаг за шагом, друзья под вечер оказались на хоухае, на улице баров.
— …Я уже не знаю, в какую кучку ту или иную странность складывать, — закурил Котя новую сигарету, благодарно кивнув официанту, принесшему пепельницу и еще пива. — Как это может быть, чтобы я уже пересек границу неделю назад, когда я — вот он, только сегодня приехал?
— Это, брат, вообще фигня какая-то! — Громов подгреб к себе очередную кружку. — Этого не может быть, потому что не может быть никогда.
— Но я своими глазами видел паспорт, где красовалась моя неповторимая физиономия! И там стояла виза, выданная в Петербурге, понимаешь?.. Что, по-твоему, китайские пограничники просто так меня свинтить пытались, из любви к подобному виду спорта?
— Не, такого тут не бывает, — мотнул головой Дюша. — Они заботятся о том, чтобы люди к ним приезжали. Чтобы, типа, радовались и приезжали снова и снова. Никого зазря не винтят. Ерунда. Путаница.
— Вот и я про то же! — Котя стряхнул пепел. — Китайцы были изумлены не меньше моего. И если бы не разные номера паспортов и не твое гарантийное письмо, я даже и не знаю, чем бы все закончилось. А так — отпустили, даже извинились: недоразумение. Может, в Петербурге живут два разных Чижикова, похожих как две капли воды. Идите с миром, не задерживаем. А еще, прикинь, фотография в паспорте второго Чижикова была другая, как если бы я фотографировался совсем недавно, но рожа-то на ней была определенно моя! И когда я успел?..
— Простите, — сказали вдруг совсем рядом по-русски. — Позвольте прикурить.
— Да пожалуйста!
Чижиков взял зажигалку, поднес склонившемуся к столу человеку. И в неверном свете огонька увидел, что на него смотрит Алексей Борн. И чуть заметно, краем рта, улыбается.
— Смотритель Лю, смотритель Лю! — запыхавшийся Лян Большой выбежал навстречу Лю Бану. Тот натянул поводья, останавливая лошадь. — Докладываю. Предательство! Начальник уезда внезапно изменил намерения и сызнова принял сторону Цинь! Он приказал закрыть ворота, выставил на стены лучников, а наших братьев Сяо Хэ и Цай Шэня, что были в городе, умыслил предать казни!..
Поднебесная полыхала в огне мятежей.
Стихийные очаги бунтов возникали то здесь, то там — и не было больше первого циньского владыки, стальною рукою удерживавшего свои владения в порядке и искоренявшего малейшую мысль о неподчинении и уж тем паче смуте. Младший сын усопшего объединителя Поднебесной, интригами и предательством возведенный на трон, принял титул Эрши-хуан, то есть Второй император, но это отнюдь не помогло ему стать достойным отца. Имперские войска, многочисленные и хорошо вооруженные, жестоко подавляли вспыхивавшие мятежи, но на смену утопленных в крови восставших тут же вставали новые — нестроение распространилось на все земли громадного государства.
Первым возвысился простой солдат по имени Чэнь Шэн — этот безвестный и безродный человек кинул клич, и, как позднее написал поэт, «на его призыв Поднебесная откликнулась, словно эхо». Чэнь восстал в тех землях, которые некогда принадлежали древнему царству Чу, что пало от руки Цинь Ши-хуана и, как и другие шесть, было присоединено будущим императором к своим владениям. Чэнь стремился возродить свободу царства Чу, и бывший уездный смотритель Лю Бан, чье служение происходило как раз здесь, счел правильным и возможным присоединиться с немногочисленными верными сторонниками к Чэнь Шэну. И вот Лю Бан со своими людьми, хорошо зная, что взбунтовавшиеся жители без разбору убивают циньских чиновников, двинулся на уездный город. Бывший смотритель полагал закончить дело миром, дабы избегнуть кровавой стычки. Он хотел занять город и подарить уезду надежду освободиться от власти Цинь окончательно. Он даже получил поддержку от важных лиц в уездном аппарате управления: распорядителя чиновников Сяо Хэ и тюремного смотрителя Цай Шэня, людей далеко не последних, выше которых стоял лишь сам начальник уезда. Сяо Хэ и Цай Шэнь уговорили начальника открыть перед восставшими ворота, но в последний момент, видимо, что-то пошло не так.
— Сколь печально слышать это, брат Лян! — Лю Бан спешился. Посмотрел на возвышавшуюся вдалеке городскую стену. — Как досадна эта задержка, особенно сейчас, когда народ всем сердцем взывает к освобождению.
— Нужно отомстить за предательство! — взмахнул мечом Лян Большой. Теперь это был уже не прежний лихой молодец-разбойник, щеголявший по лесу в грубой безрукавке на голое тело, — ныне Лян стал сотником в отряде Лю Бана, что насчитывал уже больше ста человек. — Нужно покарать предателей смертью! Подожжем ворота, ворвемся в город и уничтожим продажных прислужников тирана!
— Не спеши, брат Лян… — Лю Бан задумчиво пощипывал бороду. — Тебе ли не знать, что и в городе, и на стене стоят такие же простые люди из народа. Их обманули, их принудили, и достойно ли будет молодцам, что превыше всего на свете почитают справедливость, пойти на них с обнаженными мечами? Погибнут люди — и мы и они, а к тому ли стремились наши сердца, в том ли состояло наше упование?
— Что же нам тогда делать? — Лян Большой убрал меч в ножны. — Начальник уезда тверд в своей измене и не распахнет перед нами ворота.
— Нам нужно обдумать создавшееся положение, — отвечал бывший смотритель. — Мы не должны уподобляться верным Цинь воинам, что ныне бездумно проливают кровь, слепо подчиняясь вероломным приказам. Дни Цинь сочтены, и тиран рано или поздно падет, хотя, может статься, беспорядки еще несколько лет будут потрясать Поднебесную. И что мы потом скажем седым старикам, что впустую дожидались возвращения своих сыновей домой? Нет, брат Лян, мы пойдем иным путем.
— Смотритель Лю!
К Лю Бану бегом приблизился гонец от передового дозора.
— Хорошая весть: распорядитель Сяо и смотритель Цай сумели бежать! Тайно перебрались они через стену и счастливо избежали пущенных вослед стрел!
— Весть действительно прекрасная! Где они сейчас? — живо обернулся к гонцу Лю Бан.
— Следуют сюда.
— Хорошо, очень хорошо, — закивал Лю Бан и обратил взор на Ляна Большого: — Брат, сыщи мне кусок шелка и принадлежности для письма.
— Но к чему, смотритель Лю? — изумленно вытаращил глаза новоиспеченный сотник. — Пристало ли сейчас предаваться изящному слову?
— Верь мне, брат, — мягко улыбнулся Лю Бан. — Это самое необходимое, что нынче надлежит сделать.
Пожав недоуменно плечами, Лян убежал на поиски просимого, а Лю Бан, зорко оглядевшись, нет ли кого лишнего поблизости, сунул руку за пазуху, нашарил фигурку Дракона, сжал ее и зажмурился. Взору его предстал начальник уезда — он нервными шагами мерил присутственный зал, и тяжкая дума отягощала его чело. Начальник нервно отмахивался от секретаря, мелкими шажками семенившего за ним и неотступно в чем-то увещевавшего. Даже за меч схватился начальник, но секретарь пал на колени и продолжал говорить — умоляющие, жарко. Начальник уезда выпучил глаза и, брызгая слюною, разорался в гневе и неистовстве.
«Вот оно как…» — подумал Лю Бан, открывая глаза и отирая выступивший на лбу мелкий пот.
— Смотритель! — В сопровождении нескольких ополченцев к Лю Бану приближались Сяо Хэ и Цай Шэнь, оба в простом платье, все в грязи. — Смотритель, наш план провалился! Начальник уезда убоялся восстания и того, что народ казнит его, а оттого решил вернуться под руку Цинь и подговорил к тому городских старейшин. Начальник уезда лелеет мысли лишь о личной выгоде и власти, ненависть затмила его разум! Теперь нам остается только драться!..
— Высокочтимые господа, — поклонился пришедшим Лю Бан и продолжал с кроткой улыбкой: — Открылось мне, что начальник уезда вовсе не упорствует в охватившем его заблуждении. Я верю, что мы сумеем одержать победу без сражения и драки. Сейчас… — Бывший смотритель повернулся к верному Ляну и принял от него шелк, тушь, тушечницу и кисть. — Сейчас я составлю письмо к старейшинам, где простыми словами изложу наилучший для всех выход, а там посмотрим. Прошу вас немного обождать.
Сяо Хэ и Цай Шэнь переглянулись.
— Мудрость ваша, смотритель Лю, широко известна в уезде, — сказал Сяо Хэ. — И мы готовы подождать осуществления вашего плана. Но если он не принесет должных плодов, тогда уж мы пустим в ход собственный план.
Лю Бан согласно наклонил голову и развернул кусок шелка.
— Распорядитель Сяо, не сочтете ли вы за труд взяться за кисть? — обратился он к Сяо Хэ. Тот с готовностью выступил вперед.
— Позвольте мне растирать тушь, — вызвался Цай Шэнь, беря в руки тушечницу.
— А мне позвольте послужить столиком для письма, — вызвался Лян Большой, подставляя широкую спину.
— Спасибо, спасибо, друзья мои!
Сяо Хэ увлажнил кисть в свежей туши. Лю Бан, заложив руки за спину и устремив взгляд на город, начал диктовать:
«…Давно уже Поднебесная стонет под гнетом Цинь. Ныне же вы, отцы-старейшины города, выступили на защиту его стен по призыву начальника уезда, но того не ведаете, что все владетельные князья, чьи уделы были попраны, а гордость и слава унижены, давно уже как один поднялись против тирана. Собрав под свои знамена всех тех, кто недавно был для Цинь точно раб, владетельные князья движутся по Поднебесной — уже совсем скоро они приступят к стенам города и, увидев, сколь рьяно вы, старейшины, и покорные вам жители упорствуете в верности тому, чьи дни сочтены, не станут удерживать воинов от кровавой расправы. Изопьют их мечи крови досыта! Что же делать вам, пекущиеся о народе? Я, скромный Лю, желал бы избегнуть печальной участи и, будь я хоть немного прозорлив, как вы, о старейшины, не мешкая, объединил бы народ и покончил с начальником уезда, чьи помыслы ничтожны и не выходят за пределы беспокойства о своем собственном процветании и благополучии. А потом бы выбрал самого умудренного и достойного из жителей города — и уж его поставил бы начальником, дабы тот всем сердцем откликнулся на призыв владетельных князей. Лишь тогда и народ, и имущество его останутся в неприкосновенности. А в ином случае, предвижу я, будут преданы мечу и отцы, и дети, и матери, и дочери, и скарб, и имущество, и строения, и скотина — и уж тогда ничего не поделаешь…»
Сяо Хэ отложил кисть.
— Сотник Лян! — окликнул Лю Бан Ляна Большого. — Есть ли среди твоих людей лучник столь искусный, что сумел бы, не подвергая себя опасности, послать стрелу с прикрепленным к ней письмом за городские стены?
— Да, смотритель, такой человек есть!
— Повелеваю тебе отправить этот свиток в город указанным путем, да так, чтобы не подверглось послание случайному уничтожению, но оказалось как можно ближе от места, где заседают старейшины.
Лян поклонился и ушел.
— Теперь, господа, мы подождем, — сказал Лю Бан. — И я не думаю, что наше ожидание продлится долго.
Бывший смотритель как в воду глядел: не успели Сяо Хэ с Цай Шэнем отмыть грязь с лиц и съесть по просяной лепешке, запив еду молодым вином, как у городских ворот началось движение: ворота распахнулись настежь, и навстречу немногочисленному войску Лю Бана потянулась процессия — впереди паланкин, а следом пешие ходоки.
Лю Бан верхом на коне тронулся к городу. Сяо Хэ и Цай Шэнь, которым тоже подвели коней, держались поодаль. Когда паланкин был уже совсем близко, Лян Большой с десятком отборных воинов хотел было встать впереди, отгородив Лю Бана от процессии, но бывший смотритель жестом велел ему не делать этого. Носильщики опустили паланкин на землю, и из него вышел важный старик в дорогом халате и с золотой шпилькой, скреплявшей на затылке узел седых волос. Блестящие глазки его, затерявшиеся в паутине глубоких морщин, цепко смотрели на Лю Бана. Тот торопливо спрыгнул с коня и первым низко поклонился. Скупая улыбка тронула сухие тонкие губы старейшины.
— Приветствую тебя, благородный Лю Бан! — поклонился старейшина в ответ. — Приветствую от лица совета старейшин и от лица всех жителей нашего города. Моя ничтожная фамилия Цзи, и я глава совета. Весть о прозорливой твоей мудрости давно достигла наших ушей, а когда мы прочитали твое яшмовое послание, то поняли, сколь опасный и неправедный путь выбрали, позволив начальнику уезда заморочить нам головы. Теперь же мы вняли твоим драгоценным советам… — Старик Цзи коротко повел рукой, и один из сопровождавших паланкин воинов, по виду простой ополченец, бросил к его ногам окровавленный мешок. — Вот голова человека, который чуть не вверг нас в пучину несчастий, — указал Цзи на мешок. — Просим вас, благородный Лю Бан, войти в город и принять в свои руки бразды правления, ибо мы не видим никого другого, кто мог бы возглавить нас в трудную годину и защитить наших жен и детей!
И старик снова поклонился Лю Бану. На сей раз очень низко.
— Почтенный Цзи! — с достоинством отвечал Лю Бан. — В Поднебесной ныне царит смута, владетельные князья восстали, там и сям кипят сражения, все перепуталось в страшном беспорядке. Силы наши незначительны: случись что, едва ли мы сможем дать достойный отпор обученным войскам. Мы будем повергнуты в прах, и как тогда нам защититься? Умоляю, подумайте лучше: я не пекусь о благополучии и выгоде, но лишь прошу вас поставить главой уезда самого достойного, способности которого в управлении и политике не столь малы и незначительны, как мои. Только такой человек сможет обеспечить жизнь и молодым и старым. Прошу вас, подумайте еще раз! Вот господа Сяо Хэ и Цай Шэнь — они искушены в делах управления куда боле моего, обратите свои взоры на них…
— Смотритель Лю, — заговорил Сяо Хэ. — Нам ли, ничтожным, равняться с вами в мудрости и прозорливости? Возглавьте уезд, а мы будем служить вам верой и правдой!
— Не смеем, не смеем! — поддержал его Цай Шэнь.
— Благородный Лю Бан! — степенно произнес старый Цзи. — Нам ведомо обо всех чудесных знамениях, что явились в связи с вами: и о драконе, что спустился в озеро, и о благовещем звере мао, общения с коим вы были удостоены. Мы гадали по стеблям тысячелистника, и нам открылось, что нет, кроме вас, человека, которого сопровождали бы такие счастливые предзнаменования. Просим вас не отказываться и осенить нас благостью вашего управления!
И старик опустился перед Лю Баном на колени прямо в дорожную пыль.
— Встаньте, почтенный Цзи! — поспешил поднять старейшину Лю Бан. — Как могу я отказать вам, если весь народ как один человек просит меня… Но и я вас прошу: будьте мне надежною опорой и не отказывайте в советах, если в скудости знаний я стану склоняться к неправильным решениям…
Старик еще раз низко поклонился бывшему смотрителю.
— Знайте же, благородный Лю Бан, что совет старейшин нижайше просит вас принять титул Пэй-гуна, господина владения Пэй! Многая лета господину Пэй-гуну! — воздев над головой чуть дрожащую от волнения руку, надтреснутым голосом воскликнул Цзи, и клич его подхватили все воины Лю Бана, а также и высыпавшие из городских ворот жители.
— Многая лета! Многая лета!..
— Если случится, что дом Цинь вернет себе силу, — шепнул Сяо Хэ Цай Шэню, — то скажем, будто нас под страхом смерти принудили служить самозваному Пэй-гуну. А если его дело выгорит, так ведь мы с самого начала были рядом…
Цай Шэнь согласно кивнул.
— Я не курю, ты знаешь. Можно?
Борн, не дожидаясь ответа, легко опустился на свободный стул рядом с Чижиковым. Бросил на стол черные очки, тряхнул полузастегнутую рубаху, испещренную красочными изображениями морских волн, яхтенных судов и чаек над ними; на загорелой груди блеснуло что-то вроде четок.
— Больно душно сегодня.
— Кто это? — спросил Громов, оценивающе разглядывая Борна. — Ты с ним знаком?
— Алексей, — через стол протянул ему руку Борн и обезоруживающе улыбнулся. — Мы с Константином познакомились в Петербурге, в одной подворотне.
— Андрей. — Дюша пожал Борну руку, причем, по своему обыкновению, вложил в пожатие некоторую силу. Так Громов, по его признанию, проверял новых знакомых на вшивость: выдержит или скривится. Если скривится, значит, дрянь человек. А Борн даже не поморщился. — Очень приятно.
— Да, Дюша, это как раз Алексей помог мне тогда в подворотне. Я тебе сегодня рассказывал, — после некоторого замешательства сказал Чижиков. Он пока не понимал, как себя вести. С одной стороны, Борн его спас. С другой — Ника все же посеяла в сердце Чижикова сомнения: что Борн делал в самолете? Почему не сказал, что он летит в Пекин тоже?
— Да ты, я вижу, рассказал другу о наших похождениях! — снова улыбнулся Борн и заказал подошедшему официанту кружку пива и орешков. — Надеюсь, ты не слишком приукрасил мой скромный вклад? — спросил он, глядя на Котю со значением.
— Рассказал как было… — Чижиков погасил окурок. — Не больше и не меньше.
Громов переводил любопытный взгляд с Чижикова на Борна и обратно.
— Ну что… Я другу Кости всегда рад, — прогудел он и принялся сворачивать сигаретку. — Вы, Алексей, тут по делам или гуляете?
«И правда, какого черта ты тут делаешь?» — подумал Котя, но вслух ничего не сказал. Он заглянул Борну в глаза: они были одинакового цвета. «Контактные линзы», — решил Котя. Борн лишь мимолетно усмехнулся.
— И то и другое. — Перед Борном появилось пиво. — Я довольно часто летаю в Китай. Мне нравится эта страна и ее жители. Они такие забавные. — Он захрустел орешками. — Очень люблю местные горы, кажется, поднялся уже практически на все, кроме, как ни странно, Тайшани.
— Почему странно? — поинтересовался Чижиков, пытаясь преодолеть воцарившуюся за столом легкую неловкость и одновременно нащупывая верный тон беседы.
— Видишь ли, Костя, Тайшань — это главная из всех китайских гор, — стал объяснять Борн. — Каждый император, начиная с Цинь Ши-хуана, полагал первейшим долгом съездить на Тайшань, забраться наверх и оттуда пообщаться с Небом. Император, чтоб ты знал, считался Сыном Неба. Так что Тайшань у нас гора номер один. Казалось бы, с нее и начинать надо! А у меня вот что-то не сложилось… Все дела разные. Отвлекают.
— Работы много, поди, — предположил Дюша.
— И работы тоже, — кивнул Борн. — Я служу в конторе, у которой имеются представительства по всему миру. Ну а мне доверили китайское направление. Бывает, прилетишь, с делами сразу управишься и думаешь себе, что, пожалуй, уже можно и билет идти покупать, да в последнюю минуту — раз, и все наперекосяк, кто-нибудь да напортачит, хотя я ведь говорил, я ведь предупреждал… И опять Тайшань в пролете. А вы, Андрей, я подозреваю, из пекинских будете?
— Ага, — подтвердил Громов. — Живу здесь поживаю, горя не знаю, чайком торгую помаленьку… Кстати, Котя, сейчас сюда Гу Пинь подойдет. Он мне эсэмэску только что сбросил. Это мой партнер-китаец, — пояснил он Борну. — Хочу вот его к нашему делу пристроить, — хлопнул Дюша Чижикова по плечу. — А то Коте в России ловить нечего, здесь же и при деле будет, и жизнь местная куда легче и проще.
— Да я еще не решил… — Чижиков отхлебнул пива, соображая, о чем это Борн: «Я ведь говорил, я ведь предупреждал». — И потом, вдруг я твоему Гу Пиню не понравлюсь…
— Понравишься-понравишься, — заверил Дюша. — Гу Пинь — мировой мужик, сам увидишь.
— Так у вас, Андрей, и магазинчик имеется? — поинтересовался Борн.
— А как же! — Громов порылся в карманах и протянул ему визитную карточку. — Вот адресок. Обращайтесь, если что. Буду рад помочь.
— Отлично, спасибо! — бурно зарадовался Борн, не отрывая от визитки взгляд. — Как же, как же! Маляньдао! Самое, так сказать, чайное сердце Пекина! Здорово. Я там был пару раз, но толком сориентироваться не мог: слишком много всего.
— Так я помогу, — прогудел Дюша. — Приходите в любое время. Номер мобильника указан. Проезжаете через всю улицу и в конце упираетесь в красные ворота. Это и будет «Чайный дворец». А там уж я встречу… У нас пуэры разные-всякие, улуны тайваньские высокогорные…
Разговор ни о чем мог длиться часами. Чижиков поглядывал на Дюшу и Борна, оживленно обсуждавших какой-то «красный халат»[184], потягивал пиво, курил и чувствовал себя чем дальше, тем спокойнее. Ласковый, теплый, еле заметный ветерок невесомо ерошил волосы, внизу тихо шелестела невидимая вода, певица из бара напротив выпевала трогательную мелодию, и вторившие ей гитарные переборы удивительным образом вписывались в приступающую ночь… Котя подумал о Сумкине и еще раз пожалел, что не записал номер его китайского мобильника — куда подевался этот неугомонный очкарик? Почему до сих пор не позвонил, как уговаривались, Дюше?..
Из кустов явился Шпунтик, приблизился к хозяину и ткнулся ему в ногу. Вид у кота был гордый.
— Привет, мой хвостатый друг, — слегка захмелевший Котя посадил кота на колени. — Как ты, не приставал к тебе кто?
Шпунтик возмущенно прикрыл глаза: Ха! Приставать! Да я сам к кому хочешь пристану, двумя руками не оторвать!..
— Здравствуй… — Приветствовал Шпунтика Борн, протягивая ему палец. Кот церемонно палец обнюхал. — Вижу, тебя тоже взяли в Китай. Шпунтик внимательно на Борна посмотрел. «А что, разве могло быть иначе?» — явственно читалось в его взоре. Борн усмехнулся.
— Так, может, того — за встречу? — предложил Дюша и сам обрадовался такой своевременной мысли.
— Это можно, — согласился Борн. — Правда, я пью крайне мало и очень редко, можно сказать, почти совсем не пью, но ради такого случая готов, да и пиво греется…
— Ты как, брат? — спросил Дюша Чижикова. — Как насчет пропустить по граммульке пекинской народной под бараний шашлычок?
— А давай! — согласился Котя. Внезапно ему сделалось совсем хорошо. Словно домой вернулся. — Давай! Так, я слышал, акклиматизация проходит легче. Заснешь как убитый, встанешь как живой… Что, прямо здесь?
— Не-е-ет, — покрутил головой Громов. — Тут же бар. Тут нам в лучшем случае нальют виски и за очень повышенную цену. Оно нам надо? Короче, если выдвинуться вон туда, — ткнул он пальцем куда-то в темноту, — то примерно в ста метрах будет едальня с верандой. Так что? Выдвигаемся? Сейчас дадим китайским людям денег, а Гу Пинь нас найдет…
— Слушай… — Коте вдруг захотелось празднества. Не банального выпивания и шашлыков на веранде, но как следует накрытого стола и приличной и даже праздничной обстановки вокруг. — Дюша, я ведь только сегодня прилетел. Давай, может, это как-то более серьезно отметим, более основательно? Ну, в смысле, не шашлыками, а чем-то торжественным.
— Намек понял… — Громов задумчиво пощипал бороду. — А! Тогда рекомендую отправиться в ресторацию на канале. Она приспособлена под европейский вкус, да и кухня там отменная. Опять же, меню с картинками. Сейчас возьмем такси…
— На канале? — переспросил Борн. — Это недалеко от нашего посольства?
— Ага, — кивнул Дюша. — Вы как, Алексей, с нами или?..
— Конечно, с вами! Я ведь тоже только сегодня прилетел.
— А что особенного в меню с картинками? — заинтересовался Котя.
— Да, в сущности, ничего… — Смутился Громов. — Просто я иероглифы читать-то не умею. А когда с картинками — тогда понятно. Ну, то есть мне понятно.
— Как же ты раньше, когда такого не было?
— Ну как… Заходил, садился, смотрел, что другие едят, и заказывал: порцию того, что за этим столиком, порцию того, что за тем… Потом-то я уже названия любимых блюд выучил, пообвыкся, — ухмыльнулся Дюша. — А поначалу трудно было. Я ж не знал ничего.
— Тогда пошли! — Чижиков сгрузил кота на землю, поднялся, подхватил рюкзак. — Мой измученный событиями организм требует этой ночью забыться. Официант!
— Сейчас, только Гу Пиня предупрежу, что мы уезжаем.
И Громов вытащил мобильный телефон.
— А что за события? — спросил Борн, когда они расплатились и, предводительствуемые Громовым и сопровождаемые Шпунтиком, двинулись по темной набережной, обходя стоявшие прямо на дороге столики и лавируя в толпе праздношатающихся. — Уже успело что-то случиться?
— Да ерунда какая-то… — отмахнулся Котя. — В аэропорту. Пограничники не хотели пускать меня в Китай, потому что я будто бы уже приехал неделю назад.
— Что ты такое говоришь? — обеспокоился Борн. — Ты хочешь сказать, что у них в компьютере была запись о твоем пересечении границы?
— Именно! — развел руками Чижиков. — Причем заметь: у них там, в компьютере, скан паспорта на мое имя и с моей фотографией! Только серии и номера разные. Да и фотографии такой я у себя не упомню.
— Это плохо, — задумчиво произнес Борн. — Это чрезвычайно плохо. Неделю назад, говоришь?
— Ага, — кивнул Котя.
— Да так не бывает, — сказал Дюша. — Я думаю, у погранцов что-то в их компьютере сломалось, случился типа страшный компьютерный сбой. А погранцы — они люди простые: встретилось им такое же имя, значит, человечек уже в Китае. А тут он, глядишь, снова пришел. Опа! Не стыкуется. Ну и начался у них заворот мозгов… Тебя же отпустили, брат?
— Отпустить-то отпустили, — снова кивнул Чижиков. — А осадочек остался…
— А ты серию и номер паспорта, конечно, не запомнил? — спросил Борн, который был сама серьезность.
— Какого?
— Скан которого тебе показали.
— Да мне вообще было не до того! Я весь был как на иголках: только прилетел — и на тебе, уже проблемы! Мне и в голову не пришло запоминать. Я толком и не разглядел, что там за цифры.
— Это ты зря, — сказал Борн. — Были бы известны серия и номер, я бы пробил по своим каналам…
— О, Константин Петрович! — от проходившей мимо компании отделился человек в черных брюках и белой рубашке навыпуск. Был он плотен, основателен, круглолиц, на лице — очки в тонкой металлической оправе. Выпуклый, покрытый капельками пота лоб плавно переходил в раннюю, но обширную лысину. От человека несло виски и официозом. — Простите, что отвлекаю. Извините, извините, господа, добрый вечер! — благодушно закивал он Борну и Дюше. — Сейчас иду, секунду! — махнул рукою спутникам, что остановились его подождать. И с ходу к Чижикову: — Хорошо, что я вас, понимаете ли, встретил, Константин Петрович!
— Э-э-э… Наверное, — на всякий случай согласился тот. Лысого Котя видел впервые в жизни.
— Ну конечно же! — обрадовался незнакомец. Было видно: человек хватил лишку и ощущает теперь к окружающему миру полное благорасположение. — Теперь вам не придется, понимаете ли, снова ехать к нам… Константин Петрович, к сожалению, обрадовать вас я ничем не могу, не мо-гу! Нет у нас никаких, понимаете ли, сведений о Вилене Ивановиче Чижикове. Я проверил. Никаких записей о том, что он посещал КНР после восстановления отношений. Вот и все, что я могу вам сообщить по существу вопроса.
— Спасибо, — обалдело кивнул Котя. — А вы… — Начал он было, но рядом грянула музыка, и лысый не услышал его обращения.
— Ну все, все, Константин Петрович! Мне, понимаете ли, пора, меня люди ждут. Но если что, вы смело обращайтесь, да!
И лысый поспешил к своей компании.
— Еще бы кто мне объяснил, что это было… — в полном недоумении пробормотал Чижиков.
— Ты что — Константин Петрович, да? — поинтересовался Дюша. — Я не знал. Все Костя да Костя… А этого типа я в посольстве видел.
— В посольстве? — напряженно спросил Борн.
— Ну да, — подтвердил Громов. — Слышь, брат, а Вилен Иванович Чижиков — что, родственник твой? Ты же вроде как сирота.
— Так моего деда звали, — объяснил Котя. — Покойного.
Такси они поймали быстро. Чижиков готовился к долгому ожиданию, напрасному размахиванию руками, торгу и тому подобным штукам, привычным для обитателей России, однако китайская действительность его приятно удивила: такси на улице оказалось полно, машина попалась новая — японская и с кондиционером, водитель ни словом не обмолвился о стоимости поездки, но сразу дисциплинированно включил счетчик. «Это еще что, брат, — веселясь Котиному недоумению, заметил Громов. — Сейчас пекинские таксисты подиспортились и могут запросто проехать мимо, а пару лет назад стоило только руку поднять — и машины разворачивались с другой стороны улицы, наплевав на правила движения». — «А тут есть правила движения? — ехидно поинтересовался Борн. — Лично я ничего подобного не заметил». — «Ну как же: вон, светофор висит!» — ткнул пальцем Дюша. Однако, предприняв поездку на такси от Хоухая до загадочного «ресторана на канале», Котя был склонен согласиться с Борном: возможно, правила движения в Китае и были, но в глаза не бросались. То есть машины ездили, как и положено, в отведенных для этого местах, по дорогам, а вот велосипеды и разные мотороллеры со скутерами шныряли, где им нравилось, постоянно друг друга подрезая и создавая неизбежные, казалось бы, аварийные ситуации. Пешеходы тоже шлялись где попало и то и дело норовили броситься под колеса. Тем не менее в последний момент все успевали затормозить, вильнуть в сторону, остановиться — и при этом сохраняли олимпийское спокойствие: никто не ругался и не возмущался. Машины ехали медленно, велосипедисты крутили педали меланхолично, пешеходы вышагивали не спеша — создавалось безусловно обманчивое впечатление, что никто ни на кого не обращает внимания. А ведь поди ж ты: там, где в Питере было бы уже десятка три аварий, здесь все расходились миром и безо всякого ущерба для людей и средств передвижения!
Из последних Чижикову особенно глянулись железные коробки с моторной тягой и на трех колесах: тамошние водилы среди местных явно слыли безбашенными лихачами, и вполне заслуженно, поскольку про правила дорожного движения и слыхом не слыхивали, да и сдались им эти правила! Железнокоробочники могли неожиданно для всех свернуть и устремиться поперек дороги или даже вообще помчаться навстречу транспортному потоку. Громов подтвердил Котину догадку: «Эти совершенно отмороженные! После автобусов их нужно опасаться первыми». — «А что не так с автобусами?» — спросил Чижиков. «Да большие они, — ответил Дюша. — И тормозить не любят. Лучше их пропускать». Котя хотел было поинтересоваться, кого ж тогда можно не пропускать, но, поглядев в окошко, вмиг просек, что это все остальные, кроме упомянутых автобусов и редких для Пекина троллейбусов.
«Главное — двигаться равномерно, с постоянной скоростью, в очевидном для окружающих направлении, — поделился Громов выстраданной мудростью. — Тогда тебя никто не задавит. Кроме автобуса, конечно. Ему не до мелочей, он как слон. А если начнешь метаться, кренделя выписывать, резко менять направление — пиши пропало, первый же велосипедист в тебя впилится».
Еще Чижиков приметил нескольких рикш-велосипедистов явной туристической направленности — столь богато были отделаны бархатом их коляски. Шпунтик забрался к хозяину на колени и тоже с любопытством смотрел в окно.
Борн, вместе с Чижиковым сидевший сзади, придвинулся к Коте ближе.
— Ты понимаешь, друг мой ситный, что вся эта ерунда может значить? — спросил он чуть слышно.
— Вот ты про что сейчас? — столь же тихо уточнил Чижиков. — Про пограничников или же про этого лысого хмыря из посольства?
— Какой же ты наивный… — вздохнул Борн.
— И в чем же моя наивность? — делано изумился Котя.
— Да в том, что ты разделяешь пограничников и хмыря, воспринимая эти два случая отдельно друг от друг, — объяснил Борн. — Ты неопытен, и я тебя понимаю. Ведь на первый взгляд между ними нет никакой связи. Но я тебе прямо сейчас, пока мы еще не выпили местного пахучего самогона, могу уверенно сказать: связь тут есть!
— Ну какая?! — Чижиков на самом деле был удивлен. — Какая может быть связь между компьютерной ошибкой и неким лысым фруктом, которого я увидел в первый раз в жизни?..
— Сколько раз тебе повторить, чтобы ты наконец уразумел: случайностей не бывает? А бывают неправильно истолкованные обстоятельства и невнимательные люди, что в упор не видят самых очевидных связей… Скажи мне для начала, как много ты своему приятелю успел поведать? Дракона уже показывал?
— Да ты что… — Котя оторопел. — Сам же наставлял: никому не верь!.. Но откуда ты узнал про Дракона? — Чижиков вдруг сообразил, что в тот памятный вечер так и не сказал Борну, каким предметом обладает, и жуткое неприятное предчувствие погладило его по позвоночнику ледяной рукой. — Откуда, а?..
— Не так сложно было вычислить, — подмигнул Борн. — Потом расскажу.
— Вот и приехали! — объявил тем временем Дюша.
Чижиков, озабоченный вновь появившимися в адрес Борна подозрениями, не очень-то и запомнил, как выглядел ресторан снаружи, — в памяти отложились только яркие гирлянды фонариков на деревьях и стеклянные стены павильона, сквозь которые хорошо просматривались столики внутри. На входе, лучезарно улыбаясь, стояла китайская девушка в облегающем красном шелковом платье до пола, но с разрезом сбоку почти до пояса; девушка повела было их внутрь, но тут углядела кота — изящно присела и попыталась со Шпунтиком тезисно посюсюкать. Кот шарахнулся от нее в ноги Чижикову, и тут девушка сообщила, что с котами в ресторан нельзя. «Да ладно, — отмахнулся Котя. — Сестричка, это ж фактически брат мой! Ну да, у него хвост, но мы всюду ходим вместе, а манеры у него такие, что иной человек позавидует!» Девушка опешила — видимо, и китайский язык Чижикова, и его объяснения насчет «хвостатого брата» произвели на нее сильное впечатление; так они и вошли. В ресторане оказалось многолюдно; компании отвели небольшой, на четверых, столик у стены.
— Здорово ты по-китайски говоришь, — заметил Чижикову на ухо Борн. — Попугай?
— Лучше, — брякнул Котя. Ну да, Борн знает о предметах много, гораздо больше, чем он. Что тут удивительного, что тут пугающего? В конце концов, если в любом и каждом подозревать скрытый умысел — можно и с ума сойти. Но… ведь и Борн и Сергей, не сговариваясь, втолковывали: не верь никому! И как тут быть?..
— Ну? — Громов обвел заведение гордым взглядом и подмигнул Чижикову. — Как? Свет и воздух!.. А вот и меню, — улыбнулся он, приняв из рук официантки толстый том в искусственной коже. — Делайте свой выбор, господа, делайте свой выбор!.. Только имей в виду, брат, — сказал он Коте, — заказывают обычно не в индивидуальном порядке, но на всех. То есть когда еду принесут и посреди стола установят, ты можешь брать себе с любой тарелки, понял? Кусочек того, шматочек этого. Просто крутишь вот эту штуку… — Громов легко тронул стеклянный круг, занимавший центр стола, — и к тебе подъезжает нужное. Тут и хватаешь. Палками-то есть не разучился или для тебя затребовать нож с вилкой? Здесь и такое водится.
— Нет, Дюша, не надо, — улыбнулся в ответ Чижиков. — Палками я вполне управлюсь.
Официантка протянула ему и Борну по еще одному увесистому меню, и Котя погрузился в изучение прелестей китайской кухни. Шпунтик чинно сидел на свободном стуле и с любопытством озирался вокруг. Пахло непривычно. За соседними столами смеялись и звенели стаканами. Тихо играла музыка. Желания удрать пока не возникало. Подошла официантка с чайником, налила чаю в стоявшие на стеклянном круге чашки.
— Это что, угорь? — спросил у нее Чижиков, ткнув пальцем в соответствующую картинку в меню.
— Угорь, — подтвердила девушка, застыв за его плечом в полной готовности принять заказ. — Пятьдесят восемь юаней за цзинь[185]. Берете?
Котя полистал меню еще — яркие цветные фотографии демонстрировали бесконечное и крайне соблазнительное разнообразие местной кухни — и сдался.
— Дюш, а Дюш… — Позвал он через стол. — Давай заказывай ты. Я в этом совсем ничего не понимаю, но выглядит все крайне вкусно. У меня начался уже процесс слюноотделения. — Чижиков посмотрел на принюхивающегося к запахам Шпунтика. — И у него тоже. Только угря закажи обязательно. Интересно же!
— Ладно, — с готовностью согласился Громов. — Надеюсь, вегетарианцев среди нас нет? отлично, тогда ударим по мясу.
Он подозвал официантку к себе. Борн аккуратно покрутил стеклянный круг, и к ним с Котей подплыли чашки с чаем.
Под жизнерадостное гудение Дюши, излагавшего суть заказа официантке: «Вот это, это и это, битых огурцов, угорька на пару цзиней, а еще лягушек, только покажи, что свежие, баранину… Это баранина? Ага, баранину… Которая тут свинина? Ага, эту и эту… И вот такую бутылочку… Да, и пива три кружки. Циндаоского…» — Котя, потягивая горячий зеленый чай, повернулся к Борну.
— Знаешь, — сказал он раздумчиво, — я верю, что ты крутой и все такое, но про пограничников и посольского дядьку ты мне все равно объясни. Вот так, просто и доходчиво, как дурачку деревенскому. Без загадок. Притомился я что-то от загадок.
— Объясняю, — тут же согласился Борн. — Смотри, что мы имеем. С одной стороны, тебя утром пытаются не пропустить через китайскую границу, потому что ты ее якобы уже пересек. Хотя ты не пересекал. С другой — вечером к тебе подходит человек из посольства, который демонстрирует с тобой знакомство и которого ты якобы просил навести, как я понял, справки о покойном деде. Но ты человека этого не знаешь и ни о чем таком его не просил. Верно?
— Верно, — согласился Чижиков с очевидным. — И из этого следует, что я идиот?
— Ничего подобного я не говорил, — мягко улыбнулся Борн. — Я сказал, что ты невнимательный. Ну сам подумай: что первым приходит на ум? Что ты, ничего про то не зная и ведать не ведая, прилетел в Пекин неделю назад и озадачил посольство поисками.
— Все, что я могу предположить, это — полный бред, — прогудел покончивший с заказом и свернувший очередную сигаретку Громов. — Потому что наше посольство вряд ли будет кого-то там искать по чьей-то там просьбе. Наши посольские и пальцем не пошевелят ради простого российского человека с улицы.
— Неужели? — покосился на него Борн. — Предположим. Я не в курсе. Пусть так, но тогда еще интереснее получается: ты, — он повернулся к Чижикову, — мало что прилетел сюда неделю назад, так еще и обладаешь достаточным весом, чтобы заставить посольских суетиться. Такие дела.
— Слушай… — Котя допил чай и звякнул чашкой о стеклянный круг. Вздохнул. — У меня в голове полный бардак, я не спал, устал, а ты своими загадочными рассуждениями только увеличиваешь в моем организме мировую энтропию. Пропускай детали и переходи к выводам.
Официантка принесла пиво.
— А я вот понял, к чему Алексей клонит! — прогудел Дюша, раскурил самокрутку и взялся за кружку. — Он ведет к тому, что у тебя, брат, есть двойник, и двойник этот уже неделю как в Пекине орудует. Я прав?
— Ну… да, — кивнул Борн. — В общем и целом правы.
— Да ладно! — Громов поднял кружку. — Давай уже на «ты». Мне так проще. За знакомство!
— Хорошо, — легко согласился Борн. — За знакомство!
— Слу-у-ушай, брат, — оживился Громов, отхлебнув пива и уставившись на Котю. — А у тебя случайно братика-близнеца нету?
— Да откуда! — Чижиков, пораженный словами Дюши, тоже потянулся к кружке. — У меня из родственников — один кот остался…
«И дед», — подумал он про себя, а потом его мысли пошли вразнос. Двойник?! Как это?.. Как это возможно?! Да ну, ерунда… Но… как иначе объяснить происшествие на границе и поведение лысого незнакомца? А может, это очередные выкрутасы Ники, какие-нибудь новые эксперименты со временем или, как она говорит, очередное вмешательство в хронопоток?
— Кстати, о посольстве… — прервал Котины размышления Громов. — Если вы посмотрите направо, то вон за тем столом увидите некоторых тамошних сотрудников, например советника Высокова.
Чижиков машинально повернулся в указанном Дюшей направлении и среди десятка людей, сидевших за большим круглым столом и оживленно меж собой переговаривавшихся, вдруг углядел одного хорошо знакомого человека… Нет, не может быть! Котя всмотрелся. Ошибки не было: за столом сидел… советник Гао, облаченный в серый европейский костюм, при белейшей сорочке, по которой узкой змеей вился темно-синий галстук. Соседка советника, женщина лет пятидесяти, в цветастом платье и с кучей немыслимых бус, о чем-то спросила его, тыча палочками в замысловато изогнувшуюся на блюде рыбину. Гао ответил, поднял взгляд — и Котя встретился с ним глазами. Наверное, с секунду Гао спокойно смотрел на Чижикова, а потом кивнул ему с короткой улыбкой и вернулся к разговору с соседкой.
— Дюша… — Позвал Котя хриплым голосом. — А вот тот, в сером костюме, что прямо напротив нас сидит, это кто?
— Так это и есть советник Высоков Владимир Федорович.
Шпунтик примирился с переменами.
Этому способствовало несколько обстоятельств.
Во-первых, его выпустили из клетки, что было самым важным. Шпунтик опять очутился на свободе, то есть в естественном своем состоянии. Переноску хозяин почему-то выбрасывать не спешил, и это кота сразу насторожило, но он оставил вопрос на потом: «Разберемся во благовремении, когда придет пора». Главное — перед носом не маячили больше ненавистные прутья, и Шпунтик в порыве благодушия решил, что не станет, пожалуй, писать хозяину в тапки. По крайней мере пока.
Здешняя свобода, конечно, пахла иначе, и кот понял, что он снова в городе — со всеми присущими городу недостатками: тут нет высокой сочной травы, и тут вряд ли встретишь лягушку. Шпунтик внезапно взгрустнул по лягушке, какой бы идиоткой она ни была.
Весь день Шпунтик трусил по улице следом за хозяином, и со всех сторон его обступали городские запахи — многие незнакомые, но ни одного тревожащего. Очень интересно оказалось в том месте, которое хозяин и его огромный друг меж собою называли «площадью», хотя она была совершенно необъятна: посреди нее росли деревья, стояло какое-то внушительное здание, и при нем присутствовали скульптурные композиции!
При входе на площадь Шпунтика обыскали, то есть заставили проехать через темный тоннель в чреве здоровой металлической коробки, и там что-то подозрительно, но не опасно щелкало. Рядом ехал рюкзак хозяина, так что было вовсе не страшно. В итоге площади Шпунтик решительно не понял, тем более что ему запретили по ней бегать. Потом были кусты и близкая вода, от которой Шпунтик на всякий случай сразу отошел подальше. Потом Шпунтик сидел с хозяином в машине и видел огни за окном — целую реку огней! Потом в месте, называемом «ресторан», ел с тарелки вкуснющую рыбу, слегка подпорченную странным и непривычным маслом. Словом, Шпунтик со всеми делами справился и хозяина не посрамил.
Жизнь однозначно начала налаживаться. Во-вторых, теперь у Шпунтика было Тепло. Именно так, с большой буквы! Оно творило сущие чудеса. Каким обескураженным выглядел огромный приятель хозяина, когда Шпунтик совершил несколько несложных прыжков по комнате! Кот увидел, что тот просто не поспевает за ним взглядом, и это было хорошо, это было приятно. А все благодаря Теплу. Одновременно Шпунтик понял, что Тепло нельзя расходовать понапрасну и всуе: пользоваться им следует лишь в действительно необходимых случаях. Поэтому кот быстро свернул показательное выступление и принялся, как ни в чем не бывало, вылизывать заднюю лапу, исподтишка наблюдая за хозяйским другом. Тот, надо признать, повел себя благоразумно, то есть не стал орать: «Коть, а ну иди посмотри на своего кота, чего он вытворяет!» — а всего лишь покрутил башкой, потом медленно подошел к Шпунтику, поглядел на него внимательно сверху вниз, погрозил ему пальцем и пророкотал нестрашно: «Ты это, парень, брось…» А хозяину ничего не сказал.
Молодец! Зачем хозяина попусту волновать!
Вечером того же дня Шпунтик получил еще одну возможность оценить дары Тепла — в кустах, поблизости от невидимой воды. Надо признать, там было не особо интересно, в городе не кусты, а одно расстройство — редкие, чахлые, безжизненные: даже занюханного кузнечика не встретишь, не говоря уже о глупых лягухах. И если бы не спустившаяся ночная темнота, Шпунтик этими кустами-вырожденцами ни за что бы не прельстился, наплевав на них слюною. А так, в сумраке и от скуки, — пошел. Все равно больше ничего интересного не было: хозяин и огромный его друг пили пиво, а это куда как скучно. Шпунтик однажды попробовал пива — сущая гадость! Хуже молока. Тьфу.
Пробираясь сквозь скудные заросли, Шпунтик услышал звуки. Непонятные такие: вроде голоса, но что говорят — не разобрать, и тон такой сладко-приторный, как у хозяйки рыжего Тишки, когда та зовет его домой на пожрать. Вроде как: «Тишка, Тишечка, иди сюда, мой сладкий». Будто она лизала того Тишку и лично убедилась, что он приятен на вкус. Ну да. Сладкий. Когда он из помоек не вылезает. Чего уж тут слаще?
Шпунтик — исключительно из любопытства — пошел на голоса. И что же ему открылось? В небольшом закутке, на ступеньках, что вели к распахнутой двери, разместились двое, по виду совсем еще пацанье. Именно они наперебой гладили лежащего между ними пестрого кота и вовсю производили те самые приторные звуки!
Шпунтик замер.
Кот лежал неподвижно, с закрытыми глазами, даже хвостом не шевелил. И дышал еле-еле — словно на последнем издыхании. Шпунтику стало очевидно, что эти двое до того кота достали, что он уже не знает, куда деваться. Шпунтик понял, что кот уже много раз пробовал сбежать от своих малолетних почитателей, да все неудачно, и вот теперь лежит и терпит из последних сил. А человеческий молодняк знай наглаживает несчастного кота, совершенно наплевав на его чаяния.
Отчего кот не отдерет мучителей когтями? Не преподаст им вразумляющий урок?
Шпунтик присел, вытянул шею, вгляделся.
Это же форменное насилие! Коты и особенно кошки заслуживают любви и поклонения просто по факту своего рождения, даже дура-мышь понимает, но чтобы поймать вот так и любить принудительно, пока ужинать не позовут… Шпунтик решил, что пестрый кот или чем-то очень сильно болен, раз не может дать достойный отпор, или бесконечно ослаб в бесплодных попытках вырваться. А то его и вовсе избили до полусмерти, чтобы не сопротивлялся, и теперь гладят в свое удовольствие, а коту уже все равно. В любом случае выходило, что пестрый собрат — жертва чудовищной тирании и ему непременно следует помочь!
Вот Шпунтик и помог.
Он взял и прыгнул.
Тепло мгновенно перенесло его на крыльцо, как раз между двумя молодыми истязателями и ступенькой выше кота-мученика. Шпунтик единым прыжком преодолел расстояние, для которого в прошлой жизни ему пришлось бы расстараться. И — явился пред очи супостатов!
Мучители вздрогнули, одновременно воскликнули «Ай-я-я!!!» и отшатнулись в сторону. Один от неожиданности чуть не свалился вниз. Шпунтик плотоядно заурчал и из положения сидя прыгнул на ближайшую стену, оттолкнулся от нее, перелетел на соседнюю, снова оттолкнулся и приземлился ровно на то же самое место. Продолжая урчать, но чуть громче. Ответом ему было очередное «Ай-я-я!!!», а потом пацаны кубарем скатились со ступенек и со всех ног бросились прочь, ломая кусты и что-то неразборчиво восклицая.
Стало тихо. Кот-страдалец — а был он вполовину меньше Шпунтика — осторожно поднял голову, огляделся и увидел спасителя. Некоторое время тупо на него смотрел, не выказывая ни малейшего желания подняться и сбежать, воспользовавшись негаданно нагрянувшей свободой. Потом вздохнул и отворотил морду прочь.
Шпунтик был в полном недоумении: ну как же, ведь тебя спасли! Так беги, прячься, если за себя постоять не умеешь и не знаешь, как правильно поставить людей на их законное место в мировой пищевой цепочке. Скрывайся, таись! Ничего подобного: пестрый кот продолжал равнодушно лежать на ступеньке.
Шпунтик вытянул шею и осторожно его понюхал: вроде нормально пахнет. Котом. Так в чем же дело?
Шпунтик тронул пестрого лапой, но тот даже хвостом не повел. Кажется, он лежал и дожидался возвращения мучителей. Шпунтик тронул его лапой еще разок. Кот поднял голову и посмотрел на спасителя с такою укоризной, что Шпунтику стало не по себе. Во взоре мученика явственно читалось: Ну что ты приперся? Зачем вмешался? Чего тебе вообще надо?..
Тут только Шпунтик заметил, какой местный котейко упитанный. Морда вся жиром заплыла, глаза в щелочки превратились. Да может ли такой кот вообще передвигаться самостоятельно — не то что отстаивать свои права?! Шпунтик знавал пару кошек сходной конституции: они вообще никогда и ничего не делали, целыми днями лелея свой жир, развалясь, точно королевишны, на мягких перинках.
Однажды Шпунтик наблюдал, как подобную кошку хозяйка кормила сметаной: принесла блюдечко, поставила под самую морду, чтобы животинка не перестаралась двигаться, а сама вокруг так и прыгает, так и скачет от восторга. Увидела Шпунтика, застывшего на карнизе в полном изумлении, и руками замахала, как твой ветряк, так что кот предпочел убраться восвояси, не дожидаясь более решительных мер по изгнанию свидетелей.
И что же это получается: ты, толстый китайский котяра, добровольно даешь себя мучить? Лишь бы кормили?! Презренный раб желудка! Ты продал свободу за еду!!! Возмущенный Шпунтик готов был как следует вздуть приспособленца, и лишь богатый жизненный опыт удержал его карающую лапу. Тот, кто добровольно отказался от свободы, не заслуживает даже трепки. Это конченый кот. И не кот даже, а волосатый пыхтящий пуфик на хозяйском диване.
Шпунтик презрительно фыркнул и исчез в кустах.
Из этого происшествия кот вынес две истины: местные коты — идиоты, предавшие свой вид, а Тепло — неизбывно и прекрасно. Потому что будь на месте пестрого прохвоста попавшая в беду Мурка, спасательная операция завершилась бы ошеломительным успехом, и Шпунтик был бы вознагражден более чем щедро. Он бы и без Тепла справился — конечно! — но с Теплом получалось лучше и быстрее. В конце концов, глупо не пользоваться преимуществами по той причине, что противник ничем подобным не владеет. Это же азы, азы тактики и стратегии!..
И наконец, хозяин подарил Шпунтику ошейник.
Раньше Шпунтик видел ошейники лишь на собаках и лишь издалека, потому что разумно избегал сближения с этими пустоголовыми и слюнявыми человеческими рабами. Ошейники были красивые, и Шпунтик недоумевал: отчего котам ошейники не положены? он даже пытался намекнуть хозяину, что вовсе не прочь заиметь такую штуковину — просто чтобы была, но хозяин в ответ явил свою обычную несообразительность. А тут — надо же: или звезды на небе встали правильно, или хозяин развился умом, да только всего вернее, что ему кто-то подсказал, что Шпунтику ошейник придется по душе. Да-да, точно, подсказали. Скорее всего, тот огромный бугай с бородой…
Так или иначе, а теперь у Шпунтика был свой личный ошейник. И безо всякого поводка. Шпунтик видел, как на поводках водят собак — ну что с них взять, у собак и язык вечно в пасть не помещается, наружу торчит! И все они через одну — истерички, чуть что пускаются в лай и контролировать себя не умеют. Дрянная порода, за ними нужен глаз да глаз!..
Размышляя об ошейнике, Шпунтик никакого поводка в виду не имел, ему и в голову не могло прийти такое вопиющее покушение на кошачью свободу, чтобы по улице кота водили, словно собаку! И гляди ж ты: вышло ровно по его чаяниям и надеждам — расчудесный ошейник и безо всякого поводка в придачу. Правда, поначалу хозяин тряс перед Шпунтиком разными сверкающими ошейниками то с колокольчиками и бубенцами, то с ленточками и люрексом, то с бантиками и висюльками, но потом все же пришел в себя и подарил коту благородный ошейник — узкий и тонкий кожаный, и никаких тебе финтифлюшек и сантиментов. Из лишнего в ошейнике был специальный кармашек, где лежала карточка с именем Шпунтика, номером его кошачьего паспорта и пекинским телефоном друга хозяина, а это было вполне терпимо. Кроме того, уединившись в кустах, Шпунтик попробовал ошейник на прочность и убедился, что при нужде сможет от него избавиться в любой момент. Пару раз задней лапой — и готово. Делов-то.
Обычной пекинской народной в ресторане не нашлось, и потому принесли ее более высокосортную разновидность — в глиняных маленьких бутылочках, горлышки которых были залиты воском. Неискушенный Чижиков очень порадовался экзотике, а Громов некоторое время ворчал, что вот, мол, заставляют платить втридорога за то, что в соседней лавке стоит сущие гроши.
— Да брось ты, Дюша, — махнул рукой Котя. — Не бери в голову. Мы же празднуем!
Он все еще пытался устроить себе праздник, все еще надеялся забыться — после череды невероятных дней разгрузить голову, прогнать неизбежные мысли хоть на время, и самогон из глиняных бутылочек должен был этому поспособствовать. Как и стол — когда официанты принесли все заказанное, Котя пришел в совершенное восхищение. Громов действительно «ударил по мясу»: в наличии было всякое, приготовленное и так и эдак, исходящее паром на жаровне и холодное, нарезанное тонкими ломтиками; а еще было мясо замаскированное — например, крупные такие оранжевые шарики в патоке. Чижиков сперва принял это блюдо за десерт, но выяснилось, что в шариках — тоже мясо. Свинина в кисло-сладком соусе.
— Ну, еще раз за встречу! — провозгласил Громов, воздев к потолку рюмку, в которой плескалась жидкость, прозрачная как слеза. — С благополучным прилетом, мужики. Чтобы все у вас получилось и было!
Сказавши такой многомудрый тост, Дюша отсалютовал рюмкой Коте и Борну и отдельно — Шпунтику, которому по просьбе Чижикова принесли простой отварной рыбы, умудрившись все равно подпортить ее кунжутным маслом, типа для запаха, — после чего опрокинул рюмку в рот и блаженно прикрыл глаза.
— Действительно, — усмехнулся Борн. — Желаю, чтобы все! — и вполне непринужденно маханул свою. Жмуриться от удовольствия не стал. Ухватил палочками кусок угря и запихнул в рот.
«В конце концов, советник Гао может быть просто похож на этого Высокова, — подумал Чижиков и выпил последним. Самогон приятно обжег пищевод и огненной лавой устремился в желудок. — Хотя… есть в этом нечто настораживающее, тут советник и там советник…»
— Между первой и второй — перерывчик небольшой, — сообщил Дюша, разливая пекинскую народную.
— Тем более когда рюмки размером с наперсток, — неожиданно поддержал его Борн. — Может, стаканы попросим?
Котя оглядел Борна с изумлением: тот же вообще не пьет! Как, однако, меняет людей первая же стопка!
— Нет, не надо, — попросил он. — Пусть будут наперстки. Мы же не напиваться в хлам сюда пришли, верно?
— Не могу не поддержать, — согласился Дюша. — Напиться в хлам каждый умеет, и это всегда успеется. Так выпьем за успех!
Выпили. Котя мельком взглянул на Высокова, но тот не обращал на него никакого внимания. Борн перехватил его взгляд.
— Что тебя так заинтересовал этот посольский? — спросил Борн.
— Мнэ-э-э… — Неопределенно отвечал Чижиков, накладывая себе баранины. — Такое впечатление, будто мы с ним где-то уже встречались. Да вот не припомню где, — убедительно соврал он.
— Дежавю? — улыбнулся Борн. — Только этого нам и не хватало.
— Может, ты его по телевизору видел, — предположил Громов.
— Да не смотрю я телевизор.
— Ну, тогда не парься, потом вспомнишь. Попробуй лучше свининки с бамбуком! — И Дюша подогнал поближе к Чижикову соответствующую тарелку. — Совершенно диетическая, но вкусная, зараза, — слов нет.
— Да, правда, не бери в голову! — Борн отхлебнул пива. — Сейчас гораздо важнее, откуда у тебя в Пекине взялся двойник. Если это правда, конечно.
— А как узнать? — уставился на него Котя. — Пойти к тому лысому и спросить: когда, мол, это я к вам приходил по поводу деда, что-то не припоминаю? Скажите, лысый друг, внесите ясность, а то я плохой на всю голову. Может, у вас был с визитом кто-то другой, похожий на меня, как две капли воды? Так, что ли?
— Не вариант, — прогудел Дюша. — Надо что-нибудь позаковыристее придумать. Тебе проще будет, кстати, если ты в чести у посольства.
— Давайте так, — предложил Борн. — Я по своим каналам попробую до завтра что-нибудь выяснить, а там уже решим, как быть. Хорошо?
— По своим каналам? — Громов изучающе уставился на Борна. — Алексей, а что это у тебя за каналы? если не секрет, конечно.
— Я предпочел бы воздержаться от ответа, — скромно улыбнулся тот. — Пусть это останется моей маленькой тайной.
И Борн незаметно покосился на Котю.
— Ладно, давайте так, — поддержал его на всякий случай Чижиков. — До завтра я, наверное, потерплю, хотя, если честно, вся эта история меня сильно напрягает.
— Для снятия напряжения! — Громов наполнил рюмки. — Кстати, Алексей, мы тебя не слишком обременяем? У тебя тут свои дела.
— Да ничего. Мне самому интересно…
У Громова зазвонил мобильник.
— Это твой Сумкин звонит, — послушал Дюша и протянул Чижикову телефон. — Очень хочет тебя услышать.
— Федор Михайлович, наконец-то! Где ты целый день болтаешься? Почему не звонишь? Я уж волноваться начал.
— Что это у тебя там шумит? — вместо ответа спросил Сумкин.
— Да я тут в ресторане сижу, отмечаю прилет… Но ты так и не сказал, как твои дела.
— Ты вообще с кем? — задал глупый вопрос великий китаевед, и голос у него был напряженный. — Кроме твоего приятеля есть и другие люди?
— Полный зал, — подтвердил Чижиков. — Слушай, давай-ка бери такси и гони сюда. Поешь вкусного, опять же, водки выпьем от души. И заодно поговорим. Мы на канале сидим, неподалеку от посольства.
— Не-не-не… — Котя видел, как наяву: Сумкин отрицательно мотает головой. — Никуда я не поеду, пока не поговорю с тобой наедине. С глазу на глаз, старик. Понял меня?
— Понял… Погоди! — Чижиков встал. — Я на секунду, — извинился он и отошел от стола подальше. Свернул в коридорчик, что вел к туалету. — Ну вот, я остался один, как перст. Сортир предо мною. Позади пустой коридор. Что случилось? Говори уже.
— По телефону тоже не буду, — отказался Сумкин. — Ты симку китайскую уже купил?
— Ну да, Громов помог.
— Диктуй номер.
— Сейчас… — Котя, прижав телефон плечом к уху, полез в карман. — Вот… — Продиктовал Сумкину номер. — Теперь ты объяснишь наконец, в чем дело?!
— Старик, ты что, русских слов не понимаешь? Ну включи уже соображалку на пару секунд! — Сумкин, похоже, всерьез рассердился. — Завтра утром я к тебе подскочу. Сначала позвоню, а потом приеду. Так что ты вставь китайскую симку в свой аппарат и неутомимо жди моего звонка.
— Стоп! — выставил перед собой ладонь Котя. — Федор Михайлович, я понимаю, что тебе приспичило поиграть в шпионов, но со мной тут тоже кое-что произошло, и первое, что я хочу узнать: с тобой лично все в порядке? Руки-ноги целы? Тебя встретили? Ты в гостинице?
— Отвечаю по порядку: да, да, да и еще раз да. Запиши на манжетах для памяти, — скороговоркой выпалил Сумкин. — Не спрашиваю сейчас, что случилось у тебя, но завтра, когда я тебе расскажу, ты… обещаю, ты просто полные штаны наложишь от восторга, старик! Готовь памперсы.
— Нам жопа? — обмирая, брякнул Котя. Такого голоса у Сумкина ему слышать еще не приходилось.
— Пока не знаю, старик. Еще надо кое-что проверить, но все может быть. Но не по телефону! Не по телефону!!! — вдруг воскликнул Сумкин. — Короче, жди с утра моего звонка и никуда не уходи. Понял меня, старик?
— Понял… — Котя удивленно уставился на разразившийся короткими гудками мобильник: Федор отключился.
«Да что опять?! Мало мне двойника, который по Пекину шляется и от моего имени деда Вилена ищет, так еще и Сумкин во что-то судьбоносное вляпался!.. Пойду напьюсь. Но сначала…»
Чижиков воровато огляделся и зашел в туалет. Запершись в просторной кабинке, он бережно достал из кармана Дракона, некоторое время любовался им, а потом настроился на Сумкина и решительно сжал предмет в кулаке.
…Федор пребывал в комнате, очень напоминающей гостиничный номер: громадная кровать, зашторенное окно во всю стену, узкий столик с телевизором на нем и небольшим свободным пятачком пространства, за которым и примостился великий китаевед. Он листал какую-то книгу. Отложил, взялся за другую из стопки на полу. Вид у Сумкина был крайне сосредоточенный, деловой, взъерошенные уши торчали, точно локаторы на боевом дежурстве. Никаких следов насилия на его лице — синяков или царапин — Котя не приметил: вполне цветущий Сумкин, в зубах дымится окурок, глаза так и летают по строчкам…
Чижиков «отпустил» Сумкина, перевел дыхание и отер со лба выступивший от напряжения пот. «И отчего это я пользуюсь Драконом исключительно в сортирах?» — промелькнула некстати мысль.
Значит, с Федором все в порядке. По крайней мере внешне и сейчас. Уже неплохо. Ах, если бы Дракон еще позволял узнать, что у человека на уме!..
Повинуясь секундному порыву, Котя снова сжал Дракона в руке, сосредоточился и попытался «пробить» Нику, но, как обычно, ничего не увидел. Темнота. Или Ника погибла, или в этом времени ее не было. Еще. Или уже. Впрочем, подумал Чижиков, возможно и другое объяснение. Ведь прозрачный сказал: Ника — не человек. Если Дракон позволяет видеть только людей, а Ника не человек, то ее никак и не увидишь, будь она даже в двух шагах отсюда. Эх, приложили бы к Дракону инструкцию какую, что ли!..
И кстати, если Ника не человек, то кто же она? Потому что внешне она очень, ну очень на человека похожа. Просто вылитая.
Осталось сделать еще две попытки. Обе из разряда невероятных: «пробить» советника Гао и… самого себя.
Котя не знал и сам, на что рассчитывал, принимаясь за эти эксперименты; просто вера в волшебную силу Дракона была столь сильна, что Чижиков уповал всею душой, а вдруг (вдруг!) удивительный предмет даст ему подсказку, где искать ответы на занимавшие его вопросы: про двойника, про Гао, про Нику… Котя понимал ничтожность своих упований. Ну а вдруг?..
Советник Гао не откликнулся. Как и Ника. Опять же: или Гао тут нет, или он — тоже не человек.
Чижиков попробовал по-другому: представил себе Высокова — в сером костюме, с идеальным пробором в седеющих волосах, чинного и официального. Высоков отыскался там, где ему и положено, — за столом. Он как раз поднимал тост за благополучное возвращение на родину некоей делегации, представители которой, похоже, и сидели вокруг, радостно разделяя с Владимиром Федоровичем роскошную трапезу.
Ну что же, хотя бы понятно, что этот Высоков — не Гао, переброшенный злыми людьми вслед за Котей из Древнего Китая. Просто очень, ну очень похож. Как Ника — на человека.
Одной проблемой меньше.
Теперь — Чижиков. Второй Чижиков. Еще один Константин Петрович.
Котя чувствовал, что сил у него осталось немного — хотя спиртное явно их прибавляло или, вернее, стимулировало. Нужно бы отдохнуть, но Чижиков уже не мог остановиться.
И он увидел — словно свое отражение в зеркале. Секунду Котя созерцал себя самого: потного, зажмурившегося, с перекошенным от усилий лицом, прижавшего к груди стиснутый кулак, — а потом изображение исчезло, словно выключилось, и Чижиков открыл глаза.
Значит, если представить себя самого, то видишь то, что перед твоими собственными глазами… Вот и все. И никакого двойника.
«Это ничего не доказывает, — размышлял Котя, умываясь. — Нужно будет попробовать еще. Отоспаться, набраться сил и попробовать…» Так он сам себя уговаривал, интуитивно понимая, что все последующие попытки окажутся безуспешными.
Вдруг Котя подумал, что он — безмозглый дурак. Это же надо: истратить все силы, а про главное и не вспомнить — про деда-то!..
«Определенно напьюсь!»
Уняв легкую дрожь в ногах, Чижиков вышел из туалета и направился обратно в обеденный зал. За время его отсутствия к их компании присоединился еще один человек — невысокий и плотный пожилой китаец, коротко стриженный и уже с заметной сединой в волосах, в больших очках с сильно затемненными стеклами, не солнцезащитных, а с диоптриями, и все же цвет глаз за ними никак не разобрать. Лицо китаец имел круглое, невозмутимое. Он сидел по правую руку от Громова и с интересом смотрел на Шпунтика, не позволяя себе, однако, никаких вольностей. Стул рядом со Шпунтиком пустовал: Борна не было на месте.
— А вот и он! — поднял кружку с пивом Дюша. — Брат, мы тебя заждались… Позволь представить: мой партнер Гу Пинь. Он хорошо говорит по-русски.
Названный Гу Пинем китаец тут же вскочил и, широко улыбаясь, раскланялся с Чижиковым.
— Андэли преувеличивает. Я плохо говорю. Он много рассказывал про вас. Очень приятно, очень приятно, — на вполне сносном русском сказал Гу Пинь. Голос у него был глубокий, с притягательной хрипотцой.
Чижиков с чувством пожал протянутую ему руку.
— Рад вас видеть, господин Гу!
— О, вы прекрасно говорите по-китайски! — удивился Гу Пинь. — Про это мне Андрей не рассказывал. У вас замечательное произношение, вы говорите словно настоящий пекинец.
— Нам предстоит еще многое узнать друг о друге, — дипломатично улыбнулся Котя, поскольку мысли его были заняты совсем другим. — Андрей предложил мне присоединиться к вашему совместному бизнесу, а партнеры должны быть хорошо знакомы. Конечно, если вы не против, господин Гу.
— Предлагаю за это выпить! — Громов откупорил очередную бутылочку. — Гу любит выпить, брат.
Гу Пинь мелко засмеялся.
— Я его однажды спросил, — продолжал Дюша, наполняя рюмки, — «Гу, сколько дней в году ты пьешь?» А он мне в ответ: «Проще сказать, сказать, сколько дней в году я не пью. Ровно два!»
— Однако! — удивился Котя.
— Это все китайский чай, — объяснил Гу. — Очень, очень полезный. Я пью… как это?.. Водку и чай одновременно.
— Понятно, — сказал Котя. — Кстати, Дюша, а где наш приятель Алексей?
— Ему позвонили, и он тотчас же ушел. Велел кланяться, просил извиниться. Сказал, очень срочное дело, — хмыкнул Громов. — Вот за минуту до прихода Гу и ушел. Странный он какой-то… А что твой Сумкин? Приедет?
— Нет, не приедет, — мотнул головой Чижиков. — Ему к докладу надо готовиться. Завтра обещал перезвонить.
— Добрый вечер, господа! Извините, что прерываю…
Котя поднял глаза: рядом стоял Высоков. Компания, с которой он сидел, тянулась к выходу, оживленно и громко беседуя, а официанты уже прибирали со стола грязную посуду.
— Константин Петрович, так мы вас ждем завтра в посольстве, — скупо улыбнулся Чижикову советник. Глаза его были пустые и холодные, ровно две льдинки. — Я пришлю за вами машину, как и договаривались, в шесть… еще раз извините, господа. Приятного аппетита!
Утро у Шпунтика выдалось хлопотное: раз уж они с хозяином зачем-то переехали на новое место, следовало и здесь наладить привычный порядок вещей, напомнить о существовании правил и необходимости их соблюдать. Конечно, вчера в ресторане было неплохо — рыба попалась вполне съедобная, хотя и замасленная, а потом Шпунтик и вовсе отправился на кухню, где в корне пресек попытки тамошних людей с ним посюсюкать или, не дай бог, полюбить неудержимой китайской любовью, и раздобыл себе рыбы еще, и на сей раз свежей. Пораженные талантами и статью Шпунтика, повара такую рыбу коту предоставили добровольно и всей кухней столпились смотреть, как кот вкушает местные яства. Так что вчера с питанием все сложилось удачно.
Но это же не дело — каждый день надрываться в поисках еды! Ходить, уговаривать! Ведь существует давно заведенный порядок: настало утро — покорми кота. И где, спрашивается? Для очистки совести Шпунтик прогулялся к резиновому коврику у входной двери, где, как было сказано, теперь располагается «жральня», и обнаружил в миске пару вчерашних подсохших кусочков. Свежее питание не поступило!
Кроме отсутствия регулярной и правильной кормежки наличествовала на новом месте еще одна вопиющая несообразность: нельзя было выйти в окно. Нет форточек — ладно, форточки, в сущности, не так обязательны. Даже и хорошо, что не нужно напрягаться и прыгать. Окно гораздо удобнее. Однако все — все! — здешние окна, хоть и были открыты настежь, снаружи оказались забраны мелкой сеткой. Через нее не то что кот, пусть даже мелкий и не такой красивый, как Шпунтик, — через эту сетку даже комар не мог просочиться, не говоря о толстом и бестолковом шмеле. То, что шмель не мог нагло впереться в квартиру, было хорошо, а вот то, что кот не мог из квартиры выйти, — совершенно отвратительно. Шпунтик попытался сетку высадить: налетел на нее с разбега, вцепился когтями, потряс… Ничего не вышло, сетка держалась прочно. Это что же получается, прощай, ночные клубы и прогулки по девочкам?!
Направляясь в хозяйскую спальню, Шпунтик был полон решимости добиться восстановления нормального положения вещей. Между прочим, по вызволении из узилища коту было обещано мясо. Мяса Шпунтик тоже не наблюдал и при случае был готов вернуться к плану «написать в тапки». Ведь всякому терпению есть предел!
Шпунтик боднул головой приоткрытую дверь и вступил в спальню. Картина, которая открылась коту, умилила бы любого, но не Шпунтика в нынешнем его настроении. Хозяин — в одних трусах в цветочек — лежал на спине поперек широкой кровати, разбросав руки и раскинув ноги. Хозяин сладко спал, и из его приоткрытого рта неслись тихие рулады храпа. Хозяину очевидным образом было хорошо. И это в то самое время, когда кот поражен в естественных правах: не кормлен и не имеет доступа к свободе!..
Шпунтик вспрыгнул на кровать, осторожно ступил на хозяйскую грудь. Хозяин даже не пошевелился — вот до какой степени дошло небрежение котом! Тогда Шпунтик улегся на хозяйской груди, прямо перед сопящим хозяйским носом, и примерился лапой…
Чижикову снилось странное. Будто стоит он на пороге огромного зала, и свет падает через прозрачный купол. Купола не видно, но Котя точно знает: купол — очень высоко. Яркое солнце зависло над зданием — зал хорошо освещен, и даже дальние уголки Котя различает в малейших подробностях, но стоит ему отвести взгляд — детали уходят, ускользают, улетучиваются, и Котя не в силах описать, что он только что наблюдал. Зал полон странных, непривычных машин неясной формы и назначения; машины издают тихий равномерный гул; меж них ходят люди — Чижиков отчетливо видит их фигуры, затянутые в блестящие комбинезоны, облегающие тело, точно вторая кожа. Мужчины, женщины — все они работают, и работа эта напряженная, сложная и очень срочная. Котя чувствует исходящую от людей тревогу: они боятся опоздать, они уже опаздывают, они практически опоздали, но все равно борются, не сдаются, из последних сил надеясь завершить работу в нужный срок, потому что это важно, очень важно, архиважно. И если они не успеют, то все великолепное технологическое совершенство, собранное под куполом огромного зала, будет безвозвратно утрачено, и любые усилия тогда будут напрасными, тщетными… Этого нельзя допустить.
Прямо перед Чижиковым возникает какое-то движение — Котя вглядывается. Несколько мужчин и женщин стоят перед механизмом, напоминающим огромную ванну, правда, поставленную вертикально. К ней со всех сторон идут кабели, светящиеся трубопроводы. А в темной глубине ванны застыла невысокая фигурка.
Котя хочет подойти поближе, но не может. Напрягая зрение, он вглядывается и видит: это человек. Девушка. Глаза ее закрыты, и один из кабелей уходит в затылок. Бледное лицо кажется Чижикову странно знакомым, Котя силится вспомнить — и не может. И вдруг девушка распахивает глаза.
Ника!
Котя смотрит на Нику в упор — ее взгляд полон безмолвной мольбы, но Чижиков ничего не понимает. Он хочет спросить, но лишь беззвучно шевелит губами, он пытается кричать, но крик не слышен. Котя хочет привлечь внимание людей — мужчин и женщин, что столпились вокруг Ники. Он машет руками, пытается войти в зал, но дверной проем неодолим: что-то властно удерживает Чижикова на месте, а люди — те, что в зале, — не обращают на Котины усилия никакого внимания. Лишь одна Ника видит Чижикова, но и она ничего не в состоянии сделать. Сердце Коти переполняется тоской и жалостью — сейчас он готов на все, только бы шагнуть вперед, только бы оказаться рядом с Никой! Обнять ее, прижать к себе, утешить в этой неизъяснимой печали, заслонить от неизбежного… Услышать ее голос и накрепко запомнить то, что девушка хочет, должна сказать ему — ведь это невероятно важно! Котя напрягается изо всех сил, бьется, как муха в паутине, — и вдруг Ника весело ему подмигивает, мольба исчезает из ее глаз, она приближается, вырвавшись из заточения, а люди продолжают суетиться, не заметив, что Ники уже нет… Ника наплывает на Котю, будто облако, миг — и она уже совсем рядом. Ника улыбается — хорошо, светло, радостно — и вдруг начинает щелкать Котю по носу, мягко, игриво, настойчиво: раз, раз, еще раз!..
Чижиков разлепил веки. Прямо перед носом живою укоризной возлежал на его груди Шпунтик.
— А… Это ты, хвостатый проглот… — Пробормотал Котя облегченно. — Что, опять жрать хочешь?..
Он огляделся: ни следа прозрачного гостя.
Да, Котя напился. Как, собственно, и планировал.
Конец вчерашнего вечера помнился смутно. Настоящее застолье развернулось после того, как Чижиков познакомился с Гу Пинем, а Борн удалился, не простившись. Чижиков и Гу Пинь удивительно быстро сдружились, чему, вне сомнений, весьма способствовала пекинская народная. Выяснилось, что Гу — действительно мировой дядька, веселый, пить умеет и знает «Катюшу» по-русски. «Катюшу» и пели: тихо, долго, активно помогая себе взмахами рук и отвлекаясь на то, чтобы опрокинуть еще рюмочку и закусить. На середине песни Гу забыл слова и продолжал уже по-китайски, Котя легко подхватил, и лишь Дюша продолжал басить по-русски.
Радостные китайские официанты то и дело подносили еще какие-то чрезвычайно вкусные блюда, пока наконец Гу не заметил, что настало время для супа, и не потребовал его немедленно. Обняв Котю за шею, пьяный Гу пояснил, что китайцы едят суп в конце трапезы, а не в начале, как европейцы, и что это не просто себе суп, а очень даже «трезвовательный», то есть прочищает мозги после обильной выпивки.
Котя, помнится, возражал, говорил, что они вовсе еще не напились, и Громов уверенно вторил ему: какое напились! Только во вкус вошли! Гу Пинь размашисто кивал, соглашаясь, и наливал еще — пекинская народная пилась легко и с большим удовольствием. Когда принесли суп, было решено по второму разу затянуть «Катюшу»… Котя смутно помнил, что суп был горячий, острый и действительно прояснил голову — на какое-то время. По крайней мере, Чижиков не забыл, как он буквально с ножом к горлу пристал к Гу Пиню, настойчиво требуя от китайца снять очки и заговорщицки при этом подмигивая. Гу в итоге очки снял, и Котя, убедившись, что глаза у того разноцветные, погрозил ему пальцем, захихикав: «А я знаю, знаа-а-аю…»
Дальше воспоминания становились отрывочными: Котя помнил, как искал и нашел Шпунтика, как потом они ехали в такси и Гу Пинь громко пел по-китайски, а Котя прижимал к себе Шпунтика, и, кажется, кот был недоволен. Затем Гу Пинь куда-то делся, а Чижиков осознал и обрел себя в квартире Громова. Еще он помнил экран открытого ноутбука — и все. Видимо, после этого Котя провалился в глубокий хмельной сон. Хорошо хоть контактные линзы догадался снять.
— Вот черт… — пробормотал он, приподнимаясь на локтях. Шпунтик неторопливо сошел с хозяйской груди и уселся рядом, на разоренной кровати. — Нормально погуляли…
Голова не болела совершенно, лишь во всем теле ощущалась легкая истома. Котя огляделся. За окном было светло.
— А который, например, час? — спросил сам себя Чижиков. И посмотрел на Шпунтика. — Мой хвостатый друг, ты не сообщишь мне сигналы точного времени?
А такой час, что жрать пора, читалось на кошачьей морде.
Котя с кряхтением сел. В правой руке почему-то оказались испачканные в соусе одноразовые деревянные палочки. Чижиков разжал пальцы, и палочки неслышно упали на пол.
— Чудовищно… — прошептал Котя, вставая. — Мне надо в душ, в душ!
Стоя под струями горячей воды и старательно отфыркиваясь (Громов предупредил, что водопроводную воду пить не следует!), Чижиков поэтапно восстанавливал в уме вчерашние события. Он очень не любил, когда куски жизни, пусть и незначительные, выпадали из памяти. Собственно, подобное случалось с Котей дважды или, может, трижды и всякий раз было связано с ошеломительным выпиванием. Не помнить, что ты делал и говорил, — что может быть гаже? Вдруг обидел кого невзначай? Или сплясал голым на балконе, тряся достоинствами перед изумленной публикой? Ах, как некрасиво, как нехорошо…
Чижиков пустил холодную воду, потом вернул горячую, потом снова холодную. Он стойко терпел контрастный душ, ощущая, как в голове окончательно проясняется.
Итак, Гу Пинь. Вчера они явно побратались. Полюбили друг друга на веки вечные, и хорошо, если бы и у китайца сохранились аналогичные воспоминания. А еще Котя, глядя в разноцветные глаза Гу Пиня, грозился, что они поговорят об этом позднее, и когда Гу спросил: «о чем?» — сделал хитрое лицо и заблеял: «А я знаю, зна-а-а-аю…» Гу, кстати, отреагировал вовсе не так, как можно было ожидать. Не забился в тревожной истерике, не побежал прочь с криками «Никогда! Никогда!», но внимательно на Котю посмотрел, кивнул и согласился: конечно, поговорим.
Чижиков сразу исполнился к китайцу симпатии, едва увидел. Коте даже показалось на секунду, что он Гу Пиня уже где-то встречал. А уж после того, как китаец столь понимающе отнесся к его пьяным излияниям, Гу Пинь и подавно сделался для Чижикова своим в доску. Ну, почти.
Дальше — ноутбук. Это было позднее, когда они с Дюшей вернулись домой. Чижиков что-то делал с ноутбуком. Что?.. А! Кажется, он вставил в порт ту самую странную флэшку, что обнаружил в самолете. И запустил единственный имевшийся на флэшке файл. И — все. Дальше Котя не помнил ни-че-го…
Черт, да ведь скоро Сумкин должен прийти! Наспех вытеревшись и мигом натянув трусы, Котя с полотенцем в руках выскочил из душа и врезался в Громова. Дюша, позевывая во всю громадную пасть, стоял на пути гранитным монолитом — ни объехать, ни обойти. В такого влетишь со всей дури — мало не покажется.
— Ты, часом, не ушибся, брат? — заботливо спросил Дюша.
— А… Это… Извини, пожалуйста… — Чижиков подобрал оброненное полотенце. — Задумался, понимаешь. Который, кстати, час?
— Половина девятого, — хмыкнул Громов. И на всякий случай уточнил: — Утра. — После чего легко приподнял Чижикова за плечи, переставил к стенке и скрылся в душе. — Чайник поставь! — раздалось оттуда. — Будем чаем отпиваться.
— Это кто? — с ходу ткнул пальцем в Громова Сумкин, врываясь в квартиру.
— Это Андрей Громов, мой пекинский друг, — отвечал Котя. Они с Дюшей сидели за столом в гостиной и пили целебный китайский чай — чистые, причесанные и бодрые, когда внезапно позвонил Сумкин и сдавленным голосом затребовал адрес. Не прошло и двадцати минут, как он явился лично.
— Местный? Отлично! Превосходно! Очень даже кстати! — Сумкин плюхнул на стол пластиковый пакет. — Может остаться.
— Друг, — прогудел Громов, оценивающе разглядывая Сумкина. — Ты явно взволнован. Расслабься. Если, конечно, сам хочешь тут остаться.
Великий китаевед высоко оценил комплекцию Громова и примирительно кашлянул.
— Гм… Виноват, погорячился. Забылся. Не учел размеры. Не осознал масштабы. Не врубился в габариты. Гм… Позвольте представиться: Федор Михайлович Сумкин, синолог, кандидат исторических наук, — сделал он шаг вперед и подал Дюше руку. — Нахожусь в Пекине по любезному приглашению китайской стороны с целью сделать высокоученый доклад на конференции.
— Громов. Андрей. — Дюша подумал и не стал сжимать ладошку Сумкина, а лишь слегка обозначил пожатие. — Проживаю в Пекине с целью насладиться жизнью и сколотить изрядный капитал на торговле чаем с этой… с исторической родиной. Нагло вперся сюда, пользуясь доверчивостью китайского народа.
Чижиков хрюкнул. Громов усмехнулся. Сумкин захихикал. Шпунтик вспрыгнул на подоконник и непрощающе уставился на сетку.
— Что это вы тут пьете? Чай? — спросил расслабившийся Сумкин, без спросу садясь за стол. И безо всякого перерыва потребовал: — Дайте что-нибудь пожрать научному работнику. И сахару четыре ложки. Мне для ума надо. Умный я очень, — пояснил он Громову. — Вот вы, Андрей… Что? Можно Дюша? Ага, спасибо. Вот вы, Дюша… Что? лучше на «ты»? Ага. Вот ты, Дюша, я вижу, тоже очень умный, это сразу заметно, у тебя башка здоровая, и вообще — ты должен меня понять. Все здесь уже пожрали, даже он! — обвиняющее указал Сумкин на Шпунтика. — А я ноги в руки и сюда к вам поскакал — как был, голодный и холодный. Короче, обогрейте меня и накормите, чем бог послал. А то ведь кончусь раньше времени и не расскажу вам самого важного. Сумкин сгорбился на стуле, уткнув подбородок в скрещенные руки. Глаза его за стеклами очков таинственно блестели.
— Что, покормить страдальца? — покосился Дюша на Чижикова. — Ты ведь про него рассказывал, да? Как он героически по скалам прыгал, так что все козлы в округе обзавидовались.
— Про него, про него, — кивнул Котя. — Дай ему поесть чего-нибудь, а то у него мозг сдохнет. Я потом в магазин схожу, прикуплю еды.
— Между прочим, я здесь, с вами! — возмутился Сумкин. — Что это у вас за манера, старики, говорить о присутствующих в третьем лице, а? Где это вас так основательно недовоспитали? И что это ты, старик, рассказал, интересно?
— А все, — легко признался Котя. — И про самолет, и про Цинь Ши-хуана…
— Ты с ума сошел!..
— Федор Михайлович…
— Ну ладно, ладно! После разберемся…
Вниманием Сумкина всецело завладела китайская консервированная ветчина.
— Здорово ест, упорно, — хмыкнул Громов. — Котя, он банку заодно не схарчит? Может, уже пора отнять?
— Нет, — покрутил головой Чижиков, что откровенно наслаждался видами. — Сейчас он тонкий прокат прожевать не сможет. У него зубик болит.
— Ах, зубик… Ну, тогда я спокоен.
— Ффыньи! — сквозь ветчину сообщил им Сумкин, судорожно работая челюстями. — Ффыньи фы навсегда!
— Кажется, он обзывается? — предположил Громов. — Или вовсе даже грязно ругается? За это мы ему чаю не дадим.
— Не-не-не! — мощно сглотнул Сумкин и вернул себе навыки членораздельной речи. — Старики, не лишайте целебной жидкости! Я вам буквально через минуту дико пригожусь! Набулькайте мне здоровую кружку какого-нибудь «липтона» и засыпьте туда сахара от души!
— Дюша! — Чижиков окинул взором маленький глиняный чайничек и крохотные чашки, из которых они до прихода Сумкина пили пятилетний пуэр. — Дай ему сахар! В воде.
— Вы не подумайте чего плохого, — заявил Сумкин. — Я понимаю про пуэр столько, сколько вы вместить просто не в состоянии, по скудости головного мозга. Я просто не желаю оскорблять высокородный чай банальной жаждой.
Громов принес из кухни литровую дымящуюся кружищу, на борту которой красовалась надпись «Рожден побеждать». Из кружки свисали целых три хвостика от чайных пакетиков.
— А сахар?! — округлил глаза великий китаевед. — Сахар! Сахар! Сахар!
— Нету сахара, — отрезал Громов. — Не держу. Сахар — белая смерть.
— Сахар! Сахар! Сахар! — продолжал надрываться Сумкин.
— Ты вот что, — насупился Громов. — Заканчивай уже тут бушевать. Я и пакетики-то эти, — он скривился, — сам не знаю, почему не выбросил до сих пор. Уймись. А то с лестницы спущу. Без лифта.
— Вот! — простер в его сторону руку Сумкин. — Вот! Торжество грубой силы над разумом! Так грязнозадые варвары растоптали утонченный Рим, так пала под ударами нечесаных монгольских орд Великая Китайская империя! Так… Ну ладно, ладно. Понял. — Сумкин вовремя перехватил Дюшин взгляд. — Хоть конфетку дайте…
Конфетки у Дюши тоже не было, но нашлись засахаренные фрукты.
— Короче, — продолжал как ни в чем не бывало великий китаевед, напившись чаю и сделав серьезное лицо. Вдруг, подобно фокуснику, он молниеносно выхватил из кармана бумажку в сто юаней и припечатал ее ладонью к столу. — Что это такое, по-вашему, старики, а?
— Деньги, — уверенно ответил Чижиков. — Бабло. Казначейский билет. Самая крупная китайская купюра.
— Двадцать пять маленьких пекинских народных, — быстро пересчитал Громов. И уточнил: — если брать в магазине неподалеку.
— Ничего подобного! — победно провозгласил Сумкин и вскочил в ажитации.
— Да ну? — не согласился с ним Громов. — Уж я-то знаю! Наверное, можно и дешевле найти, но…
— Да я не про покупательную способность!
— Про что же тогда?
— Это, — Сумкин обвиняюще ткнул в купюру указательным пальцем, — вопиющий нонсенс. Не понимаете? Вижу, для вас снова слишком сложно. Хорошо. Объясню. Но для начала попрошу вас обоих внимательно посмотреть на денежку и сказать: что вы на ней видите? Только уже без шуток. Серьезно. Напрягите зрение.
— Ну… — Чижиков решил быть внимательным. — Герб КНР я вижу, потом иероглифы, но я их не понимаю…
— «Китайский народный банк», — нетерпеливо перевел Сумкин. — Дальше!
— Что — дальше? Дальше цифра «сто» три раза, экзотическое растение и на его фоне опять иероглифы…
— Это «сто» прописью, — пояснил великий китаевед. — И?..
— И изображение приятно улыбающегося китайского дедушки… подозреваю, что это Дэн Сяо-пин[186], — закончил Чижиков.
— А ты раньше китайские деньги видел, старик? — спросил Сумкин.
— Ну… Я же тут бывал. Правда, давно и недолго. Деньги в руках держать приходилось, но под лупой я их не разглядывал. Хотя… если честно, мне еще в банке показалось, будто купюры в чем-то изменились, но я не придал значения. Сотни, помню, как были, так и есть розовые, а детали…
— Дюша, — звенящим от волнения голосом обратился к Громову Сумкин, — вы тоже тут видите товарища Дэн Сяо-пина? Или нам с Костей тотально изменяет зрение?
— Ну… да, — подтвердил Громов. — Такой типический старина Дэн. И что с того?
— Дэн Сяо-пин… Сумкин глубоко вздохнул и рухнул на стул.
— Дэн Сяо-пин, — безнадежно повторил Федор и вытащил из кармана сигареты. — Дюша, друг мой, у тебя курить можно?
— Само собой! — Громов откровенно не понимал, что происходит. — Кури, без вопросов. — Он поставил перед Сумкиным пепельницу и спросил: — А в чем дело-то? В чем подвох?
— Да в том, что на китайских банкнотах отродясь не было Дэн Сяо-пина! — Сумкин нервно прикурил. — Сначала на купюрах изображали разнообразных представителей национальных меньшинств в красивых национальных одеждах, а после реформы на каждой бумажной денежке воцарился Председатель Мао. Таким образом, китайский народ остался с Мао Цзэ-дуном один на один, лицом к лицу. И где, где теперь Великий Кормчий, я вас спрашиваю?!
— Точно! — хлопнул себя по лбу Чижиков. — Там был Мао Цзэ-дун! Теперь я вспомнил!
— Не понял… — Дюша в замешательстве вцепился в бороду. — Какой Мао Цзэ-дун? Почему не знаю?
— Нормально, да? — Сумкин нервно дернул башкой, на которой, казалось, все имеющиеся в наличии волосы встали дыбом, в сторону Громова. — Старик, ну ты-то помнишь, кто такой Мао Цзэ-дун?
— Спрашиваешь! — кивнул Чижиков. — Да у меня дома по шкафам столько его бюстиков стоит… Погоди-ка… — Котя замер, пораженный внезапной догадкой, и ухватил Громова за обширное плечо. — Дюша, помнишь, вечером, когда ты последний раз ко мне приезжал, Шпунтик взбесился и так треснулся о шкаф, что с него свалился и разбился… Дюша, что со шкафа свалилось?
— Да не запомнил я, — пожал плечами Громов. — Вроде фигня какая-то гипсовая.
— Правильно мыслишь, старик, — ткнул сигаретой в сторону Коти Сумкин. — Хотя я и не ожидал от тебя такой умственной прыти.
— О чем вы толкуете? — начал сердиться Дюша. — К чему ведете? объясните наконец.
— Позднее, — остановил его великий китаевед. — Сначала скажи, был ли на твоей памяти на китайских деньгах — не важно, какого достоинства, — такой персонаж, как Мао Цзэ-дун?
— Я уже сказал, что понятия не имею про вашего Мао Цзэ-дуна! Может, я и не знаток истории, но на деньгах всю дорогу был старина Дэн, а никаких этих… нацменьшинств я вообще никогда не видел! Что происходит-то?
— Вот и я своевременно задался тем же самым вопросом. Я спросил себя: что происходит-то? — Сумкин загасил окурок и выхватил новую сигарету. Яростно оторвал фильтр. — Сразу после приземления я почувствовал неладное, ребята, сразу же! Иду это я, сжимая в кармане трудовой полтинник долларов на предмет обменять его на юани, ну там такси, гостиница и прочие траты. Меня ж никто не ждет, конференция — она через неделю только, так что нужно найти жилье… подешевле, словом. Иду — и вдруг на выходе вижу среди встречающих: торчит плакатик, а на плакатике латиницей выведено «Sumkin». Опа! И это меня мгновенно насторожило. С чего бы вдруг? Я же по приглашению прилетел, за китайский счет, поездка в последний момент выгорела, я уж и не надеялся… И по всему выходит, что билет мне покупали китайцы, которые точно знают, что я прилетаю только через неделю, вот-те на — «Sumkin» на палочке! И держит палочку китайская девчушка в белом пиджачке, с большими выразительными глазками, вся из себя такая няшечка-няшечка… — Сумкин мечтательно зажмурился. — Я к няшечке подхожу и по форме докладываю: я, мол, тот самый Сумкин, следую на высоконаучную конференцию по истории китайских малых народов, дабы поразить местную общественность докладом. Она обрадовалась, заулыбалась, защебетала: а я, говорит, Линь, из оргкомитета, встречаю вас, что же мы тут топчемся, пойдемте уже в машину, дайте я понесу ваш очень тяжелый чемодан. Как интересно, думаю, из оргкомитета она! И чемодан, понятное дело, из рук не выпускаю. Семени, говорю, впереди, а я двинусь в твоем симпатичном кильватере. И молчьмя молчу про то, что конференция-то еще только через неделю открывается! Решил: это какая-то ошибка, но грех ею не воспользоваться! Присущие мне разум и рачительность указали, что проехаться в город на халяву будет для малоимущего российского ученого очень даже кстати, а когда недоразумение разъяснится — опа! — и мы уже приехали… И вот сидим мы с няшечкой в машине, и вроде бы все привычное вокруг, а только какие-то меленькие детальки в общую картину не вписываются. Так, на уровне ощущений, — сделал неопределенный жест великий китаевед. — Приехали в гостиницу, а там на меня номер забронирован, и с сегодняшнего числа! Я, если честно, не ожидал, уже готовился объясняться. И получается, никакой ошибочки нет! Тут уж я слегка обалдел, но все равно виду не подаю, а лишь улыбаюсь девушке Линь, мол, как все здорово и отлично, дай бог каждому! После всего того дерьма, в которое мы с этим вот стариком недавно вляпались, прикидываться груздем было нетрудно, — пояснил Сумкин Громову, который слушал Федора самым внимательным образом. — Ты ведь ему не только про гору рассказал, старик? — проницательно уточнил Сумкин у Коти. Чижиков кивнул. — Так вот. Все, что он рассказал, — святая правда, Дюша! Я понимаю, понимаю, сам бы на твоем месте первый побежал вызывать санитаров из ближайшей дурки, и тем не менее!..
— Понятно, что вы оба малость психи, понятно, — хмыкнул Громов. — Но я скорее склонен верить, чем нет. А вот с Мао Цзэ-дуном…
— Это потому, что ты не дослушал мою исключительно правдивую и совершенно душераздирающую, историю, — заверил его Сумкин. — Значится, так. В завершение девушка Линь достает из своей няшечной сумочки плотный такой конвертик, протягивает мне и говорит: тут, господин Сумкин, ваши командировочные за неделю, извольте красиво расписаться в получении. Ну я что, я только рад! Я вообще люблю, когда мне дают деньги. Расписываюсь, и тут девушка Линь сообщает, что сегодня и завтра у меня свободные дни, а послезавтра в девять от гостиницы на конференцию стартует автобус. Так что, говорит, вы отдыхайте, осматривайтесь и все прочее. И вот вам еще портфельчик со всякой литературой и информацией про конференцию, почитайте на досуге, выберите, какие мероприятия и экскурсии вам интересны. Я, конечно, сделал ей глаза на предмет вместе поужинать, но чисто на автопилоте, не включая своего неодолимого обаяния, так что няшечка моя сделала ручкой и была такова. А я конвертик-то открываю — и вижу там это! — постучал пальцем Сумкин по сотенной купюре. — И понимаю, что или я свихнулся, или…
— Или это не тот Китай, — закончил за него Котя и сам испугался.
— В каком смысле?! — вытаращил глаза Громов.
— В прямом, — от души затянулся сигаретою Сумкин. — Я в Китае не первый раз и вообще, да будет тебе, мой новый друг Дюша, известно, профессионально специализируюсь на данной стране, мне за ее изучение платят деньги. Смешные такие деньги, но это в данном случае не важно, а важно то, что я Китай немного знаю. Самую малость. — Для наглядности Сумкин свел почти вплотную большой и указательный пальцы. — Короче, иные столько не живут, сколько я знаю. И с высоты своей учености могу ответственно заявить, что после 1999 года на всех купюрах КНР изображали Мао Цзэ-дуна, а Дэн Сяо-пина на китайских деньгах никогда не было. Это раз, — загнул Сумкин палец. — Дальше. Поднявшись в свой уютный гостиничный номер, я, как истинный исследователь, матерый естествоиспытатель и знатный этнограф, прибег для изучения вопроса и подтверждения своих предположений к имеющемуся в моем распоряжении крайне узкому кругу источников. Ведь, в отличие от некоторых, я не располагаю удобным ноутбуком, который мог бы возить с собой и смело с его помощью входить в Интернет. Пришлось обратить взоры к содержимому портфельчика, выданного мне няшечкой Линь, а также приникнуть к средствам массовой информации в лице гостиничного телевизора. Не буду утомлять ваш неподготовленный мозг подробным описанием проделанного мною исследования и примененных передовых научных методов, а перейду непосредственно к выводам, к самому, так сказать, экстракту. Итак, мною категорически установлено, что в нынешнем — я подчеркиваю: в нынешнем! — Китае никогда не было никакой культурной революции[187], и это два, — загнул еще один палец Сумкин. — И наконец, здесь отношения между КНР и СССР никогда не портились[188], и это три. Все вместе взятое позволяет с большой долей достоверности утверждать, что мы с вами, старики, находимся в альтернативном Китае!
Лю Бан старался оценивать себя по достоинству. Он знал, что не обладает нужными знаниями и талантами в полной мере и потому не может называться истинным стратегом, который одерживает на поле брани победу за победой. Человек из простой семьи, не очень уверенно владевший грамотой, Лю Бан обладал одним, но очень важным качеством: он хорошо разбирался в людях. Он чувствовал потаенные движения людских сердец и знал, когда и кого следует привлечь на свою сторону. Это самая простая и очевидная причина, почему именно он прошел длинный и успешный путь наверх — от уездного смотрителя на службе империи Цинь до Хань-вана, владетельного князя удела Хань.
Иногда по ночам Лю Бан лежал на изголовье без сна, глядя пустыми глазами в потолок походного шатра, а перед его внутренним взором в это время вставал долгий и беспокойный, исполненный многих тягот и мытарств путь. Лю Бан вовсе не стремился уподобиться другим владетельным князьям, что едва вырвались из-под ига ненавистной Цинь, как тут же затеяли грызню за власть и величие. Их не смущали реки пролитой крови, вырезанные и обезлюдевшие села и сожженные города.
Лю Бан был не таков: начав с родного уезда, он и дальше старался действовать не столько мечом, сколько гуманностью и справедливым словом. Поступки Хань-вана располагали к нему население Поднебесной: окружив крупный город Юаньчэн тремя кольцами осады, Лю Бан не стал штурмовать его, тратя бесполезно силы, время и людей, но уговорил засевшего за стенами начальника города сдаться — пожаловал ему титул и земли, а помощников одарил владениями. Казавшееся неизбежным кровопролитие было предотвращено, а Хань-ван — тогда еще просто Пэй-гун — приобрел новых союзников.
Добрая слава неслась впереди Лю Бана — города и крепости открывали перед ним ворота без боя, присягали на верность; армия множилась, союзники прибывали. Лю Бан, не встречая сопротивления, дошел до столицы Циньской империи — города Сянъяна и взял его без штурма. Против ожиданий, не отдал столицу на разграбление, жителей никак не утеснил, но напротив — повелел опечатать все склады и сокровищницы, дабы богатства, накопленные империей, не понесли урона. Тогда его и провозгласили Хань-ваном.
Хань-ван был окружен умудренными опытом полководцами и советниками, и спесивые владетельные князья в итоге оказались или разбиты, или же вынуждены перейти под владычество сильной руки. Лю Бан всегда знал, какой момент наиболее благоприятен для увещевания, а какой — для битвы, в которой войска возглавят талантливейшие военачальники, склонившиеся перед его прозорливостью, что среди соратников Хань-вана вошла в легенду.
И никто, кроме самого Лю Бана, не знал, что источник его прозорливости — маленький блестящий Дракон, неотступно дремавший за пазухой вознесшегося к вершинам власти бывшего уездного смотрителя.
Теперь у Лю Бана оставался в Поднебесной лишь один серьезный недруг — Сян Юй. Стоявший некогда над Лю Баном, он из сюзерена и союзника превратился в соперника и противника. Потомственный аристократ, представитель древнего чуского рода, безукоризненно воспитанный поэт, человек атлетического сложения и исключительной физической силы, блистательный воин, не знавший страха, и талантливый военачальник, Сян Юй властвовал над восточной частью Поднебесной и не раз наносил поражение войскам Лю Бана.
Сян Юй принял титул ба-вана, гегемона-правителя. Стал не обычный князь-ван, но князь набольший. Надменный и необузданный, он держал подвластные ему земли кровавой хваткой, а в пылу сражений не раз прибегал к наводившим свирепый ужас на врагов крайностям. Именно по приказу Сян Юя был казнен малолетний Эрши-хуанди — последний владыка Цинь, находившийся на троне всего сорок шесть дней. Сян Юй был жесток, он жил прошлым и не видел будущего. Но он был крайне силен и не проиграл еще ни одного сражения.
И вот армии ба-вана и Хань-вана сошлись в решающей схватке. Было это неподалеку от Инъяна. Не день и не два стояли войска друг напротив друга, не решаясь напасть первыми. Время шло, провиант заканчивался. Нужно было что-то предпринять. И тогда Сян Юй послал вызов Лю Бану.
Вверившись волшебному Дракону, Лю Бан узрел Сян Юя воочию, как и многих иных до него. Сян Юй — в блестящих латах, спокойный и высокомерный — садился на коня. Слуга с поклоном подал ему небольшой снаряженный арбалет. Полководец сокрыл оружие сзади, за доспехом, вытянул коня плетью и рванулся вперед, а следом поспешил десяток воинов. До ручья Гуанъу, где договорились сойтись предводители соперничающих армий, было рукой подать.
Лю Бан, он же ныне Хань-ван, открыл глаза, убрал Дракона, встал. Пора. Он знал, что в поединке с Сян Юем ему не выстоять. Лю Бан и не собирался воевать с Сян Юем путем оружия, но и уклониться от вызова без позора для себя тоже не мог. Оставалось одно: путь слова. Слово — и сила Дракона. Ибо кто предупрежден, тот вооружен.
— Коня! — крикнул Лю Бан, откинув полог шатра. — Время настало.
Ему подвели коня. Лю Бан прыгнул в седло. Поправил меч.
— Десять всадников, не больше, — велел он Ляну Большому.
— Но, Хань-ван… — Начал было тот.
— Десять, — с нажимом повторил Лю Бан. — Вперед!
Он успел вовремя: Сян Юй как раз спешился и медленно спускался по склону ручья, осторожно пробуя дорогу. Заметив появившегося на противоположном берегу Лю Бана, Сян Юй остановился на месте.
— Сойдемся в честной схватке один на один! — зычно крикнул он. — И пусть само Небо решит судьбу Поднебесной!
В ответ Лю Бан лишь улыбнулся.
— Небо уже решило вашу судьбу, самозваный ба-ван! Ваши преступления громоздятся горами, а неприкаянные души, стенающие подле брошенных вами без погребения костей, переполнили Поднебесную. Дни ваши сочтены. Не множьте злодеяний!
— О чем ты толкуешь?! — вскричал Сян Юй в гневе.
— Извольте, — кивнул спокойно Лю Бан. — Изначально была договоренность: кто первым войдет в пределы застав и усмирит срединные земли, тому ими и править. Но вы нарушили договор, и, хотя первым был я, вы воспользовались своим более высоким положением, отослав меня управлять захолустьем. Вот ваше первое преступление. Затем под ложным предлогом вы казнили первого военачальника Поднебесной. Помните? Его имя было Сун И, он умер оклеветанным! Вы злонамеренно уничтожили его ради собственного возвышения. Вот ваше второе преступление. А что вы сделали, когда спасли от разорения владение князя Чжао? Разве вернулись и доложили о том? Нет, вы самовластно подчинили себе тамошние войска и с их помощью вторглись в иные земли, мечтая и их назвать своими тоже. Вот ваше третье преступление. А когда мы вошли в исконные земли Цинь, разве не было уговора, чтобы не наносить урона населению, не учинять жестокостей и грабежей? Но вы, Сян Юй, возомнивший себя ба-ваном, сожгли циньские дворцы, а богатства присвоили — и это после того, как я, заботясь о народе, захватил Сянъян, опечатал склады и сокровища, а потом, полагаясь на ваше слово, оставил город! Вот ваше четвертое преступление. Потом вы самочинно, в тайне ото всех, послали людей предать смерти сдавшегося на мою милость последнего циньского владыку — вот ваше пятое преступление! А кто вероломно казнил двести тысяч молодых циньцев? Это ваше шестое преступление. Вы, Сян Юй, щедро пожаловали своих военачальников, одарив их лучшими землями, а прежних владетелей прогнали или переселили на дальние окраины, так что даже их подданные возмутились несправедливостью обиды и взялись за оружие, подняв мятеж против нашей власти. А из-за кого, как не из-за вас, Сян Юй? В том ваше седьмое преступление. Восьмое ваше преступление состоит в том, что вы думаете только о себе и мечтаете о единоличной власти надо всею Поднебесной, проливая ради того реки крови. Бесчеловечность, подлый обман, жестокий оговор, предательские умыслы — не вы ли самочинно и лживо объявили, будто само Небо вложило власть над срединными землями вам в руки? И это ваше девятое преступление!
Лю Бан перевел дух. Во рту от столь длинной речи иссякла слюна. Сян Юй молча смотрел на Хань-вана, и в глазах его плясало бешенство.
— Вы, Сян Юй, предали и убили своего господина, вы предали лютой казни сдавшихся на вашу милость воинов, вы вероломно нарушали договоры, и это ваше последнее преступление, — продолжил Лю Бан. — Я во главе примкнувшего ко мне народа и вместе с моими воинами последовал за владетельными князьями, дабы искоренить зло в Поднебесной и восстановить справедливость. Вы же, чьи преступления неисчислимы, ныне предлагаете мне сойтись в честной схватке. Зачем, скажите, мне марать руки, когда самый последний воин из моего войска вскоре сможет плюнуть на вашу могилу?
Окончательно выведенный из себя, Сян Юй возопил что-то невнятное, потрясая в злобе кулаками. Потом выхватил припрятанный арбалет и выстрелил в Лю Бана, почти не целясь. Хвала Дракону, Хань-ван был осведомлен о такой возможности заранее и, чутко приглядывая за противником в течение долгой обвинительной речи, сумел вовремя уклониться: стрела, пущенная опытной рукой, попала не в сердце, но в плечо.
— Вот вы в очередной раз и показали истинный свой облик, самозваный ба-ван Сян Юй! — воскликнул пошатнувшийся было Лю Бан. Сопровождающие его воины во главе с Ляном Большим спешно окружили повелителя, прикрыли щитами. — Это ваше одиннадцатое преступление!..
Лю Бан с трудом доскакал до шатра.
— Лекаря Хань-вану! — велел было Лян Большой, но Лю Бан остановил его.
— Стрела короткая, ее почти не видно. Нужно пройтись по лагерю, ободрить воинов. Пусть видят, что Хань-ван жив, здоров и бодр. Пусть то же самое увидят лазутчики подлого Сян Юя, — сказал Лю Бан, морщась от боли. — Набрось мне на плечи еще один халат, дабы никто не углядел крови… То, что содеял ныне Сян Юй, станет началом его конца. Вот увидишь, пройдет короткое время, и Сян Юй запросит меня о мире.
— Не может быть между нами мира! — топнул ногой Лян Большой, и глаза его гневно сверкнули. Тут же бывший разбойник опомнился и склонился в поклоне. — Нижайше прошу Хань-вана простить мне мою горячность.
— Отчего же не может, — превозмогая боль, слабо улыбнулся Лю Бан. — Между нами непременно будет мир. Мы поделим Поднебесную на две части, но после недолгой передышки война вспыхнет сызнова. Ибо нет в Поднебесной места столь коварному и кровавому злодею! Небо не допустит… Теперь пойдем к войскам, мой боевой друг…
Иногда Шпунтику надоедало повторять в который раз одно и то же. Например, терпеливо объяснять хозяину, что форточки должны быть постоянно открыты (кроме зимы, конечно), а окна, если форточки недоступны, — приоткрыты. Казалось бы, что тут сложного? Простые же вещи! Если на новом месте форточки отсутствуют как класс, иди и приоткрой коту окно! В конце концов, Шпунтик вовсе не просил привозить его сюда, в этот город…
Вот уже целых полчаса кот выразительно сидит у окна, а никто так и не почесался отодвинуть металлическую сетку, закрывающую ему путь к свободе.
И сколько прикажете ждать еще?
Шпунтик поднял лапу, выпустил когти и вцепился в сетку. А потом основательно ее потряс. Вышло здорово: раздался противный металлический лязг. И трое, что размахивали у стола руками и то и дело перебивали друг друга, враз замолчали, огляделись, а потом наконец снизошли до кота и его простых потребностей.
Хозяин встал со стула.
— Надо открыть.
— А не упадет? — спросил огромный. — Девятый этаж как никак.
— У кошки девять жизней, — прокомментировал очкастый. — По одной на этаж. Я еще угощусь, можно? — спросил он, сцапав пакет с Дюшиным табаком. — Где такой берешь?
— В соседней лавке покупаю…
Почувствовав, что люди, по своему дурацкому обычаю, начали отвлекаться от главного, Шпунтик потряс сетку еще разок.
— Сейчас… — Хозяин аккуратно отцепил лапу Шпунтика и, чуть повозившись с запором, отодвинул сетку. — Иди, кот. Только не свались. Договорились?
Показательно проигнорировав глупое напутствие, Шпунтик с любопытством ступил на карниз. Глянул вниз: высоко живем! Но какой же дурак туда прыгать-то будет? Разве что Тишка, да и тот вряд ли… Даже Тишка пойдет по карнизу, а уж Шпунтик тем более. Для начала направо. Надо изучить местность, произвести рекогносцировку, составить стратегический план…
Кот, обдуваемый теплым ветерком, медленно шествовал по карнизу — широкому, удобному, ровному, не то что кривые и косые, окованные скользкой жестью карнизы дома на Моховой. Там лишь бы пройти и не навернуться, а здесь — где устал, там и ложись. Можно даже поспать.
Шпунтик прошел мимо окна, открывавшегося в спальню хозяина. Там ничего интересного не просматривалось. Дальше окна шли чередой — до самого угла, одно за другим, и все были закрыты сетками.
Интересно, а как же здесь на крышу-то выходят? И есть ли здесь вообще такие, которые могут на крышу?.. Потому что пока ни одной метки территориальной принадлежности Шпунтик не унюхал. Может, тут вообще нет котов?..
Шпунтик мог бы вскарабкаться на крышу и по водосточной трубе — плевое дело! — да только ни одной трубы поблизости не наблюдалось. Возможно, надо просто свернуть за угол, и все будет, решил кот. И, наслаждаясь ветерком, неспешно пошел дальше.
Стоп. А это еще что?!
Из-за угла вывернула и решительно прямо на Шпунтика поперла… дура-мышь! Была она широкая, рыжая, волосатая, очень мордатая и без хвоста. Перла мышь, словно маленький танк. Переваливаясь с боку на бок, растопырив бледные уши и взволнованно шевеля носом, украшенным развесистыми усами, она неуклонно надвигалась на кота, совершенно его не замечая.
Шпунтик замер в восхищении: какие все-таки мыши красивые и разнообразные! Прыгнуть, что ли?..
Тут дура-мышь Шпунтика наконец углядела. Глаза ее сделались очень большие, круглые от ужаса. Дура-мышь коротко пискнула.
Шпунтик, будь он на ее месте, попробовал бы поскорее ретироваться назад, за угол, подальше от вероятного противника. Дура-мышь навыками движения задом, очевидным образом, не владела, а оттого засуетилась, заскребла, затрясла щекастой башкой, неуклюже разворачиваясь и бессмысленно дергая пухлой задницей, на которой обнаружился куцый хвостик. Поворот ей почти удался, но… в последний момент башка перевесила, и дура-мышь, отчаянно заверещав, начала медленно съезжать в пропасть, тщетно пытаясь затормозить задними лапками.
Шпунтик прыгнул.
И успел ухватить дуру-мышь за откормленную задницу. Мягко придержал, не выпуская когтей. Притиснутая к стене дура-мышь заверещала еще пуще, силясь вырваться на свободу из-под гнетущей Шпунтиковой длани.
Какое неразумное существо! А не лучше ли его отпустить? Пусть летит вниз, раз не знает благодарности…
Шпунтик некоторое время смотрел, как дура-мышь пытается покончить жизнь самоубийством, а потом нагнулся и аккуратно прихватил ее зубами. Дура-мышь испустила пронзительный вопль и обмякла, враз отяжелев. Видимо, упала в обморок.
Шпунтик есть не хотел. Может, хозяин хочет и на этот раз не побрезгует добычей, что подвернулась коту на жизненном пути? Вон какая мышь сочная, толстомясая!..
И кот с дурой-мышью в зубах потрусил по карнизу обратно.
— И впрямь… — Задумчиво протянул Котя. — Я тоже заметил, Федор Михайлович… Нет, на Мао Цзэ-дуна я внимания не обратил, каюсь, но было и другое. Вот Дюша, к примеру, — указал он на Громова.
— А что Дюша? — насупился тот. — Дюшу на деньгах не рисуют. Пока, по крайней мере.
— Я не про деньги, — успокоил его Чижиков. — Тот Дюша, которого я помню, курил мало и редко. А этот Дюша смолит одну за другой, да не абы что, а самокрутки!
— Да я давно уже… — Начал было Громов. — А ну, отдай!
С последними словами он отнял табак у Сумкина, который успел накрутить с десяток сигарет и хозяйственно прибрал их в карман, не собираясь, впрочем, останавливаться на достигнутом.
— Правильно, — кивнул Котя. — С твоей точки зрения, ты как курил, так и куришь. Потому что ты существовал и существуешь в этом мире, а мы с Федором до определенного этапа существовали в другом, и там ты куришь мало. Потом что-то произошло, и в результате мы прилетели в немного другой Китай, где живет немного другой Громов. Такой же, но одновременно чуть-чуть не такой.
— Логично мыслишь, старик, — согласился Сумкин. — Вообще я заметил, что в результате наших совместных приключений и благостного воздействия моего изощренного ума ты стал гораздо более башковитым, хотя сбои мышления и логики еще случаются, да, но…
— Но куда важнее то, что у меня в этом Китае есть двойник, — не обращая внимания на привычные подколки друга, брякнул Котя.
— Это… — Сумкин поперхнулся дымом и надсадно закашлял. — Тьфу, черт!.. В каком смысле двойник?
— В том смысле, что, по сведениям местных пограничников, я уже пересек границу неделю назад, успел связаться с российским посольством и попросить посольских выяснить некоторые детали пребывания моего деда в Китае. И даже напросился на какой-то прием сегодня вечером, — добил друга Котя. — Пограничники показывали мне паспорт, Федор, — видя, как тот ошалело вертит башкой, милостиво добавил Чижиков. — И там была запечатлена моя героическая физиономия. А еще вчера мы с Дюшей два раза встречались с посольскими, и один мне доложился, что никаких подробностей про деда пока что не нашел, а второй напомнил про прием и сказал, что в шесть часов вечера пришлет за мной машину. Дюша свидетель.
— Опа… — Сумкин как следует затянулся. — Опа-а-а…
— Интересно, кстати, куда он пришлет машину, — заметил Громов. — Потому что я своего адреса ему не давал.
— Тоже вопрос!
И Чижиков налил себе чая.
— Ну вы, старики, даете… — Растерянно подергал себя за ухо Сумкин. — Вас на минуту нельзя оставить одних.
— И не говори! — Котя отхлебнул из чашки. — Но одна деталь должна тебя позабавить как следует.
— Ты думаешь, после того что ты мне только что сообщил, меня еще можно чем-то позабавить? — рассеянно спросил Сумкин. Он думал. — Да ты просто светоч оптимизма, старик…
— Советника Гао помнишь?
— Ну… в общих чертах. Неприятный господин. Нервный.
— Так вот. Представь себе дивный лик советника Гао, но подстриги его на европейский манер, пробор слева, одень в пиджачную пару, белую рубашку с галстуком, спрысни хорошим одеколоном… Представил?
— Ну типа того, — закивал Сумкин. — Ты же знаешь, у меня богатое воображение! А дальше-то что?
— А то, что получится советник российского посольства по фамилии Высоков.
— Владимир Федорович, — добавил Дюша. — А кто такой советник Гао?
— Погоди, — не очень вежливо, но решительно отмахнулся от него Сумкин. Громов подумал и решил пока не обижаться. — То есть ты хочешь сказать, что древнекитайский советник Гао последовал за нами из третьего века до нашей эры в современный альтернативный Китай и служит теперь в посольстве на аналогичной должности?
— Вот уж не знаю, — помотал головой Котя. — Я тебе излагаю факты, а про то, последовал Гао за нами или нет, я ничего сказать не могу. Но, учитывая наличие моего двойника, смею предположить, что Высоков — тоже двойник. Например, советника Гао.
— Знаешь, в чем ирония, старик? — ухмыльнулся Сумкин. — Да в том, что «гао» по-китайски — «высокий». Чуешь? Высокий = Высоков… Ты, — повернулся он к Дюше, — а что ты можешь про этого Высокова рассказать? Ну не сердись, не сердись! Потом дашь мне в лоб, а пока помоги чем можешь. Сами мы не местные. Видишь, в какой мы с этим стариком заднице оказались…
— Я бы хотел сначала понять… — Дюша кашлянул, испытующе переводя взгляд с Чижикова на Сумкина. — Хотел бы уяснить… Черт, так это все правда — что мне Костя рассказывал?! Про третий век до нашей эры и прочие дела?!
— Правда, правда, — утомленно подтвердил Сумкин. — Свидетельствую как непосредственный участник событий. Даже раненный злодейской стрелой в ногу и окропивший своей горячей молодою кровью историческую китайскую землю. Не надо на меня так смотреть! Я не свихнулся. Я — нормальный. Он, — великий китаевед указал пальцем на Чижикова, — тоже не свихнулся. Он — тоже нормальный. Конечно, если бы он читал побольше книжек и почаще прислушивался к авторитетному мнению старших…
— Замолчи, — веско попросил Дюша, и Сумкин сразу заткнулся. — Дай переварить информацию.
— Переваривай, — пожал плечами Сумкин. — Старик, ну-ка глянь: там твой кот кого-то поймал, кажется. Не схарчил бы чью-то домашнюю скотинку! А то привлекут за ущерб, а оно нам надо?..
— Шпунтик, фу-фу-фу! — кинулся Чижиков к восседающему в оконном проеме коту. — Что это у тебя?.. Хомяк какой-то… Ну и морда у него, поперек себя шире!
— Э-э-э! — вскричал Громов, тоже устремляясь к окну. — Э! Да это Кьюха! Слышь, котейко, отдай Кьюху, — и Дюша требовательно протянул Шпунтику лопатообразную ладонь. — Кьюху есть нельзя.
— Кьюху? — заинтересованно вклинился в разговор Сумкин. Все трое, казалось, были рады нежданной паузе в разговоре.
— И точно: хомяк! Ай, молодец, ай, охотник!
Шпунтик с недоумением смотрел на собравшихся перед ним людей. Так «фу-фу-фу» или «ай, молодец, ай, охотник»? Отпустить? А если сбежит? Это ж дура-мышь, у нее мозгов лягуха наквакала.
— Котя, скажи своему коту, чтобы отпустил Кьюху, немедленно! — попросил Дюша, все так же требовательно удерживая ладонь под хомяком. Хомяк свисал из Шпунтиковой пасти совершенно неподвижно, изображая совсем мертвого и совсем холодного, аж трогать противно, лишь усы едва заметно подрагивали.
— Шпунь, послушай… — Обратился к Шпунтику Чижиков. — Немедленно плюнь бяку. Не бойся, Дюша ее поймает.
Кот внимательно посмотрел на хозяина: ты уверен? Потом разжал зубы. Хомяк плюхнулся на Дюшину ладонь, мгновенно ожил и принялся старательно обнюхивать новое пространство.
— Кьюха, — нежно улыбнулся хомяку Громов. — Опять сбежал, скотина? Куда! — придержал он враз пошустревшего хомяка.
— А почему Кьюха? — поинтересовался Сумкин, разглядывая животинку.
— Кьюха — хомяк моей соседки. Ее зовут Чэнь Вэй, а этого парня, — Дюша слегка подбросил хомяка на ладони, — она назвала Сяо-кью. «Сяо» понятно, это «маленький», «малыш», а «кью» — английская буква «Q». Потому что хомяк такой же круглый и с таким же маленьким хвостиком. Ну а я зову его Кьюхой.
— Глобализация в действии… — Усмехнулся Сумкин. — И что нам с этим парнем теперь делать?
— Да ничего. — Громов зажал хомяка в кулаке. Снаружи остался лишь любопытный нос. — Сейчас посажу в какую-нибудь банку, а Чэнь вернется с работы и заберет.
— А как она узнает, что Кьюха здесь?
— Чэнь не узнает, что он здесь. Но зато мы сразу услышим, что Чэнь узнала, что он сбежал, — доступно объяснил Дюша. — Чэнь очень громко заорет. Кьюха ведь постоянно от Чэнь намыливается в побег. То ли характер у Кьюхи такой, что его на путешествия тянет, то ли Чэнь любит его не в меру, и он от ее любви спасается… Вишь, какой жирный! Кьюха регулярно от Чэнь подрывается. Затырит под завязку семок в защечные мешки — и в путь. Я его уже четвертый раз отлавливаю.
По поводу того, кто отловил хомяка на этот раз, Шпунтик мог бы возразить, но глубокомысленно промолчал и вышел через окно на карниз.
— Так о чем мы? — спросил Сумкин, когда все вернулись за стол. Посреди стояла стеклянная банка, в которой сидел толстый Кьюха. Хомяк мгновенно обжился: присел на дно, куда Громов бросил пару кусков мятой газеты, добыл семечек из защечного мешка и теперь удовлетворенно грыз одну за другой, не забывая принюхиваться к окружающей обстановке. — Дюша, так ты можешь нам о Высокове что интересное поведать?
— Интересное? Вряд ли… — Громов скрутил сигаретку. — Я и не знаю его почти. Так, видел пару раз, имя-фамилию запомнил… Я ведь кто? Скромный торговец чаем, в посольство не вхож.
— Итак, мы знаем, что ничего не знаем, — подытожил Сумкин. — По крайней мере, про Высокова-Гао, или как там его на самом деле… Или их. Но главная печаль в другом: мы с ним, — кивнул Сумкин на Чижикова, — попали немного не по адресу. Если верить всему тому, что нам сказала Ника, то получается, что злые ребята из будущего не успокоились и все-таки подправили ход истории. Только зашли не от корней, то есть не со стороны Цинь Ши-хуана, но пропололи исторические грядочки попозже. Это все ненаучные фантазии, но другого объяснения я пока не вижу. Предупреждая возможные вопросы с мест, уточняю: то, что вмешательство в ход истории случилось много позже, проистекает из обстановки вокруг нас — Пекин расположен на своем месте и населен китайцами, которые говорят на языке, привычном и понятном мне безо всяких девайсов из будущего… — Сумкин вынул из кармана и положил на стол перед собою универсальный амулет-переводчик. — Странности начинаются на уровне новейшей истории, место Мао Цзэ-дуна в которой, а также на деньгах занял Дэн Сяо-пин. Далее: тут бродит как минимум один двойник, а именно твой, — укоризненно ткнул сигаретой в сторону Чижикова великий китаевед, — и не абы с чем, но с целью разузнать что-то о твоем покойном дедушке. Я понятия не имею, зачем злым понадобился твой дедушка, тем более что дедушки нет среди живых, но что своих целей злые не достигли, или достигли не до конца, или достигли не так, как им мнилось, — могу дать голову на отсечение!
Громов крякнул, вцепился в бороду.
— Мужики, это ж дурдом какой-то…
— А то! — развеселился Сумкин. — И мне еще завтра на конференцию надо, доклад делать. Стою вторым в расписании секции, аккурат после обеда. Конференция-то, между прочим, должна была лишь через неделю начаться. Нормально, да? А, Дюша?
Чижиков вдруг ясно увидел, что теперь ему своим умом не обойтись. Придется положиться на коллективный разум. Потому что в историю эту оказалось вовлечено уже слишком много людей. И двое из них — хороших и надежных — сейчас сидят с ним за одним столом, и каждый по-своему переживает происходящее: Сумкин — с присущим ему насмешливым скептицизмом, Громов — гудит от напряжения, не зная еще, как уложить в голове все то, что ему рассказали. Коте оставалось одно: не посвящать их по возможности в тайну предметов и зеркала. Чижиков по-прежнему чувствовал, что этого делать нельзя. А остальное… отчего бы не показать?
— Кстати, о вмешательстве в историю… — Решившись, он встал и шагнул в сторону спальни. — Секунду!
Вернулся с ноутбуком, отодвинул в сторонку Кьюхину банку (хомяк взволнованно обронил семечку и грозно обнажил могучие верхние резцы: а вот не замай еду!) и поставил компьютер в центр стола.
— Федор Михайлович, ты помнишь, я в самолете флэшку нашел?
— Ну помню, — подтвердил Сумкин.
— Ты еще посоветовал мне ее потом в комп вставить и посмотреть…
— Было. Помню.
— Так я и вставил. И посмотрел. И вы посмотрите, — с этими словами Чижиков запустил единственный бывший на флэшке файл. Котя уже знал, что они увидят. Сам он видел это три раза: вчера, вернувшись пьяным, и сегодня утром, на трезвую голову. А также — во сне.
Только если во сне — хмельном и неверном — картинка была смазанной, ускользающей, то теперь на экране возникло четкое цветное изображение. Съемка, видимо, велась с помощью некоего компактного устройства, свободно перемещающегося в воздухе — на манер маленькой летающей видеокамеры, частого гостя фантастических фильмов и сериалов.
Звука не было.
Камера влетела в громадный зал, наполненный непонятными устройствами, соединенными между собой мягко светящимися оптическими кабелями или чем-то вроде того. У немногочисленных пультов управления стоят люди — в непривычных светлых комбинезонах, плотно облегающих их стройные тела, облитые лучами заходящего солнца, что свободно проникают через высокий стеклянный купол. Взяв короткую панораму зала, камера устремилась в центр помещения, к вертикально поставленному саркофагу — именно здесь сходились многочисленные кабели.
Пошел крупный план: в саркофаге застыла Ника, в таком же, как и все прочие, блескучем комбинезоне. Глаза Ники закрыты, лицо — спокойное, ровное, бледное. Два светящихся кабеля подведены к затылку, из виска торчит устройство, по виду напоминающее антенну.
Внезапно над саркофагом загорается красная панель, камера резко сдает назад — и становятся видны люди, что отовсюду спешат к Нике… и медленно истаивают в воздухе.
Камера застыла, словно ею перестали управлять. Две или три секунды была видна только Ника, но вот и ее фигурка тоже пропала из виду.
Когда Ника исчезла, стал меняться и саркофаг: его закругленные формы сменились угловатыми выступами, а на тех вспучились мигающие светоидами блоки — словно наросты на стволе дерева. Небрежно спутанные провода обвисли, и в кадр шагнул человек в черной хламиде, которая, казалось, пожирает солнечный свет. Лицо его, надменное и жестокое, приблизилось к камере вплотную, секунду смотрело прямо в глаза зрителям, а потом изображение исчезло.
— Это что за Стивен Спилберг пополам с Ромеро?! — оторопело пробормотал Сумкин. — Дюша, дай закурить!
— Ничего не понял… — Выдавил Громов и протянул Сумкину пачку с табаком. — Брат, что это сейчас было?
— Откуда мне знать, — пожал плечами Чижиков. — Я ведь это при тебе в самолете нашел, Федор Михайлович! Но я думаю… это своеобразное послание от Ники. Из ее будущего.
— А! В этом смысле! — оживился великий китаевед, прикуривая. — Она же говорила, что в будущем никого не осталось. Одни злые, да? Такие, как этот, с лицом не допившего крови Дракулы?
Котя еще раз пожал плечами.
— Постой, старик, постой! — спохватился Сумкин, обсыпавшись пеплом. — Но ведь Ника-то осталась! Пусть одна, и больше никого, но осталась! И потом, мы же изменили будущее, спасли мир. Так ведь, старик?
— Наверное, — без особой уверенности согласился Котя.
— И почему же тогда она исчезает?!
— Да не знаю я! — не выдержал Чижиков. Коллективный разум явно топтался на месте, и Котя не видел выхода, не знал, куда двигаться дальше. — Понятия не имею! Федор, я уже вообще ничего не понимаю: сначала прошлое, этот безумный квест, советник Гао с маниакальной идеей всех нас перерезать, потом не тот Пекин, двойники какие-то, Высоков, как две капли похожий на Гао… А теперь еще это кино… — Котя щелкнул ногтем по ноутбуку. — Я совершенно запутался.
Хомяк Кьюха, зажав в лапках недогрызенную семечку, замер столбиком, глядя на Чижикова, одни усы подрагивают.
— Мужики… — Дюша почесал в затылке. — Я, конечно, от всего этого далек, но у меня вопрос: если ваша Ника исчезла и никого не осталось, то тогда кто тебе, брат, флэшку-то подкинул? Ответ, на самом деле, очень простой: значит, погибли не все. Кто-то остался. И он заинтересован в помощи. Логично?
— Логично, — с энтузиазмом подхватил Сумкин. — Пошли дальше. Что у нас еще не вяжется?
— Да все у нас не вяжется! — отмахнулся Котя.
— Нет, погоди, старик! — Сумкин погрозил ему пальцем. — Мой пытливый мозг нащупал еще одну золотую жилу для размышлений, и за это ты меня сегодня накормишь вкусным питательным ужином. Тема такая: твой двойник и чего он хочет. А хочет он… Великий китаевед сделал многозначительную паузу, всем видом предлагая Чижикову продолжить за него.
— Ему нужны сведения о моем деде, — неохотно продолжил Котя.
— Пра-а-авильно! И вот это не вяжется больше остального. Потому что мы знаем, что, во-первых, твой дедушка после возвращения из Китая больше в Поднебесной не бывал, а во-вторых, что твой многоуважаемый дедушка, извини, но — умер.
— А-то, — согласился с Сумкиным Громов. — Чего же тогда надо этому… Чижикову номер два?
— А может, в этой реальности твой дедушка очень даже жив, старик! — вдруг предположил великий китаевед. — В этом и заключается интересный парадокс, который мешает неким силам и который они намерены устранить! — Сумкин нахмурился. — Только я-то тут при чем? Я-то во всем этом с какого бока?!
— Дело в том… — Чижиков решился. Ничего другого ему, кажется, не оставалось. В конце концов, он с детства и, кстати, при самом активном участии деда усвоил простую истину: правда всегда лучше лжи. Правду говорить легко и приятно. — Дело в том, Федор, что у меня еще в Петербурге были достаточные основания считать, что мой дед не умер.
— Опа!.. — У Сумкина отвалилась челюсть. И тут в дверь позвонили: «Ку-ку, ку-ку». Хомяк запрыгал в банке. В окно заглянул Шпунтик.
— Ты ждешь кого? — почему-то шепотом спросил Котя Громова.
— Нет, — так же тихо ответил Дюша.
— Может, это за хомяком?
— Вряд ли. Сначала мы бы услышали трагический крик.
Сумкин сграбастал со стола банку с мгновенно оживившимся Кьюхой и, угрожающе подняв ее над головой, на цыпочках пошел к двери. Хомяк заметался по банке, засучил лапками, затряс башкой.
— Да ну!.. — Громов быстро догнал Сумкина, отобрал банку, поставил на подоконник, а вместо банки вложил в руки великому китаеведу синюю пластмассовую лыжную палку, добытую из груды вещей в углу. — Будешь прикрывать с тыла. Только нас не убей… — Шепнул он великому китаеведу. Сумкин кивнул и перехватил палку на манер копья. Занял агрессивную позицию у шкафа.
— Кто там? — спросил Громов.
— Алексей Борн, — послышался из-за двери знакомый голос.
— Ты что, дал ему адрес? — прошептал Чижиков.
— Не-а, — упрямо выпятил нижнюю губу Громов. — Он и не спрашивал.
— Ну, что ли, открывай?.. — сказал Котя и махнул рукой Сумкину: опусти, мол, копье. Дюша открыл дверь.
— Добрый день, — вежливо протянул Борну руку Громову и обезоруживающе улыбнулся. — Добрый день, — пожал руку Чижикову. Огляделся. — Хорошо устроились, просторно. Два балкона, наверное? Добрый день, Федор Михайлович! — с распростертыми объятиями устремился он к Сумкину, как раз прислонившему лыжную палку к стене.
— А… откуда вы меня знаете? — вытаращился на него великий китаевед, машинально отвечая на пожатие. — Вы кто вообще будете?
— Да не знаю я вас вовсе, что вы! Первый раз вижу! — рассмеялся Борн и свободной рукой изо всех сил врезал Сумкину в челюсть.
Первым среагировал Громов. Вторым — Шпунтик.
Несмотря на размеры и вес, Дюша при необходимости умел двигаться очень быстро — все же сказывалось многолетнее спортивное прошлое. Громов скользнул к Борну, одной ручищей перехватывая его у пояса, а второй фиксируя занесенный кулак, слегка крутанул, провел красивую подножку — и Борн со всего маха полетел в груду барахла, а Громов, слегка расставив руки на уровне груди и чуть пригнувшись, уже шел на него. Борн, однако же, в барахле отнюдь не запутался — отскочил как мячик, пропустил над собой внушительный Дюшин кулак, легко блокировал второй, в воздухе мелькнула нога… Не ожидавший столь стремительной реакции Дюша не успевал поставить блок, но тут от окна метнулась еле видимая глазу серая молния и с душераздирающим воплем впилась в ногу Борна. Борн охнул, потерял равновесие и почти упал — невероятным образом выровнялся у самого пола, застыл на корточках. Дюша кровожадно гукнул, сделал шаг вперед, но застыл — перед ним напротив Борна материализовался Шпунтик. Кот был страшен: он испускал низкий утробный вой, шерсть стояла дыбом, клыки оскалены, уши прижаты, толстый как полено хвост бил Шпунтика по заду, лапы сведены в пружину для прыжка. На мгновение кот заткнулся — но лишь для того, чтобы устрашающе зашипеть. И завыл опять.
Так они пару секунд и стояли: Борн на корточках, в диковинной оборонительной стойке, напрягшийся Шпунтик, следящий за каждым его движением, и за спиной Шпунтика — Громов, второй эшелон осады.
Опомнившийся Чижиков бросился к валяющемуся у стены бессознательному Сумкину.
— Спокойно… — Напряженно улыбнулся Борн и выставил вперед открытые ладони. — Мир… Мир… — Он медленно, осторожно выпрямился, глядя только на Шпунтика. Похоже, Дюшу всерьез Борн не воспринимал.
— Что с Федором? — не сводя глаз с загнанного в угол Борна, бросил через плечо Громов, сжимая пудовые кулаки.
— Нокаут, — констатировал стоявший на коленях рядом с недвижным великим китаистом Котя. — Эта сволочь его вырубила. Эй, Федор Михайлович! Как ты в целом? — Чижиков осторожно похлопал Сумкина по щеке. Подобрал его очки: не разбились. — Что делать-то? — спросил Котя Громова.
— Посмотри, у него нигде из головы кровь не течет? Мог о стенку приложиться… Нет? Уже хлеб. Пульс есть? Значит, жить будет. На кухню сбегай, полотенце принеси, воды, — все так же через плечо посоветовал Дюша. — Надо сначала с этим вот фруктом разобраться… Да замолчи ты, котейко! Не шуми. Мы будем мочить его молча.
— Я могу еще пригодиться. Не надо меня мочить, — попросил Борн, не двигаясь и внимательно следя за Шпунтиком. Штанина на правой его ноге была разодрана и в крови.
— А что ж тебе за это, талоны на усиленное питание?! Я человек, как правило, мирный, — сообщил ему Громов. — Но тут ты конкретно накосячил. Придется ответить по полной.
— С удовольствием, — согласился Борн. — Можешь даже меня ударить. Только… что вы сделали с котом?
— Витаминами подкололи, — бросил Чижиков, вернувшийся из кухни с полотенцем. — Шпунтик, фас!
Шпунтик в ответ яростно оскалился и сделал в сторону Борна небольшой шажок. Кот явно не собирался останавливаться на достигнутом.
— А-а-а… — Тихо, жалобно простонал Сумкин.
— Не хочу я тебя бить, — с отвращением бросил Громов Борну, опуская руки. — Тебя кот и один уделает. Нелепый ты какой-то, Леша. С виду очень умный, рассуждаешь красиво, ногами здорово машешь, а — дурак. Тебя учить бесполезно. — Дюша презрительно скривился. — Видал я таких: вы же всегда самые умные! А ну, пошел вон из моего дома!!! — вдруг рявкнул Громов. — Выметайся, я сказал! Котейко, пропусти товарища на выход.
— И вам совсем не интересно, почему я так поступил? — спросил Борн, медленно отступая вдоль стенки и не делая ни одного лишнего движения. Шпунтик, ярясь и шипя, так же медленно следовал за ним, стлался по полу, готовый в любой момент взвиться в прыжке. — Я бы мог объяснить… — предложил он, спиной вперед шагнув к входной двери.
— Кость, а Кость, нам ведь не интересно? — спросил Чижикова Дюша.
— Совершенно, — подтвердил Котя, помогая Сумкину сесть и опереться спиной о стену. Вид у великого китаеведа был жалкий. Чижиков весь кипел. — Вот гад! Предназначение у него! Каждый делает свой выбор! А если выбор неправильный, то приходят нужным образом обученные люди и помогают сделать правильный! Дают в морду, бросают на голову кирпич, давят автомобилем… Что там у тебя еще в запасе из средств воздействия, хранитель?! — крикнул Чижиков Борну. — Набор хирургических инструментов для извлечения истины? Вопрос риторический, — добавил он, видя, что Борн хочет ответить. — Однажды я тебя выслушал. Больше не хочу.
— Проваливай, — велел Громов.
— Константин, ты все понял неправильно… — начал было Борн, нашаривая за спиной замок. Раздался щелчок. — Я мог бы попробовать объяснить…
Тут Шпунтик метнулся к нему — Борн в мгновение ока вылетел на лестницу, захлопнул дверь, и кот, выпустив когти, затормозил от нее в паре сантиметров.
— Чтобы я тебя больше не видел! — крикнул через дверь Громов. — С лестницы спущу!
Он проверил замок и вернулся в гостиную.
— Может, мы зря его отпустили? — взглянул на Дюшу Чижиков. — Может, надо было привязать его к стулу и допросить с пристрастием? Вот Сумкин у нас крутой специалист по пыткам…
— Ха-ха… — Простонал великий китаевед и открыл правый глаз.
— Не… — Мотнул головой Громов и присел рядом на корточки. — Ты извини, брат… — Смущенно прогудел он. — Но я это… гм… словом, не справился бы я с этим твоим Борном.
— Да ты что! — изумился Котя. Мысль о том, что могучий Дюша может с кем-то не справиться, просто не приходила ему в голову. Сумкин открыл левый глаз и уставился на Громова с не меньшим удивлением.
— Точно… — Повесил голову Дюша. — Я же вижу… опыт есть. Привык оценивать противника адекватно, — Громов смущенно потер предплечье. — Бьет он здорово. Дойди до серьезной драки — он бы меня уделал.
— Вот черт… Вот черт… — Только и смог вымолвить Чижиков.
— Котейко молодец, — сказал Громов. — Котейко твой крепко напугал этого парня.
— Да они уже встречались в Петербурге, — покосился Чижиков на Шпунтика: кот занял позицию рядом с банкой с Кьюхой и нервно вылизывался. Хомяк как ни в чем не бывало грыз семечку. — И даже подружились. «Словно как лев, на стадо бесстражное коз или агниц ночью набредши и гибель замысля, бросается быстрый, — так на фракийских мужей Диомед бросался могучий», — погладив Шпунтика, процитировал «Илиаду» Котя. — Лев ты мой могучий…
— Ну и друзья у вас… — простонал Сумкин.
— Не у нас, а у Кости и Шпунтика, — тут же открестился от Борна Громов. — Мне этот тип сразу не понравился. Скользкий какой-то, фальшивый. Не понимаю, что ты в нем нашел, брат.
Чижиков подумал, что хотя он толком и не знает Борна, а обстоятельства их встречи были, мягко говоря, волнующие, Алексей тем не менее не произвел на него того же впечатления, что на Дюшу: Котя не считал Борна ни скользким, ни фальшивым. Напротив, в трагический вечер после драки в подворотне Чижиков чувствовал себя в присутствии Борна более уверенно, защищенно, и разговаривали они вполне откровенно. Чижиков тогда многое узнал. Теперь Котя уже не был столь уверен в правильности первого своего впечатления. Но — фальшивый, скользкий? Гм. Чижикову внезапно пришло в голову, что, быть может, в распоряжении Борна находится еще какая-нибудь таинственная серебристая фигурка, позволяющая ему влиять на окружающих в своих интересах — например, нравиться им, внушать доверие… Ведь Борн признался, что обладает несколькими предметами!
— Как самочувствие? — спросил Котя Сумкина.
— Как-как… Голова кружится. Все плывет… ой, больно! — вскрикнул великий китаевед, когда Чижиков мокрым полотенцем дотронулся до его челюсти. — Погоди-ка… Сумкин, морщась, полез в рот пальцами. Некоторое время ковырялся там, потом вытаращил глаза. Что-то ощутимо хрустнуло, и Федор сдавленно пискнул.
— Он, старик, мне, кажется, зуб выбил… — Прошамкал Сумкин, доставая изо рта окровавленный обломок и кладя его на дрожащую от переживаний ладонь. — Тот самый, который болел!
— Постой… — Коте показалось, что выбитый зуб как-то странно блеснул. — Можно? — он аккуратно, кончиками пальцев взял зуб и кинул его в стакан с водой. Поболтал, разгоняя кровавые сгустки. — Интересно…
— Что там? — Сумкин насадил на нос протянутые Дюшей очки. — Старик, что с моим многострадальным зубиком? Его можно будет приладить на место? Имей в виду, старик, что я дорожу каждым своим зубом. Я ими жую и вовсе не собираюсь просто так расставаться ни с одним — даже из-за твоих придурочных знакомых!
Чижиков вглядывался в стакан.
— Дюша, — позвал он, — у тебя есть увеличительное стекло?
— Э-э-э… — Громов задумался. — Где-то было, кажется. А зачем тебе?
— Найди, будь другом. Тут интересное.
— Еще бы! Каждая деталь моего организма крайне интересна! — Сумкин на глазах приходил в себя. — Будущие поколения будут стоять в очередь, чтобы поковыряться в моих ценных останках на предмет выяснить, как на свет рождаются столь талантливые и уникальные люди!.. Уй, голова…
— Давай встанем, Федор Михайлович, — подставил плечо другу Чижиков. — Встанем, сядем на стул, приложим к твоему организму лед, попьем чайку…
— Во-первых, мы покурим, — заявил Сумкин, с кряхтением поднимаясь на ноги. — Во-вторых, мы должны прополоскать рот водкой, потому что водка окажет на нас целительное и ранозаживляющее действие. — Он уселся на стул и принялся осторожно ощупывать челюсть. — Опухнет, да?
— Опухнет, — согласился Котя. — Теперь тебя девушки любить перестанут.
— Иди ты! — всполошился Сумкин. — Где тут зеркало?!
— Вот, — вернулся Громов и положил перед Котей здоровую лупу.
— Отлично! — Чижиков выловил из стакана зуб, обтер его полотенцем и навел лупу. — Все чудесатее и чудесатее… — Котя поднял голову и уставился на Сумкина. — Кто, говоришь, тебе этот зуб ремонтировал?
— Да я ж тебе рассказывал, старик! У стоматологов была акция немотивированной щедрости… Не понял, а к чему ты спросил?
— Сам посмотри.
Сумкин вооружился лупой, сдвинул очки на лоб и припал к зубу. Морщась от боли в челюсти, хмыкнул. Вернул очки на место и уставился на Чижикова.
— Я вижу то, о чем подумал?
— Да что вы там видите-то?! — заволновался Громов. — Дайте взглянуть!
Сумкин передал ему зуб и лупу, откинулся на спинку стула и жадно закурил.
— Что за хрень? — изумленно спросил Громов. — Устройство какое-то?
— Очень похоже, — подтвердил Котя. — По крайней мере, мне кажется, что обычно в зубах ничего подобного не встречается.
— Врачи-вредители, — буркнул Сумкин, осторожно ощупывая челюсть. — Ох, чуяло мое нежное сердце: не к добру этот приступ щедрости! Говорила мне мама: не бери в рот бяку! Старик, расколи-ка мой зубик. Мы должны быть уверены в чистоте эксперимента и незамутненности наблюдений.
— Дюша… — Котя кивнул Громову на зуб, казавшийся горошиной в его толстых пальцах.
— Шпионский роман просто… — Покрутил головой Дюша, но положил зуб на стол и сильно надавил. Зуб охотно треснул и распался на части. — С вами не соскучишься.
— Точно, злодейское устройство! — констатировал Сумкин, отобравший у Громова увеличительное стекло. — Это какой-то хитрый прибор.
— Передатчик, — высказал предположение Котя.
— Вполне возможно, — согласился Сумкин, осторожно отодвинув обломки и пристально вглядываясь в то, что скрывалось в сердцевине зуба. — Но, старик, я должен тебе сказать, что работа тут крайне тонкая. Я не специалист в таких вопросах, — оторвался он от созерцания устройства, — но если бы спросили меня, то склонен утверждать: перед нами очень хитрый агрегат без намека на маркировку. И как он работает и где берет энергию — ведомо одному его создателю.
Тут блестящее устройство, больше похожее на каплю ртути, легко завибрировало.
— Ух ты… — Великий китаевед отдернул руку. — Шевелится!
Капля повибрировала буквально несколько секунд, а потом успокоилась.
— Я понял! — вдруг радостно воскликнул Сумкин и тут же перекосился от боли. — Вот гадство… Помнишь, старик, у меня в зуб периодически вступало, а потом проходило? Я еще заметил, что так со мной случается как минимум раз в день, примерно в одно и то же время. Так вот: это были сеансы связи, — торжествующе оглядел Федор склонившихся над столом Чижикова и Громова. — Агрегат накапливает информацию, а потом передает ее в центр. От Алекса Юстасу. В процессе работы вибрирует, что и вызывало у меня естественные приступы боли.
С минуту все молчали, переваривая сказанное.
— Я правильно понял, что зуб у тебя и в этом… в Древнем Китае болел? — наконец спросил Громов.
— Ну да, — кивнул Сумкин. — Эта мерзкая штука постоянно высылала информацию своим хозяевам.
— А… скажи, пожалуйста, кто в Древнем Китае мог принимать такие сигналы? — нахмурил лоб Громов. — Как я понимаю, там с электричеством немного напряженно, нет? А тут мало что сигнал, так еще и целый пакет информации… если прибор отсылает информацию раз в день, то это должен быть довольно объемный пакет, собранный за целые сутки, хорошо к тому же упакованный пакет, чтобы быстрее передать. Значит, нужны соответствующие технологии для приема и раскодирования. Думаю, неслабые технологии. У кого в Древнем Китае они были? Скажи, ты же специалист.
— Шутишь? — половиной рта усмехнулся Сумкин. — Вижу: шутишь. Разумеется, ни у кого.
— Тогда и правда: куда же шла информация? — задумался Котя. — Вот ведь вопрос…
— Есть хорошо аргументированное мнение для начала положить конец передаче информации прямо сейчас, — решительно сказал Сумкин. — Ведь эта штука только что тряслась как припадочная — значит, новую порцию информации выслала. Дюша, окажи нам любезность, раздави гада. Я бы и сам раздавил, но что-то ослаб.
— С удовольствием, — расплылся в улыбке Громов, принес с кухни молоток и в два удара превратил блестящую каплю в ровный блин. Капля испустила слабый разряд, дала легкий дымок и — перестала функционировать.
— Дюша, у тебя дома водка есть китайская? — спросил Сумкин. Громов кивнул. — Будь другом, принеси, а? Надо ротик мой очаровательный продезинфицировать, а то вдруг эта гадость в меня шпионские споры отложила.
— Получается, все это время кто-то отслеживал все наши действия, и здесь, и в Древнем Китае… — Задумчиво произнес Чижиков, пока Сумкин заливисто и громко полоскал рот пекинской народной. — Кто-то в курсе всего того, что с нами происходило. По крайней мере того, чему свидетелем был наш Федор Михайлович.
«И как же правильно я сделал, что не рассказал ни про Зеркало, ни про Дракона!..» — мелькнуло в голове.
— Похоже на то, — согласился Громов. — Не знаю, что у вас там с Древним Китаем вышло… Но вот это, — ткнул он пальцем в расплющенный передатчик, — выглядит очень убедительно.
— И еще получается, — продолжал Чижиков, — что мы Борна вроде как зря прогнали. Выходит, он узнал про зуб Федора и помочь нам захотел.
— Пусть другим так помогает! — выплюнув в стакан окровавленную водку, сварливо бросил Сумкин. По комнате поплыл характерный сивушный аромат. — Пусть еще кому-нибудь по лицу стучит. Нет, ну где это видано: вошел, ничего толком не объяснил и — раз в зубы! Я что, слов не понимаю? Да будет вам известно: я весьма чуток к фундированным объяснениям!
— И ты бы поверил?
— А я знаю? — окрысился Сумкин. — Мне разве дали шанс, старик? Нет! Мне дали в челюсть!
— Что сделано, то сделано, — подвел черту Громов. — Как теперь нам быть-то?
— Давайте думать, — предложил Чижиков. — Давайте рассуждать. Мы теперь остались без свидетелей, — покосился он на расплющенное устройство подслушивания.
— Силы мои слабые, — взял слово Сумкин. С той стороны, куда врезал Борн, челюсть у великого китаеведа немного опухла. — Мы остановились на том, что у тебя есть двойник, что Ника на наших глазах испарилась — и после увиденного я склонен согласиться с прозрачным приятелем в том, что она не человек, а черт знает кто, андроид какой-то, иначе почему у нее из головы всякие посторонние штуки торчали? Еще мы узнали, что тебя, старик, сегодня вечером ждут в посольстве, у меня в зубе сидел жучок, а твой дед — жив. Последнее особенно любопытно, потому что дед интересует не только тебя.
— Я предпочел бы не вдаваться в подробности, — осторожно заметил Котя. — Давайте закроем этот вопрос: у меня действительно есть веские основания считать, что мой якобы покойный дед на самом деле жив.
— Понимаю, — легко согласился Сумкин. — Твое право. Мы и так уже наболтали лишнего. Но в случае чего ты можешь на нас положиться без лишних объяснений. Я прав? — обернулся великий китаевед к Громову. Тот решительно кивнул: а то! — Тогда давайте решать проблемы в хронологическом порядке. Первым у нас на повестке дня посольство. Там ведь в шесть прием? В шесть. Машину за тобой, старик, сюда не пришлют. Ее пришлют в другое место. За другим Чижиковым.
— Я бы хотел взглянуть… — сказал Котя, жалея, что они выгнали Борна до того, как он рассказал, что пробил о деде и двойнике «по своим каналам». — Хотел бы взглянуть на второго Чижикова.
— Аттракцион невиданной храбрости! — всплеснул руками Сумкин. — Чижиков против Чижикова! Кто кого заборет? Принимаются ставки! Сто юаней на Чижикова-младшего! Нет, сто пятьдесят!
— Будь я на твоем месте, брат, я бы тоже захотел поглядеть в глаза самому себе, — поддержал Котю Громов. — Заодно и выяснил бы что.
— Вы серьезно? — широко раскрыл глаза Сумкин. — Вы оба вот сейчас серьезно?!
— Совершенно, — кивнул Котя. — Смотри: паспорта у нас на одно имя. Я прихожу в посольство чуть раньше, и меня пропускают: я же Чижиков, я есть в списках приглашенных. Я пробираюсь на территорию и прячусь…
— Там есть где спрятаться, — заверил его Дюша. — Там цельный парк с фонтанами и водопадом. Там есть даже гуси и кролики.
— Тем более, — продолжал Чижиков. — Я прячусь среди кроликов и наблюдаю за двойником, когда он появится… А дальше по обстоятельствам.
— Я тебя могу подстраховать, — предложил Громов. — Подожду тебя снаружи. Если что — звякнешь.
— Вы психи, — показал на Чижикова и Громова пальцем Сумкин. — Вы знаете, что вы оба — психи? Надо, наоборот, затаиться и ждать!
— И кто это говорит? Тот, кто чуть не убил Борна банкой с хомяком? — усмехнулся Чижиков. — Короче. Осталось не так много времени. Предлагаю для начала что-нибудь съесть.
— Хорошая мысль, пойдем! — Громов встал. — Тут внизу есть неплохая едальня. Заодно заскочим в аптеку. Мне, как правило, не выбивают зубы прямо на дому, — пояснил Дюша. — А местные эскулапы с ходу подберут нужное лекарство. Тем более… — Он замялся, — вы все так хорошо говорите по-китайски, что враз им объясните. Китайская медицина суровая, но действенная: такую дозу вкатят, что на глазах все пройдет.
— Вы окончательные психи… — Осуждающе качая головой, Сумкин поднялся со стула. — Лично я есть пока не способен.
— Тебе и не предлагали, — вставил Котя. — Куда тебе есть-то. Тебе пока нечем есть.
— Смейся! Издевайся над раненым другом! — укоризненно покачал головой Сумкин. — Я только на одно теперь надеюсь: обычно здоровая горячая пища оказывает самое успокаивающее действие на разгоряченный мозг, а потому надеюсь, что, нажравшись, вы придете в себя и начнете рассуждать здраво или как минимум прислушаетесь к голосу разума в моем опухшем от страданий лице…
Шпунтик решительно отказывался понимать всех этих людей, включая хозяина. Он давно привык к тому, что люди не обращают внимания на очевидные вещи, но когда именно кот входит в окно с дурой-мышью в зубах, смешно присваивать себе чужие заслуги и заявлять, будто дуру-мышь отловили — «они». Ладно, предположим, Шпунтик ошибся и странное существо с толстой задницей — вовсе не дура-мышь, а кто-то еще по имени Кьюха, ибо велика природа в ее нежданном разнообразии, но кто это — «они», интересно узнать? Что-то Шпунтик не помнил, чтобы кто-нибудь еще шел вместе с ним по карнизу и в последний момент подхватил толстозадого Кьюху, когда тот уже был готов спикировать в пропасть. И когда Шпунтик возвращался с добычей в пасти, он не видел рядом никого, кто с таким же отвращением вдыхал бы запах, который в неблагодарности своей испускал спасенный Кьюха, — нет! Потому что, кроме Шпунтика, там, на карнизе, никого не было. А что в результате? В результате — полная неблагодарность! Кот добросовестно поймал жирного и явно питательного Кьюху, принес его людям буквально на тарелочке с голубой каймой: берите, ешьте! — а они мало что есть и не подумали, так еще заявили, будто это они изловили «хо-мя-ка»! И хозяин, хозяин! Хозяин ведь даже не возразил. Не отстоял справедливость. Что тут скажешь? Кот слегка обиделся.
Он ушел обратно на карниз и некоторое время сидел там, вдыхая теплый воздух и лениво следя за редкими пролетающими птицами. Нужно было продолжить исследование окрестностей и наконец найти дорогу на крышу. И Шпунтик почти уже собрался в путь, как в новой квартире опять что-то начало происходить. Не понаслышке зная, как хозяин не приспособлен к жизни, кот на всякий случай заглянул в окно. Мало ли что.
Оказывается, правильно сделал: в квартире дрались. Бестолково, как это и принято у людей. Любому ясно, что в первую очередь врага надо ошеломить, то есть мощным прыжком сбить с ног и как следует пройтись по врагу когтями, а еще лучше сразу разодрать морду — тут враг или сбежит, позорно поджав хвост, и тогда для острастки его можно некоторое время попреследовать, или же примет позу покорности, после чего его можно отпустить, показательно укусив пару раз в назидание. А эти что? Руками машут, ногами, хватают друг дружку… Сейчас увидят, как надо.
Тут Шпунтик замешкался, потому что разглядел бритого налысо гостя. Странный был он, этот бритый. Заходил однажды к ним с хозяином на Моховую и повел себя со Шпунтиком крайне вежливо, то есть исполнил ритуал обнюхивания, чего раньше никому из знакомых коту людей в голову не приходило. Уже за одно это Бритый заслуживал быть выделенным из прочего — суетливого и недогадливого — человеческого стада. Кроме того, Шпунтик еще тогда почувствовал исходящие от Бритого приятные и теплые волны. Теперь-то кот знал: такие же волны испускало Тепло, — а тогда Шпунтику было просто хорошо лежать рядом с Бритым на подоконнике и впитывать исходящую от него невидимую благость. Так что по всему выходило: Бритый — человек невредный.
Однако же сейчас Шпунтик видел: Бритый дрался с огромным. Огромный, хотя и не испускал волн, был человек приятный, к тому же его привечал хозяин, а это чего-то да стоило. Еще кот увидел, что Сумкин лежит на полу с закрытыми глазами, а рядом валяются очки. Да, Сумкин неприятно пах, да, у него были раздражающие привычки, но Сумкин определенно принадлежал к хозяйской стае, хотя и занимал на иерархической лестнице самое нижнее место — далеко позади Шпунтика. Кот, вне сомнений, стоял на одной ступеньке с хозяином, но если бы его о том спросили, стал бы всячески отрицать принадлежность к стае: зачем брать на себя лишние обязательства без особых причин?
Тем не менее нужно было принимать решение. Остаться в стороне кот не мог. Бритый при всех его достоинствах сейчас выступал и против Сумкина, и против огромного, и против самого хозяина, который, как всегда, растерялся и до сих пор бритому морду не расцарапал.
И Шпунтик решение принял. Стая есть стая. Шпунтик собрался с Теплом и прыгнул.
Вцепиться в морду Бритому не получилось: тот оказался слишком быстр, — зато кот основательно разодрал ему ногу, после чего оттолкнулся от ноги, потом от ближайшей стенки и, развернувшись в воздухе, приземлился напротив драчунов. Кажется, Бритый по достоинству оценил боевые качества Шпунтика: по крайней мере, связываться с котом он не отважился, и Шпунтик благополучно проводил его до двери. После чего кот взлетел на подоконник, уселся рядом с незадачливой дурой-мышью, оказавшейся хомяком Кьюхой, и стал приводить себя в порядок. Регулярный туалет — дело важное, залог здоровья и красоты. Уважающий себя кот должен выглядеть франтом.
Люди подняли с пола вонючего Сумкина, уселись за стол и стали размахивать руками — в этом не было ровно ничего интересного, поскольку они вечно так делают. Так что Шпунтик некоторое время развлекался тем, что рассматривал соседа Кьюху, потом встал на задние лапы и всунул голову в банку. Кьюха в испуге заметался по дну, роняя семечки. Кот только фыркнул: кому ты нужен! И отправился в хозяйскую спальню. Там, в рюкзаке, сокрылось Тепло — Шпунтик знал точно, он чувствовал. Кот забрался на рюкзак, дал Теплу окружить себя и погрузился в ласкающую негу. Как же хорошо и привольно ему было!.. Но тут подошел хозяин и предложил прогуляться на улицу, а заодно и закусить. Последнее звучало заманчиво, хотя с Теплом расставаться не хотелось и уж тем более — оставлять Тепло без присмотра. «Кот-кот-кот! — настаивал хозяин. — Давай поднимайся!» А потом взял и выдернул рюкзак с Теплом из-под Шпунтика. И повесил на плечо. Это убедило кота окончательно. И хотя следовало, конечно, кому-то остаться — присмотреть за этим странным Кьюхой и вообще за жильем, — кот с хозяином согласился. И пошел следом.
— Слушай, старик, — улучив момент, прошептал Сумкин на ухо Чижикову. Посетив едальню и аптеку, где великому китаеведу продали аж целых пять видов лекарств на выбор, и он взял все, поскольку платил Котя, — они погрузились в лифт и теперь ехали обратно на девятый этаж. Шпунтик беспокойно крутился под ногами, хотя тоже сходил не зря: по распоряжению хозяина ему с кухни доставили много свежего мелко нарубленного мяса. — Я вот о чем подумал… Ника ведь сказала, что ту вещь, которую мы потырим из сокровищницы, нужно как следует спрятать. «Илиаду» то есть…
— Ну? — шепнул в ответ Котя. Прислонившийся к стенке в углу Громов или не слышал, или деликатно делал вид, что не слышит. — И что?
— Как — что?! Где мы ее прятать-то станем? Да еще как следует, то есть чтобы никто никогда не нашел? Ты уже решил, старик?
— Не-а…
— Только ты еще учти, — жарко затараторил Сумкин, следя за индикатором движения лифта: седьмой этаж. — Книга эта очень непростая. Я точно тебе говорю. Я вчера малость посидел за ней, и, старик, я на пороге еще более грандиозного открытия. Я обнаружил шифр! Это потрясающе, это нельзя упустить…
Тут лифт затормозил, двери открылись, Сумкин замолк, и они гуськом потянулись на выход.
— Ну что, тихушники, набормотались? — дружелюбно прогудел Громов, сворачивая налево. — Эт-та еще что?! — он замер посреди лестничной площадки. — Какого?.. Дверь в его квартиру была распахнута — были хорошо видны разбросанные по полу гостиной вещи, раньше сваленные в углу. Даже стол оказался перевернут. У двери стояла миловидная китаянка в фантастической расцветки платье, в отороченных мехом кожаных сапогах и нервно теребила в руках крошечный розовый рюкзачок с изображением Микки-Мауса.
— Ой, Андэли! — закричала она, увидев Громова. — По-моему, вас ограбили! У меня Сяо-Кью пропал, я думала — может, у вас, прихожу, а тут — вот… Взломано… — Она указала на дверь. — Надо в полицию позвонить.
— «Илиада»!!! — заорал Сумкин и, оттолкнув Громова, бросился в квартиру.
Подъезжая к российскому посольству на такси, Чижиков все вспоминал Сумкина, когда тот, влетев в гостиную, обнаружил лишь пустой пакет, с которым пришел к Громову, — и ни малейших признаков первого свитка древнекитайской «Илиады», который до того в пакете лежал. Такого выражения на лице приятеля Котя еще никогда не видел: Сумкин словно расстался с существенной частью собственного организма, и теперь, без этой части, дальнейшая жизнь ему стала не мила — более того, сделалась просто невозможна. Сумкин совершенно забыл про выбитый зуб и перестал к месту и не к месту хвататься рукой за опухшую челюсть. Сумкин сделался бледен, уши его встопорщились необычайно, близорукие глаза судорожно рыскали кругом в тщетных поисках…
Великий китаевед, подобно трудолюбивому барсуку, кинулся рыться в разбросанных по полу вещах, расшвыривая их в стороны без разбора, он пропахал носом все закутки квартиры, он не терял надежды до самой последней секунды… Напрасно: «Илиада» исчезла. Тогда, весь трясясь и ладонью утирая пот, Сумкин обратил ищущий взор к Чижикову: «А твои две части?..» Котя уже знал, что ему ответить: ведь ушлый Федор успел побывать и в его спальне, где устроил порядочный разгром, перевернув в том числе и кровать. Чижиков засунул «Илиаду» под матрац. Теперь свитков там не было.
Сумкин бессильно опустился на пол.
— У-у-у-у… — Раскачиваясь, как «ванька-встанька», завыл он. — Старик… Ты понимаешь! Понимаешь, что случилось… Теперь все пропало, все пропало!..
— Федор Михайлович, да не расстраивайся ты так, — сел рядом Чижиков. Громов, вручив хомяка Кьюху возликовавшей соседке, с ворчанием пытался навести хотя бы подобие порядка. — У тебя еще автограф Лю Бана остался. И разные другие штучки.
— Ты не понимаешь, — безнадежно отмахнулся Сумкин. Он чуть не плакал. — Не понимаешь…
— На, покури. — Котя раскурил сигарету, оторвал фильтр и сунул великому китаеведу. — Успокойся.
— Успокойся… — Сумкин затянулся. — Старик… Это ведь не только артефакт невероятного значения, мы же «Илиаду» должны были надежно спрятать! А теперь что?.. У нас ее украли! Причем всю!.. Ты вот куда смотрел?! — сердито взглянул он на Котю. — Какого черта ты такую вещь под матрас запихал?! Что за детство! Ты бы еще коту вон своему дал поиграть…
Шпунтик, осторожно принюхиваясь, выбрался на середину комнаты и уселся, оглядывая разгром с некоторым недоумением.
— Все не так плохо, Федор, — похлопал Чижиков Сумкина по тощей коленке. — Мы несли с собой не только «Илиаду». Дело не в ней. Только никому не говори. Тс-с-с-с… Понял?
— Что?! — шепотом заорал Сумкин и тут же прижал ладонь ко рту. В крайнем изумлении уставился на Чижикова. — И ты молчал?!
— Ага, — кивнул Котя. — Конечно, молчал.
— Но почему?.. А! Понимаю! — Сумкин хлопнул себя по лбу. — Я же был ходячим передатчиком в злодейский центр самой свежей информации… Ты знал, что ли?! — удивленно спросил он.
— Не знал, — помотал головой Котя. — Просто на всякий случай осторожничал.
— Ну и правильно, ну и правильно… А я чувствовал, что ты недоговариваешь. — Великий китаевед стряхнул пепел прямо на пол. — И как выяснилось, вовсе не зря… И ты мне, конечно, не скажешь, что еще потырил у Цинь Ши-хуана и из-за чего весь сыр-бор?.. Ну и правильно… Слушай, все равно очень плохо, что «Илиаду» сперли. Очень, очень плохо.
— Да я понимаю. Такое открытие…
— И это тоже. Говорю тебе: в книге шифр! У меня было мало времени, но я успел чуть-чуть поизучать свиток. И вот что я могу тебе, старик, сказать…
И Сумкин рассказал, что обнаружил в первом свитке «Илиады» странные отметки у некоторых иероглифов. Проведя, как он выразился, «краткий сопоставительный анализ», великий китаевед пришел к ошеломившему его выводу о том, что данный текст можно читать по-разному. То есть можно как написано, сверху вниз и справа налево, и тогда выходит знакомая всем история про героическую осаду Трои Ахиллом, Менелаем и другими ахейскими трудящимися. А если взять отмеченные куски и расположить их в определенном порядке, не в том, что в книге, то выйдут некие вполне законченные предложения, больше всего напоминающие предсказания.
Сумкин не был до конца уверен в том, что он правильно нащупал необходимый порядок чтения, однако уже первое полученное таким образом предсказание гласило: «Муж мужественный мир спасет, коль будет одиноким».
— Ты понимаешь, старик, что это неизвестный источник древнекитайской мудрости?! А может, даже не только древнекитайской! — возбужденно втолковывал Чижикову Сумкин. — И ведь что интересно: высказывание хорошо проецируется на нашу ситуацию. Мы зачем к Цинь Ши-хуану ломанулись? Мир спасать! Ну так вот!
Котя задумался: а ведь правда. Именно за этим. Более того, получается, что он был прав, не рассказывая никому о самом главном, то есть о Зеркале и Драконе. А если так, то предприятие по спасению мира ждет успех лишь в том случае, если он, Чижиков, муж мужественный, закончит дело в одиночку. Это если верить сумкинскому прочтению…
— Как много можно было бы узнать! — сокрушался великий китаевед. — Как много выяснить! А вдруг я прав, и в этой книге действительно зашифровано что-то архиважное!.. Теперь уж не проверить… Но кроме того, старик…
Еще Сумкин заметил, что когда долго взаимодействует с рукописью, то становится… бодрее, что ли. Энергичнее, решительнее, увереннее. Словно бамбуковые планки передают ему некую дополнительную энергию, как батарейка. — Все это, понятно, чушь, старик, но что мне делать с моими ощущениями? Пару часов свиток в руках подержал — словно пару чашек крепчайшего кофе выпил. А теперь ее нет, нету моей ненаглядной… — Сумкин сожрал еще одну болеутоляющую таблеточку.
— …Водитель, остановите тут. Я выйду, — попросил Громов.
Такси, не доехав пары кварталов до ворот посольства, притормозило. Дюша, взяв на руки Шпунтика, заговорщицки подмигнул Чижикову и выбрался наружу. Шпунтик посмотрел на хозяина круглыми глазами.
Машина плавно тронулась. Котя зашагал к воротам.
Шел он вдоль высокой ограды, за которой расположилось посольство: в умирающем на закате свете дня был виден громадный парк, темный провал озера, за ним высились девятиэтажки — настоящий город в городе, как охарактеризовал российское посольство в Пекине Громов. Сейчас Чижикова больше интересовала сама ограда, ее надежность: можно ли будет в случае чего перелезть. И чем дальше Котя глядел, тем яснее ему становилось, сколь малы шансы — а уж тем более незаметно. Дюша сказал, что на другой стороне посольства ограды нет, а есть стена, не такая высокая, и по верху колючая проволока пущена, и ту стену, по мнению Громова, преодолеть будет несказанно легче, хотя сам Дюша, конечно, через посольские стены не лазал. Правда, до стены надо еще добраться: территория-то у посольства ого-го!..
«Там будет китайский военный на тумбочке», — сказал Громов.
И правда: перед воротами — огромными, коваными, крайне внушительными — вытянувшись по стойке «смирно», стоял на специальном возвышении китайский полицейский. Котя направился ко входу, больше всего напоминавшему контрольно-пропускной пункт режимного объекта. Предъявил высунувшемуся из окошка будки охраннику паспорт.
— Чижиков… Чижиков… Чижиков… — Зашевелил губами охранник, сверяясь со списком. — Чижиков Константин Петрович? — наконец обнаружил он искомое. — Добрый вечер! Вы немного раньше назначенного: прием начнется через полчаса.
— Мне еще нужно повидаться с советником Высоковым, — выдал Котя заранее заготовленную фразу, внутренне обмирая: а вдруг Высоков еще не в посольстве? А вдруг охранник вот прямо сейчас снимет трубку телефона и вызовет Высокова к воротам? Что тогда?..
— Проходите, пожалуйста! — заученно улыбнулся охранник.
Кованая калитка распахнулась.
Чижиков проник на территорию.
Перед ним расстилалась широкая дорога, упирающаяся в приземистый и помпезный особняк, выстроенный в лучших традициях архитектурных излишеств времен «культа личности», со всеми положенными финтифлюшками и лепниной, — и Котя к тому особняку двинулся, неторопливо и уверенно.
Попавшиеся по пути посольские дети — мальчик помладше и девочка постарше — вежливо с Чижиковым поздоровались, и Котя ответил им тем же, почувствовав себя при этом натуральным шпионом. «Абсурд! Я же на территории посольства собственной страны!..»
Заслышав сзади шум мотора — как раз отворяли монументальные ворота и в них въезжала черная блестящая машина, — Котя в несколько быстрых шагов свернул на боковую узкую аллею и, незамеченный, притаился в тени. Машина величаво проплыла мимо по направлению к особняку.
Теперь, когда Котя благополучно проник внутрь, нужно было скрытно последовать за машиной и, отыскав подходящий и незаметный наблюдательный пункт, проследить за прибывающими на прием. И найти своего предполагаемого двойника. В том, что уж себя-то он точно узнает, Чижиков не сомневался. И, на секунду вообразив себя Шпунтиком, с легким шуршанием скрылся в кустах.
Позицию в итоге он выбрал неплохую: крыльцо особняка было хорошо освещено и прекрасно просматривалось, хотя до него было и далековато, — и Чижиков даже успел разглядеть скрывающегося в дверях Высокова. «Это я вовремя успел», — подумал Котя.
Между тем приглашенные продолжали собираться: постоянно подъезжали машины, из них выходили люди… Котя притомился уже вглядываться в их лица, но себя пока так и не приметил. Он решил подобраться поближе. Чижиков боялся пропустить самого себя.
Осторожно выбравшись из засады, Котя, оглядываясь, двинулся вдоль высоких кустов — был вполне реальный шанс притаиться на углу, там, где кусты заканчивались и начиналась небольшая площадь перед особняком; ближе остаться незамеченным вряд ли получилось бы.
Стараясь слиться с кустами, Чижиков прокрался как можно ближе к углу и тут, вжавшись спиной в податливую зелень, замер.
Котя не знал, что станет делать, когда увидит двойника. Когда и если увидит. Бросится ли он на двойника с криком: «А ты кто такой?!» Нет-нет, скорее всего, просто убедится: да, это он, мой двойник. Увидит: и так бывает. После чего незаметно скроется. Чижикову отчего-то было важно удостовериться, что загадочный двойник есть на самом деле.
Зазвонил телефон — Чижиков аж подпрыгнул.
— Да…
— Эй, старик, ну что там? Я буквально изнываю от нетерпения, мой побитый организм сучит ножками в желании узнать, как твои дела!
— Федор Михайлович… — Прошипел Котя. — Я очень занят. Не звони мне больше. Я тебе сам перезвоню.
Чижиков дал отбой. К счастью, никто не обратил на него внимания.
Глядя на череду официально одетых мужчин и женщин, проходивших мимо, Котя вдруг вспомнил о том странном сотнике Бу Вэне, которого они встретили в Древнем Китае и который был здорово похож на питерского антиквара Вениамина Борисовича Бунина. Несомненное сходство. Тоже двойник? А как странно вел себя Вениамин Борисович при последней их случайной встрече: словно видел Чижикова в первый раз, а ведь они совсем недавно встречались — Котя продал антиквару сундучок, и Вениамин Борисович, явно как следует подзаработавший на этой сделке, не мог не узнать того, через кого к нему денежки притекли!.. И на вопрос о внучке Нике антиквар вовсе не отреагировал. Был словно не от мира сего. Шагал как автомат, как робот какой. Словно… его только что активировали и не до конца загрузили программу.
Точно!
У Коти сделалось сухо во рту от посетившей его догадки. Вениамин Борисович — он тоже! Тоже двойник! И Бу Вэнь! И еще черт знает сколько людей, которых Чижиков знал и знает.
Кто-то целенаправленно заменяет людей на их двойников?..
Возможно, это вообще не люди, а машины. Порождения высоких технологий. Монстры из пробирки. В них закладывают программу и дистанционно ими управляют… О боже…
Чижиков подумал, какой уровень развития технологии и какая невообразимая энергия нужны для того, чтобы управлять тем же самым Бу Вэнем в далеком прошлом. Невообразимо! Даже если представить себе, что на земле на деле существуют некие строго засекреченные научные центры, занимающиеся подобными разработками, то, скорее всего, они и на йоту не приблизились к созданию не то чтобы серийных образцов, но даже опытных экземпляров. А манипуляции со временем?..
«Будущее!» — ярко сверкнуло в голове Коти. Будущее, которое еще не наступило. Но которое вернулось в прошлое. Как Ника.
Ника говорила о борьбе, которая идет в ее времени, — упорной борьбе за существование между разными группировками. Говорила она и про вмешательство в естественный ход событий.
Просто нужно немного подкорректировать прошлое. Невзирая на побочные последствия. Для этого годится все: можно, например, захватить витающего в научных эмпиреях Сумкина и вставить ему в зуб передатчик. Можно перенести Сумкина в гости к Цинь Ши-хуану, чтобы Федор невольно следил за каждым шагом Чижикова и Ники. Можно заменить самого Чижикова. Можно…
Да кто знает предел их возможностей!
И что им можно противопоставить — этим пришельцам из будущего и их наисовершенным технологиям?! Ника вон была способна сделаться из маленькой девочки взрослой девушкой. Что же им какой-то Константин Чижиков — маленький и слабый?..
И вот — он добровольно, сам, пришел в посольство, к Высокову: берите меня тепленьким!
Какой идиот!..
«Я показал паспорт. Они знают, что я здесь».
Котю охватила паника.
Бежать…
Он судорожно огляделся.
Поток приглашенных на прием иссяк. На крыльце особняка появился Высоков, взглянул на часы.
Чижиков застыл.
Он стоял в тени, но был шанс, что Высоков углядит его.
Нет, не заметил. Повернулся и скрылся в дверях.
Котя перевел дух.
Тут совсем рядом послышались приглушенные голоса, и мимо, о чем-то оживленно беседуя, неторопливо прошли двое в костюмах.
Нечто знакомое почудилось Чижикову в том, кто шел справа.
Котя замер, затаился, затих.
Парочка, по виду сотрудники посольства, тем временем приближалась к особняку. Вдруг показавшийся знакомым Коте — обернулся, мазнул по нему рассеянным, невнимательным взглядом.
Да это Сергей! Только без «хвоста», коротко стриженный. В черных очках.
Заметил!!!
Сейчас начнется…
Но ничего такого не произошло: Сергей равнодушно отвернулся и, продолжая разговор со спутником, стал подниматься на крыльцо.
Да что им тут, в Пекине, медом намазано?! Борн, двойник, Высоков, а теперь еще Сергей!..
Котя попятился.
Где там эта стена, через которую реально перелезть? Дюша говорил, напротив ворот — нужно пересечь всю территорию. Значит — туда.
И тут навстречу Чижикову шагнул Сергей.
Оттуда, где только что проходил, увлеченный беседой, в сторону посольского особняка.
Котя отпрыгнул. Опять эти штучки: ты его в дверь, а он — в окно!
— Константин, — тихо сказал Сергей, останавливаясь в нескольких шагах и снимая солнцезащитные очки. — Спокойно.
— Я тебе сейчас дам «спокойно»… — Судорожно прошипел Чижиков, сжимая кулаки: сначала ногой в живот, потом по затылку и бежать. На вид-то он хлипкий, а пальцы стальные. Главное — ошеломить. И бежать. Бежать. — Я тебе сейчас такое «спокойно» покажу…
— Нет-нет, — прижал ладони к груди Сергей. Лицо его было взволнованным, голос подрагивал. Котя отчетливо разглядел глаза разного цвета. — Прошу вас! Прошу! Давайте пройдем куда-нибудь… в более уединенное место. Поверьте, мне нужно вам кое-что сказать… Да поверьте же мне хоть раз!
И настолько умоляющим был его тон, что Чижиков невольно чуть расслабился. Самую малость. В конце концов, отчего не выслушать очередного оборотня? Главное — чтобы недолго. А если что…
— Туда! — указал Сергей подбородком в темную боковую аллею, по-прежнему держа руки на виду.
Чижиков, не сводя с Сергея глаз, поправил лямки рюкзака и попятился в указанном направлении. Сергей медленно следовал за ним, тревожно оглядываясь по сторонам.
— Ну? — нарочито грубо спросил Котя, когда огни особняка скрылись за деревьями. — Чего надо? Имейте в виду, что…
— Простите меня, — перебил его Сергей. — С самого начала у нас с вами не заладилось. Это все моя вина, из-за неопытности. Я тогда многого не знал, думал, что вы случайно… Постойте. — Он пристально взглянул на Чижикова. — Константин, ответьте мне, пожалуйста, где мы с вами встретились в первый раз?
— Зачем это? — настороженно спросил Котя.
— Я хочу убедиться, что вы — это вы, — просто ответил Сергей.
— Вон как… — Протянул Чижиков насмешливо. — А как мне убедиться, что вы — это вы? А не какой-то клон поганый?
— Вижу, вы уже знаете… — Вздохнул Сергей.
— Сережа-Сереженька! — погрозил ему пальцем Котя. — Я уже так до фига знаю, что вы даже представить себе не можете. Так что перестаньте выпендриваться, выкладывайте, что хотели, и я пойду себе. А то очень вы загадочный, и это действует мне на нервы.
— Скажите… где мы с вами встретились в первый раз? — упорствовал Сергей. И опять: было в его голосе нечто такое, что Чижиков сдался.
— Вот привязался! — развел Котя руками. — Да пожалуйста: вы следом за мной приперлись в антикварную лавку на Чайковского. Вы были в дурацком пиджаке, в черных очках и с хвостом на затылке.
— Правильно, — кивнул Сергей. — А какой у меня предмет?
— Цилинь у вас, Цилинь! — отмахнулся Котя. — Если не врете, конечно.
— Господи, господи, какое облегчение… — Забормотал Сергей. — Вы даже не представляете, какое облегчение услышать это от вас!..
— Всегда пожалуйста, — недоумевая ответил Чижиков. — Но и вы, мил человек, скажите мне: где была и чем окончилась наша вторая встреча?
— Логично, — согласился Сергей. — Логично, что вы спрашиваете. Я ведь тоже могу быть не самим собой… Это было в вашей квартире на Моховой. Ваш… гм… большой приятель спустил меня с лестницы. Правильно?
— Правильно, — кивнул Котя. Возникла пауза: Сергей и Чижиков молча смотрели друг на друга. Чижиков — выжидающе, Сергей — радостно, чуть не со слезами на глазах. И это было Коте решительно непонятно.
— Ладно, — сказал он наконец, успокоившись, но бдительности не теряя. — Говорите, что хотели. У меня до обидного мало времени.
— Вам грозит нешуточная опасность! — выпалил Сергей, улыбаясь дурацкой улыбкой.
— Да что вы?! — хихикнул Чижиков. — Это очень, очень ценная информация. Спасибо. Так я пойду?
— Нет, вы не поняли. — Лицо Сергея исказила гримаса. — Опасность грозит всем нам, миру, как мы его знали, но вам — особенно, потому что только вы в состоянии все исправить.
— Где-то я это уже слышал, — задумчиво проговорил Котя. — Слушайте, Сергей, вы не были знакомы с маленькой девочкой, — он поднял ладонь на высоту своего плеча, — в платье в цветочек и с возмутительной привычкой вламываться в чужие дома попить чайку на халяву?
— Нет, никаких девочек я не знаю, — отмахнулся Сергей. — Какие еще девочки! Выслушайте меня спокойно, без сердца. Это важно. Дело в том, что мир изменился. Наверное, вы уже это заметили. А я узнал внезапно: однажды утром — совсем недавно — я проснулся здесь, в Пекине, и оказалось, что я работаю в аппарате советника посла по экономическим вопросам, хотя буквально вчера я был в Петербурге… Самое интересное, что вокруг все уверены, что я живу в Пекине третий год и по образованию и роду занятий действительно имею прямое отношение к внешней торговле… Не выдавая себя, я стал наблюдать, наводить справки, сопоставлять. Оказалось, что где-то в прошлом история пошла немного по другому пути — и все вокруг убеждены, что это все, — Сергей эмоционально очертил круг рукою, — и есть настоящая реальность! Но это не так, я не сумасшедший! И вот теперь, когда вы говорите, что помните, как мы буквально на днях встречались в Петербурге…
— Погодите, дайте сообразить… — Котя, ошеломленный, задумался. — Значит, реальность поменялась, но об этом помнят только те, у кого есть… предметы. У вас есть Цилинь, и вы помните, что было с вами на самом деле, хотя остальные считают, что вы тут уже третий год… Интересно, а отчего же тогда Федор… — Чижиков запнулся. — Нет, его перебросило вместе со мной, — продолжал он рассуждать вслух, на секунду забыв, что не один. — В этом, наверное, все дело…
— Какой Федор? — цепко спросил Сергей.
— Да вы его не знаете… Так, случайный персонаж… А скажите, как же ваши сотрудники, начальство?
— В том-то и дело! — воскликнул Сергей. — Я даже зарплатные ведомости видел: все правда. Я тут давно! Меня узнают люди, и я тоже узнаю их, хотя, клянусь, никогда прежде не видел! Я умею говорить по-китайски, хотя никогда не учился… Я все помню: сразу две жизни — здесь и там. Это какой-то парадокс! И вы, наверное, правы: все дело в Цилине. Если бы его не было… Но я не об этом хотел вас предупредить, хотя и об этом тоже, а главное — за последние дни я видел вас уже три раза. Три! — показал Сергей для ясности три пальца. — Наученный осторожности, я не стал сразу бросаться к вам, подошел как к незнакомому, и другой вы реагировали на меня как на человека, которого первый раз видите. Тот, другой вы — он как две капли воды похож на вас: лицо, голос, все! Сперва я решил, что это так на вас сказалось изменение реальности, но потом… Потом другой вы стали наводить справки про своего дедушку, Чижикова Вилена Ивановича, причем делали это так, будто не знали про то, что Вилен Иванович давно… умер. И все посольские старались вам помочь, словно вы крайне значительный, влиятельный человек… Это было вчера. А сегодня я увидел, как вас привезли на прием, специально отстал у ворот, незаметно проследить хотел, а потом гляжу: вы в кустах прячетесь… Но ведь я своими глазами видел: вы уже прибыли, сам Высоков вас встретил… Константин, я не знаю, как и откуда, но у вас есть двойник! Вас это не удивляет?! — вытаращился на Чижикова Сергей.
— У меня два вопроса, — оставив его возглас без ответа, начал Котя. — Первое. Откуда вы знаете, что мой дед умер? Второе. Я тоже видел, как вы вошли вон в тот особняк. Но через пару минут вы выскочили прямо на меня. Каким образом? Раз уж мы так откровенны друг с другом. Можете отвечать в любом порядке.
— Ох… — Сергей слегка замялся. — Вы опять правы. Откровенность — единственный способ восстановить между нами доверие, и… Я говорил вам, что у меня — Цилинь. Вот он… — Сергей достал из кармана матово блеснувшую фигурку. — Он умеет перемещать назад во времени. Совсем не надолго, в пределах, я думаю, пятнадцати минут. При этом объективное время продолжает течь с прежней скоростью и поток его не нарушается, один только я отправляюсь в прошлое. Проходя мимо, я вас приметил, быстро отделался от своего спутника и прыгнул назад, в то время, когда мы с ним еще не вышли из-за кустов… Я не знаю, как это работает, почему время изменяется только для меня, но иногда это бывает очень полезно…
— Значит, тогда на моей кухне?..
— Верно, — кивнул Сергей покаянно. — Я вернулся. И потом на следующий день на лестнице… Признаться, я тогда совсем выбился из сил, повторяя и повторяя попытки поговорить… — Жалобно улыбнулся он.
— Ладно, — кивнул Котя. — Верю. Дальше. Про деда.
— Да-да, про вашего уважаемого дедушку, — с готовностью продолжил Сергей. — Дело в том, что он жив на самом деле. И вы должны его найти.
— Повелитель! Победа!
Лю Бан порывисто вскочил на ноги, торопливо вышел из походного шатра. Стоило ему появиться, как окружившие шатер воины гвардии хором начали выкрикивать здравицы: голоса и стук копий о щиты поднялись, казалось, до самых облаков. Вперед выступил Гуань Ин, посланный преследовать Сян Юя предводитель конницы, — весь в дорожной пыли, только с боевого коня. Гуань Ин двумя руками почтительно держал сплетенный из ивовых прутьев короб. Приблизившись к застывшему в ожидании Лю Бану, Гуань Ин опустился на колени, поставил короб перед Хань-ваном и склонился в земном поклоне. Наступила тишина.
— Повелитель! — доложил Гуань Ин, не поднимая на Лю Бана глаз. — Я доставил вам голову вероломного Сян Юя. С ним и с его армией покончено!..
Лю Бан шагнул вперед, поднял крышку, ухватил голову врага за волосы и высоко поднял над головой, не обращая внимания на капли крови, маравшие его драгоценный халат. Толпа взвыла. Сян Юй остановившимися мертвыми глазами взирал на ликование победителей.
— Кончено! — провозгласил Лю Бан, осторожно укладывая голову обратно. — Воины! В честь великой победы мы будем сегодня пировать!
Гвардейцы ответили одобрительным ревом. Со всех концов огромного поля, заполненного шатрами, неслось: «Многая лета повелителю! Многая лета!» Лю Бан, поманив за собой Гуань Ина, вернулся в свой шатер.
…Пятый год длилась кровавая междоусобица в Поднебесной. Пятый год сражались Сян Юй с Лю Баном — и вот наконец силы Сян Юя иссякли: с последней сотней тысяч воинов чуский полководец оказался окружен под Гайся. Полководцы Лю Бана обложили Сян Юя тройным кольцом — казалось, вырваться из такого окружения не по силам никому. Спустилась ночь. Желая окончательно подорвать боевой дух Сян Юя и его воинов, Лю Бан отдал приказ войскам петь у костров чуские песни — так, по его хитроумному замыслу, у противной стороны должно было создаться впечатление, будто и в родных землях владения Чу у нее уже нет поддержки, ибо чуские жители, все как один, перешли на сторону Хань-вана и ныне, сидя бок о бок с былыми врагами, ждут лишь рассвета, чтобы приступить к решительному штурму и покончить с Сян Юем. Дабы проверить, осуществился ли его замысел, Лю Бан привычно прибег к помощи волшебного Дракона и увидел Сян Юя у жаровни, в которой ярко пылал огонь: встревоженный доносившимися чускими песнями полководец сперва прислушался недоверчиво, а потом в замешательстве обернулся к ближним военачальникам, бывшим при нем, спросил их о чем-то, с силой ударил кулаком по столику, где стояли чаши с вином, и опрокинул их. По лицу Сян Юя текли слезы, он обернулся к красавице Юй, к которой, как доподлинно знал Лю Бан, питал особые чувства, не расставаясь с ней ни на минуту, — красавица опустила руки на струны циня и запела, вторя Сян Юю… Потом уже Лю Бан узнал, что Сян Юй вопросил приближенных о том, неужели ханьцы полностью овладели землями Чу, раз среди них там много чуских жителей? Не получив ответа, полководец в отчаянии зарыдал и сложил стихотворение:
Именно это стихотворение и пели Сян Юй с красавицей под звуки циня, но тогда Лю Бан, лишенный возможности слышать, видел лишь отчаяние, которое охватило Сян Юя. Нельзя сказать, что картина эта наполнила сердце Лю Бана злорадной радостью, — нет, в ту минуту Хань-ван почувствовал жалость к врагу, испытал сочувствие к этому своенравному, гордому человеку, выбравшему в жизни неверный путь… Главное, однако, было сделано: в сердцах воинов Сян Юя поселилось неуверенное сомнение, граничившее с отчаянием. Сян Юй уверился, что его предали. Но Лю Бан хорошо понимал: одной хитрости в грядущем сражении недостаточно. Конечно, часть воинов утром скорее всего сложит оружие, но гвардейцы без боя не сдадутся… Придется проливать кровь — еще и еще.
Так и вышло: во главе почти тысячи лучших и самых преданных всадников Сян Юй, не дожидаясь утра, вырвался из окружения и ударился в бегство. Вослед были высланы пять тысяч конных воинов под командованием Гуань Ина — и вот теперь Гуань Ин вернулся. С головой Сян Юя.
— Как это произошло? — вопросил Лю Бан Гуань Ина, усевшись в шатре на возвышении и знаком приказав поднести военачальнику вина. — Я хочу знать подробно.
— Повелитель! — почтительно заговорил Гуань Ин, приняв из рук слуги чашу с вином. — Согласно вашему повелению, мы неотступно преследовали беглого Сян Юя до самой реки. Самозваному ба-вану удалось переправиться, и в этот момент с ним оставалось не более сотни всадников, но Сян Юй сумел сильно от нас оторваться. Мы потеряли бы в поисках много времени, если бы беглецы не сбились с дороги и если бы деревенский старик вместо верного пути не направил бы их прямиком в топкое болото; здесь мы настигли Сян Юя. Был бой, и ему сызнова удалось ускользнуть, сохранив не более тридцати всадников. Видя, что поражение неизбежно, самозваный ба-ван пустился на хитрость, разделив свой отряд на четыре части; мы же не ведали, в какой из них пребывает он сам. Воины Сян Юя дрались отчаянно, и наши потери оказались очень велики, но в конце концов мы сумели прижать беглецов к реке. Повелитель! — Гуань Ин взглянул на Лю Бана. — Увидев безнадежность своего положения, Сян Юй, будучи весь покрыт ранами, громко рассмеялся в лицо командующему Люй Ма-туну и покончил с собой, перерезав горло. Сян Юй знал, что за его голову назначена высокая награда, и перед смертью сказал командующему Люю, что оказывает ему милость. Вот как было дело.
В шатре воцарилось молчание: Лю Бан в глубокой задумчивости пощипывал бородку, не произнося ни слова, сидевший перед ним на пятках Гуань Ин не осмеливался нарушать течение мыслей повелителя.
— Какая злая судьба и нелепая смерть… — Наконец пробормотал Лю Бан. — Повелеваю подобающим образом оплакать Сян Юя, пусть будут соблюдены все должные ритуалы, а сам он — погребен с почестями.
— Велика милость повелителя! — отозвался Гуань Ин, кланяясь. — Повелитель воистину умет оценить настоящее мужество и не пренебрегает достоинством поверженного врага! Многая лета! Многая лета!
— Теперь, — переждав славословия, продолжил Лю Бан, — перед нами осталось лишь одно владение. Присоединим Лу — объединим Поднебесную.
— Дозволит ли повелитель ничтожному слуге своему немедленно выступить в поход и покарать правителя и жителей Лу за неповиновение? — вскинулся Гуань Ин. — Дозвольте истребить непокорных!
— Разве мало пролито крови? — спросил Лю Бан. — Жители Лу свято чтут долг, они крепки в ритуалах и скорее, как один, сложат головы за своего правителя, нежели сдадутся. Много ли чести и отваги в том, чтобы истребить их? Да, лусцы остались верны Сян Юю. Но они не ведают про то, что самозваный ба-ван нынче отправился к Желтому источнику, добровольно расставшись с жизнью, что войско его рассеяно и сложило оружие, что власть повержена в прах. Повелеваю тебе, предводитель Гуань, взяв пять тысяч всадников и голову поверженного ба-вана, скакать в Лу, но не обнажать против лусцев оружия и не грозить им истреблением. Прибыв на место, тебе следует встретиться с правителем княжества и показать ему голову Сян Юя. После этого Лу сдастся миром. Ступай! — отпустил Лю Бан предводителя конницы.
Оставшись один, Лю Бан некоторое время сидел на возвышении, потирая рукой давно зажившую рану от стрелы Сян Юя, а потом печально пробормотал:
— Сколь же тяжко быть избранным Небом…
Много позднее, воскрешая в памяти события того вечера, Котя так и не смог понять, почему он вдруг безоговорочно поверил Сергею. Чижиков долго вспоминал все детали их нежданной встречи в мельчайших подробностях — что именно, что конкретно, какое слово или, может, жест Сергея стали последней каплей. Скорее всего, это было ясное как день чувство: Сергей не кривит душой. А Чижиков всегда доверял своим ощущениям. В Бога Чижиков никогда не верил, с духами не сталкивался, а потому иногда в трудных ситуациях фаталистически отдавался на волю ощущений.
Даос-пофигист.
Видимо, так случилось и с Сергеем… «Но вы, кажется, совсем не удивлены? — изумленно спросил тот. — Или вам уже известно… про Вилена Ивановича?» — «Известно, — улыбнулся Котя. — Я же сказал, что так до фига знаю — голова пухнет. Но я-то ладно, а вот вы откуда об этом знаете, дорогой Сергей?» — «Видите ли… — Замялся тот, пряча глаза. — Дело в том, что… — Потом все же решился, взглянул на Чижикова прямо: — Я член одной древней организации, которая уже давно негласно следит за всеми известными предметами». — «Клана Желтого императора, что ли?» — наугад брякнул Чижиков и угадал. «Но откуда вы…» — у Сергея от неожиданности глаза на лоб полезли…
Пришлось Коте признаться, что судьба свела его с неким Алексеем Борном, принадлежащим к этому же клану. Но слова «…вы должны его знать, раз он из ваших, Борн же питерский!» вызвали живейшее недоумение у Сергея. Сергей захлопал глазами, округлил от удивления рот, после чего выдавил, что никакого Борна знать не знает, а в Петербурге, сколько ему известно, есть лишь один представитель клана, и это он, Сергей. «Здесь какой-то страшный обман! — встревоженно воскликнул он. — Я представления не имею, кто этот человек, но раз он выдает себя за члена нашего клана, то он знает слишком много».
Котя тут же с готовностью подтвердил: да, Борн буквально завалил его подробностями — из повседневной жизни предметов и их, так сказать, владельцев. Нет никаких сомнений в том, что Борн знает более чем достаточно. «И кто же он в таком случае? — вполне резонно спросил Чижиков. — Представим себе, Сергей, что вы мне сказали правду, я вам поверил и мы на одной стороне…» В ответ Сергей возмущенно зашевелил губами, но тут же поник: все верно, имеете право. «Отбросим ту малую возможность, — продолжал Котя, — что вы чертовски талантливый актер и играете сейчас свою роль столь убедительно, что у меня и сомнений нет в том, какой вы хороший, а Борн, напротив, плохой. Опустим все это. И зададимся вопросом: кем может быть Алексей Борн, если он не принадлежит к вашей, гм, организации, добровольно рассказал мне массу подробностей о предметах, хотя мог бы запросто в бараний рог скрутить, а кроме того, еще и спас два раза: от гопников в подворотне, которых явно послали для того, чтобы отнять у меня Дракона, и от тех же гопников на пути в аэропорт? Еще хочу вам… Слушай, может, давай уже на «ты» перейдем? Да? Отлично!.. Так вот, еще учти: не далее как сегодня Борн ворвался в квартиру моего пекинского друга и выбил моему другому другу зуб, в котором оказался замаскированный передатчик офигенной мощности и наикрутейшей технологии. То есть Борн, получается, опять сделал мне хорошо. При этом он, по твоим словам, врет о том, что принадлежит к клану Желтого императора… Так кем он может быть?»
Сергей стойко проглотил вопросы, которые у него явно возникли по ходу Котиного монолога, и в ответ тезисно обрисовал уже знакомую Коте со слов Борна картину: о хранителях, идущих от начала веков, и о людях, проникших в тайну предметов и стремящихся получить их любыми способами и не чурающихся при этом любых методов. Охотников. «Вероятно, этот Борн из последних, — резюмировал Сергей. — Есть, правда, одна легенда… Согласно ей, в древности существовали две группы, стремившиеся к контролю над предметами: наш клан и клан Красного императора. И если мы всегда стремились поддержать естественный ход вещей, то клан Красного императора жаждал заполучить как можно больше предметов для своих целей. Но этот клан, по слухам, был уничтожен давным-давно. Точнее не скажу. Я человек не слишком опытный — вот и с тобой такая петрушка вышла… Я же не знал! Я думал — ты человек случайный…» — «А теперь, выходит, ты узнал, что я человек неслучайный, — усмехнулся Чижиков. — И что же или кто же тебе столь широко на меня глаза раскрыл?» — «В нашем клане есть свои каналы связи. Вот я и получил… разъяснения, — сказал Сергей. — И про деда твоего. Но рассказать тебе подробнее не имею права». — «Тайны, у всех тайны!.. — вздохнул Котя. — Ладно. У меня у самого полно тайн, в которые я тебя пока посвящать не собираюсь. К делу. Как я найду дедушку? Это хотя бы тебе сообщили?» — «Нет, — растерянно развел руками Сергей. — Сказано было: обязательно найти Вилена Ивановича. Ну… а я тебе в этом должен помочь». — «Поня-а-атно… — Протянул Чижиков, хотя ничего понятно ему не было. Ситуация напоминала историю с Никой: нужно спереть у Цинь Ши-хуана одну вещь, но какую именно — я не знаю, это вы определите сами. — Здорово. Ладно, если так, давай номер телефона, что ли. Чтобы я мог тебе позвонить, когда надо будет помогать». — «Надо, наверное, торопиться, — сказал Сергей, пока Котя заносил его номер в мобильник. — Этот Чижиков-второй тоже ищет твоего дедушку. Но, сколько я знаю, пока безрезультатно». — «Еще бы! — хмыкнул Чижиков. — Дед всегда умел прятаться… Чижиков-второй, говоришь?..»
«Погоди-ка! — Сергей предостерегающе поднял руку, прислушался. — Что-то происходит…» Котя тоже обратился в слух: от особняка донесся резкий стук двери, голоса — разговаривали на повышенных тонах, но слов было не разобрать. «Что-то происходит… — Передразнил он Сергея. — Да ничего особенного. Просто они обнаружили наконец, что на территории посольства сейчас находятся два Чижикова: я и двойник. Вот и все». — «Тогда тебе срочно нужно уходить…» — тревожно прошептал Сергей. «Не так сразу, — остановил его Котя. — Сначала я хочу все же сделать то, зачем пришел сюда». — «А зачем, кстати, ты здесь?» — запоздало поинтересовался Сергей. «Да хотел, понимаешь, посмотреть на Чижикова-второго. Очень мне стало, Сережа, интересно, до жути просто». — И Котя, пригнувшись, двинулся вдоль кустов в сторону особняка. «Может, не стоит, а?» — но видя непреклонность Чижикова, Сергей лишь махнул рукой и пристроился следом. Перед особняком стояли двое: Высоков и… Чижиков. Осторожно выглянувший из-за куста Котя видел отчетливо: вот он — я, причесочка волосок к волоску, костюмчик за пару тысяч долларов, а то и дороже. Чижиков-второй взмахнул рукой — блеснула дорогостоящая запонка.
«Так вот ты какой…»
— …И где он? Где? — спрашивал Чижиков-второй не терпящим возражений тоном у Высокова, застывшего перед ним по стойке «смирно». — Это ваше посольство или проходной двор, я спрашиваю?
— Мое, — кивнул Высоков. — Есть еще посол, но…
— Никаких «но»! Никаких! — покрутил у него перед носом украшенным солидным перстнем пальцем Чижиков-второй. — Кто у вас на воротах, Владимир Федорович? Олух какой-то. Вы не предупредили его, что за мною выслали машину, я вас спрашиваю?
— Предупредил, — опять кивнул Высоков. — Но…
— Опять это отвратительное слово! — Чижиков-второй шумно выдохнул. — Вот что, Владимир Федорович. Давайте договоримся: это слово я слышал от вас в последний раз. Теперь. Вы понимаете, что данная накладка может нам слишком дорого стоить? Вы отдаете себе отчет в том, что по посольству разгуливает… наследник… и одному богу известно, что он тут успел вынюхать и к каким последствиям это может привести?
— Так точно.
— «Так точно», — передразнил Высокова Чижиков-второй. — Так какого дьявола вы тут стоите и ничего не делаете, я вас спрашиваю? На территории опасный террорист! Так и скажите людям: террорист. В маске Константина Петровича. Ловите его, ловите! Вперед! Ну!
Высоков щелкнул каблуками и умчался в темноту, а Чижиков-второй раздраженно вытащил из внутреннего кармана портсигар, достал оттуда сигариллу и, отвернувшись к особняку, щелкнул зажигалкой.
— Видишь? Видишь? — прошептал Коте в самое ухо нависший над его плечом Сергей. — Вылитый ты. Я же говорил.
— Неужели я такой жлоб?.. — задумчиво проговорил Чижиков. — Чудовищно.
— Нет, я не в этом смысле. Я в смысле того, что вы похожи как близнецы.
— Пойдем-ка… — Котя осторожно сдал назад. — Ты прав, Сергей, пора мне отсюда мотать. И побыстрее. Где, говоришь, тут ближайшая стена, через которую можно перелезть?
— Зачем стена? — удивился Сергей. — Я тебя через задние ворота выведу. Только пошли быстрее. Могут объявить тревогу.
И Сергей потянул Котю за собой. Незаметно они перешли на бег — промчались мимо девятиэтажек, вспугнув дрыхнувшее под деревьями семейство белых кроликов, свернули направо и вдоль невысокой стены побежали к тускло светившимся задним воротам, небольшим, но с непременной будкой охраны. По пути Котя наскоро «пробил» Высокова: тот орал в телефонную трубку, и рядом носились люди в костюмах. Началось… Когда до ворот осталось всего ничего, Котя и Сергей перешли на шаг.
— Веди себя непринужденно, — краем рта инструктировал Сергей. — Ты — Чижиков-второй, а я тебя провожаю.
— Я для солидности по телефону поговорю? — спросил Котя.
— Запросто!
— Алло, Дюша… — Чижиков быстро набрал номер. — Срочно будь в такси у задних ворот посольства. Срочно!
— Понял, — прогудел в ответ Громов.
До будки оставалась пара шагов. Поздновато! Надо было раньше Громову позвонить. А вдруг машины не окажется? А вдруг?..
— …Было очень приятно, Константин Петрович, — громко заговорил Сергей, услужливо пропуская Чижикова вперед в узкую калитку. — Если вы позволите, мы завтра с вами свяжемся, — продолжал он. — К этому времени все будет уже ясно.
— Договорились, — надменно кивнул Котя. — Только до пяти часов дня меня не тревожьте. Я буду занят. Надо порешать кое-какие вопросы.
Охранник, до того с ленцой смотревший на них из своей будки, тут же вскочил и изобразил почтение.
— Хорошо-хорошо, Константин Петрович, — с легким подобострастием потер руки Сергей, сладко улыбаясь. «Все же артист!» — усмехнулся про себя Чижиков. — Как скажете, как скажете…
На столе перед охранником зазвонил телефон.
— Пока, — сделал ручкой Котя, выходя на улицу и переводя дух.
— До свиданья, до свиданья, Константин Петрович! — махал ему рукою вслед Сергей.
Ну где же ты, Громов?! Котя оглянулся: в конце темной улицы появились огни фар автомобиля. Быстрее, ну быстрее же!!!
Чижиков перешел пустынную улицу, свернул навстречу огням, перешел на быстрый шаг.
— Константин Петрович! — понеслось от ворот. — Задержитесь, пожалуйста, на минуточку! Нужно уточнить кое-какие детали! Константин Петрович!
— Завтра, все завтра! — на бегу отмахнулся Котя, не оглядываясь.
Послышался топот: за ним бежали тоже. Автомобиль — такси! — затормозил рядом, задняя дверь распахнулась.
— Поехали, поехали! — крикнул Чижиков, падая на заднее сиденье и чуть не выронив из рук драгоценный рюкзак с Зеркалом.
— Гони, мусульманин, — по-русски скомандовал водителю Дюша. — Давай, ну!
Маленький щуплый китаец понял без перевода: втопил в пол педаль газа — машина аж подпрыгнула и понеслась вперед по улице. Мимо промелькнули ворота: у самой решетки с совершенно растерянным видом застыл, разведя руки, Сергей, над ним возвышался Высоков.
— Какого черта вы проявляете инициативу, Ласточкин! — орал Высоков. — Разве это ваше дело — провожать гостей?!
— Так, Владимир Федорович, я же ничего такого… — Слабо оправдывался Сергей. — Константин Петрович попросил показать выход…
И тут такси умчалось прочь.
— Чего там? — повернулся с переднего сиденья Громов. — Ну иди, иди уже, — выпустил он из объятий Шпунтика. Кот устроился рядом с Чижиковым. Весь его вид говорил: Ну, и почему меня в машине оставили? Я бы тоже с удовольствием побегал на свежем воздухе.
— Хреново, Дюша, — тяжело дыша, отвечал Котя. — Все правда: двойник. Я его видел. Мужик зажиточный. Упакован — закачаешься: запонки, булавка алмазная в галстуке, портсигар серебряный… На Высокова кричал как на мальца. Высоков, кстати, с ним заодно…
— Дела-а-а… — Прогудел Громов. — Я, признаться, до конца так и не поверил в двойника-то. Сам придумал, а потом: не может быть, ну не может быть!.. Хотя с вами во что угодно уже поверишь… Э! Э! Куда?! Такси резко затормозило. Громов чуть не треснулся головой о лобовое стекло. Водитель, распахнув дверь и чудом увернувшись от Дюшиной лапищи, выскочил наружу и с пронзительным криком «Помогите! Помогите! Помогите!» помчался куда-то в ночь.
— Ну что ты скажешь… — Огорченно выдохнул Громов. — Недалеко уехали. Кажется, дальше придется пешком, Кость…
— А ты что, водить не умеешь? — судорожно оглянувшись, спросил Чижиков. От посольства в их направлении двигались огни как минимум двух машин.
— Во-первых, не умею, а во-вторых, тут машину такси угонять себе дороже, — отрезал Громов. — У вас-то все рассосется, и вы уедете… надеюсь… а мне тут еще жить и жить. Ну что, так и будешь сидеть, как памятник Чижику-пыжику, или уже сделаем ноги наконец?! Мне базары с посольскими совсем не с руки!
— И куда? — выбравшись из такси, заозирался Чижиков. — Ты тут ориентируешься?
— Плохо, — обнадежил Громов и кивнул в сторону слабо освещенного переулка. — Хутунами оторвемся.
— Хутунами? — удивился Котя, устремляясь за приятелем. — Их же все к олимпиаде срыли, я читал! Кот-кот-кот, за мной! Давай немного побегаем.
— Может, в твоей версии Китая и срыли[189], — бросил на ходу Дюша. — А у нас так ревностно охраняют. Быстрей давай.
Они ворвались в переулок, пробежали мимо пристроившегося у стены небольшого мангала, на котором пожилой китаец жарил мелкие шашлычки, раздувая огонь с помощью электрического фена для сушки волос. Чуть не опрокинули пару карликовых столиков, где с бутылками пива расположились клиенты шашлычника, — и устремились вглубь. Несмотря на всю драматичность ситуации, Чижиков не мог не отметить, что переулок полон жизни и людей: тут и там работали мелкие — буквально на три столика — закусочные, торговали миниатюрные магазинчики, а народ так и сновал. Петляя между беспорядочно припаркованными машинами и невпопад поставленными велосипедами, беглецы вынуждены были умерить шаг. Шпунтика, впрочем, все эти препятствия не останавливали — кот был далеко впереди, высоко поднятым хвостом указывая путь.
— Так куда мы? — повторил вопрос Чижиков.
— Теоретически, — отвечал Громов, — если мы продеремся на запад, то там будет офигенный буддийский храм и рядом с ним метро. Или такси. Это теоретически.
— А практически?
— А практически — как получится, — вздохнул Дюша. — Хутун может вдруг упереться в бок какой-нибудь мегагостинице — и все, кранты. Но хуже другое: у них есть машины.
— Они могут нас обогнать? — сообразил Котя. — Могут перекрыть дорогу?
— Запросто, — кивнул Громов. — Я же тут плохо ориентируюсь, а посольские — прекрасно. Да уйди ты! — пнул он торчавший посреди дороги велосипед.
— Нормальная перспектива… — Пробормотал Чижиков. Зеркало в рюкзаке буквально жгло ему спину: чертовски глупо будет вот так бездарно его потерять. Пока же они двигались вперед без особых помех, и возмущенные крики владельца повергнутого наземь велосипеда затихли позади. Котя приободрился: может, проскочат? Может, обойдется? Может, повезет? И зачем он только полез в посольство! Ой дурак, дурак…
Везение кончилось минут через десять.
— Приехали… — сообщил шедший первым Громов, останавливаясь рядом с очередным скоплением велосипедов. Впереди, на перекрестке, стояла, преграждая путь, посольская машина. А перед ней — Владимир Федорович Высоков собственной персоной. И еще два господина в пиджаках и галстуках.
— Константин Петрович! — издали окликнул Чижикова Высоков. — Не угодно ли будет проехать с нами? Нужно уточнить несколько важных моментов. Надолго мы вас не задержим, а потом доставим в любое место по вашему выбору.
— Нет, спасибо, Владимир Федорович! — ответил Котя. — Сейчас я слишком занят. Возможно, мы вернемся к моментам на днях.
— Нет-нет-нет, Константин Петрович, — укоризненно покачал головой Высоков и сделал пару неторопливых шагов вперед. — Вы же сами знаете, что наши с вами важные моменты совершенно не могут ждать.
— Подождут, уверяю вас! — ухмыльнулся Котя и вежливо шаркнул ножкой. — Что такое пара дней рядом с вечностью, Владимир Федорович?
— Да вы философ, Константин Петрович! — хищно улыбнулся Высоков, приближаясь еще на шаг. — Ну так давайте поедем в приличный ресторан и предадимся там философской беседе. Можете и вашего невысокого приятеля взять с собой. Его мы тоже накормим.
— Спасибо, Владимир Федорович, я сыт! — отвечал Чижиков исподволь озираясь: справа была отвесная стена и слева тоже. Он оглянулся: сзади приближались еще двое в пиджаках. Окружили. — Дюша, ты как, не проголодался?
— Абсолютно нет, — исподлобья глядя на Высокова, бросил Громов.
— Ай-ай-ай, Константин Петрович, — погрозил пальцем Высоков. — Зачем вам лишние трудности? Зачем эти хлопоты? Мы же все равно поедем туда, где сможем уточнить моменты. Вы ведь понимаете?
— Сейчас… — вдруг шепнул Громов.
Котя сперва не понял, что приятель имеет в виду, но в следующее мгновение, когда Высоков и прочие пиджаки рванулись к ним, Чижикову стало ясно, отчего Громов так внимательно следил за преследователями: Дюша просто высчитывал момент, когда Высоков и компания нападут.
Громов отпихнул Котю в сторону, и изумленный Чижиков, припав к шершавой кирпичной стенке, мог только наблюдать, как — словно в замедленной съемке — в бегущих посольских полетели сразу два велосипеда, а третий Громов со всего размаха швырнул в тех, что налетели сзади. Четвертый велосипед, благо в Хутуне их было в избытке, описал в воздухе сложную восьмерку и обрушился на Высокова, но тот с непостижимой скоростью отпрянул в сторону и отбил колесо взмахом ноги, а потом высоко подпрыгнул и всем весом обрушился на Дюшу. Громов крякнул, не смог устоять на ногах и с грохотом рухнул в оставшиеся велосипеды — только жалобно тренькнули звонки.
Котя еще только отрывался от стены и становился в стойку, а Высоков был уже перед ним. Расслабленный, невредимый, отставив мизинец, поправлял узел галстука. Все прочие преследователи были выведены из строя — лежали недвижно, один тихо стонал.
— Константин Петрович, Константин Петрович, — насмешливо покачал головой Высоков, глядя на выставившего кулаки Чижикова, — что вы, как маленький, право…
Договорить он не успел: за спиной Высокова, словно Терминатор из обломков, восстал Громов — на лице бешенство и кровь — и от души огрел Владимира Федоровича очередным велосипедом. Высоков даже не дрогнул.
— Не надо меня перебивать! — крикнул он, мгновенно развернувшись к Дюше и открытой ладонью отбив очередной удар. Чижиков видел: Дюша ошеломлен, растерян. — Не лезьте, куда не просят!
Высоков легко выдрал из громовских лапищ велосипед и отбросил в сторону, подобрался. Чижиков отчаянно кинулся на Высокова сзади, со всей силы двинул кулаком в поясницу и почувствовал, будто ударил по деревяшке; Высоков же в ответ лишь плечом шевельнул — но Котя, как мячик, отлетел обратно к стене и с размаху шмякнулся о нее, отчетливо почувствовав спиной Зеркало в рюкзаке.
Секундной заминки хватило на то, чтобы Громов поднял над головой очередной велосипед — кажется, последний.
— Дурачок… — с непонятной грустью прошептал, глядя на него Высоков. — Прощай, мой хороший…
В бессильной ярости держась за онемевшую руку, Котя смотрел, как он надвигается на Громова: небольшой человек — на великана с велосипедом в руках, и великан отчего-то все не решается ударить.
— Шашлычка не хотите? — раздался вдруг спокойный насмешливый голос.
Чижиков обернулся: неподалеку от машины стоял Алексей Борн, в неизменных черных очках, и с интересом разглядывал постепенно приходивших в себя посольских. В руке Борн держал шашлычок на деревянной палочке и с удовольствием поедал мясо, а в другой — целый пучок таких же.
— Как намусорили-то, — несильно пнул Борн в бок привставшего на колени мужика в пиджаке, и тот рухнул на землю. — Товарищи китайцы теперь полночи убирать будут. И полицию уже, поди, вызвали. Так что насчет шашлычка? Пока горячие.
— Идите отсюда, молодой человек, — велел Борну Высоков, поправляя галстук. — Не вашего ума это дело.
— Вон как… — удивленно протянул Борн и безо всякого перехода метнул шашлычки в лицо Высокову.
Последовавшее за этим вновь напомнило Чижикову высокобюджетный гонконгский боевик, но уже из жизни современных гангстеров, отменно владеющих кун-фу: Борн и Высоков сцепились в узком пространстве Хутуна, осыпая друг друга ударами, хекая и хакая, периодически высоко подпрыгивая, при необходимости бегая по стенам — уследить за мельтешением рук и ног Котя не мог. Громов тоже — несколько раз он порывался огреть Высокова велосипедом, но сдерживал замах, видя, что не поспевает.
Рисунок стремительного боя неожиданно поменялся: Борн упал. Вскочил, прыгнул — Высоков снова отбросил его мощным ударом. У Чижикова сжалось сердце: хоть отношение его к Борну и было, мягко говоря, сложным и противоречивым, Котя отчего-то почитал Алексея непобедимым — а тут на его глазах Борна избивали, безжалостно и беспощадно. И похоже, Борн не мог ничего больше предпринять. Он скорчился на земле, прикрыв голову руками и подтянув ноги к животу, а Высоков, все так же картинно поправив галстук и парой раздраженных движений наведя порядок в прическе, шагнул к поверженному противнику.
— Когда я говорю, что это не вашего ума дело, я именно это имею в виду, — ровным голосом, словно не он секунду назад махал руками и ногами в бешеном темпе, произнес Высоков. — Ты! — ткнул он пальцем в Чижикова. — Не уходи никуда! Ты следующий! — Высоков занес ногу для удара.
Чижикову вдруг стало наплевать на то, что будет с ним дальше. Такое безумие уже пару раз накатывало на Котю — когда они с боями прорывались через древнекитайскую сильно пересеченную местность. Чижиков оторвался от стенки, нашарив здоровой рукой стоявшую неподалеку короткую метлу, шарахнул метлой о ближайший угол и, выставив перед собой импровизированный шест, молча двинулся на Высокова.
— О, какой конек-горбунок! — издевательски улыбнулся тот, так и не добив Борна. Поставил на Алексея ногу и развернулся к Чижикову. — Что вы намерены делать с этой зубочисткой, Константин Петрович? Осторожно, не попадите себе в глазик!.. Что же вы, Константин Петрович… Смотрите, сколько из-за вас неприятностей! — Вдали послышались завывания полицейской машины. — А ведь могли бы сделать все без надрыва, тихо…
Чижиков его не слушал. Он просто шел на Высокова, не думая о том, что будет делать, когда уже сможет наконец достать его палкой.
— Ты же безмолвно сиди и глаголам моим повинуйся! — неожиданно вырвались у Коти бессмертные строки Гомера. — Или тебе не помогут ни все божества на Олимпе, если, восстав, наложу на тебя необорные руки…
При известии о «необорных руках» Высоков насмешливо скривился.
— Образованность свою желаете показать, Константин Петрович? Ну-ну. Подходите, не стесняйтесь.
Вероятно, исход битвы для Чижикова был предрешен, если бы с крыши на голову Высокову не обрушилась серая молния. Молча. Но стремительно и эффективно. Высоков вскрикнул, замахал руками, пытаясь схватить нападающего, но тот оказался слишком быстр: в момент лицо Владимира Федоровича оказалось разодрано, в разные стороны полетели клочья волос, а серая молния скользнула по спине, проехалась по ногам и, трубно заорав, взлетела по груди, попутно превратив в лохмотья галстук с рубашкой. Высоков вхолостую хлопнул себя по груди — какое там! Его уже с упоением драли сзади, потом снова спереди, потом котомолния метнулась на ближайшую крышу, крутанулась, на секунду стала Шпунтиком и вновь спикировала на макушку совершенно дезориентированному Высокову.
— Глаз! Гла-а-а-аз!!! — вдруг завопил Владимир Федорович, прижав руки к лицу.
— Котейко, поберегись!!! — взревел Дюша.
Многострадальный велосипед, утерявший большую часть присущих ему деталей, погнутым рулем врезался Высокову в затылок. Потеряв равновесие, Высоков нелепо зашатался, цепляясь ногами за велосипедные обломки.
Ярко вспыхнули фары.
— В сторону! — крикнул Чижиков. — Дюша, в сторону!
Громов отпрыгнул, Высоков не успел — и ожившая посольская машина с короткого разбега припечатала его к стенке. За рулем скорчился Борн.
Дюша уронил велосипед.
Высоков отнял руки от лица. Вид его был ужасен: физиономия вся в кровавых шрамах, вместо правого глаза — багровый сгусток, изорванный пиджак в темных потеках, клочья рубашки на исцарапанной груди. Высоков коротко хекнул, уперся руками в капот, напрягся… Машина вздрогнула. Борн взрычал мотором и прижал Высокова сильнее.
— Что это за монстр? — потрясенно выдохнул Громов.
— Высоков Владимир Федорович, — тихо ответил Чижиков. — Не видишь, что ли? Мутант. Киборг из будущего. А впрочем, не спрашивай. Сам не знаю… — Он шагнул к машине, открыл водительскую дверцу. — Как ты?
— Бывало лучше, — болезненно сморщился Борн в ответ, грудью лежа на руле. Очков на Борне больше не было. — Так, будто поиграл в салочки с бешеным бульдозером…
Алексей сплюнул на приборную доску кровавую слюну.
— Пошли отсюда. — Котя потянул Борна за локоть.
— Не трогай! — вяло отдернул локоть тот. — Уходите сами… И быстрее… Я не знаю, сколько еще смогу удерживать это… — Кивнул он на Высокова, не оставлявшего попыток сдвинуть мерно рычавшую мотором машину с места. — Со мной все будет хорошо, друг мой ситный… — Через силу улыбнулся Борн Чижикову. — Ты… Ты только помни, что… никто не приведет тебя посмотреть на день завтрашний… и ты не узнаешь, зачем и для кого хранил то, что мог использовать для себя… Помни о предназначении… — Голос Борна делался все тише. — Каждый выбирает свое предназначение сам, понял?.. Не делай глупостей… Не делись тем, что предназначено тебе одному… Оно дано тебе и только тебе… Случайностей не бывает… Это нужно одному! Понял? Понял?! — неожиданно схватил Чижикова за руку Борн, притянул к себе.
— Ты не из клана Желтого императора, — прошептал Котя.
— Клан?.. — Борн поморщился. — Какой клан… Так, прикрытие… обладание предметами… дело индивидуальное, одинокое… Когда у тебя предмет, нельзя ни с кем объединяться… в кланы… Вся эта дружба, спасение мира, высшие идеалы… Другие тебя все время используют в своих интересах… А ты веришь и знать не знаешь… Дурачок… — Алексей зашептал быстрее, разноцветные глаза его лихорадочно блестели. — Пойми, ты избранный, волк-одиночка, и тебе одному решать, как обойтись с этим даром… на что направить, как употребить, что хорошо, а что нет… Ты должен сам, а иначе… — Борн замолк.
— Алексей! Алексей… — Потряс его за плечо Чижиков. — Он умер? Умер?!
— Он вырубился, — сказал Дюша, отодвинув Котю и бегло осмотрев Борна. — Думаю, у него куча переломов. Но пульс есть.
— Давай заберем его с собой!
— Не думаю… — Дюша с беспокойством оглянулся. К ним быстро приближалась сирена — видимо, полицейским наконец удалось очистить Хутун от велосипедов. — Надо уходить, Кость. Они, — ткнул Громов пальцем через плечо, — помогут лучше, чем мы, поверь мне. А нам, если мы не хотим долго и нудно объясняться с полицией, лучше слинять отсюда прямо сейчас. Черт, этот гад и мне пару ребер сломал…
— Сколько ни доблестен ты, Ахиллес, бессмертным подобный, хитро не умствуй: меня ни провесть, ни склонить не успеешь. Хочешь, чтоб сам обладал ты наградой, а я чтоб, лишенный, молча сидел?.. — задумчиво пробормотал Чижиков и позволил Громову увлечь себя в темноту.
С крыши Шпунтик некоторое время наблюдал, как пришедшие в себя люди в пиджаках помогают друг другу подняться на ноги; как из подъехавшего фургончика с мигающими на крыше красно-синими лампочками высыпает целая толпа людей в форме и окружает поле боя; как Алексея Борна осторожно вытаскивают из машины, кладут на носилки и уносят; как отгоняют машину, а на другие носилки укладывают того, второго, изодранного — он ловко прикинулся раненым и даже стал стонать, но кот знал, что это обман; как из окрестных домов сначала опасливо, а потом, точно горох из стручка, сыплются местные жители; как подъезжает еще одна машина и из нее выходит человек в фуражке и солидном мундире, а вместе с ним и европеец в костюме… Потом коту надоело, и он канул в ночь — следом за хозяином.
Чижиков ехал в такси и думал: как хорошо, что он уговорил Сумкина вернуться в гостиницу. Потому что если бы еще и Федор, тряся раненой челюстью, побегал вместе с ними по хутунам, а потом поучаствовал бы в битве на велосипедах, сейчас бы великий китаевед трещал как заведенный, воспевая как свои заслуги и страдания, так и непреходящий идиотизм окружающих. А так — на рюкзаке уютным клубком свернулся Шпунтик, рядом с водителем угрюмо застыл Громов, они в такси — едут по ночному Пекину на улицу Маляньдао.
Друзья благополучно избежали столкновения с полицией, умылись в укромном темном уголке из-под торчащего из стены крана, по возможности, на ощупь привели себя в порядок. Громов повязал на лоб громадный носовой платок, чтобы скрыть глубокую царапину. Котина рука, отбитая о Высокова, начала отходить — к счастью, обошлось без травм, чего нельзя было сказать про Дюшу: он периодически хватался за бок — видимо, диагноз бывшего борца был верен, и ребра если и не были сломаны, то уж лишние трещины в них точно появились…
Когда Громов и Чижиков неспешно, не привлекая внимания, вышли на оживленную улицу, Шпунтик как-то сам собой образовался рядом. Такси нашлось почти сразу же.
— …Он назвал меня невысоким, — прервал затянувшееся молчание Дюша.
Чижиков посмотрел на Шпунтика. Шпунтик посмотрел на Чижикова.
— Да, это несправедливо, — задумчиво пробормотал Котя. — На самом деле ты высокий. Высокий — Высоков — Гао. Так кто же вы, Владимир Федорович? Стальной человек в овечьей шкуре или беспринципный киборг из далекого будущего, а кровь-то течет? В любом случае, остановить вас можно только многотонным катком или промышленным пневматическим прессом — да и то, если кто-то очень сильный вас некоторое время подержит, чтобы вы, упаси бог, куда-нибудь не смылись, тогда в результате полного расплющивания вы, глядишь, и перестанете функционировать. А что делать таким, как мы с Громовым? Как заманить вас под каток, Владимир Федорович?..
Чижиков положил руку на рюкзак и уставился в окно — такси как раз неслось по очередной дорожной развязке, на которые столь богат нынешний Пекин. Мимо один за другим проносились фонари ограждения. Путь пролегал над городом, на уровне третьих-четвертых этажей высоток — внизу были видны крыши и огни улиц. Вжик-вжик-вжик — мелькали светлячки фонарей… убаюкивая Котю… Высокий — Высоков — Гао… глаза его незаметно закрылись…
…Лицо — неподвижное, холодное, бледное, безжизненное. Смутно узнаются черты — Высоков, но какой-то не такой. Другой и прежний одновременно — Чижиков не может разобраться. Котя опускает глаза и видит: тело Высокова облегает плотный черный комбинезон, повторяющий каждый изгиб, липнущий, точно вторая кожа. Под голый, без единого волоска, затылок подведены два светящихся кабеля, из виска торчит устройство, напоминающее антенну, но значительно сложнее — Чижиков не в состоянии понять, что это такое и к чему оно. Котя разглядывает лицо Высокова — знакомое и чужое. Вдруг черты Высокова начинают смазываться, словно кто-то невидимый проводит по стеклу, на котором нарисовано это лицо, влажной губкой. Миг — и черты лица снова обретают четкость и глубину: Котя видит все того же Высокова, но только теперь это китаец, с длинными иссиня-черными волосами, собранными на затылке и скрепленными шпилькой; на Высокове роскошный тяжелый халат, расшитый лотосами. «Советник Гао!» — осознает Чижиков, хочет отпрянуть, но не может. Он вдруг понимает, что Высоков-Гао его не видит, а потому можно не бояться, — и тут черты лица советника опять начинают смазываться, а затем обретают новую плоть. На сей раз Высоков — римлянин, с орлиным надменным взором и золотым венцом в кудрях, но вот и этот образ стирается, а на смену ему является Высоков-пират — с острыми усиками и бородой-эспаньолкой, один глаз перехвачен черной шелковой лентой, на заросшей буйными кудрями голове треуголка. Дальше Высоков — лощеный гитлеровский офицер, в черном мундире и фуражке, и у него взгляд убийцы. Потом он — хлыщ с прилизанными волосами, одетый в серую невзрачную пиджачную пару, а на лацкане комсомольский значок.
Еще, еще, еще! — бесчисленные личины Высокова сменяют друг друга слишком быстро, Коте уже не до деталей, перед глазами пляшут цветные пятна и…
— Эй, брат! Приехали! — тряс Чижикова за плечо Громов. Он стоял у распахнутой дверцы такси. — Выходи уже со своим котом.
Котя очнулся, отер холодный пот со лба. Судорожно огляделся по сторонам — предчувствовал увидеть рядом прозрачного, но нет, ни малейшего намека. Да что это происходит такое?!
— Не понимаю… — пробормотал он, не трогаясь с места. Куда приехали? Зачем? Какой в этом толк — когда вон какая силища. Тысячелетняя…
— Чего ты не понимаешь? — терпеливо спросил Дюша. — Хотя да, извини, вопрос дурацкий.
Шпунтик прыгнул хозяину на колени и ткнулся мордой в руку.
— Не понимаю, что делать дальше, — снизу вверх жалобно взглянул на приятеля Чижиков. — Совсем я запутался.
— Вот это мне хорошо понятно, — усмехнулся в бороду Громов. — А уж я-то как запутался — страсть!
— Погоди, дай сообразить… — Котя почесал в затылке, пытаясь поймать ускользающую мысль. Отдернул руку от рюкзака. Мысль. Ведь только что была, маячила на расстоянии вытянутой руки — и сгинула, растаяла, оставив после себя отчетливое горькое послевкусие.
— Я-то погожу, но наш героический водитель ждет, когда мы уже умотаем из его машины, — заметил Дюша. — Ты, может, дома сообразишь? Девушку Чэнь надо отпустить, опять же. Сколько ж она мою хату будет сторожить…
Чижиков резко выпрямился.
«Господи! Дед! Что же я раньше-то!..»
— Нет-нет, — вдохновленный внезапно пришедшей мыслью, Котя отрицательно помотал головой. — Домой мы не пойдем. Не сейчас. Ты вот что, Дюша, садись-ка обратно… Твой партнер, Гу Пинь, где сейчас?
— Ну… — Громов погрузился обратно на переднее сиденье, и машина ощутимо просела. — Сейчас дальше поедем, — успокаивающе махнул он рукой водителю. — Наверное, в лавке. У нас сегодня завоз, так что… Позвонить?
— Позвони, — кивнул Котя. — Он мне очень нужен. И поехали в лавку.
Гу Пинь оказался на месте. В лавке прибавилось картонных ящиков — больших, с написанными от руки иероглифами на боках: видимо, тот самый завоз. Китаец проглядывал какие-то бумаги — за узким столом у дальней стенки, но при виде входящих Чижикова и Громова отложил их, встал и, широко улыбаясь, пошел навстречу.
— Добрый вечер, добрый вечер! — поприветствовал он приятелей, извлек из-за ящиков два потрепанных стула и установил около своего стола. — Извините за беспорядок и тесноту. Я не успел разобрать товар. Андэли должен был сегодня прийти еще днем, но задержался, — и Гу Пинь с легким упреком взглянул на Дюшу. Глаза его округлились. — Андэли! Что с тобой? Это кровь? У тебя на лице?
— Да, Гу, — подтвердил Громов. — Это кровь.
— Что случилось? — всполошился китаец. — Надо врача? Полицию? Кэсыцзя… Вас побили?
— Ничего не надо, уважаемый Гу, — улыбнулся Чижиков. — Спасибо за заботу. Произошло… маленькое недоразумение. Всего лишь несколько царапин. Ерунда.
— Ну как же… — всплеснул руками Гу Пинь. — Это может быть опасно. Заражение. Воспаление. Инфекция.
— Нет-нет, Гу, не бери в голову, — прогудел Дюша. — Все нормально.
— Да? — недоверчиво спросил китаец. — Кэсыцзя… Это связано с тем, о чем я думаю? — обернулся он к Чижикову. — У тебя хотели что-то отнять?
— Вроде того, — кивнул Котя. — Но не отняли. Мне друг помог, — хлопнул он по плечу Громова. — И кот, — улыбнулся он Шпунтику.
— Друзья — это важно, очень важно, — закивал Гу Пинь с пониманием. — Может, вы хотите чаю? — поднял он глаза на Чижикова. — Или ваш кот хочет поесть?
— Ничего он не хочет, — глянул на принюхивавшегося к коробкам Шпунтика Чижиков. — А если и хочет, то потерпит. Извините за беспокойство, уважаемый Гу, но у меня к вам есть просьба.
— Простите… — Гу Пинь опять улыбнулся. — Все никак не могу привыкнуть к тому, как здорово вы говорите по-китайски… Какая просьба?
— Точнее, у меня их несколько, этих просьб… Не знаю, могу ли я обременить вас ими? У вас тут так много дел…
— Уважаемый Кэсыцзя! — Гу Пинь сделал многозначительную паузу. — Вам известно, что нас связывает нечто большее, чем простое знакомство и общий друг Андэли, и это, безусловно, дает вам право обременять меня просьбами. Хочу сказать вам откровенно, что не могу точно гарантировать выполнение ваших просьб, но определенно сделаю все, что от меня зависит… и что не повредит мне.
— Вот тут я не понял, — вклинился Громов, — какую связь нужно осуществить? Ты, брат, все же делай скидку, что у меня с китайским плохо.
— Да мне, Дюша, в Интернет надо попасть, понимаешь? — исказил суть беседы Чижиков. — Вот только в голову стукнула отличная идея, и я хочу срочно ее проверить. А из дома опасаюсь, — добавил он. Гу Пинь бросил на Котю быстрый взгляд. Кажется, китаец понимал по-русски значительно лучше, чем делал вид. Что ж, оно и понятно.
— Так у нас тут есть Интернет! — Громов поднялся. — На второй этаж, вон по той лесенке. Рюкзак, кстати, можешь прямо тут бросить.
— Ага, спасибо, Дюша. Я тогда не буду вам мешать какое-то время, — Котя тоже встал, но с рюкзаком не расстался. — Дюша, ты действительно пока царапины промой как следует. Ну и ребра… Может, повязку там наложи, я не знаю… А я постараюсь побыстрее.
Получив от Гу Пиня еще один внимательный понимающий взгляд, Чижиков, сопровождаемый Шпунтиком, двинулся к указанной лестнице. Лестница оказалась узкая, крутая, а второй этаж — всего лишь небольшой комнатой, уютной настолько, насколько может быть уютным офис торговцев чаем, который одновременно является комнатой отдыха. Тут тоже был стол с могучим стационарным компьютером, шкаф с посудой и прочей полезной ерундой вроде подарочной упаковки для чая, а также мягкий диван и пара стульев.
— Прелестно… — Котя огляделся, снял рюкзак, извлек из кармана Дракона и уселся на стул.
Шпунтик немедленно забрался на рюкзак и погрузился в кошачью нирвану.
Чижиков положил Дракона перед собой на стол и некоторое время сосредоточивался: сейчас понадобятся все силы, а после встречи с Высоковым их осталось не так много.
Дед.
Дед Вилен.
Уж коли он не только припрятал Дракона в бюстике Председателя Мао, но еще и разыграл собственную смерть, а сам в строжайшей тайне подался в Китай, то кто, как не он, должен быть в курсе происходящего! Или по крайней мере знать, как происходящее объяснить и — главное! — куда двигаться дальше. Потому что, несмотря на всю искренность монолога раненого Борна, Котя по-прежнему продолжал верить в дружбу, людскую привязанность, любовь и вовсе не желал признавать, что все вокруг только и делают, что врут в корыстных интересах и безжалостно используют друг друга. Котя верил в то, что дед Вилен сможет дать ответы хотя бы на некоторые вопросы. Ведь это его родной дед.
Остались сущие пустяки.
Найти одного человека в огромном Китае. Среди полутора миллиардов китайцев.
Судя по тому, что Чижиков видел в последний раз, когда «пробивал» деда, обитал тот в Пекине — по крайней мере, так решил Котя, исходя из своих скудных представлений о Китае. Теперь Котя не был в этом уверен: на месте деда Вилена Чижиков как можно скорее и незаметнее перебрался бы в самую отдаленную глушь, затерялся бы, растворился в необъятных просторах китайской глубинки. Чтобы никто не нашел. А в том, что дед Вилен имеет все основания скрываться, Котя теперь был убежден. Стремительные события жизни научили.
Чижиков вдохнул полной грудью и выдохнул. Решительно взял Дракона, воскресил в памяти образ Чижикова-старшего — не памятного по петербургской жизни крепкого старика, а того нового деда, что сидел на лавочке рядом с пожилой китайской женщиной. И, зажмурившись, сжал Дракона в ноющем от удара по Высокову кулаке.
И дед явился. Он снова был на лавочке — на сей раз один, без птички в клетке, без спутницы и без привычной кружки с чаем. Правда, на столе стоял небольшой термос и лежала газета. Дед сидел, неторопливо курил трубку с длинным прямым мундштуком и маленькой чашечкой — и глядел в бездонное небо. Позади деда виднелась кирпичная серая стена, и на той стене отчетливо, крупно были выведены мелом иероглифы — семь штук, причем в одном Котя с ходу опознал цифру «пять». Вынув мундштук изо рта, дед задумчиво заглянул в чашечку, постучал ею о лавку, выбивая пепел, достал из кармана кисет и стал набивать трубку наново. Было видно: дед Вилен сидит тут уже давно. Основательно сидит. Ждет.
Котя вывалился из видения. Отер пот.
«Так… Иероглифы. Вот то, чего мне не хватало. И если там есть цифра, значит, скорее всего, это адрес».
Наконец-то!
Осталась малость: адрес прочитать. Амулет-переводчик такой возможности носителю не давал. Устная речь — пожалуйста, а вот письменный, печатный текст оставался для Чижикова полной тарабарщиной, и в этом смысле он был сродни Громову, выбиравшему блюда в ресторанах по картинкам в меню.
Но не зря Котя, в долгий ящик не откладывая, помчался с Дюшей к Гу Пиню. Природный китаец Гу Пинь читать иероглифы умеет. К тому же он — человек, в события вокруг зеркала не вовлеченный, а с другой стороны, о предметах Гу Пинь знает, и, судя по всему, на этой почве за прошедшие пять минут они с Чижиковым умудрились заключить молчаливый союз, не сказав притом ни одного лишнего слова. Прямо «братство кольца» какое-то.
Гу Пинь поможет.
Осталось только записать иероглифы. Всего-то. Ерунда. Знать бы еще, как их писать правильно… Но особого выбора у Коти не было. Он нашел среди бумаг на столе чистый лист, положил перед собой, взял в правую руку ручку, в левую — Дракона и снова «пробил» деда.
Чижикову понадобилось пять попыток и почти все силы, чтобы более или менее похоже воспроизвести — криво нарисовать? — те иероглифы, что были написаны мелом на стене за дедом Виленом. Проведя последнюю черточку, он в изнеможении откинулся на спинку стула. Усталый, но довольный. Шпунтик, возлежавший на рюкзаке в позе сфинкса, будто понимая, что происходит важное, внимательно посмотрел на хозяина.
— У тебя под рукой… тьфу ты, под лапой нет случайно бутылки холодной минеральной воды? — с вялой улыбкой спросил Котя Шпунтика. — Во рту пересохло.
Кот в ответ лишь моргнул.
Чижиков еще пару минут посидел, приходя в себя, потом встал и на нетвердых ногах спустился вниз. Умытый и намазанный мазью Дюша ворочал коробки. Гу Пинь, сдвинув очки на кончик носа, сверялся с листком бумаги. При появлении Коти оба обернулись.
— Уважаемый Гу… не могли бы вы пройти со мной наверх? Нужна ваша помощь с компьютером, — попросил Чижиков. Дюша вопросительно глянул на него, и Котя успокаивающе прикрыл веки: все нормально.
— Конечно, конечно! — Гу Пинь с готовностью встал. — Андэли, ты тут пока проверь позиции номер двенадцать и семь, ладно? Должно быть пять коробок одной и три второй.
— Хорошо, — буркнул явно обиженный Громов.
— Спасибо, Дюша, — посмотрел на него Котя. — Как ребра?
— Да ладно, брат, — махнул рукой Громов, смягчаясь. — Нормально все. Синяк только будет здоровый.
Наверху Чижиков усадил Гу Пиня за стол перед компьютером и положил перед ним листок.
— Написано криво, уважаемый Гу. Я не умею писать по-китайски.
— Да что вы? — Гу посмотрел на Котю поверх очков. — Но это написали вы?
— Ну да, — смущенно признался Чижиков.
— Но как же?..
— У меня свои пути, — со значением ответил Котя, вспомнив Нику и Фэй Луна.
— А! Конечно, конечно, — закивал Гу Пинь. — Понимаю.
— А не могли бы вы сказать, что… гм… тут написано?
— Это… — Китаец сосредоточился на листке, задумчиво стал писать невидимые иероглифы пальцем на столе. — Написано отвратительно… о, простите. Конечно. Итак, это адрес. Если вы не ошиблись, шествуя своими путями, то тут сказано: «Вэйминцунь, Бэйцзе, номер пять». Вэйминцунь — это село Вэймин, смешное такое название, потому что «вэймин» значит «безымянный», Бэйцзе — Северная улица, ну а «номер пять» — номер дома, не иначе.
— А вот это село Вэйминцунь… где оно расположено?
— Можно посмотреть… — Гу Пинь притянул к себе клавиатуру, набрал сетевой адрес. — Самая крупная китайская поисковая система, — прокомментировал он возникшее на экране окно. — Так… Вэйминцунь… Сейчас… — Гу погрузился в изучение открывшихся ссылок, защелкал мышью. — Возьмите там, в холодильнике, холодной воды, Кэсыцзя, — не отрываясь от экрана, предложил он. — Я вижу, вам надо.
Котя открыл маленький холодильник, притулившийся у шкафа: там действительно нашлась вода. Чижиков открыл бутылку и с наслаждением отпил.
— Кэсыцзя, — позвал его Гу Пинь. — Если отбросить все не относящееся к населенным пунктам, то остается поселок неподалеку от города Чунцина, а также небольшое село под Турфаном. Но, как я вижу, в том Вэйминцуне, что у Чунцина, нет никакой Северной улицы. А про Вэйминцунь, что под Турфаном, ничего сказать не могу: сведения отсутствуют. Каким из двух сел вы интересуетесь?
Котя задумчиво покрутил в руках бутылку.
— А этот Чунцин… он большой?
— Ну… Миллионов тридцать пять там живет.
— А в Турфане?
— Тысяч триста.
— Мне кажется, я интересуюсь тем Вэйминцунем, что под Турфаном, — решил Чижиков. — И… простите мне мою серость, уважаемый Гу, но где конкретно находится Турфан?
— В Синьцзян-Уйгурском автономном районе.
— А как туда попасть, уважаемый Гу? — спросил Чижиков. — Мне очень важно попасть туда как можно скорее. Помогите, прошу. У вас есть машина?
— О, чаек! — обрадовался Сумкин, входя в лавку «Русско-китайского чайного дома». — Прелестно! Привет, Дюша. Будь немедленно другом и напузырь мне самого вкусного чая в самую изящную и приятную глазу чашечку! Ах, вечер в Пекине, в самом сердце знаменитого чайного района! Отдохновение души и прочих частей тела!.. А где прочие фигуранты? И вообще, что происходит? Уже кто-нибудь объяснит мне толком? Я, между прочим…
— Федор Михайлович!
— А! Мой неприкаянный друг-одноклассник! Чертовски приятный вечерок! Да-да, зубик уже почти не болит, и благодаря целебным китайским мазям почти спала опухоль… о! Добрый вечер. Разрешите представиться: Фэйцзя Сумэйцзин, китаевед. Ученый.
— Гу Пинь, продаю чай. Очень приятно, очень. По-русски ваше имя Федор? Правильно?
— О, вы прекрасно говорите по-русски!
— А вы — по-китайски!
— Федя… — Громов переместился за широкий стол для дегустации чая. — Феденька, тебе какого именно чая напузырить?
Чижиков про себя усмехнулся: уж больно забавен был огромный Дюша, называющий Сумкина Феденькой.
— Садитесь, пожалуйста, садитесь! — Гу Пинь убрал с прохода пару коробок и пододвинул табуретки. — Выпьем чая. Семилетний пуэр будет в самый раз, Андэли.
Громов кивнул и стал рыться в бумажных пакетах. Достал из одного блин прессованного чая и отломил изрядный кусок.
— Ну-те… — Сумкин огляделся. — Уважаемый Гу, тут можно курить? А то у меня серьезная травма лица, нужно снимать боль никотином…
— Разумеется! — Гу Пинь поставил перед великим китаеведом пепельницу. — Вы знаете, Фэйцзя, я поражен: за короткий срок я встретил уже двух русских, говорящих на моем языке чуть ли не лучше, чем я сам. Где вы учились?
— В ленинградском университете, — отвечал Сумкин, принимая из рук Громова небольшую чашечку. — Старая школа. Палочная муштра.
Он яростно оторвал у сигареты фильтр.
— К делу, друзья! — Чижиков утвердил на столешнице локти. — У меня созрел план… Федор Михайлович, я тебе потом все расскажу в мельчайших подробностях…
— В самых мельчайших! — ткнул в Котю пальцем Сумкин. — В самых!
— Да, только сейчас слушай и не перебивай, ладно?.. Хорошо. — Котя прочистил горло. — Итак, у меня есть план. И для того чтобы он был успешно осуществлен, мне нужна помощь каждого из вас. При этом я заранее приношу вам извинения, что сейчас не могу открыть больше, чем необходимо, и прошу вас всех поверить мне на слово: так надо. Если кто-то из вас — в том числе вы, уважаемый Гу, — не согласен с этим условием, пусть скажет.
Воцарилось молчание.
— Да ладно, брат, — буркнул Громов. — За кого ты нас принимаешь? Даже обидно.
— Что за фигня! — желчно выкрикнул Сумкин. — В иных обстоятельствах я вызвал бы тебя на смертельную дуэль на мясорубках, но сейчас… — Он махнул в сторону Чижикова сигаретой.
— Я не возражаю, — коротко поклонился Чижикову Гу Пинь.
— Спасибо, — голос Коти дрогнул: единодушие собравшихся, даже Гу Пиня, который видел Чижикова второй раз в жизни, тронуло его почти до слез. — Тогда… Дюша, я буду говорить по-китайски, но постараюсь попроще, ладно? Нужно будет сделать следующее…
— Отлично. Просто прекрасно… — Чижиков обошел вокруг стоящего посреди Дюшиной гостиницы Сергея. На нем был джинсовый Котин костюм, а также кепка с длинным козырьком, закрывавшим лицо. И черные очки. — И на свету-то похож, а уж в темноте и подавно. Чижиков-третий.
— Ну да, ну да, — пробурчал Сумкин, борясь с горячей лапшой с мясом: есть великий китаевед хотел изрядно, но жевать было еще больно. — Вылитый Чижиков. И рост, и фигура. Но главное, чтобы незамутненность совпадала. Чтоб прямо-таки зашкаливала. Сергей, как у вас с незамутненностью?
— Костя, извини, конечно, но как ты его терпишь? — спросил Сергей, указав на великого китаеведа. — Он же всех оскорбляет, на каждом шагу!
— Он забавный… — Громов подошел сзади к громко чавкающему Сумкину и нежно погладил его лапищей по лысеющей голове. — Кушай, маленький, кушай, ушастый. Не бойся, они тебя не стукнут. Я не позволю.
— И показывать пальцем некрасиво! — поддакнул совершенно удовлетворенный Сумкин. — Дюша, дай пива!
— Федор Михайлович, заканчивай уже жрать, — велел Чижиков. — Так, Сергей, все понял? В ближайшие часы ты — Чижиков Константин Петрович. Дюша и Федор тебя сопровождают. Вместо кота возьмете с собой пустую переноску.
— Зачем пустую? Во! — Громов положил на стол здорового плюшевого кота с идиотской улыбкой на розовой морде.
— Спасибо, — поблагодарил Чижиков и засунул игрушку в переноску. Пристроил мордой к выходу. Шпунтик наблюдал за ним вытаращенными глазами. — Очень похож. Значит, как договорились: выходите, ни в чем себя не стесняя, шумно ловите такси и едете на вокзал. Ну и дальше по плану. Морочите голову тем, кто за вами будет следить.
— Уж сегодня я ни в чем себя не стесню, уж я заморочу, — сварливо пообещал Сумкин, прикладываясь к пивной бутылке. — Не волнуйся, старик. Мы будем неподражаемы.
— Верю, — улыбнулся Чижиков. — И… Сергей, спасибо тебе, что сразу откликнулся. Что согласился помочь.
— Не за что! — Сергей крепко пожал Коте руку.
— Ну все. На выход, — скомандовал Чижиков и выключил свет.
Он проследил, как троица погрузилась в лифт, и осторожно закрыл дверь. В квартире стало совсем темно. Новый замок вместо сломанного Громов вставил еще час назад — сразу после того, как отпустил дежурившую в незапертой квартире соседку с ее любимым хомяком. Правда, Чэнь не удержалась и выпустила Кьюху погулять на стол в кухне, а хомяк, воспользовавшись случаем, обильно на том столе поднасрал. Дюша счел это проявление хомячьей распущенности малой платой и, не сказав дурного слова, тряпкой смахнул какашки в помойное ведро…
— Ну что, кот, — тихо сказал Шпунтику Чижиков. — Пойдем и мы, да?
Он забросил за плечо рюкзак, подхватил тощую сумку с необходимыми вещами и втихаря покинул квартиру. Шпунтик легко скользил следом. Спускаться пришлось пешком — крадучись, Котя преодолел девять этажей вниз и, никем не замеченный, просочился к двери черного хода. Дверь была закрыта на замок, но у Дюши нашелся ключ. Замок чуть слышно скрежетнул и открылся.
Душная майская ночь встретила Чижикова.
Котя, а за ним Шпунтик прошли по узкому проходу между стеной дома и забором — до небольшой калитки, запертой на обычную щеколду. Щеколда тихо лязгнула, беглецы выскользнули на боковую улицу, и Чижиков аккуратно прикрыл калитку. Слева шумела моторами и сверкала огнями реклам улица Маляньдао, справа метрах в пяти стояла машина с выключенными фарами. Котя уверенно к ней направился. Распахнулась задняя дверца — в темном салоне за рулем сидел Гу Пинь.
— Вот и мы, — негромко сказал Котя, устраиваясь сзади и сажая Шпунтика рядом. — Я лягу, уважаемый Гу, чтобы меня не было видно. — Он тихо, без хлопка, закрыл дверь.
— Хорошо, — тихо сказал китаец. — Теперь в аэропорт?
— Да, теперь в аэропорт, — кивнул Чижиков.
Шпунтик заслуженно считал себя героем.
Ну как же! За короткое время он сумел совершить столько славных подвигов, что, по скромному мнению Шпунтика, хозяин был теперь просто обязан кормить его до конца жизни исключительно свежим мясом с рынка.
Во-первых, кот спас туповатую дуру-мышь, на поверку оказавшуюся хомяком по имени Кьюха. Особым умом хомяк, как выяснилось, не блистал и в этом смысле от дуры-мыши ушел совсем недалеко, но зато послужил хозяину и его знакомым хотя бы тем, что недальновидная владелица склонного к спонтанным путешествиям Кьюхи осталась сторожить квартиру вместо Шпунтика и справилась со своей задачей вполне удовлетворительно: никто не пришел и никто не ушел. Шпунтик не знал, как у этой странной женщины обстояло дело с тем, чтобы разодрать в кровь незваных гостей, но в том, что она при необходимости умеет очень громко орать — как, впрочем, и все человеческие женщины, — кот убедился. И смело занес спасение хомяка себе в положительный актив, несмотря на то что огромный пытался заслугу Шпунтика присвоить себе. Сперва обидевшись, кот рассудил, что это личное дело совести огромного. Потому что правду не скроешь.
Дальше Шпунтик вывел на лестницу Бритого, который устроил налет на их с хозяином новую квартиру и даже повредил вонючего Сумкина. Коту было совершенно очевидно, что без него никто с Бритым не справился бы. Бритый из всех уважал только его, Шпунтика. И когда Шпунтик убедительно попросил, Бритый тут же ушел. Чем не подвиг?
Правда, потом Бритый зачем-то вернулся — наверное, заела совесть. Вернулся и вмешался, когда они с хозяином и огромным так славно бегали по темным улицам, а их вдруг решили схватить за шкирку злые люди. Ясно было, что хозяин просто так подобного поведения не оставит — вот-вот вытащит веник, а уж тут держись. Правда, с хозяином был огромный, и уж что-что, а размер Шпунтик всегда умел оценить по достоинству. Кот сидел на крыше и с удовольствием наблюдал за разворачивающимся внизу сражением, видя, что совершенно не ошибся: огромный как начал кидаться велосипедами, как начал! Всех злых с ног посбивал. Кроме одного — тот был особо упорный и крепкий. Никак не поддавался и даже огромного на землю уронил. И тут хозяин достал веник… Шпунтик понял: сейчас начнется самое страшное, самое ужасное — и поспешил вмешаться. Кот твердо знал: когда хозяин возьмется за веник, будет беда, просто беда. А потому кинулся на особо крепкого и отделал его когтями, пока не дошло до крайности. Это тоже был подвиг. И суть его состояла не в том, что Шпунтик легко заборол Крепкого и даже разодрал ему всю морду, но в том, что хозяин веник в ход так и не пустил, и мир устоял.
Так что когда хозяин на ночь глядя услал прочь всю стаю и оставил при себе одного Шпунтика, кот понял, что его таланты и подвиги наконец оценены по достоинству. Так, собственно, и должно было быть. Ценить своего незаменимого кота — это нормально. Еще каких-то пару лет — и, глядишь, бестолковость и непонятливость сойдут с хозяина, подобно ненужной шелухе. Шпунтик в хозяина верил. И когда тот предложил ему пойти прогуляться вдвоем — только он и Шпунтик, кот с готовностью согласился. Хозяин сказал: «Пойдем и мы». Мы — как это правильно звучит, как подобающе! Шпунтик собрался в момент.
Прогулка, правда, оказалась недолгой: сначала Шпунтик и хозяин спускались по лестнице вниз, причем хозяин все время призывал кота быть тише. И это говорил человек, которого слышно за сто метров, даже если он крадется босиком! Шпунтик показательно преодолел пару лестничных пролетов туда и обратно совершенно беззвучно, но хозяина это отчего-то не убедило. Ладно. Потом они вышли на улицу, и кот решил было, что сейчас он и хозяин отправятся исследовать какие-нибудь особо интересные кусты, раз уж на крышу не полезли, но вместо этого Шпунтика опять запихнули в машину.
В машине неприятно пахло, а за рулем сидел человек в очках, которого кот пару раз уже видел. Было неуютно, к тому же хозяин зачем-то разлегся на сиденье и так лежал всю дорогу, не давая Шпунтику выглянуть в окно. Неподалеку притаилось Тепло, так что кот особенно не переживал. А после началось интересное.
Да, Шпунтик всегда знал, что его хозяин — человек справедливый, даже при всех его недостатках. Но не знал, что до такой степени. Ведь хозяин открыл рюкзак, где лежало Тепло, и предложил Шпунтику забраться туда! Не ожидал кот от хозяина такого щедрого понимания, не ожидал. Шпунтик окончательно уверился: он герой, и это — заслуженная награда. С радостью в рюкзак полез, воссоединился с Теплом и, не обращая внимания на толчки и забыв про время, нежился и нежился, нежился и нежился, нежился и нежился… Пока хозяин рюкзак снова не открыл…
И — началось.
— Хорошего дня, дядюшка. А где тут Северная улица?
Именно с таким вопросом, перейдя грунтовку, по которой пылил, уменьшаясь в размерах, рейсовый автобус, обратился Чижиков к сидящему на обочине уйгуру: средних лет мужичку, худому, дочерна загорелому, в грязной серой майке, поверх которой красовался видавший виды засаленный пиджак. Уйгур, лихо сдвинув на затылок выцветшую тюбетейку, расслабленно расселся на деревянном ящике, перед которым, на газетке, расположились связки красного перца. Сбоку к ящику были прислонены диковинные весы в виде полированной палки с делениями и железной чашки для взвешивания товара, что крепилась к палке веревкой. Уйгур, с любопытством рассматривавший Котю с тех самых пор, как тот сошел с автобуса, улыбнулся. Пришли в движение редкие усики на верхней губе, засверкали на солнце белые зубы.
— Северная-то? — спросил уйгур, смерив Чижикова оценивающим взглядом.
— Ну да, Северная. Это ведь Вэйминцунь?
Чижиков не понимал, что уйгур в нем сыскал особенного: Котя был одет в похожие, видавшие виды хлопчатобумажные штаны (исходного синего цвета), в почти свежую футболку, а также в безликий темно-синий пиджак.
Все это Чижиков предусмотрительно приобрел в городе Урумчи, куда долетел самолетом из Пекина безо всяких осложнений. Чижикова словно вела некая высшая сила: в пекинском аэропорту он вдруг решил, что самым правильным способом провести с собой Шпунтика на борт самолета — будет посадить его в рюкзак с Зеркалом. Даже не решил, но внезапно понял, прозрел, что сделать надо именно так, и это будет правильно и сообразно. Более того, раскрывая перед котом зев рюкзака, Котя ни мгновения не сомневался, что кот пойдет туда без споров и сомнений; так и вышло.
При посадке, на проверке багажа, Чижиков бестрепетно положил сумку и рюкзак с Зеркалом и котом на ленту транспортера и, когда все это уехало во чрево просвечивающей ручную кладь машины, не испытал ни тени волнения. И действительно, не заревела тревожная сирена, не кинулась к рюкзаку со всех ног служба безопасности, а китайская женщина, взиравшая на экран, пропустила рюкзак без единого замечания. Прицепилась к сумке — туда Чижиков бросил пару бутылочек пекинской народной — и со строгим выражением лица покрутила перед Котиным носом пальчиком: ноу-ноу-ноу, сэр! А потом отобрала бутылочки. Шпунтик же проехал как по маслу. Словно так оно и надо. Словно кота вообще в рюкзаке не было.
В самолете Чижиков обеспокоился, что Шпунтик может взбунтоваться и взалкать свободы, и потому при первой удобной возможности стащил рюкзак с багажной полки и положил в ногах. Приоткрыл, но кот лежал тихо, ничем не выдавая своего присутствия. Когда самолет приземлился в Урумчи, выйдя на улицу, Котя первым делом проверил кота — может, Шпунтику стало плохо, может, кот вообще при смерти, — но из темноты рюкзачного нутра на него глянула вполне довольная жизнью кошачья морда. «Ну ты даешь, мой хвостатый друг…» — только и нашелся сказать донельзя удивленный Чижиков и застегнул рюкзак.
Шпунтик не подавал о себе вестей на всем пути из аэропорта в город. Он молча сидел в рюкзаке, пока Котя, незаметно оглядывая окружающих, вдумчиво выбирал себе новую одежду — такую, чтобы не очень выделяться на общем фоне. Урумчи, казалось, был приспособлен для этого лучше прочих китайских городов: помимо китайцев здесь ходило-бродило великое множество уйгуров, строение лиц которых было Коте куда ближе и привычнее.
Шпунтик вел себя как паинька, и когда Чижиков покупал на вокзале билет до Кашгара — в целях запутать следы он планировал покинуть поезд раньше, а дальше добираться до цели автобусами.
Котя не стал себе ни в чем отказывать и закупил целое купе, все четыре места. До отправления поезда оставалось время, и тут Чижиков, уже всерьез озабоченный поведением своего любимца, нашел укромный уголок, где вытащил Шпунтика из рюкзака и, невзирая на растущее кошачье недовольство, осмотрел его с ног до головы. Все оказалось в полном порядке: кот как кот. Нормальный, довольный жизнью. Довольный жизнью — в рюкзаке?! Нет, все же не совсем нормальный. Чижиков лишь вздохнул в изумлении, когда Шпунтик, пописав под ближайшими чахлыми кустами, раздраженно втянул ноздрями воздух, а потом направился прямиком к рюкзаку и уселся рядом — с требовательным выражением на морде.
«Ну, знаешь…» — сказал ему Котя.
Посадка на поезд также прошла без осложнений: Чижиков, соблюдая полную осторожность, разжился в сувенирной лавке могучей соломенной шляпой и слегка испачкал ее подвернувшейся под руку грязью, дабы выглядела позатрапезнее. В толпе пассажиров он легко просочился в свой вагон и там, открыв рюкзак, дабы ненормальный кот мог выйти на свободу, если ему приспичит, стал сквозь щелку между занавесками осторожно наблюдать за платформой. Котины конспирологические усилия увенчались успехом: он с изумлением увидел на перроне… себя, то есть Чижикова-второго. Вообще-то того трудно было не заметить: Чижиков-второй выделялся среди аборигенов, словно фрукт ананас в груде мелких зеленых яблок. Он был экипирован как истинный англосакс, что гордо несет на плечах бремя белого человека[190]: пробковый шлем, грязно-желтый костюмчик сафари, высокие волосатые гетры и могучие желтые ботинки на толстой подошве. На груди у Чижикова-второго болтался фотоаппарат, за спиной висел огромный рюкзак. На эту дивную картину заглядывались не только местные дети, но и видавшие виды уйгурские аксакалы.
Подавив смешок, Котя продолжал наблюдать за двойником, а тот топтался по перрону в явном замешательстве, периодически поднимаясь на носки и явно кого-то высматривая. «Меня ищет, должно быть, — решил Котя. — Или Высокова потерял». В любом случае, присутствие двойника на вокзале в Урумчи было плохим знаком, просто отвратительным — значит, Чижикова как-то проследили. Как?.. Пару часов назад звонил Сумкин, докладывал: отвлекающий маневр в виде его, Громова и переодетого Чижиковым Сергея сработал на ура — операция обрубания хвоста прошла успешно, Сергей даже узнал одного из следивших — это был человек из посольства; разрешите пуститься во вдумчивый загул?.. Выслушав Федора, Чижиков вытащил из телефона симку и сжег ее при помощи зажигалки, а сам аппарат безо всякой жалости растоптал каблуком. Так что проследить по мобильнику его никак не могли. Значит, или преследователи знают, куда надо ехать, или у них есть иные способы отслеживать перемещения Чижикова-первого.
Последнее Коте совсем не понравилось, а потому он решил незаметно выйти из поезда — и даже раньше, чем планировал. Сказано — сделано. Правда, пришлось покидать купе через окно и на ходу — когда поезд только тронулся, но Чижиков справился, благополучно скатился по насыпи и залег в ближайших кустах, прижимая к груди нехитрый скарб. Вослед хозяину, вертя хвостом для устойчивости, метнулся Шпунтик и заинтересованно затаился рядом, ожидая продолжения столь бурно начавшейся игры. Однако из поезда за ними никто не последовал, так что Котя полежал-полежал да и отправился разыскивать ближайший населенный пункт с автобусной станцией. Именно после этого новая одежда Чижикова приобрела неповторимый лоск поношенности.
Трясясь в пожившем автобусе, Чижиков глядел в окно. Мимо пробегали однообразные, не блиставшие роскошью, но ухоженные деревеньки, мелькали трудолюбиво возделанные поля, проскакивали редкие пруды с садками для разведения карпов, а вдали синели горы. Несколько раз Котя наблюдал верблюдов и ишаков — во всей их неизбывной красе, не говоря уже о ничем не примечательных низкорослых лошадях, запряженных в телеги и тележки. «Азия-с! — думал Чижиков. — Крутая Азия…» Ехать предстояло еще полтора часа: именно столько, согласно расписанию, требовалось рейсовому автобусу, чтобы добраться до богом забытого села Вэйминцунь…
Побег из Пекина тоже прошел как по маслу: прибыв на вокзал, Сумкин, Громов и Сергей, совершенно не скрываясь, купили билеты на самые разные направления (Котя щедро субсидировал расходы), а потом по этим самым направлениям и разъехались, чтобы сойти на ближайшей станции и вернуться обратно в Пекин. Сергею было велено героя из себя не разыгрывать и, едва сядет в вагон, сразу снять очки с кепкой, чтобы любому было видно: это никакой не Чижиков.
Оставалась некоторая вероятность, что преследователи зайдут слишком далеко и пожелают взять языка — для последующего вдумчивого допроса, но общий совет в Дюшиной квартире счел такую вероятность исчезающе малой. И кроме того, никто — ни Сергей, ни Сумкин, ни Громов — и понятия не имел, куда отправился настоящий Чижиков. А значит, не мог и рассказать. Но риск все равно был. И они сознательно пошли на риск. Слава богу, все прошло без осложнений!
Выдвигая свой план, Котя не был уверен в том, что все с ним согласятся — особенно Сергей, которого Чижиков знал без году неделя, однако ни одного возражения не последовало. Даже Сумкин не язвил, не обличал, не читал нравоучений и не похвалялся мудростью: надо — значит, надо! Кто тебе поможет еще, если не друзья? Нет, ну правда, старик…
Котя в наплыве эмоций с трудом удержался от того, чтобы не обнять великого китаеведа и не облобызать его от избытка чувств. Может, и зря удержался. Когда теперь свидятся?..
На вопрос, что случилось в посольстве после бегства Чижикова, Сергей пожал плечами: он очень удачно прикинулся простачком-служащим, которого высокий гость, торопясь по крайне неотложным делам, попросил показать, где ближайший выход. И, разумеется, Сергей этот выход гостю незамедлительно показал. Откуда ему было знать, что здесь что-то не так, — тем более, советник Высоков, покричав на Сергея для виду, не стал затруднять себя объяснениями. В сопровождении четверых сотрудников охраны он отбыл невесть куда, пообещав Сергею на прощание устроить назавтра «веселую жизнь». Сергей некоторое время постоял у ворот с раскрытым от удивления ртом, потом поделился своим удивлением с охранником, однако тот тоже пребывал в недоумении. Пришлось закрыть рот и пойти восвояси, то бишь домой.
По дороге Сергею позвонил сослуживец и, захлебываясь словами, рассказал, что буквально в двух шагах от посольства только что произошел то ли теракт, то ли массовая драка. Подробности неизвестны. Сергей сделал правильные выводы. Единственное, что его все еще беспокоило: сумел ли Чижиков уйти от погони невредимым?.. Но вскоре позвонил и сам Котя — предложил срочно приехать на Маляньдао и зайти в такой-то дом через черный ход. И тогда у Сергея словно камень с души свалился…
Чижиков сидел в автобусе и думал: «Нет, все же ты не прав, Борн! Есть на свете и дружба, и беззаветное служение людям, и самопожертвование! Ради этого и стоит жить. Стоит пускаться в немыслимые авантюры, верить в невозможное, стремиться к недостижимому, переворачивать горы и мчаться вперед на пределе человеческих возможностей. Все эти люди — Сумкин, Громов, Сергей, как выяснилось, Ласточкин — во всем поверили мне. Стоило лишь только попросить, подставили плечо, и теперь я не имею никакого права спасовать, уступить, скрыться…» Когда машина Гу Пиня — неприметная, неброская, — минуя оживленную платную трассу, окольными путями добралась наконец до аэропорта и Котя, усадив Шпунтика в рюкзак, вышел наружу, старый китаец опустил боковое стекло, посмотрел на Чижикова разноцветными глазами и неожиданно сказал: «Я был хунвэйбином. Я помню, кто такой Мао Цзэ-дун!» Коротко кивнул и отъехал, а Котя остался стоять, глядя ему вслед и думая: как же много на свете хороших людей, и как же нежданно мы их обретаем… Именно тогда Чижикова охватила непреклонная решимость. Пусть Котя сейчас один, но он должен пройти этот путь до самого конца. Ради себя и ради других. Ради Ники. И даже ради Борна!..
— Вэйминцунь, — наконец подтвердил уйгур.
— А где Северная? — Универсальный переводчик работал исправно, и теперь Чижиков свободно говорил по-уйгурски. — Мне нужна Северная улица, дядюшка.
Уйгур оглянулся на небольшой невзрачный поселок за спиной, куда сворачивала от грунтовки узкая дорожка, больше напоминавшая тропу, — словно проверил, действительно ли это Вэйминцунь, не превратилось ли село за ночь в крупный индустриальный центр. Нет, все те же низкие домишки, крытые черепицей и местами соломой. Лишь где-то тоскливо орет ишак.
— Так тут другой нету, парень. Тут одна улица: с севера — северная, а с юга — южная… — Уйгур подцепил рукой громадную связку перца. Потряс. — Перчика-то не желаешь прикупить? Отдам задешево.
— Нет, дядюшка, спасибо, — отказался Чижиков. — Пошли, кот.
Уйгур проводил их рассеянным взглядом, а потом отвернулся и вновь уставился на пустую дорогу.
Чижиков двинулся по направлению к селу. Только сейчас полуденный зной настиг его — стало жарко, во рту пересохло, страшно захотелось пить. Если в Пекине и потом в Урумчи было просто тепло, то здесь, в Вэйминцуне, царил настоящий ад. Котя где-то читал, что Турфан и окрестности находятся в котловине, благодаря чему и достигается такая дивная разница температур.
Поравнявшись с селом, Котя отер пот и выбрался на единственную в Вэйминцуне улицу. Она шла параллельно дороге, вихляя и изгибаясь, и была довольно длинной. А впереди вставали горы, сливаясь вершинами с ослепительным синим небом, на котором не было ни единого облачка.
Котя посмотрел налево, затем направо — Вэйминцунь, казалось, вымер, ни души! В отдалении снова тоскливо вскричал ишак.
— Ну, дед, ты и дыру себе для жизни выбрал… — пробормотал Чижиков. — И где тут, спрашивается, дом номер пять?..
Никаких номеров на домах не было и в помине. По обе стороны единственной улицы пролегало по арыку, на дне которых хранилось воспоминание о воде. Ко входам в дома вели деревянные мостки, перекинутые через арык, что упирались в забор, за которым чахли придомные сады. Вдоль улицы равномерно торчали столбы — опоры линии электропередач, а от них к жилищам тянулись многочисленные провода.
Стояла звенящая тишина.
Котя подумал и свернул направо. В конце концов, село небольшое, обойти его целиком особого труда не составит. Вот только жарко очень.
Пятым или шестым домом оказалась лавка — Чижиков не умел читать ни по-китайски, ни по-уйгурски, но вездесущую рекламу «Кока-колы» опознал с ходу. К лавке, как и положено, вели мостки, упирающиеся в калитку в металлической ограде. И поскольку калитка была приветливо распахнута, Котя бодрыми шагами направился вперед.
После яркого солнца в лавке показалось темно и прохладно. Но никакой кока-колы! Оглядев убогий ассортимент, обильно сдобренный развешанными там и сям связками красного перца, Чижиков нерешительно постучал пальцем по прилавку.
— Эй… есть кто-нибудь?
В глубине дома послышались шаги, откинулась цветастая занавеска, и в проходе явилась пожилая женщина в платке, с лицом, напоминающим печеное яблоко.
— Здравствуйте, тетушка… Мне бы воды холодной.
— Здравствуйте, — заулыбалась женщина. — Сейчас. Три юаня.
— Дайте две!
Откуда-то из-под прилавка возникли бутылки — действительно холодные. Котя открутил крышку и с наслаждением припал к горлышку.
— А что, тетушка, — сказал он, напившись и переведя дух, — где у вас тут пятый дом будет?
— Пятый-то? — задумалась женщина. — А, так это тебе, наверное, дом старого Чи нужен! Ты иди по этой стороне, — замахала она рукой, — и там, на северном конце улицы, он и будет!.. А ты, небось, родственник Чи? — полюбопытствовала продавщица. Видно было, что ей отчаянно скучно. — Он хороший, очень хороший человек! Все старого Чи уважают и любят, вот как! Старый Чи любому готов помочь. В прошлом году, когда у Сайида Огуза трактор забарахлил, Чи три ночи не спал, пока не починил, вот так!..
— Спасибо, тетушка, — улыбнулся Котя и поспешил на выход.
Выбравшись на знойную улицу, он первым делом снял шляпу и вылил остатки воды из первой бутылки на голову. Шпунтик посмотрел на хозяина с недоумением.
— Ничего, кот… — Сказал Чижиков. — Мы на верном пути.
Пыля ногами по пустынной улице, Котя вглядывался в проплывающие мимо дома и примечал, что на самом деле Вэйминцунь — село далеко не безлюдное: то тут, то там замечал он лица, глядевшие на него из окон; а дремавший в саду под раскидистым чинаром дедушка до того оживился, когда увидел пришлеца, что даже вскочил на кривенькие ножки и доковылял до заборчика, чтобы как следует рассмотреть гостя села.
Видимо, у местных жителей было время уйгурской сиесты.
Впереди замаячил конец улицы, как вдруг Чижиков встал столбом — вот оно! Серый кирпичный дом под черепичной крышей без вкраплений соломы. Мостки через арык, заборчик, за ним чахлый сад — все как положено. И справа от входа, у стены возле дома, — невысокая скамейка. На такой удобно сидеть и наблюдать проходящую мимо жизнь: ты вроде как и на улице, и вроде как нет.
А над скамейкой, на стене, — те самые иероглифы, написанные мелом.
Котя понял, что дошел.
— Так, кот… — Во рту снова пересохло, и Чижиков потянулся к бутылке с водой. Отпил, присел на корточки рядом со Шпунтиком. Сложил ладонь ковшиком, налил воды, подставил коту. — Ты, главное, не торопись, не нахальничай, веди себя прилично. Понял меня?
Шпунтик напился воды и с интересом оглядел дом.
— Готов?.. Тогда пошли.
Котя ступил на мостки — доски под ногами скрипнули. Нерешительно взялся за калитку: а как быть дальше? Как тут принято? Стучать? Так вроде не во что. Кричать: эй, кто в домике живет? А вдруг он ошибся?
Пока Котя размышлял, во двор вышла пожилая полная китаянка — в светлой сорочке и серых штанах; она проворно двинулась к калитке, близоруко всматриваясь в пришедшего. На полпути вдруг остановилась, охнула, всплеснула руками, расцвела в улыбке и припустила вперед. Остановилась напротив замершего в предчувствии Чижикова.
— Костя? — спросила женщина звенящим от напряжения голосом. С сильным акцентом, но по-русски. — Костя?..
— Костя… — Пересохшими губами подтвердил Чижиков. Он смотрел на китаянку во все глаза: это была та самая женщина, которую он видел, когда «пробивал» деда Вилена в первый раз.
— Наконец-то… — Выдохнула женщина. — Мы тебя так долго ждали, так долго… — Затараторила она по-китайски, потом запнулась и перешла на русский: — Понимаешь?
— Прекрасно понимаю, — по-китайски ответил Котя. — Я вас видел, но не знаю… Кто вы? — спросил он с замиранием сердца.
— Ах, что же я! — снова всплеснула руками женщина. — Меня зовут А-лянь!
Она живо распахнула калитку, схватила Чижикова за руку и повлекла за собой.
— Пойдем, скорее пойдем… — Глаза А-лянь сияли. — Виля, Виля! Посмотри, кто пришел! — закричала она. — Ах ты, господи!
Они вошли внутрь дома, миновали темный узкий коридор и снова оказались на улице — во внутреннем дворике, укрытом в сени раскидистого дерева; там посередине был устроен стол, а при нем — лавки. С одной из них как раз поднимался старик — в старомодном френче, из нагрудного кармана которого торчал блестящий колпачок авторучки.
Старик сделал шаг к замершему Чижикову, потом протянул к нему руки.
— Внук…
— Дед…
Они обнялись.
Только тогда Чижиков окончательно поверил: дед Вилен жив!
Вот он. Во плоти.
До самого последнего момента где-то в самой глубине Котиной души жило сомнение: вдруг все это происки волшебного Дракона, показывающего ему то, что Чижиков так хотел увидеть. Котя сжимал деда в объятиях, вдыхал его родной и в то же время незнакомый запах: эх, дед!.. А-лянь стояла в сторонке и счастливо улыбалась, вытирая глаза платочком. Котя почувствовал, как и ему на глаза наворачиваются слезы…
— Дед… — Чижиков шмыгнул носом, отстранился, жадно разглядывая любимое лицо. — Дед, а ты постарел…
— Да, Котенька… — улыбнулся дед Вилен. Губы его дрожали. — Я постарел. Давай-ка сядем…
Они присели на лавку у стола.
— Шпунь… — Дед Вилен обнял кота, что резво вспрыгнул ему на колени, прижал к себе. — И ты здесь, котейко… Да какой красивый, какой могучий ты стал!
Шпунтик терся о руку деда головой и мурлыкал как электрогенератор. Кот был в полном восторге: верхушка стаи снова была в сборе! И только одного Шпунтик не понимал: где старый хозяин шлялся так долго? Но сейчас это было не важно: вот старый хозяин, вот молодой хозяин, а еще у кота есть Тепло! Найдется ли на свете кто счастливее?
— Я принесу вам чай, — сказала А-лянь и убежала в дом.
— Я вижу, ты нашел себе новую бабушку, дед…
Котя снова шмыгнул носом и достал сигареты.
— Да, внук, — улыбнулся Вилен Иванович. — А-лянь мне очень помогла тогда, два года назад. С тех пор мы вместе.
— Дед… — Чижиков закурил. — Два года, дед… На твоих похоронах я рыдал как сумасшедший. Я думал, что жизнь пошла под откос. Как ты мог, а?..
— Котенька… — Вилен Иванович покаянно опустил седую голову. — Прости меня. — Он посмотрел внуку в глаза. — Прости, если сможешь. Но иначе было нельзя…
Появилась А-лянь, поставила на стол две кружки с крышками и термос с кипятком.
— Я буду в доме, — сказала она. — Вам нужно о многом поговорить наедине.
— Спасибо, милая, — кивнул дед, не отрывая взгляда от Коти. А-лянь, то и дело оглядываясь, ушла в дом. — Мне действительно многое тебе нужно рассказать, внук. Судя по тому, что ты нашел меня, тебе и самому многое известно. Значит, будет проще… Я надеюсь, когда ты узнаешь все, ты сможешь простить меня. А если не сможешь… что ж, я сам виноват.
— Рассказывай, деда, не тушуйся! — Котя был почти счастлив. — Я справлюсь.
— А ты возмужал, вырос, стал совсем взрослым… — Дед положил Коте сухую руку на плечо, похлопал ободряюще. — Какое же это счастье — видеть тебя снова!.. Два года назад я понял, что, если останусь в нашей квартире и вообще среди живых, это будет иметь самые плачевные последствия. В первую очередь для тебя. Ведь ты не имел никакого отношения к тому грузу, который я втайне нес все прошедшие годы. Ты жил рядом со мной и не подозревал, сколь опасно быть моим внуком. Но теперь — теперь ты нашел Дракона, мое проклятие, мою радость… Дело в том, дорогой внук, что Дракон и другие предметы — а их много! — существуют на свете невероятно долго. За прошедшие века предметы поневоле расползлись по всему миру. И поскольку таким необычайным вещам трудно остаться незамеченными, появились сообщества людей, посвященных в их тайну. Самое старое — это хранители, они происходят отсюда, из Китая, и называют себя кланом Желтого императора. Клан видит свою роль в том, чтобы предотвращать использование предметов в неправедных целях, однако главная их задача — полная изоляция предметов, чтобы ни у кого не возникло ни малейшего соблазна применить их где-либо и когда-либо.
— Про клан я слышал, — кивнул Котя. — Даже встречался с человеком, который выдавал себя за члена этого клана.
— Вот как… — Вилен Иванович отхлебнул чаю и задумался. — Вижу, ты действительно через многое прошел… Охотники за предметами пользуются любыми уловками, чтобы заполучить желаемое. Они не задумываются о последствиях и могут быть очень и очень опасны…
— Ты не поверишь, дед, но этот охотник несколько раз мне сильно помог. И даже спас жизнь. Вот что интересно.
— Наверное, он считал тебя полезным или ждал, когда ты соберешь как можно больше предметов, чтобы отобрать все разом. Пока ты выполнишь за него всю черновую работу, а уж там… — Вилен Иванович махнул рукой. — Еще я слышал про существование клана Красного императора: никаких подробностей, разве что он тоже происходит из Китая. Еще за предметами охотятся всевозможные тайные службы, в том числе и китайские. Правду сказать, власти Поднебесной занимают самую мудрую позицию: изъять как можно больше предметов и отправить их на вечное хранение в строжайше охраняемый подземный бункер, чтобы ничья рука не соблазнилась… Но кто может гарантировать, что при необходимости предметы не будут востребованы? Никто…
Вилен Иванович снова посмотрел Коте в глаза.
— Я сбежал, дорогой внук, от тебя, из страны, из жизни, потому что надеялся, что судьба будет к тебе милостива. Очень надеялся. Но, скрывшись в китайской глуши и приступив к внимательному изучению предметов и всего того, что с ними связано, я понял: твое посвящение в тайну скорее всего неизбежно. Может, это и пустые разговоры, но скажи: ведь ты тоже чувствуешь удивительную тягу к «Илиаде», странное родство с ней? — Дед не спрашивал, но, скорее, утверждал. — У меня то же самое, причем сызмала. И это — наследственное… Я сбежал, Котя, я спрятался, я ушел в себя, но потом внезапно понял: это бегство — всего лишь полумера. Ты все равно найдешь Дракона, или Дракон найдет тебя. И потому я уже полгода сижу на лавке перед домом — каждый божий день. Но лишь недавно решился написать на стене адрес: когда почувствовал, что Дракон наконец в твоих руках. Я знал, ты найдешь способ прочесть написанное. И вот ты пришел… Скажи, за тобой не следили?
— Следили, а то как же! Но я оторвался. За последние дни мне приходилось проделывать и не такое.
— Бедный мой мальчик… Сколько всего тебе пришлось вынести… Но ты должен знать, что была еще одна причина, по которой я выдал себя за умершего, а ты рыдал на моих похоронах… — Было видно, что мысль о страданиях любимого внука причиняет Вилену Ивановичу сильную боль. — Дело в том… что я узнал, какой чудовищной силой обладает некий предмет, если его соединить с остальными, включая Дракона. Я не мог допустить, чтобы хоть малая часть конфигурата попала в нечистые руки. Меж тем вокруг сжималось незримое кольцо, и у меня просто не осталось иного выхода… Мне помог старый друг, ныне уже покойный. С его помощью я благополучно убыл из Петербурга, добрался до Киргизии, а оттуда нелегально проник в Китай… Те, кому нужны предметы, не остановятся ни перед чем, они очень могущественны. Страшно подумать, что может случиться, если им удастся завладеть…
— …вот этим? — Котя вынул из рюкзака Зеркало и положил на стол.
— Откуда… — Вилен Иванович потрясенно замер с вытаращенными глазами. — Никто же не знает где и когда…
Старик протянул к Зеркалу дрожащую руку.
— Отчего же не знает? Я встречал как минимум одного человека… гм… одно существо, которое точно знало где и когда. У древнекитайского императора Цинь Ши-хуана. В третьем веке до нашей эры.
— Вот оно что… — Вилен Иванович задумался, придвинул к себе Зеркало, нагнулся, разглядывая. — Все в точности, как на моем сундучке: круг, священные животные… Третий век до нашей эры! Значит, все должно было начаться именно тогда… Но позволь, — встрепенулся дед, — а у тебя-то оно откуда?
— Ну как — откуда? — пожал плечами Чижиков-младший. — Из сокровищницы Цинь Ши-хуана, вестимо. Я его спер, деда!
— Разве сокровищницу раскопали? — вскинул седые брови дед. — Когда?!
— Да нет, — покрутил головой Котя, — я спер Зеркало из-под носа у Цинь Ши-хуана. В третьем веке до нашей эры.
Вилен Иванович потерял дар речи. Коте пришлось вкратце рассказать ему историю с перемещениями во времени. В пересказе это выглядело вполне авантюрно и даже весело!
Чижиков-старший слушал, молчал и мрачнел на глазах.
— Господи, Котенька… — прошептал он наконец. — Я даже не подозревал, что подобное возможно… А это существо, о котором ты упомянул, звали советником Гао?
— Ага, — подтвердил Чижиков-младший. — А ныне его зовут господин Высоков и служит он советником российского посольства в Пекине. У него еще много всяких лиц, титулов и званий. Как я понял, он из будущего. Не человек, андроид, и очень упорная тварь. У них там в будущем что-то вроде непримиримой борьбы за существование — стенка на стенку, иными словами. И противоборствующие стороны нашли способ заслать своих агентов в прошлое, чтобы переменить его в свою пользу и нанести противнику невосполнимый урон, а то и вовсе вычеркнуть из истории. Видимо, сторона Гао сейчас берет верх, потому что хорошая девушка Ника исчезла невесть куда, нету ее нигде. Растворилась. И скорее всего, после корректировки прошлого. Ника, кстати, тоже была не человек.
— Теперь понятно, почему с недавних пор вместо газеты «Гуанмин жибао», которую я выписываю, мне стали приносить «Хуася жибао»… — кивнул Вилен Иванович. — Я удивился, даже сходил в сельсовет — позвонить на почту. Своего-то телефона у меня нет, — пояснил дед. — И каково было мое удивление, когда с почты мне ответили, что знать не знают ни про какую газету «Гуанмин жибао», отродясь про нее не слыхали! И потом, деньги — они изменились.
— Да-да, на деньгах теперь Дэн Сяо-пин, а был Мао Цзэ-дун.
Котя потянулся к чашке.
— Ход истории немного подкорректировали…
— Немного? — возмущенно спросил Вилен Иванович. — Котенька, да ведь это катастрофа! Это же целое поколение, что прожило жизнь не так, как должно! И среди всех ныне живущих лишь небольшая горстка людей знает, что история пошла наперекосяк…
— Да ладно, деда, — смущенно улыбнулся Чижиков. — Я не то имел в виду. Я хотел сказать, что все могло быть много хуже.
— Могло, — согласился дед. — И хорошо, что этого не случилось в древности. Потому что если в Зеркало вставить все пять необходимых предметов, то получится прибор для терраформирования планет.
— Чего-чего? — не понял Котя. — Терра… что?
— С помощью полностью собранного конфигурата можно изменить планету Земля до полной неузнаваемости, — объяснил Вилен Иванович. — Переместить Гималаи в Африку. Прорубить пролив в евразии по Уральскому хребту. Поменять Арктику и Австралию местами. В таком примерно духе, понимаешь?
— Вот черт… — Прошептал потрясенный Котя. Оказывается, он запросто таскал в рюкзаке столь страшную вещь! — Вот черт… Так вот о чем говорила Ника… И сон, тот самый сон, где плавилась Земля, — был в руку!..
— Я изучил всю доступную информацию… — Вилен Иванович подуспокоился и отпил чаю. — И знаю, что даже в сочетании с одним предметом Зеркало весьма опасно. Это источник силы, нет — Силы, с самой большой буквы! И эта Сила может легко погубить всю нашу планету.
— И что же теперь делать?
— Прятать, внук, — очень серьезно заметил Чижиков-старший. — Прятать. Да так, чтобы ни одна живая душа никогда не отыскала. Потому что если охотники за предметами могут перемещаться еще и во времени, то, попади Зеркало и пять фигурок животных не в те руки, мы завтра рискуем не то чтобы получить новый дивный мир, но вообще не проснуться… Ничего, теперь нас двое. Даже трое, — улыбнулся Вилен Иванович. — Мою новую, как ты выразился, бабушку тоже не стоит списывать со счетов. Есть и другие хорошие люди, готовые помочь. Медлить нельзя! Нам нужно выработать план, как вернуть мир на место. Чтобы на деньгах снова был Мао Цзэ-дун, чтобы случилась проклятая «культурная революция», чтобы вернулась газета «Гуанмин жибао»… — Вилен Иванович схватил Котю за руку. — Боюсь даже представить, какие изменения произошли на нашей родине… Ты сам подумай, внук: ведь не один Китай затронуло!
— Да у меня и времени-то не было подумать, деда, — признался Чижиков-младший. — Так закрутился со всей этой беготней через время и пространство… Слушай, давай-ка решать проблемы по мере их возникновения, ладно? Ясно, что изменения в мире имеют общую причину и общую точку отсчета, а значит, если мы поправим дело здесь, то запустим обратную коррекцию.
— Думаю, ты прав, — согласился Вилен Иванович. — Вопрос в том, как обнаружить точку отсчета. И как в нее попасть… Ладно, пойдем последовательно и будем плясать от зеркала. Дракон у тебя, — заговорил дед по-деловому, — я храню Феникса и знаю, где Цилинь. Остаются еще две фигурки. Без них Зеркало на полную мощность работать не будет, лишь частично, но и этого может оказаться достаточно для всеобщего хаоса. Для начала нам с тобой, Костенька, надо придумать, где и как надежно спрятать Зеркало…
— Мы с большою охотой поможем вам, — раздался вдруг знакомый голос.
Котя и Вилен Иванович разом подняли глаза.
В противоположном конце двора, рядом с черным дверным проемом стояли двое: Высоков, одетый в обычный официальный костюм, — лицо покрыто глубокими царапинами, один глаз перехвачен черной повязкой, — а рядом с советником всех времен и народов — Чижиков-второй, в нелепом костюмчике сафари и здоровенных желтых ботинках, по всему виду — ушибленный на всю голову неподъемным бременем белого человека.
Высоков одной рукой удерживал на месте А-лянь, а другой зажимал ей рот. Чижиков-второй при этом глумливо усмехался.
— Далековато вы забрались, дедушка, — насмешливо сказал Чижиков-второй, шагнув во двор. — Надо же было найти такую глубокую задницу. А вы, бабуля, не дергайтесь! — попросил он А-лянь, рванувшуюся было к Вилену Ивановичу. Хватка Высокова оказалась железной. Чижиков-второй дурашливо улыбнулся и продолжил как ни в чем не бывало: — Сейчас мы уладим наши скромные дела, и вы все будете свободны.
Лицо Вилена Ивановича окаменело. Он переводил цепкий взгляд с одного захватчика на другого. Шпунтик грозно зашипел и спрыгнул со скамейки, весь подобрался и мягко заскользил в сторону лжехозяина.
— Этот, что ли, твой двойник? — ровным голосом спросил Вилен Иванович у Коти. — Очень похож. Ну надо же, до чего техника дошла!
— Животное попридержите, — велел двойник. — А то как бы он у вас не пострадал непоправимо. — И в руке Чижикова-второго появился небольшой пистолет.
— Шпунтик! — крикнул Котя. — Иди сюда!
— Приятно иметь дело с разумными людьми, — заметил фальшивый Чижиков. — Ну-с, а теперь Зеркало, Зеркало давайте!
И тут Шпунтик прыгнул! Двойник выстрелил, но кот оказался слишком быстр. Нападать он не стал — в мгновение ока взвился на крышу и был таков.
— Это хорошо, это правильно… — Чижиков-второй опустил пистолет. — Со второго раза я бы уже точно не промазал. Ну так что там с Зеркалом, дедуля? Что стоим, в носу ковыряем?
— Я тебе говорил, — повернулся к Коте Вилен Иванович, — что сочетание зеркала даже с одним предметом порождает удивительные эффекты. Так вот, — в руке его блеснула фигурка Феникса, — по неподтвержденным данным, один из предметов способен породить столь мощный электромагнитный импульс, что в нашем сельсовете перестанет работать единственный телефон, и, думаю, не только он.
И с этими словами дед Вилен поднес к зеркалу Феникса.
— Эй, дед, а ну перестал! — мгновенно наставил на Вилена Ивановича пистолет Чижиков-второй, но было уже поздно.
Фигурка Феникса сама собой скользнула в паз и с еле слышным щелчком заняла положенное ей место. Зеркало издало щемящий звон и на секунду-другую налилось белым светом. И тут же во все стороны рванулась невидимая волна.
Пистолет выпал из пальцев двойника и глухо брякнул внизу. Следом — медленно, словно в кино, — обрушился на землю советник Высоков и застыл там, как сломанная кукла. А-лянь громко вскрикнула и бросилась к Вилену Ивановичу. Тот вскочил из-за стола, обнял женщину, прижал к себе и запричитал по-стариковски: «Все хорошо, все уже кончилось…»
— Еще не все… — прохрипел устоявший на ногах Чижиков-второй и нагнулся за пистолетом. Было видно, что каждое движение дается двойнику с огромным трудом: словно не все в его организме функционировало должным образом, словно что-то всерьез разладилось. — Еще не все… — повторил он с ненавистью, разгибаясь и медленно поднимая ствол.
Вилен Иванович закрыл собой А-лянь. Котя вскочил из-за стола, понимая: он не успевает… Зато Шпунтик — успел! Зря он, что ли, занимал стратегически важную позицию! Точно молния, низринулся с крыши и вцепился лжехозяину в лицо. Будет, будет помнить, сучий потрох, как в котов стрелять!
Чижиков-второй взвыл и выронил пистолет.
И в эту самую секунду за его спиной возник Сергей. В руках его была лопата. И этой лопатой он со всего размаха приголубил Котиного двойника по голове.
Чижиков-второй страшно всхрапнул и рухнул лицом вниз. Котю невольно передернуло: не каждый день увидишь, как тебя убивают…
— Что ж ты так долго, Сережа? — спросил Вилен Иванович, облегченно переводя дух.
— Пробки, — пожал плечами Сергей.
И улыбнулся.
— Повелитель! — Приближенные взирали на Лю Бана с надеждой. — Из низов вы поднялись на самый верх, справедливо и сурово карая жестоких и непокорных, вы усмирили и умиротворили все земли среди четырех морей. Благодаря вам народ Поднебесной ныне пребывает в мире и спокойствии, а все те, кто имел заслуги, наделены землей, пожалованы владениями, облагодетельствованы титулами и чинами. И вот сегодня мы единодушно умоляем вас: примите титул императора!
— Я слышал, — отвечал Лю Бан, — что титулом императора вправе владеть лишь наимудрейшие. Нет, я не смею!
Общий вздох пронесся по залу для приемов.
— Но если вы, повелитель, не примете сей титул, то и наши титулы обратятся ни во что. Кто будет доверять нам после этого, владыка? Как сможем мы без доверия управлять народом, вести его к процветанию? Умоляем вас, повелитель, примите, примите титул императора! Самой жизнью готовы мы, ничтожные ваши подданные, поддержать эту просьбу!
— Коли вы действительно считаете подобное деяние благом, необходимым для процветания Поднебесной, да станет по-вашему! — после некоторого раздумья отвечал Лю Бан. — Хорошо же! Мы объявим о церемонии во благовремении!
— Многая лета! Многая лета! Многая лета!..
Трижды ближние советники и военачальники уговаривали Лю Бана принять императорский титул, и трижды он отказывался, хотя про себя давно решил, что этого не избежать. Свершилось предначертанное Небом. Стали явью великие дела. Он, Лю Бан, получил высочайший мандат на царствование. Поднебесная снова была объединена, малейшие очаги сопротивления и волнений были подавлены все без остатка, солдаты вернулись домой, пришло время залечивать нанесенные смутой раны и растить новый урожай. Громадной стране потребна была стабильность, и потому Лю Бан принял императорский титул. Именно он, простой уездный смотритель, а не гордец Сян Юй, утонченный аристократ из древнего рода именитых полководцев, встал у кормила власти.
Однажды на пиру Лю Бан спросил приближенных, отчего так получилось, и услышал в ответ: «Сян Юй завидовал мудрым и не терпел рядом способных, причинял вред тем, кто добивался успеха, и подозревал тех, кто выделялся умом. Одерживая победу, Сян Юй не отличал за заслуги. Захватывая земли, не делил их с другими. Вы же, повелитель, штурмуя города и приобретая владения, отдавали тем, кто был с вами, все, что захватили и получили, вы были едины с Поднебесной!»
Лю Бан согласился со словами: «Но была еще одна причина! Ведь я, простой смотритель, не иду ни в какое сравнение с теми, кто составляет военные планы будущих сражений; я не умею наладить снабжение войск и умиротворение присоединенных территорий так, как это делают искушенные чиновники; я не могу тягаться с теми из вас, кто владеет искусством соединения усилий огромных армий, ведущих сражение к победе, а наступление — к овладению городами и землями. Моя причина заключается в том, что я сумел привлечь на благо Поднебесной нужных людей, а Сян Юй — не сумел и оказался повержен!..»
Так сказал будущий император, который никогда не забывал главной причины своих успехов, про которую не ведала ни одна живая душа, кроме покойного старшего брата Лю Кана, геройски сложившего голову в самом начале славных дел, да наставника Фэй Луна, что канул невесть куда четыре года назад. Это была главная причина и самая сокровенная тайна — маленькая фигурка Дракона, чудесный древний амулет, многажды выручавший своего хозяина, даруя тому возможность воочию видеть любого, к кому были в данный момент устремлены его помыслы. Сколько раз, прибегнув к помощи Дракона, Лю Бан получал сведения, помогавшие принять единственно верное решение, сколько раз насылаемые Драконом видения уберегали от ошибок, спасали от злоумышленников!..
Однако Лю Бан знал наверняка: рано или поздно с Драконом, что стал сокровенным оком его мудрости, придется расстаться. Бывший смотритель предпочитал не думать о том, гнал прочь малейшую мысль о расставании с удивительным амулетом, и мысль растворялась в череде наполненных сражениями дней и ночей. Шли месяцы, проходили годы… И вот теперь, когда противоборство наконец завершилось, когда следовало поспешать с обустройством новой империи, к Лю Бану приступило беспокойство. Его все чаще посещало предчувствие скорой и неотвратимой разлуки. Император стал беспокоен, ибо назначенный день приближался.
Лю Бан не знал, как это произойдет: то ли неким утром, восстав с ложа, он просто не обнаружит Дракона в положенном тайном месте, то ли чудесный предмет однажды сам собою выскользнет из его пальцев и без всплеска уйдет во тьму дворцового пруда…
Лю Бан знал одно: это случится скоро, но не подозревал — насколько.
Однажды вечером, спустя месяц после церемонии принятия титула и переноса столицы империи в город Лоян, Лю Бан в своей опочивальне предавался чтению «Книги песен» — в тишине, одиночестве и покое. Император немало потрудился над освоением грамоты и овладением тайнами изящной словесности, зато теперь ему было ведомо наслаждение искусством.
нараспев продекламировал Лю Бан и обратил взор к полной луне, чей свет свободно струился в окно.
Закричала вдалеке ночная птица. Легкая грусть овладела императором.
— Смотритель Лю… — Вдруг услышал он совсем близко тихий голос.
И столь нежданно тот голос прозвучал, а еще того непривычнее было давно позабытое обращение «смотритель», что Лю Бан вскочил, едва не опрокинув нефритовый кувшин с вином. Сердце императора отчаянно забилось.
Из темного угла в свет факела шагнул Фэй Лун и почтительно склонился перед Лю Баном. Казалось, наставник нисколько не изменился: ничуть не постарел и остался верен простой поношенной одежде, что более пристала обычному рыбаку, нежели хранителю многовековых секретов.
— Наставник Фэй! — воскликнул Лю Бан, порывисто шагнув ему навстречу. — Великое Небо… Где же вы были все эти годы?..
— Дела не давали мне ни дня передышки, — отвечал Фэй Лун, низко кланяясь. — Молю владыку Поднебесной не обрушивать гнев на его ничтожного слугу!
— Давай выпьем вина! — ухватив Фэй Луна за рукав, Лю Бан потянул его за собою. — Садитесь же, садитесь…
— Не смею, повелитель, не смею!
— Велю вам сесть немедленно, наставник!
— Велика милость владыки… — Фэй Лун наконец уселся. Двумя руками принял чашу вина. — Благодарю!
— Вы истинно хотите вызвать мой гнев, наставник Фэй, — строго сказал ему Лю Бан. — Прошу: забудьте сегодня о том, что я стал Сыном Неба. Поговорим, как в былые времена…
— Их не вернуть, смотритель Лю, — вздохнул Фэй Лун, не чинясь более. — Прекрасное вино, прекрасное! — причмокнул он губами, отхлебнув из чаши.
— Столько времени прошло… — вздохнул император. — А ведь совсем недавно мы с вами, наставник, скрывались в лесах и тайно пробирались в столицу! Ныне же все свершилось по вашим словам: стало явью великое дело, и исполнилось предначертание Неба. Тираны повержены, смута подавлена, и уже совсем скоро меж четырех морей воцарятся полный мир и процветание…
— Да, смотритель Лю, да! Все именно так! — с чувством кивнул Фэй Лун. — Вы приведете Поднебесную к благоденствию…
— Но отчего вы покинули меня, наставник? — Печаль омрачила чело Лю Бана. — Вы ведь обещали не оставлять меня советами и мудростью…
— А разве вы нуждались в моих советах, смотритель? — мягко, с улыбкой спросил Фэй Лун. — Разве вам недоставало собственной мудрости? Все это время я неустанно наблюдал за вами и в любой момент был готов прийти на помощь, однако ни разу не возникло нужды!.. Признаться, я верил, что все будет именно так, — добавил наставник.
— Не знаю… — Лю Бан в раздумье барабанил пальцами по кувшину с вином. — Иногда мне мучительно вас не хватало…
— Но вы справились! Провозгласили начало правления новой династии — Хань. Стали Сыном Неба. Предначертанное осуществилось. А потому прошу вас, смотритель Лю, верните мне волшебный амулет Желтого императора.
— Так вы лишь за ним вернулись… — Отшатнулся Лю Бан. В голосе его прозвучало разочарование.
— Не буду с вами лукавить… — Кивнул Фэй Лун. — В иное время я с радостью провел бы с вами и день, и другой, и третий, но сейчас неотложные дела призывают меня. Прошу вас, верните амулет! А я обещаю навестить вас снова — и мы побеседуем, как в былые времена.
— А коли не верну? — чувствуя, как горечь расставания разъедает душу, глухо спросил Лю Бан. — А коли вместо того кликну стражу и повелю ввергнуть вас в узилище, наставник?..
Фэй Лун в ответ лишь молча улыбнулся.
— Да, вы, как всегда, правы… — Сказал Лю Бан. Тяжелая внутренняя борьба омрачила его лицо. — Стражу звать ни к чему. Он тяжело вздохнул и вынул из-за пазухи фигурку. В неверном свете факела Дракон весело блеснул чешуйками. Лю Бан сидел и молча пожирал амулет глазами.
— Смотритель Лю, — как можно мягче произнес Фэй Лун. — Небесные амулеты идут в миру путями, непостижимыми для простых смертных и неясными даже для тех, кто вознесся в самое поднебесье. Пути эти тайные и неотвратимые. Я простой вестник и пришел сказать: отпущенный вам срок владения волшебным Драконом сегодня пришел к концу. И ни вы, ни я не в силах повлиять на это. Но, да будет вам ведомо, смотритель, если вы сейчас примете неверное решение, то здание, кое трудами и кровью возводилось столько лет, рассыплется, подобно трухлявому пню. Ибо великое равновесие будет нарушено, и все пять стихий придут в возмущение, и уж тогда будет поздно скорбеть и сожалеть… Но я верю в вашу мудрость!
Лю Бан еще раз тяжело вздохнул, пристально вгляделся в глаза наставника Фэй Луна и уронил Дракона в его загодя подставленную ладонь.
Первый-из-желтых еще раз пролистал технические записи.
Все было готово. Ценное оборудование, нуждавшееся в разборке, разобрали и упаковали таким образом, чтобы его можно было транспортировать без дополнительных приспособлений, то есть в руках или за плечами. Пришлось пошить изрядное количество разнообразных сумок, на что сгодились производимые аборигенами грубые ткани, но разве у потерпевших крушение был иной выбор? Смотрелись эти кустарные изделия довольно нелепо, но Первый-из-желтых не был готов расстаться с необходимыми приборами. Будь хоть малейшая возможность, он потащил бы с собой и все другое оборудование, но возможности не нашлось, все лишнее пришлось уничтожить. Это оказалась самая малая и самая простая часть работы, которую необходимо было выполнить перед тем, как покинуть голубую планету.
Уничтожить следы своего пребывания не так уж и сложно. Гораздо труднее его залегендировать. Общими усилиями сочинили высоко убедительную историю, повествующую о битве богов — Желтого и Красного императоров, история противостояния которых была наполнена многочисленными сражениями и чудесами. Уровень развития аборигенов оставлял желать лучшего, и подобная легенда прекрасно ложилась в основу зарождающегося исторического сознания, частично подменяя примитивные верования и культы, а местами объединяясь с ними.
Приходилось искать достоверное объяснение буквально всему. Так, например, в ходе боевых действий между красными и желтыми существенно пострадала естественная сеть водных артерий, что вызвало ряд катастрофических наводнений и общее подтопление территорий. Для объяснения этого феномена Второй-из-желтых породил из головы мифического героя, нареченного Юем: этот легендарный деятель якобы победил потоп, обрушившийся на несчастных жителей, а затем более тридцати местных годовых циклов устранял его последствия. Для вящей убедительности аборигенам была явлена голограмма: днесь Юй выравнивает русла рек. Эффект вышел потрясающий…
Но это только одна история, а сколько их пришлось придумать еще!
Конечно, пройдут века, получит развитие наука, и у ученых — будут ведь и на этой планете ученые! — возникнут вполне закономерные вопросы: почему же древние мифы и легенды, бытующие на данной территории, столь сильно отличаются от мифологии иных народов; почему на ум невольно приходят параллели с высадкой десанта с космических кораблей. Но это будет — если будет! — еще невесть когда, а до той поры нестыковки, не замеченные ни желтыми, ни примкнувшими к ним красными, срастит само время. Героические сказания неизбежно обрастут дополнительными деталями, заиграют живыми красками, станут живой плотью духовной культуры будущего этноса…
Легендирование присутствия отняло времени много больше, чем Первый-из-желтых предполагал поначалу. Но теперь, когда им удалось вступить в контакт с неведомой расой, представителей которых стали называть Прозрачными, время перестало быть критичным показателем.
Выяснилось, что и те и другие обоюдно заинтересованы в минимализации возможного вреда для дальнейшего развития голубой планеты. Договориться было непросто, но это произошло.
Трудности были связаны в первую очередь с особенностями коммуникации. Она осуществлялась исключительно телепатическим методом и — только по инициативе Прозрачных. Непонятным для желтых способом они появлялись там, где хотели, и тогда, когда хотели, и силовые поля не были для них преградой.
Прозрачные отвечали только на те вопросы, на которые считали нужным ответить, транслируя мыслеобразы прямо в мозг — это были своего рода объемные картинки, в которых содержался ответ. По этой причине ни желтым, ни красным так и не удалось узнать, кто или что такое эти Прозрачные, имеют ли они представление о галактических законах и директивах, а также — не им ли принадлежит высокотехнологическая инфраструктура на спутнике голубой планеты. Желтые не узнали ничего, но смирились — после того как в ходе очередного появления Прозрачный ясно дал Первому-из-желтых понять: помочь пришельцам покинуть голубую планету — во власти их расы. В сознании Первого-из-желтых возник наведенный Прозрачным образ объекта «Башня» и цепочка уходящих в нее желтых и красных. Это было спасение.
— Мы закончили, — доложил Второй-из-желтых, подойдя к Первому. — Все собрались.
Первый оторвался от экрана походного информера и бросил взгляд в узкую долину, что расстилалась пред объектом «Башня». Рядом с этим так и не изученным до конца сооружением собрались все остатки экспедиции — желтые вперемешку с красными, и жалкий скарб их, упакованный в разноцветные тряпки, вызвал у Первого-из-желтых грустную улыбку сочувствия.
— Хорошо, — кивнул он. — Выступаем.
— Еще одно… — Второй-из-желтых на секунду запнулся. — Дело в том, что они, — Второй выразительно скосил глаза на одного из Прозрачных, смутным пятном маячившего около Башни, — дали понять: все найденные нами устройства должны быть оставлены здесь, и притом добровольно. Иначе нас не пропустят в портал.
— Ты уверен?
— Совершенно, — подтвердил Второй. — Они выразились… э-э-э… недвусмысленно.
— Значит, эти устройства на деле принадлежат им? Или Прозрачные являются их создателями?
Второй-из-желтых лишь пожал плечами.
— Как глупо… — Пробормотал Первый. — Мы могли бы еще так много узнать… очень жалко упускать из рук такие высокие технологии. Они могли бы стать настоящим прорывом в нашем мире.
— Да, мне тоже очень жаль, — согласился Второй-из-желтых. — Но я готов пожертвовать потенциальными открытиями, если в обмен на это нам откроют путь домой — всем нам. Всем, кто выжил.
— Ты прав, разумеется… — Первый-из-желтых спрятал информер в чехол на поясе. — Это ничтожная цена, просто ничтожная. Тут и обсуждать нечего. Передай, чтобы устройства складывали слева от объекта.
— Уже.
— Ты объяснил, что это важно? Архиважно? Потому что я не знаю, что произойдет, если кто-то решит оставить себе хотя бы одно устройство на память.
— Они понимают, — успокоил его Второй. — Никто не станет рисковать возвращением.
— А те красные, что отказались возвращаться и уплыли в море на юг? От них никаких новостей?
Первый-из-желтых стал спускаться в долину, Второй двинулся следом.
— Ничего нового. Как ты и просил, мы трижды повторили передачу и трижды сообщили, что наконец-то появилась возможность вернуться домой. И каждый раз они отвечали одинаково: катитесь, мы остаемся!
— Тут мы ничего поделать не можем… — Первый вздохнул. — Они сделали свой выбор. Хорошо, что наши новые, гм, друзья понимают…
— Кстати… — Второй нахмурился. — У наших земляков тоже имелись устройства — и как тут быть?
— Я понял, что Прозрачные решат данный вопрос самостоятельно, — сказал Первый в ответ. — По крайней мере, мне было предложено не беспокоиться.
— Хотелось бы надеяться, что решение вопроса будет мирным… и без жертв, — озабоченно произнес Второй.
— Мне тоже, — печально посмотрел на него Первый-из-желтых. — Мне тоже. Но мы совершенно бессильны. Хотя сделали все, что могли.
Они поравнялись с собравшимися у Башни.
— Друзья! — возвысил голос Первый-из-желтых. — Все вы знаете, что сегодня мы покидаем планету, и это стало возможным благодаря нашим новым знакомым. Мы искренне признательны им за бескорыстную помощь и будем всегда рады новым плодотворным контактам. Мы разные, очень разные, но я верю: мы можем многому научиться друг у друга. Вселенная беспредельна, а знание безгранично, и именно тяга к знаниям объединяет нас… — Он немного помолчал. Прозрачный индифферентно вибрировал рядом с Башней — едва различимое смутное пятно. — Ну что же… Ответных слов мы, видимо, не дождемся. Вперед, друзья! Домой!
В глубине Башни тускло замерцал портал.
Колонна одетых в желтое и ручеек одетых в красное стали медленно просачиваться внутрь. Они уходили, и с каждым уходящим слева от Башни росла кучка матово блестящих предметов.
Первый-из-желтых подошел к порталу последним. Выпустил из пальцев фигурку неведомого зверя, распустившего пышный хвост. Оглянулся на Прозрачного, поглядел на Башню.
— Прощай… — Пробормотал он. — Прощай… И — спасибо…
«Живи долго и процветай…» — невесомо прошелестело в голове у Первого-из-желтых.
И тогда он шагнул в портал.
«Вы знаете, Ватсон, если артистичность в крови, то она порой принимает причудливые формы».
«Мужчинам пора вырасти, а собакам — перестать себя лизать».
«Милочка, я не уверен, что и вы-то не плод моего воображения».
«Хороший вопрос, Лобанов. Подумай над ним как следует. Правильный ответ иногда бывает неожиданным».
«Обычно правда — это свидетельство нехватки воображения».
«Драка в баре! Любимое дело! Врежь самому здоровому парню в коленную чашечку, и он рухнет как мешок с дерьмом».
«Конец света маловероятен, но всегда есть надежда».
«Мне неважен цвет, мне важно вывести расу суперлюдей».
«We are Borg. You will be assimilated. Resistance is useless. Comply!»
«Толковый выбор приходит с опытом, а к нему приводит выбор бестолковый».
«Меньше книг, больше телека!»
«Услышав музыку царства Ци, Конфуций три месяца не ведал вкуса мяса».
«Может, мы когда-то и были неправы, но мы никогда не ошибались».
«Мы вообще любим с ним поболтать о том, о сём. Особенно после того как он умер».
«В Амурской области все лесные пожары обслужены. — Хорошо, не снимайте напряжения».
«Секс — это занятие не слишком увлекательное. Это скучно: я читала!»
«Я подумаю об этом завтра».
«Сделайте мне гамбургер. Один, но навсегда!»
«Лизетта, Мюзетта, Жанетта, Жоржетта… Ах, Мариэтта…»
«Мы все мутанты, и удивительно не это, а то, сколькие из нас при этом считаются нормальными».
«Люди, которые ищут неприятностей, не проблема для тех, кто к этому готов».
«Знаю, знаю: слова «сердце» и «мозг» звучат почти одинаково, но вот пишутся совершенно по-разному».
«Всегда есть еще».
«Бирбрюм — что значит это слово?»
«Never say never again».
«Лучше умереть и чувствовать себя спокойно, чем жить долго и волноваться».
«Сальвадор Дали использовал прелесть своих какашек для эстетических и философских обобщений. А у Хэмингуэя какое оправдание?»
Цинь Ши-хуан и Лю Бан жили очень давно, оттого сведения о некоторых этапах их жизни фрагментарны и даже противоречивы, но в общем и целом мы знаем биографии этих персонажей довольно подробно, так что есть полная возможность и в художественном тексте отталкиваться от тех событий, которые когда-то имели место на самом деле.
Я старался поступать именно так, и в этом смысле — да, я считаю важным использовать подлинные китайские источники. Однако же художественный текст — он на то и художественный, чтобы до определенного предела отпустить на волю воображение и даже фантазию и попробовать представить себе (и дать такую возможность читателю), как бы повели себя реальные исторические персонажи в определенных условиях.
А «китайщины» я не боюсь, поскольку стараюсь ее избегать по мере возможности — иногда, быть может, даже слишком. Например, в «Драконе» свой любимый пекинский напиток, по-китайски зовущийся «эрготоу», я для простоты восприятия назвал «пекинской народной». Получилось длинно — зато уж точно неподготовленный глаз непривычностью не режет.
Я стараюсь бывать в Китае регулярно — такова специфика моей профессии: ведь я китаевед, а как китаевед может существовать в отрыве от изучаемой страны, когда нынче к этому есть все возможности? И как он может промолчать об увиденном, вернувшись? Ведь, несмотря на гораздо более открытый мир, наши соотечественники про современный (а уж тем паче древний) Китай знают до обидного мало. Причиной тому — одна из самых главных особенностей китайской цивилизации, а именно ее закрытость и самодостаточность. Но, с другой стороны, и источников информации о Китае существует не так уж много. Вот я и стараюсь по мере сил восполнять этот пробел. А что до нашего посольства в Пекине, то да — оно огромное, город в городе, около шестнадцати гектаров, кажется. По-моему, самое большое в мире.
Если в двух словах, то это — стремительно развивающаяся страна, в скором времени претендующая стать одной из первых экономик в мире, страна со своими трудностями и проблемами. Лично я в Китае бываю минимум два раза в год и пользуюсь этим временем в том числе для того, чтобы отдохнуть от пронзительных будней российской действительности, набраться вдохновения и сил — потому что ведь можно иначе строить будущее! Наши страны часто сравнивают — дескать, старт в капиталистическое будущее они взяли почти одновременно, но при этом забывают, что у постсоветской России в распоряжении была вся наработанная при СССР экономическая мощь и тотальное среднее образование, а у Китая — фактически развалины экономики и почти полная неграмотность. Прошли десятилетия — и где мы, а где Китай?
Приключения Чижикова не закончились — кто вам сказал? Закончились — это когда ясны ответы на все вопросы, а герои добрались до логической точки повествования, после которой ненасильственное продолжение просто невозможно. В «Драконе» ситуация иная: история слишком масштабная, а комкать ее не хотелось, так что продолжение, боюсь, неизбежно. Правда, немного в других декорациях. Большего сейчас не скажу, и не просите.
Вот выйдет продолжение — и тут же все узнаете. Если я все расскажу, всем станет скучно. Буду таиться, уж извините.
Кто вам сказал, что я не люблю собак? У меня даже была одна близко знакомая собака породы эрдельтерьер. Нет-нет, я всех люблю: собак, кошек, хомяков, крыс, ужей, ежей, кротов, аквариумных рыбок… Все они так или иначе жили в моем доме. А коты… они среди братьев наших меньших первые среди равных.
Давайте — в который раз скажу — не будем большими шагами забегать вперед и старательно запрягать телегу впереди лошади, ладно? Ясно, что будущее Ники изменилось и теперь все нужно вернуть обратно. Ясно также, что, как только это произойдет, Ника тут же появится. А уж в каком времени и месте — читайте в книжках. Я понимаю, что любопытство — вещь непреодолимая, но давайте будем действовать последовательно, от книжки к книжке. Иначе не будет интересно.
Эти ребята были космическими исследователями, потерпевшими крушение рядом с нашей планетой около десяти тысяч лет назад. Деваться им на первых порах оказалось некуда — вот они и стали жить на Земле, приспосабливаться. Кто-то сумел сохранить себя и верность принципам, и это желтые, а кто-то — пошел вразнос и наплевал на все, отчаявшись вернуться домой, и это красные. Перешагнув черту, вернуться назад очень трудно, вот они и уплыли в море-океан искать лучшей жизни. Быть может, именно красные стали родоначальниками каких-нибудь славных ребят типа жителей острова Пасхи? Кто знает. Как часто такое в истории Земли происходило? Кто объяснит…
А что там с Луной? Я сейчас специально сходил в окно посмотреть: нормально все. Висит. Чесночная долька. Хорошо видны на луне какие-то грязные пятна. Ой! Точно! Это или штаб-квартира прозрачных, или другие алиены в полки строятся, вторжение готовят! Я, пожалуй, схожу запасусь питьевой водой, крупами и консервами. Вы подождете? Я быстро.
Я как Рыкова увидел — сразу понял: он из клана. Тогда я еще не знал, из какого именно, а Рыков не признавался, хотя я делал ему масонские знаки бровями. Теперь я тоже не знаю, но вы только что натолкнули меня на верную мысль. Константин Рыков — из клана Желтого императора, он хранитель! Дамы и господа, девочки и мальчики! Читайте книги проекта «Этногенез» и помните: Константин Рыков из клана, он в конце сериала откроет вам правду, после чего вы уже никогда не будете прежними! Эта правда окончательно взорвет вам мозг!
Ветер бешено трепал облака, рвал их на куски. Иногда через клочья тумана выглядывала луна, и тогда вершину сопки заливало ледяным светом, изрезанным странными тенями. Здесь росла только карликовая береза, скрытая сейчас под твердым снегом, да низкорослые, навеки искореженные лиственницы. Пахло морем и талой водой; мокрый снег бил в лицо, но человек, стоящий на вершине, как будто не замечал этого. Он пристально всматривался в клубящуюся тьму, из которой доносился рев невидимого моря. Оттуда на него медленно надвигалось скопище висящих в пустоте огней. Иногда снег с дождем усиливался, и огни исчезали из виду, но потом появлялись снова, с каждым разом все ближе и ближе. Человек бормотал что-то, сжимая кулаки, упрямо наклонял голову, будто пытался остановить их силой мысли. Но то, что двигалось на него с моря, было неумолимо.
К рассвету ветер стих; небо, плотно затянутое тучами, медленно серело, и уже можно было рассмотреть широкую лыжню, ведущую на сопку. Человек замолчал и устало пошевелился, разгоняя кровь в затекшем теле. На месте темной пустоты проступило море — морозное, ярко-зеленое море; обломки льда у берега походили на остатки древней мозаики. А там, где еще лишь вчера был бесконечный чистый горизонт, теперь высились четыре красно-белые вышки буровой платформы.
Пожилой мужчина, с головы до ног закутанный в тюлений мех, безнадежно сгорбился. Проваливаясь по колено в снег, он двинулся к лиственнице, под которой лежал брезентовый рюкзак и широкие, подбитые шкурой лыжи. Шторм не помешал; платформа прибыла на место; разработка шельфа начнется вовремя. Он ничего не мог с этим сделать. Над головой пролетела крупная чайка-поморник, крикнула сердито и насмешливо. Человек устало поднял голову, вглядываясь в птицу. Знак ли это? Указание? Или просто случайность, ничего не значащее совпадение вроде тех, из которых состоит жизнь людей из города?
Он закрепил лыжи, повернулся к морю спиной и неторопливым, длинным шагом охотника двинулся вниз. Перед ним, как на ладони, лежал Черноводск: ряды и ряды одинаковых пятиэтажек, площадь перед мэрией, темное пятно парка. Собачий поселок, примыкающий к городу, походил издали на кучу мусора. Черноводск окружали рыжие, перепаханные проплешины в ровной серой шерсти лесотундры, над каждой из которых торчала черным остовом буровая вышка. Когда-то эти земли принадлежали детям Поморника, и правили ими старшие мужчины его рода. Человек, спускающийся с сопки, еще помнил эти времена, хоть и был тогда сопливым мальчишкой. Он помнил, как люди, пришедшие с юга, назвали его отца эксплуататором и увезли навсегда. Он видел, как дети Поморника превращаются в людей города…
Человек снова что-то бормотал. Его плоское и широкое, смуглое лицо было неподвижно, шевелились лишь губы; и очень странно, почти пугающе смотрелись на этом лице узкие, неестественно яркие и светлые глаза — один голубой, другой — зеленый. Над головой человека кружила чайка, и он знал, что она голодна.
Ореховое дерево, раскидистое и ветвистое, было будто создано для того, чтобы по нему лазали. На одну толстую ветку Лиза уселась сама, на соседнюю — повесила пластиковую канистру с обрезанным верхом, уже наполовину полную. Не самое худшее задание от деда — мог отправить собирать мелкую черную смородину, а то и заставить полоть клубнику, — мол, ты уже взрослая, осенью в третий класс пойдешь, так что давай, трудись. А здесь, на дереве, тенек, и видно далеко-далеко. Прямо под Лизой — крыша ржавого вагончика, который дед поставил вместо садового домика, и круглые обводы машины, старого-престарого бежевого «Москвича». Дальше — тянутся широкой полосой сады; по одну сторону от них — шоссе, а за ним леса, где текут кристальные ручьи, источник воды для всего города. По другую — поля и тонкая синяя полоска гор, там растет дикая вишня и мушмула, и стоят загадочные древние башни. Под босыми ногами — гладкая, прогретая солнцем серая кора, под руками — зеленые орехи, до того твердые, что походят на волшебную морскую гальку.
Недозрелые грецкие орехи приходится класть на асфальт и подолгу колотить булыжником, сминая толстую зеленую оболочку и разбрызгивая едкий, остро пахнущий йодом сок, который оставляет на коже несмываемые пятна. Пальцы Лизы давно стали темно-коричневыми и шершавыми, и она знала, что отмоются они разве что к октябрю. Но под сочной кожурой и светлой, еще тонкой скорлупой таилась терпкая, щиплющая губы йодная горечь бледно-желтых оболочек и восхитительная молочная сладость самих ядрышек, и это было так вкусно, что испачканные руки и напрочь испорченная одежда никого не останавливали.
Правда, это было во дворе. Сейчас же, в дедушкином саду, Лиза собирала орехи на варенье. Каждое лето бабушка заготавливала десятки банок, которые потом с трудом тащили из самолета в самолет по дороге домой — «чтобы у вас там, на Севере, хоть какие-то витаминчики были». Варенье из зеленых грецких орехов; а еще — малиновое, клубничное, грушевое, смородиновое, и самое вкусное, из айвы. Бабушка всегда так старалась, так заботилась, а родители так мучились, перевозя все это добро, что Лиза боялась даже заикнуться о том, что больше всего на свете любит перетертую с сахаром морошку.
Лиза бросила в канистру еще пару орехов, колупнула ногтем подсохшую царапину на загорелой острой коленке и покосилась на деда. Тот копался у кустов крыжовника, что-то подрубал маленькой острой лопаткой, что-то сердито отбрасывал. Лиза зацепилась коленями за ветку и повисла вниз головой. Русые волосы, собранные в хвост, защекотали шею; короткий сарафан свесился на лицо, и мир стал размытым, окрасился в ярко-желтые тона. Лиза засмеялась, отбросила подол и принялась раскачиваться, стараясь достать руками до ветки соседнего абрикоса.
— Лиза! — донеслось снизу. Она качнулась сильнее, ловко ухватилась за ветку руками и уселась, свесив ноги. Внизу стояла Лена — Лиза познакомилась с ней недавно, когда дед отправил ее за водой к колонке. Лена была на год старше, но девочки быстро подружились: лазать по окрестностям садовых участков, охотиться на толстых зеленых ящериц и таскать чужую малину было намного веселее вдвоем. К тому же оказалось, что и в городе они живут в соседних дворах — правда, там, у Лены была своя, взрослая компания, в которую Лизу не брали.
Вот Никита никогда не отказывался играть с ней, грустно подумала вдруг Лиза и тут же сердито тряхнула головой. Она уже слишком взрослая, чтобы водиться с воображаемыми друзьями. Когда ты маленькая — можешь говорить о чем угодно, взрослые будут улыбаться тебе и кивать; но потом ты вырастаешь — и что-то меняется. Тебе приходится думать, о чем можно рассказывать, а о чем — лучше не надо, если не хочешь быть наказанной. А потом понимаешь, что есть вещи, о которых говорить вообще нельзя, потому что мама бледнеет, и у нее начинает дрожать подбородок, а папа наоборот каменеет лицом. «Ничего, ты это скоро перерастешь», — говорят они, но ты понимаешь, что это вовсе не «ничего», это что-то очень серьезное и очень страшное, и лучше бы тебе молчать.
Однажды ты снова проговариваешься, и папа говорит: присядь, надо поговорить. Лиза послушно садится, и он какое-то время смотрит поверх ее головы, размышляя о чем-то. Потом спрашивает: Лиза, ты же понимаешь, что Никита — воображаемый друг? Что ты сама его придумала? Конечно, удивленно отвечает Лиза. Отец будто не слышит ее, он снова смотрит поверх ее головы. Лиза, воображаемые друзья — это для малышей, говорит он. А ты ведь уже взрослая девочка, правда? Лиза медленно кивает, предчувствуя неладное, и отец продолжает: а если взрослый человек разговаривает с воображаемым другом, это значит, что он ненормальный. Ты знаешь, что такое «ненормальный»?
Лицо Лизы немеет от страха, и она едва находит силы кивнуть. «Ненормально» — это как мальчик из соседнего подъезда, который не ходит в школу, не умеет разговаривать, а только мычит и пускает слюни. Или тот страшный бородатый человек, который шел по шоссе из Черноводска в аэропорт, размахивал руками и грозил кулаком кружащему над аэродромом самолету. Это запах мочи, грязи и страха. «Ненормально» — это значит, что никто с тобой не дружит, а родители растягивают губы в фальшивой улыбке и отводят глаза.
Она переросла. Никита как-то забылся, как забывались постепенно летние друзья, когда Лиза возвращалась в Черноводск. Последний раз она играла с ним давным-давно — как раз в этом саду, когда отправилась лазать по арыку. Ну, надо же с кем-то играть, в самом деле! А других детей Лиза до знакомства с Леной в садах не встречала…
— Мама сказала — сегодня воду пустят, — тихо сказала Лена. Лиза радостно взвизгнула и тут же зажала рот ладошкой, чтоб не услышал дед. Не то, чтобы ей запрещали купаться в садовых канавах — но и однозначного разрешения не было; Лизе часто говорили, что вода там очень грязная и холодная. В общем, в этом, как и в большинстве других, по-настоящему интересных дел, главное было — не попадаться взрослым на глаза.
Сеть канав для полива покрывала все сады, а одна из самых больших и глубоких проходила как раз по границе их участка. Большую часть времени арык оставался сухим, и его дно покрывала причудливая мозаика растрескавшегося ила. Края густо поросли кустами, которые сажали вместо изгородей, — это превращало сухое русло в таинственный путь, ведущий сквозь джунгли, и одним из любимых Лизиных занятий было путешествовать по нему, каждый раз втайне от взрослых забираясь все дальше и дальше.
Но иногда — неведомо где, неведомо кто это делал, — открывались вдруг таинственные шлюзы, и сеть заполнялась водой. Говорили, что где-то дальше канавы становятся еще больше, никогда не пересыхают, и на их берегах в зарослях живут нутрии; а еще дальше — арыки соединяются с настоящим большим каналом, а тот — с рекой, текущей из гор… Лиза мечтала когда-нибудь добраться до тех мест.
Сад тоже пересекали канавки — и когда давали воду, дед, следуя каким-то хитрым соображениям, открывал и закрывал ржавые заслонки, направляя поток. Лиза любила смотреть, как он это делает, — но еще интереснее было плескаться под прикрытием густых зарослей смородины. В арыке Лизе было по грудь — вполне достаточно для того, чтобы пытаться плавать и даже нырять…
— Деда, мы пойдем полазаем! — крикнула Лиза, спрыгивая с дерева.
— Ты орехов набрала, стрекоза?
Лиза подхватила канистру обеими руками и побежала к вагончику.
— Вот, — гордо сказала она.
Дед довольно улыбнулся в усы.
— Дальше дяди Гришиного участка не ходи, — ритуально предупредил он, и Лиза серьезно кивнула.
Они пробирались сухим руслом. Иногда приходилось вставать на четвереньки — так низко склонялись над арыком ветви кустарников. На крыжовник и смородину они не обращали внимания, но вот против малины, перегородившей путь, Лиза устоять не могла. Крупные, чуть подернутые сизым налетом ягоды, казалось, светились в зеленой полутьме, и Лиза остановилась.
— Знаешь, у нас в Черноводске тоже растет малина, — сказала она, — только мелкая совсем и кислючая.
Лена протиснулась мимо, поближе подбираясь к кусту.
— Ты здесь у бабушки с дедушкой живешь? — спросила она. Лиза кивнула, обирая с колючей ветки теплые крупные ягоды. — А где твоя мама?
— Мама дома, ей отпуска не дали. А папа на полевых работах.
Лена метнула взгляд в сторону полей, и Лиза поспешно добавила:
— Только не здесь, а очень-очень далеко. Он там на разведке.
— Врешь ты все, — скривила рожицу Лена, — разведчики только на войне бывают.
— А вот и нет!
— А вот и да!
Лиза пихнула Лену острым локтем, бросила ветку и быстро поползла вперед. Кусты по краям канавы становились все гуще, так что она постепенно превращалась в зеленый тоннель. Подруга ползла следом — Лиза слышала ее обиженное сопение. Наконец, она не выдержала.
— Он в институте разведки работает, вот! Геологической. Зимой ходит на работу, а летом — в это самое поле.
— И что он там делает?
— Живет в лесу, ест тушенку и ходит по горам с молотком, — сказала Лиза, наконец оборачиваясь, и отвела с лица грязный мокрый локон. — Берет об-раз-цы. Это называется разведка. А еще — экспедиция.
— Как же он живет в лесу и ходит по горам, когда он на полевых работах?
— А вот так, — буркнула Лиза. Этого она сама не понимала, просто привыкла, что каждое лето папа уезжает «в поле», а потом рассказывает про горы и тайгу. — Просто так называется. А твой папа где?
— А я не знаю, — беззаботно ответила Лена. Лиза опешила.
— Как это?
— А вот так. Мама с папой развелись. Ругались, ругались, а потом папа ушел и больше к нам не приходит.
Лиза замерла от страха. Как это ужасно — когда папа вдруг просто исчезает… нет, это невозможно даже представить!
— А ты по нему скучаешь? — тихо спросила она. — Я вот по своему папе ужасно скучаю, когда он в поле.
— Неа. Мама говорит, что он… — Лена замычала, покраснела, — в общем, очень плохой. И он нам не нужен.
Лиза присела на край арыка, грустно посмотрела на подругу — та увлеченно обдирала покрытые легким пушком ягоды японской вишни. На Лизу она не смотрела; вот Лена отправила в рот целую пригоршню ягод, лихо выплюнула косточки и замычала какую-то мелодию. Вроде бы ей было весело, но Лизе почему-то стало неловко и грустно — как будто Лена плачет, а Лиза никак не может обнять ее и утешить. В уголках Лениных губ запузырился вишневый сок — словно она упала и разбила губы. Лиза отвернулась.
— Мои родители тоже ругаются, — тихо сказала она.
— Ну и что? У всех родители ругаются. Дальше полезем?
— Мне дед только досюда разрешил, — ответила Лиза, осмотревшись. Впереди темной громадой вставал огромный старый тутовник, росший на участке дяди Гриши.
— Ну и подумаешь! Ты что, боишься?
— Нет, конечно, — фыркнула Лиза и соскользнула с края канавы.
Они пробрались мимо еще пары участков, когда Лена вдруг остановилась и наклонила голову набок, прислушиваясь.
— Воду пустили, — сказала она.
Лиза пискнула радостно и испуганно. Теперь и она услышала глухой отдаленный рокот. Внезапно ей стало тревожно; захотелось выпрыгнуть из арыка — уж больно грозным показался ей этот шум, не похожий на обычное бульканье и журчание. Лиза огляделась: берег, как назло, густо покрывал малинник, колючие ветки переплетались, не давая выбраться наверх. Ленка попятилась, ударилась спиной об выставленные Лизины руки. Девочки одновременно увидели, как на них движется мутный, доверху заполняющий канаву вал, на гребне которого кружились ошметки коричневой пены и мусор. Они дружно завизжали; вода сбила их с ног и потащила вдоль русла. Лиза снова попыталась закричать; рот наполнился жидкой глиной, ветка царапнула язык. Паника холодными щупальцами проникла в мозг. Лиза успела представить, как вода тащит ее — уже мертвую, с залепленными илом глазами — дальше, дальше, мимо участка, где дед возится с заслонками и не видит, как мимо проплывает труп его внучки, и дальше, в неведомые болота, где в ее белое раздутое лицо вцепятся черные пиявки… Лиза судорожно забилась, пытаясь вынырнуть. Наконец, сумела приподнять над водой голову. Жадно вдохнула, закашлялась.
Воздух показался ей сладким и почти горячим. Лиза рассмеялась от облегчения. Рука чиркнула по дну, зачерпывая горсть ила. Вокруг пальцев обмоталось что-то длинное, тонкое, отвратительно скользкое, как сопли.
— Ой, фууу! — вскрикнула Лиза. Отплевываясь и чихая, она встала на ноги, цепляясь за скользкие края канавы. Рядом фыркала и мотала головой Лена.
— Вот это дааа!.. — выдохнула она.
Лиза хихикнула. Подруга выглядела как чучело из мультика — мокрые волосы слиплись, платье превратилось в грязную тряпку.
Лиза машинально обтерла ладонь о мокрый сарафан, пытаясь избавиться от скользкой гадости, обвившейся вокруг пальцев. На солнце вдруг вспыхнуло что-то серебристое. Лиза вскрикнула снова — в унисон с Леной; девочки склонились над находкой. Это оказалась небольшая металлическая фигурка; то, что вызвало у Лизы такое отвращение, было когда-то сыромятным ремешком — а теперь просто прогнившими насквозь ошметками кожи.
— Вроде как птичка, — сказала Лена.
Лиза кивнула и еще раз прополоскала фигурку в мутной воде, смывая остатки глины.
Птичка заблестела на солнце, засверкала полированными гранями. Она завораживала. Лиза осторожно провела пальцем по металлической грани. Размокший ремешок был неприятно склизким и, казалось, разлагался под руками. Лиза с отвращением сорвала его и бросила обратно в канаву.
— Воробушек, — сказала она, рассмотрев фигурку получше. — Серебряный такой!
— Такой клевый! — протянула Ленка. — Дай!
Лиза быстро отдернула руку и сжала в кулак. Фигурка очень нравилась ей, и она не собиралась с ней расставаться. Она была знакома с Леной недавно, но уже успела узнать ее достаточно, чтобы понимать — если просто дать ей воробушка в руки, то потом вряд ли получится его забрать.
— Это я нашла! — сказала Лиза и на всякий случай спрятала руки за спину.
— Ну, дааай! — заканючила Ленка. — Хотя бы поносить. Я тебе верну, честное слово!
Лиза закусила губу и упрямо покачала головой.
— А я тебе вкладыш от «Дональда»!
Лиза заколебалась. Вкладыш от «Дональда», ничего себе! У Лизы был всего один, и она чувствовала себя неудачницей. У некоторых во дворе было по десять, даже по двадцать этих восхитительно пахнущих ярких бумажечек с рисунками из диснеевских мультиков. Более того, ходили невероятные слухи о девочке, которая сумела собрать все вкладыши, какие только бывают, — целых сто «Дональдов», — но в такое Лиза уже не верила. Жвачки «Дональд» можно было купить только на центральном рынке, у цыган, и стоили они целый рубль. Как Лиза ни умоляла бабушку и деда, ей ни разу их не покупали — мол, дорого, вредно, подозрительно… да и черт знает, откуда они у цыган берутся и где делаются, еще дизентерию подхватишь! «Зачем тебе эта дрянь химическая!» — возмущалась бабушка, и у Лизы наворачивались слезы на глаза от невозможности объяснить, как это важно, как это нужно, просто необходимо — вкладыши от «Дональда»… «У всех во дворе есть», — шептала она. «А если все во дворе с крыши решат сигать, ты с ними пойдешь?» — ядовито спрашивала бабушка, и Лиза замолкала.
Ей удалось скопить денег, но ехать на рынок одной, на трамвае было страшно, да и куда идти, когда приедешь, где искать этих таинственных цыган, она не знала. Так что целую жвачку Лиза видела один-единственный раз в жизни, когда один мальчик вынес ее во двор, и тогда же смогла попробовать — пожевать целых десять раз, как и все друзья-приятели того пацана. Она до сих пор помнила этот восхитительный, ни на что не похожий запах, эту сладость, этот ярко-розовый невиданный цвет. Даже попыталась надуть пузырь — правда, ничего не получилось, тут, конечно, нужна была тренировка.
— Я тебе целый «Дональд» дам, мне мама завтра купит, — сказала Лена. — Только, чур, дашь пожевать!
Против целого «Дональда» Лиза устоять не смогла. Он кивнула, как загипнотизированная, и Ленка требовательно потянулась к ее по-прежнему крепко сжатому кулаку.
— Нет, — замотала Лиза головой, очнувшись. — Вот принесешь жвачку, тогда дам. И только поносить! На один день.
— На два, — быстро поправила Ленка.
— Ладно, на два, — неохотно кивнула Лиза.
Подумав, она выдернула из сарафана тонкую веревочку — поясок и крепко обмотала вокруг птичьей головы. Теперь фигурку можно было повесить на шею. Прикосновение металла показалось ледяным даже по сравнению с довольно холодной водой. Лизе почудилось, что от него даже слегка покалывает кожу, как на морозе.
— Красивый, — сказала Лена, с завистью глядя на кулон. — Везуха тебе!
Лиза промолчала. Водяной вал, несущий грязь, укатился вниз, и теперь канаву заполняла почти чистая, спокойная вода. Девочка сняла с хвоста резинку и наклонилась, чтобы вымыть из волос мусор и глину. Отражение фигурки серебристыми зайчиками запрыгало по поверхности воды, кольнуло глаза. Лена демонстративно отвернулась.
— Мама меня убьет, — сказала она, сдирая платье и пытаясь прополоскать его. — А твой дедушка ругаться будет?
— Нет, — качнула головой Лиза. — А вот бабушка раскричится, конечно.
— Слушай, я вот все думаю про это поле, которое лес, — сказала Ленка, когда они, наплескавшись вдоволь и замерзнув до синевы, выбрались на тропинку между участками и побрели по ней назад. Лиза с подозрением покосилась на подругу, но вид у Лены был невинный и задумчивый. Вроде бы никакого подвоха, решила Лиза.
— Ну, это просто так называется — поле, а на самом деле горы, — снова терпеливо объяснила она.
— Да ну, так не бывает, — отмахнулась Ленка. — Знаешь, что я думаю?
— Ну что? — насупилась Лиза.
— А вот что! Врет все твой папа. Мама говорит, мой папа все время ей врал. Так, наверное, и твой тоже.
— Мой папа никогда не врет! — крикнула Лиза с внезапной яростью. — Мой папа самый лучший! А ты… а ты… — Лиза сжала кулаки. — Дура!
— Сама дура, — ехидно фыркнула Ленка. Она уже собиралась сказать что-то еще, но тут из-за яблонь донесся голос ее матери.
— Зовут, — ненужно сказала она и вышла на дорожку между участками. — Ну, я завтра за тобой зайду, — добавила она, глядя на висящую между Лизиными ключицами фигурку воробья.
Лиза молча кивнула, все еще сжимая кулаки и глотая невесть откуда взявшиеся слезы.
— Что-то ты притихла, стрекоза, — заметил дед, когда Лиза вернулась на участок. — Умаялась?
— Угу, — пробормотала Лиза. — Скоро поедем уже, да?
— Тащи в машину, — сказал дед, вручая ей банку с крыжовником. Окинул взглядом превратившийся в грязную тряпку сарафан. — Ох и влетит нам от бабушки!
— Влетит, — вяло кивнула Лиза. Под тонкой мокрой тканью холодила кожу найденная фигурка — почему-то Лизе больше не хотелось никому ее показывать.
В квартире вкусно пахло чесноком, вареной картошкой и укропом. Из коридора Лиза увидела бабушку, — она стояла у тумбочки с телефоном и будто налезала на трубку, горбясь и приподнимаясь на цыпочках одновременно. Шипела:
— Погуляет и вернется. Что значит — не можешь больше? Терпи, все терпят! Кому ты с ребенком будешь нужна? О Лизке подумай!
— Мы дома! — громко и как-то очень бодро крикнул дед. Бабушка вздрогнула и оглянулась. Вид у нее был странно виноватый.
— Кто погуляет? — спросила Лиза, глядя на нее в упор.
— Собачка, собачка у соседей потерялась, погуляет и вернется, — быстро проговорила бабушка. — А вот и они, — сказала она в трубку совсем другим, сладким голосом. — Дать тебе Лизочку? Поговори с мамой! — сказала она, оборачиваясь к внучке.
Лиза взяла в руку тяжелую теплую трубку. Очень хотелось рассказать про вредную Ленку, и про найденную фигурку, и спросить… нет, спрашивать, пожалуй, не стоило.
— Как ты, Лизок? — спросила мама. — Хорошо себя ведешь, слушаешься?
Голос у мамы был какой-то неправильный. Бесцветный и ломкий, как серые лиственничные веточки зимой.
— Слушаюсь, — сказала Лиза. — Мам, а…
— Фрукты кушай обязательно, Лизок, — перебила ее мама. — Книжки читаешь?
— Я уже почти все, что задали, прочитала, — уныло ответила Лиза. — Мам, а когда вы с папой меня заберете?
— Ну как обычно, к школе. Папа за тобой приедет.
— Урааа! — завизжала Лиза, но сейчас же снова загрустила. — Мам, а заберите меня сейчас, а? Я соскучилась так…
— Ты же понимаешь, Лизок, папа в поле, а меня не отпускают — из-за этого шельфа весь институт на ушах стоит. Да и играть тебе не с кем будет, знаешь же — все разъехались на лето.
— Знаю…
— Вот и не канючь. Радоваться надо, что не в Черноводске сидишь. Знаешь, какая здесь холодрыга сейчас? Бабушку слушайся… дай-ка ей трубку.
Лиза протянула телефон бабушке и нога за ногу поплелась на балкон. Губы ее дрожали, глаза жутко щипало — будто в них попало мыло. Девочка присела на диванчик, на котором спала в хорошую погоду, и невидяще уставилась в крону пирамидального тополя, растущего напротив. В Черноводске холодрыга. В Черноводске колючий ветер швыряется горстями песка, тормошит чахлые деревца ольхи и корявые лиственнички перед их пятиэтажным домом. Пустынный двор порос низенькой аптечной ромашкой, смешные цветы — серединки без лепестков — пахнут остро и тревожно, а еще пахнет морем, и скрипят под ветром ржавые качели… Лизе очень хотелось в Черноводск. Домой, к маме с папой. Бабушку с дедушкой она, конечно, тоже очень любила, но…
Заскрипели пружины, густо пахнуло табаком, и на вздрагивающее плечо Лизы опустилась тяжелая теплая рука.
— Ну, хоть за сарафан не заругала, — сказал дед. Лиза громко всхлипнула. — Ну, с чего реветь надумала?
Лиза молча замотала головой, и дед шумно вздохнул.
— С подружкой поругалась? — спросил он. Лиза передернула плечами, и он легонько похлопал ее по спине: — Не реви, это чепуха, помиритесь. Давай вытирай глазки и иди руки мыть, сейчас ужинать будем.
— А что мама должна терпеть? — тихо спросила Лиза.
— Не бери в голову, — ответил дед, — это… на работе у нее…
— Опять шеф дурит? — деловито спросила Лиза, копируя мамины интонации.
— Вот-вот, шеф.
— А почему…
— А ну марш руки мыть, почемучка!
Лиза испуганно кивнула, и дед, тяжело ступая, вышел.
Вымыв руки и поменяв мокрый грязный сарафан на футболку и шорты, Лиза тихо пошла на кухню. Больше всего ей хотелось спрятаться и не попадаться никому на глаза, но Лиза точно знала, что так будет только хуже — найдут и замучают расспросами и нотациями. А вот если все делать как обычно, как положено — то, скорее всего, никто и не обратит на нее внимания. Бабушка будет говорить с дедом, а дед — читать газету, иногда выглядывать из-за нее и бормотать «угу», а на Лизу никто и не посмотрит.
— Света говорит — у них там опять ребенок пропал, ищут, — донесся из-за кухонных дверей голос бабушки. — Первоклашка из соседнего дома. Говорит — второй уже… Да и взрослые…
Бабушка перешла на совсем уже тихий шепот. Лиза не смогла разобрать ничего, кроме слов «следователь» и «кишки». По спине ходила холодная мохнатая лапа; Лиза изо всех сил напрягала слух, стараясь расслышать что-нибудь еще, но так и не смогла, — все глушило журчание воды из крана и грохот посуды.
— Куда их родители только смотрят, не понимаю, — наконец сказал дед нормальным голосом.
— А куда ты сегодня смотрел, когда она в канаве бултыхалась? Сарафан теперь хоть выкидывай, не напасешься.
Лиза на цыпочках попятилась от кухонных дверей. Сейчас входить точно не стоило — весь бабушкин гнев обрушится на нее, а так она просто поворчит на деда. Но что такое рассказала ей мама? Лиза задумалась, могла ли она знать пропавшую первоклашку. Наверное, та играла одна в гаражах или пошла в Собачий поселок, и по дороге…
Или в парке. В городской парк ходить без взрослых нельзя; там случаются всякие вещи. Что-то страшное. Взрослые потом разговаривают об этом шепотом, ничего не подслушать, и только твердят: никогда, никогда не ходи туда. Все равно, что смотреть фильм ужасов по видаку — в единственный в Черноводске видеосалон совсем уж маленьких детей не пускали, но у Лизиной одноклассницы было несколько кассет дома. Всякие ужасные вещи всегда происходят не с тобой и не с твоими друзьями, а где-то далеко. Если ты хорошая — то ничего страшного с тобой никогда не случится. Но если поймают… Лизе даже думать не хотелось о том, что будет, если взрослые застукают тебя с друзьями в парке.
После купания Лизу слегка знобило — все-таки даже в самый жаркий день можно промерзнуть до костей, если долго не вылезать из воды. Она лежала на своем диванчике, натянув одеяло до носа. Южные звезды, крупные и мохнатые, выглядывали из-за тополей; волнами накатывал звон многочисленных цикад. Хотелось спать, но почему-то Лиза боялась закрыть глаза. В голове все крутились обрывки сегодняшних разговоров: и Ленкино «он все врет», и сердитое шипение бабушки — Лиза так и не поняла, почему та ругалась на маму. Она чувствовала, что за этим разговором кроется что-то ужасное… а взрослые врут. Например, когда делают прививку — говорят, как комар укусит, а на самом деле это жутко больно. Взрослые врут. Так, может, и папа врет про «поле»? Лиза изо всех сил зажмурилась. Не может быть такого, это Ленка — дура… Звезды за тополями задрожали и раздвоились; Лиза сморгнула слезы и устало повернулась набок. Фигурка, которую она так и не сняла с шеи, больно впилась в грудь, и девочка обхватила металлического воробья ладошкой, чтоб не кололся. Ленка — дура. Вот Никита бы никогда не стал говорить ей таких гадостей…
«Кишки», — громко сказал кто-то под ухом. Лиза вздрогнула, открыла глаза и тут же поняла, что спит: вместо балкона она оказалась в городском парке Черноводска, на детской площадке, окруженной густым и высоким кедровым стлаником. Она стояла перед «гигантскими шагами»; в одной из резиновых петель сидел Никита, болтал ногами и хитро поглядывал на Лизу.
— Смешное слово — кишки, — сказал он и хихикнул.
— Гадость, — сморщилась Лиза. — Перестань!
Под ногами заскрипел промерзший песок; впереди пылали густо-оранжевым лиственницы. Ветви стланика кивали на ветру под тяжестью пурпурных, с сизым налетом шишек, будто говорили: иди к нам, Лиза; беги скорее, шишки такие вкусные, и чем дальше — тем больше, тем спелее… Торопись, Лиза!
— Кишки, — повторил Никита.
Лиза остановилась, сердито оглянулась на друга — с края детской площадки он казался совсем маленьким. От запаха хвои тошнило, во рту появился горький привкус, и казалось, что губы слипаются от смолы. Никита спрыгнул с карусели и как-то сразу оказался рядом. Теперь они стояли бок о бок и вместе смотрели на заросли стланика.
— Пойдем? — предложил Никита. Лиза покачала головой.
— Гадость эти твои шишки, от них все липкое!
— Тогда просто полазаем.
— Не хочу.
Серые, как и у Лизы, глаза мальчика потемнели.
— Почему ты больше не хочешь играть со мной? — спросил он.
Лиза покраснела.
— Я не хочу, — сказала она. — Просто я уже выросла. А ты… ну… ты же придуманный!
— Тебе надо играть со мной, — ответил Никита. — Ты же помнишь, что случилось, когда ты не захотела?
Лиза упрямо замотала головой.
— Папа сказал, я не в детском саду, чтобы с тобой играть… Я же уже в школу хожу!
— Это тебе только кажется, — тихо ответил друг.
Из-за спины волной накатили крики и визг, пронзительный скрип вращающихся «гигантских шагов». Лиза испуганно оглянулась. Площадка была заполнена играющими детьми; они казались крошечными и далекими, будто Лиза смотрела на них в перевернутый бинокль. У песочницы стояла воспитательница, и, приложив руку к глазам, всматривалась в заросли.
— Лизааа! — закричала она. — Никитааа! Уходим! Лиза, вы где?
Вокруг довольно кивал сизыми шишками стланик. Никита взял Лизу за руку; ладонь у него была ледяная. Внезапно девочка почувствовала, как запульсировала на шее серебристая фигурка воробья. Никита улыбнулся:
— Ты же пойдешь играть со мной, правда? Я же твой лучший друг.
Девочка кивнула.
— Лизааа! — снова донеслось с площадки.
Она заворочалась, сбрасывая одеяло, и выпустила из ладони фигурку.
— Да что ж ты за соня такая, — ворчливо сказала бабушка, стоящая в дверях балкона. — Подружка тебе кричит, кричит, а ты и ухом не ведешь!
Лиза соскочила с диванчика и бросилась к парапету. Под балконом на тротуаре стояла недовольная Ленка; вот она снова набрала воздуха, собираясь закричать — и смешно осеклась, увидев подругу.
— Выходи! — крикнула она.
Лиза кивнула и бегом бросилась в ванную.
Ленка ждала у подъезда, нетерпеливо притопывая ногой. На лавочке под тополем вокруг огромного двухкассетного магнитофона стояли кружком взрослые девочки; оттуда доносились звуки «Ламбады». Лиза с завистью взглянула на высокую красивую Фатиму, которая ловко переступала с ноги на ногу, покачивая бедрами. Как Лиза не старалась, ей эти движения не удавались, а Фатима танцевала точно так же, как те девушки в коротких юбках из телевизора. Лиза шумно вздохнула. Может, когда ей будет четырнадцать, как этим девчонкам, у нее тоже наконец, получится…
— Ой, а что это у тебя с глазами? — спросила вдруг Ленка. Лиза растерянно моргнула. — Какие-то они у тебя разные.
— Они у меня серые, — озадаченно ответила Лиза.
— Нет, не серые. Один голубой, а другой вообще зеленый какой-то.
— Не знаю, — сказала Лиза и зачем-то поморгала. Глаза слегка пощипывало, будто она плакала во сне.
Ленка пожала плечами и полезла в карман фирменных вареных джинсов.
— Вот, — сказала она, протягивая жвачку. — Давай воробушка.
Розовую обертку украшал веселый утенок; не отрывая от него глаз, Лиза потянулась к веревочке, на которой висела фигурка. Она уже чувствовала замечательный вкус «Дональда»…
Воробушек был холодный, и от него покалывало руку.
«Не отдавай!» — крикнул Никита. Лиза вздрогнула и замерла с фигуркой в руке. С детского сада она не слышала своего воображаемого друга так отчетливо. «Не отдавай, не отдавай, — канючил Никита, — а то я к тебе больше никогда не приду!» «Я с тобой и так не играю, — фыркнула Лиза, — я уже взрослая. Я нормальная!». «Со мной нельзя не играть, ты же помнишь, что…»
Лиза побледнела и прикрыла глаза.
— Ты что там шепчешь? — удивленно спросила Ленка.
— Ничего.
— Я же вижу, у тебя губы шевелятся!
— Ничего я не шепчу!
Лиза опустила руку, так и не сняв фигурку с шеи, и мрачно посмотрела на Ленку. Та еще протягивала ей жвачку — но взгляд у нее был настороженный и злой.
— Извини, — сказала Лиза. Она уже понимала, что никак не может отдать найденный кулон… и вовсе не из-за Никиты, нет. Просто не может — и все. — Хочешь, я тебе…
— Ты чего? — удивилась Лена. — Первое слово дороже второго!
— Я не могу, — робко сказала Лиза и попятилась. — Ну, понимаешь, не могу никак… И вообще, что ты ко мне пристала?
— Дай сюда! — крикнула Лена и потянулась к фигурке. Лиза возмущенно отпихнула ее; Лена покачнулась, отступила на шаг.
— Тогда я тебе даже пожевать не дам! — крикнула она и сердито сорвала со жвачки обертку.
Перед Лизиными глазами мелькнул розовый прямоугольничек; она умоляюще потянулась к нему, готовая передумать, но Лена только зло усмехнулась и быстро затолкала жвачку в рот.
— Я тебе даже вкладыш не покажу, — пробормотала она с набитым ртом и, чтобы окончательно добить Лизу, выдула огромный, отливающий перламутром пузырь.
— Больно надо, — буркнула Лиза.
— Надо-надо! Тебе-то жвачку не покупают! А знаешь, почему?
— Почему? — тихо спросила Лиза.
— А потому что тебя сплавили с глаз долой!
— Что?
— Мне мама сказала, что твоим предкам не до тебя, вот они тебя и сплавили сюда к…
Договорить она не успела — Лиза, не выдержав, с визгом вцепилась ей в косу. Ленка ответила тем же; это было так больно, будто голову ошпарили кипятком. Из глаз Лизы брызнули слезы, но косу она не выпустила. Какое-то время они, пыхтя, таскали друг друга за волосы, но более сильной Лене удалось повалить Лизу на землю. Рот тут же наполнился пылью, губы слиплись, на спину обрушилась тяжесть, так что стало трудно дышать, — Ленка навалилась сверху. Лиза завизжала и слепо зашарила рукой, пытаясь достать противницу.
Внезапно тяжесть со спины исчезла. Лиза почувствовала, как кто-то схватил ее за плечи и дернул. В горячке она лягнула ногой; раздался девичий вскрик, и Лизу ощутимо ткнули в ребра.
— Вы совсем офонарели? — спросила Фатима, уперев руки в бока. Одна из ее подруг крепко держала Лену за руку.
— Она первая начала, — выкрикнула Ленка, отчаянно выдираясь.
— А мне все равно, — усмехнулась Фатима. — А ну проваливай с нашего двора!
— Да щас, — буркнула Ленка, сверля Лизу злыми глазами.
— Ты на кого залупаешься? — удивленно протянула Фатима. Лиза ядовито усмехнулась, глядя, как сникает бывшая подруга. Отец Фатимы, приземистый усатый дядька, был кооператор. Он ездил на «Чайке» с водителем, носил на пальце гигантский золотой перстень и никогда не появлялся на улице без двух амбалов со стертыми лицами. Наезжать на Фатиму было самоубийством, и Ленка, видно, совсем обалдела, раз не сообразила это сразу. Теперь ее взгляд блуждал с одной девочки на другую; она явно пыталась сообразить, как выбраться из этой переделки.
— Давай, мотай отсюда, — повторила Фатима. Ее подруга отпустила Лену и слегка оттолкнула. Ленка попятилась, оглядываясь по сторонам, а потом развернулась и бросилась бежать.
— Да, вали отсюда! — крикнула Лиза и хлюпнула носом. Кое-как обтерла лицо, перепачканное смешанной со слезами пылью.
— Ты мне еще попадешься, — пригрозила Ленка, на секунду приостановившись.
— А вот и не попадусь! — отгрызнулась Лиза и покосилась на своих защитниц. Фатима отвесила ей легкий подзатыльник.
— Не нарывайся, — сказала она.
Лиза покраснела и отвернулась. Фатима перевернула кассету, и над двором поплыл сладкий голос Юры Шатунова. Лиза застыла, раздумывая, прогонят ли ее, если она попытается присесть на лавочку. Сидеть с большими девочками и слушать магнитофон — это круче любых жвачек! Лиза сделала робкий шажок.
— Ну, чего уставилась? — хмуро спросила Фатима. — Брысь отсюда!
Лиза побрела прочь. Теперь она не понимала, почему вдруг отказалась меняться — ведь не навсегда даже, на два дня поносить! Взяла и поссорилась зачем-то. А то, что говорил Никита… мало ли что он говорит, он же воображаемый, и вообще, она давным-давно его забыла. Лиза вытерла ладонью нос и присела на ступеньках подъезда. Сняла с шеи воробья, положила на ладонь, разглядывая. Красивая все-таки штуковина. А может, даже серебряная. Правильно не дала Ленке — вдруг бы она не вернула? А ей скоро уезжать, лето кончается, вот-вот приедет папа, чтобы вместе с ней вернуться в Черноводск… Лиза шумно вздохнула, повесила фигурку на шею и прикрыла футболкой.
Было что-то еще, что-то странное. Лиза убрала со лба отросшую челку и вдруг вспомнила — Лена что-то говорила насчет ее глаз. Домой бежать не хотелось; Лиза подошла к окошку в двери подъезда, привстала на цыпочки и нахмурилась, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь. На улице было солнечно, в подъезде — почти темно; по стеклу разбегалась сеть трещин, но Лизе это почти не мешало. Она отвела рукой челку и заглянула себе в глаза.
Дверь распахнулась — Лиза едва успела отскочить, и из подъезда вышла пожилая соседка с третьего этажа.
— В разбитое зеркало к несчастью смотреть, — прошамкала она. Лиза пожала плечами и отвернулась. Глаза у нее и правда были разные, и она понятия не имела, почему и что с этим делать. Увидят — начнут дразнить… Лиза расстроено прикусила губу, чтобы снова не расплакаться, и принялась пальцами вытягивать челку, пытаясь скрыть за ней разноцветные глаза. Как-то это было некрасиво, неправильно и даже немного страшно — разноцветные глаза. Ненормально.
«Скажи взрослым», — тихо шепнул голос Никиты с непонятным ехидством. Лиза сердито тряхнула головой — вот же лезет не вовремя! — и задумалась. К бабушке идти глупо, опять будет кричать — она последнее время постоянно Лизу за что-то ругает, как будто на всякий случай. Как будто… боится чего-то? Боится и чувствует себя виноватой.
А вот с дедом поговорить можно, решила Лиза. Он хотя бы не кричит.
Дед сидел за кухонным столом, читал газету и почему-то грыз дужку очков. Лиза подергала его за рукав.
— Угу, — откликнулся дед, — чего тебе?
— Деда, у меня глаза…
— Угу. Бабушке скажи.
— Ну, деда! — она снова дернула его за рукав и отвела челку, чтобы лучше было видно. Дед прикусил дужку очков так, что она сломалась, и зашелестел газетой. Лиза вздохнула.
— Что такое «гэкэчэпэ»? — спросила она, заглядывая через плечо. Газета выглядела странно: текст крошечный, убористый, а заголовки — громадные, чуть ли не на пол-листа.
— Ох, не знаю, Лизок, ох, не знаю, — пробормотал дед как-то растерянно. — Сходи лучше погулять.
— Что-то случилось? — спросила Лиза. — Что-то ведь случилось, правда? И с мамой, и с папой, и вообще…
Дед, наконец, оторвался от газеты, скользнул взглядом поверх ее головы. Как папа тогда, в том единственном разговоре о Никите. Что-то ненормально, поняла Лиза; и, наверное, ненормально что-то именно с ней.
— Все нормально, — сказал дед. — Все нормально, понятно? Будь хорошей девочкой, иди, не мешай.
Лиза тихо вышла из кухни.
— Ужасно, когда с тобой не хотят разговаривать, — пробормотала она.
— Ну, ты же им все время мешаешь, — ответил Никита, и Лиза судорожно вздохнула. — Давай лучше в самолет поиграем.
— Чур, я — стюардесса! — быстро сказала Лиза и принялась рассаживать вдоль дивана игрушки.
Мокрый ноябрьский ветер нес желтые листья и мелкий мусор; кроны пирамидальных тополей походили на огромные кисти, красящие небо в оттенки серого. Лиза, пригибаясь под моросью и оскальзываясь на мокрой тропинке, бежала из школы. Серебристый воробушек, спрятанный под школьной формой, уже привычно холодил кожу: Лиза воспринимала его как волшебную нетающую льдинку, хрусткую и узорчатую, чудесное напоминание о холодном Черноводске. Там уже была зима, настоящая зима, и тропинка из дома до школы идет между сугробами выше человеческого роста. Девчонки роют в них пещеры; можно принести туда свечи — и будет тепло, как в настоящей комнате, и желтые лучи огня станут отражаться от снега, а сверху — просачиваться дневной свет, ярко-голубой, как крыло сойки.
А здесь, на юге, все еще была осень. Жирная черная земля перемазала туфли; гольфы совсем забрызгало грязью, и несколько капель долетело даже до белого фартука. Бант Лиза сорвала и запихала в портфель сразу после линейки, и теперь мокрые волосы липли к лицу, а совсем уж отросшая челка, вытянувшаяся от влаги, мешала смотреть по сторонам. Впереди были осенние каникулы, но радости Лиза не чувствовала.
Странное это было время. Будто в самом воздухе была разлита какая-то смутная тревога; все будто выжидали чего-то, но где-то на окраинах, на периферии Лизиного мира уже закипало, заваривалось что-то новое. Внезапно подорожал хлеб; чтобы купит молоко и кефир, надо было вставать в шесть утра и выстаивать огромную очередь. Лицо Фатимкиного отца стало еще толще и настороженнее, и, проходя по двору, он озирался так, будто ждал, что его вот-вот укусят. По вечерам над дворами плыл низкий голос Цоя — все взахлеб слушали последний, посмертный альбом, и даже девчонки, морщившие носы от всего, кроме «Ласкового мая», распевали на переменах «Кукушку». Странное это было время.
Идти домой Лиза не собиралась. Она обязана была приходить в квартиру не позже восьми — и приходила минута в минуту, не раньше. Уроки можно было сделать и вечером, когда, как ни крутись, приходилось возвращаться — иначе бабушка отправлялась на поиски. Днем Лиза приходила домой только когда знала, что в квартире никого нет. Такое иногда случалось — бабушка отправлялась в гости, а дед тут же шел к магазину, где стояла огромная бочка с надписью «Пиво», рядом с которой всегда шевелилась и гудела длинная очередь. Тогда Лиза проскальзывала в квартиру и с бутербродом в одной руке и книжкой в другой заваливалась на диван. Это было счастье, — но выпадало оно редко. Обычно Лиза отсиживалась в беседке за домом — днем она пустовала, и только вечером туда приходили взрослые ребята с магнитофоном, а то и с гитарой; тогда Лизу прогоняли, и она плелась домой.
Жить с бабушкой и дедом и одновременно учиться в школе оказалось вовсе не так весело, как приезжать к ним на лето. Ребята, с которыми она дружила во дворе, тоже были приезжими; в конце августа она с ужасом смотрела, как они один за другим разъезжаются по домам. А папа все не появлялся. Пару раз звонила мама, разговаривала с Лизой все тем же страшным, ломким, мертвым голосом, говорила, что папа задерживается, что полевые работы затянулись, что Черноводск сейчас — неподходящее место для детей… Нипочему, просто — неподходящее. Ешь фрукты, слушайся бабушку. Ругается? Веди себя хорошо и не приставай с глупыми вопросами, тогда не будет ругаться… Подожди немного. Мы тоже скучаем. Подожди.
И сердитые перешептывания деда с бабкой, когда они думали, что Лиза их не слышит. Черноводск — неподходящее место для детей, говорили взрослые, и Лиза подозревала, что догадывается, что они имеют в виду.
Кажется, это было в конце мая — снег почти сошел, и коротенькая зеленая травка, проросшая вдоль теплотрассы, первые одуванчики, куски чистого сухого асфальта рождали ощущение пронзительного, ликующего счастья. Тротуар перед подъездом расчертили на классики, прыгали по очереди, болтали ногами, сидя на лавочке. Кто-то притащил пакет черемши — они грызли крупные зеленые листья, морщась от острого чесночного вкуса. Была как раз Лизина очередь прыгать, когда к подъезду подошли двое пацанов — одного Лиза знала, он жил в соседнем подъезде; второй был незнакомый. Пацаны встали напротив лавочки и, тихо переговариваясь, начали пихаться локтями, подталкивая друг друга к стайке насторожившихся девчонок. «Ты давай», — услышала Лиза; «Нет, ты». Наконец тот, который жил в соседнем подъезде, выступил вперед. Он сунул руки в карманы, лихо сплюнул и спросил:
— Девчонки, хотите на мертвеца посмотреть?
— Настоящего? — спросила Наташа, старшая из девочек.
— Конечно, настоящего, — презрительно ответил он. — Пойдете?
Пошли все — никому из девочек не хотелось, чтоб ее посчитали трусливой. Их пятиэтажка образовывала северо-восточный угол города; за ней проходила дорога, ведущая вдоль всего Черноводска, мимо Собачьего поселка через сопки на восток, к морю. Они какое-то время бежали — дорога хорошо просматривалась из окон, и никому не хотелось, чтобы их случайно засекли. Выбежав, наконец, из зоны видимости, сбавили шаг и пошли тесной гурьбой, разбрызгивая рыжую грязь в лужах, — стайка детей в разноцветных болоньевых курточках, в резиновых сапожках и кедах. Летом обочины дороги густо зарастали высокой пижмой и полынью, но сейчас из мокрой земли торчали лишь мертвые сухие стебли, забрызганные красной глиной. Они прошли метров двести, когда один из пацанов остановился.
— Здесь, — сказал он и перепрыгнул через узкую придорожную канаву, воду в которой покрывали пятна нефти. Из сухостоя с воплями взлетели несколько чаек; из клюва одной из них свисало что-то темное. Мальчик многозначительно оглянулся. «Не надо!» — хотела крикнуть Лиза, но он уже медленно раздвинул серые стебли.
Поначалу Лизе показалось, что она видит всего лишь груду тряпок, мозг отказывался пропускать в сознание то, что воспринимал. Лицо мертвеца было белым и одутловатым, покрытым темными пятнами, и белым был глаз, а на месте другого чернела яма. Почерневшие губы были растянуты, обнажая желтоватые зубы. Дубленка распахнута, и из-под нее выглядывало что-то багрово-черное. Длинное. Покрытое слизью. Грязная пакля волос закрывала часть лица, но открывала ухо — темное, распухшее ухо, в котором ярко блестела сережка. Лиза видела такие сережки — маленькие гвоздики с розовыми стразами продавались в коммерческом магазине на улице Маркса. От них невозможно было отвести глаза.
Они смотрели широко распахнутыми глазами, впитывая, пропуская через себя ужас. В животе у Лизы лежал ледяной булыжник весом в тонну, щеки и кончик носа онемели, воздух с трудом проходил в горло; она хотела моргнуть — но не могла. За спиной хрипло дышал кто-то из девчонок, и Лиза знала, что никто из стоящих перед мертвецом не в силах отвернуться. Кошмар спаял их в единое испуганное животное; никогда Лиза не чувствовала себя настолько слитой с другими — и такой одинокой перед лицом запредельного ужаса.
Дети не заметили женщину, идущую со стороны Собачьего поселка; но она не могла не обратить внимания на компанию ребят, молчаливо и неподвижно рассматривающих что-то на обочине.
— Что здесь у вас такое? — спросила она заранее сварливо, отодвинула одну из девочек и осторожно шагнула вперед. Какое-то время она смотрела молча, не понимая, а потом громко, нелепо вскрикнула — это было похоже на вяканье кошки, которую пнули ногой.
— Атас! — крикнул кто-то, и дети с диким визгом бросились прочь. Лиза бежала вместе со всеми, задыхаясь от пронзительного, неконтролируемого смеха, который одолевал их всех. Ее вытаращенные глаза заливала ледяная влага. Позади что-то кричала женщина, и каждый ее окрик вызывал новый приступ истерического хохота. Они добежали до двора, повалились на лавочку и долго не могли отдышаться. Стоило им переглянуться — и кто-нибудь начинал мелко визгливо хихикать, и остальные подхватывали; в этом не было ни капли веселья — только непроизвольная нервная разрядка, которой невозможно управлять. Что, если мы не сможем остановиться, с ужасом думала Лиза, а ее губы тем временем растягивались в кошмарную ухмылку. Что, если мы так и будем смеяться, смеяться, смеяться до слез, и это никогда не кончится, наши глаза станут пустыми, а смех — пронзительным и бессмысленным, как крик попугая. Она чувствовала, что соскальзывает куда-то, и волосы на затылке шевелились, рассылая по спине полчища ледяных мурашек.
Они остановились. Затихли. Смотреть друг на друга было неприятно, как-то стыдно, и они быстро разошлись по домам. Потом этих пацанов и двух или трех девочек расспрашивала милиция, и им здорово влетело от родителей, но до Лизы никто не добрался. Когда мама заговорила с ней об этом случае, Лиза сделала вид, что впервые о нем слышит, — и отделалась всего лишь еще одним напоминанием о том, что гулять можно только во дворе. Потому что Черноводск — плохое место для детей. И для взрослых тоже, поняла тогда Лиза. Ее дом. Очень плохое место для всех.
И все-таки она хотела домой. Тридцатого августа Лиза все еще надеялась, хотя об отъезде не было сказано ни слова. Но тридцать первого бабушка повела ее покупать школьную форму, и на Лизу нахлынуло чувство обреченности. Она покорно ждала в магазине, где работала бабушкина знакомая, пока взрослые рылись на складе. Покорно мерила колючее шерстяное платье и шерстяной же черный фартук — на улице по-прежнему стояла летняя жара, которую ничуть не разгоняли вентиляторы, и Лиза чувствовала, как между зудящими лопатками стекает струйка пота. (Взрослую, «пионерскую» форму — белую рубашку, синюю юбку и такой же пиджак, который можно было снять в жару, — разрешали носить только с четвертого класса.) С тем же чувством обреченности она смотрела, как бабушка покупает ручки, тетрадки, простенький пенал — Лизе было все равно, какой. С тем же чувством отправилась на другой день в школу, сгибаясь под тяжестью огромных гладиолусов из сада.
Новых друзей Лиза искать не стала и держалась от одноклассников в стороне, не обращая внимания ни на подначки, ни на проявления симпатии. К ней быстро потеряли интерес — Лиза была так отстраненна, что просто выпадала из поля внимания, и даже учителя то и дело о ней забывали. Лизу это только радовало. Она спряталась за завесой русой челки, скрывавшей уродливую разноглазость, чтобы даже случайно ни с кем не встретиться взглядом. Зачем, если все равно скоро уезжать, снова расставаться, терять? К тому же у нее был Никита…
Когда Лиза поняла, что осталась одна, она пообещала себе, что совсем немножечко поиграет с ним, а потом сразу перестанет. Но Никита вернулся… каким-то другим. Странным. Неправильным. Лиза все с большим ужасом понимала, что больше не может управлять своим воображением — стоило ей на секунду отвлечься, замечтаться — и Никита приходил, не важно, звала она его или нет. Учительница жаловалась, что на уроках Лиза время витает в облаках — и девочка не могла признаться, что ее отвлекает воображаемый друг. Она не могла больше управлять его появлениями. Не могла заставить его делать то, что она хочет. Не могла хоть как-то повлиять на то, что он говорит…
А Никита говорил. Раньше он был немногословным, послушным товарищем по играм; изредка он удачно шутил — и Лиза гордилась этим, понимая, что приписывает другу свои собственные шутки. Теперь же не умолкал. Бабушка кричит на тебя, говорил он, потому что ей стыдно: она хочет, чтобы ты поскорее уехала, и стесняется этого. Дед не услышит тебя: он давно привык никого не слышать, не видеть, иначе его жизнь была бы слишком печальной. Когда-то он надеялся, что хотя внучка принесет ему радость, но ты разочаровала его, ты оказалась слишком ленивая, тебе неинтересно копаться в саду, у тебя нет никаких талантов, которыми можно хвастаться перед приятелями. Твои родители… Лизе хотелось зажмуриться и завизжать, чтобы заглушить тихий мальчишеский голос.
Призрак ненормальности стал перед ней во весь рост. Лиза подолгу тревожно всматривалась в зеркало, чтобы убедиться: ее лицо не перекошено, изо рта не течет слюна. Из зеркала на нее смотрели яркие разноцветные глаза в обрамлении выгоревших за лето волос. Пожалуй, испуганные, грустные глаза — но совсем не безумные, нет. Хотя откуда ей было знать? Внешне все было нормально, но папины слова все время звучали в ушах.
Если бы кто-нибудь сказал Лизе, что она одинока, заброшена и очень напугана, она удивилась бы и, пожалуй, даже возмутилась. Лиза всегда старалась быть хорошей. А хорошие девочки так себя не чувствуют. И поэтому она просто ждала, когда ее заберут домой.
Лиза снова смахнула с глаз челку и внимательно посмотрела по сторонам. До двора еще было метров двести; тропинка шла между оградой детского сада и зарослями одичавшей, разросшейся сирени. Впереди тропинка поворачивала; проскочить этот угол — и, считай, уже в безопасности. Обычно уроки у младших классов заканчивались раньше, но сегодня после праздничной линейки отпустили всю школу. А значит, и четвертые классы. А значит, и Лену с компанией…
Лиза иногда сталкивалась с бывшей подружкой на переменах, но вокруг всегда были учителя, старшеклассники, на худой конец — техничка или просто открытая дверь класса, в которую можно было незаметно прошмыгнуть. А после уроков Лиза не выходила со своего двора — туда Ленка, помня о стычке с Фатимой, не совалась. Но сегодня… Когда Лиза уходила из школы, Ленка с двумя подругами стояла в углу школьного двора. Лиза надеялась, что ее не заметили, была почти уверена, что не заметили. Когда она поняла, что ошиблась, было уже поздно.
Плеск дождя по лужам как будто стал громче. Лиза встревожено оглянулась и поняла, что ее надежды не оправдались: Ленка с подругами быстро шагала по тропинке. Они уже догоняли Лизу; лица у всех троих были сосредоточенные и решительные. Она бросилась бежать и услышала за спиной плеск и топот. Она неслась, не разбирая дороги, чувствуя, как грязная вода забрызгивает ноги, подол формы, фартук, который еще утром был белоснежным. Поворот уже рядом, еще немного… Лиза рванулась к спасительному двору, срезая угол; ноги неудержимо заскользили по палой листве. Лиза отчаянно замахала руками, пытаясь сохранить равновесие, припала на колено и тут же снова вскочила — но драгоценные секунды были потеряны. Ленка схватила ее за плечо и столкнула с дорожки.
— Я же говорила, ты мне еще попадешься, — довольно сказала она и оглянулась на подружек. — Давай теперь моего воробушка.
— У меня… у меня его нет, — тихо ответила Лиза. Если оттолкнуть Ленку изо всех сил и успеть проскочить мимо девчонки справа, то, может быть, получится убежать. Будто прочитав ее мысли, девочки подошли поближе — теперь они стояли полукругом, прижимая Лизу к углу между забором и непроходимым кустарником.
— Как это нет? — Ленка подбоченилась. — И куда же он делся?
— Я… я подарила! — выкрикнула Лиза
— Говори тогда, кому отдала.
Глаза Лизы забегали. Ленка схватила ее за локоть и ловко завернула руку за спину. Лиза с воплем согнулась пополам; это можно было вытерпеть, но Лиза понимала, что стоит Ленке усилить нажим, и боль станет невыносимой. Она не могла пошевелиться; от ощущения полной беспомощности подступала паника. Лиза понимала, что еще немного — и она совсем перестанет соображать. Мозг лихорадочно работал, но она никак не могла придумать, кому же могла отдать кулончик, придумать что-то, чему Ленка поверит и сможет проверить. В глазах темнело от боли, и голова просто отказывалась работать.
— Ты ее не знаешь, — пробормотала она, задыхаясь.
— Я всех знаю. Не врать мне!
— У меня правда нет! — закричала Лиза. Ленка потянула локоть вверх, и руку пронзило такой дикой болью, будто ее выдернули из сустава. Лиза не выдержала. — Он дома, дома!
— Тогда пойдем домой, — сказала Ленка с ухмылкой и отпустила руку. Лиза схватилась за ноющее плечо. — Давай, пошли. И попробуй только убежать, хуже будет! Я тогда сама к твоей бабушке пойду и скажу, что ты у меня его украла!
Лиза похолодела. Она соврала, чтобы потянуть время, но теперь видела, что это не поможет. Ленка не шутит, не блефует — правда может пойти и сказать бабушке, что Лиза — воровка. Выхода не было. Что, если, придя домой, просто отказаться отдавать фигурку? Ленка не отстанет, будет звонить в дверь, кричать под балконом. В конце концов, бабушка спросит, что у них происходит, — спросит не у Лизы, а у ее «подружки» — и та расскажет историю про воровство. Лиза не знала, кому поверят взрослые. Может быть, даже поверят ей. Но точно знала, что будет, если она сама расскажет правду. «Нехорошо быть такой эгоистичной, — скажет бабушка. — Вы же вместе нашли эту штучку, вот и играйте с ней вместе. Отдай девочке кулончик, прекрати жадничать». От отчаяния Лиза тихо застонала и тут же получила тычок кулаком в спину. Что, если сейчас дать сдачи? Ее сильно побьют, это чепуха, но на шум сбегутся взрослые, начнут спрашивать — и будет то же самое, только еще и влетит за неумение договариваться словами.
Лиза поднималась на свой пятый этаж, как на эшафот. Когда она потянулась к звонку, ей показалось, что на руке висит гиря. Девчонки за спиной настороженно сопели; Лиза все пыталась найти слова, которые ее спасут, дадут защиту — и не могла. Выхода не было.
Дверь открыла бабушка. Лиза молча глядела на нее исподлобья, так и не придумав, что сказать. Ленка опередила ее.
— Здравствуйте, — вежливо сказала она из-за спины, и Лиза услышала в ее голосе улыбку. «Такая милая девочка, — скажет сейчас бабушка, — не понимаю, Лиза, откуда у тебя манера ссориться из-за чепухи». От ненависти и страха внутренности сжались в тугой холодный узел.
— Добрый день, — заулыбалась бабушка, — Лиза, наконец-то ты явилась, гулена! Мы тебя заждались. Девочки, у нас гостья, Лиза должна с ней поговорить. Поиграете чуть позже, хорошо? Подождите полчасика.
— Хорошо, — послушно пропела Ленка. Лиза обернулась, поймала злой взгляд прищуренных глаз. «Мы подождем, сколько надо, — говорил этот взгляд, — не думай, что все кончилось».
В коридоре стояла большая спортивная сумка с надписью «Adidas». Сердце Лизы екнуло — на секунду она подумала, что наконец-то приехал папа, но тут же увидела в комнате невысокую черноволосую женщину с короткой стрижкой и круглым лицом. На ней были блестящие спортивные брюки и жутко модная блуза в мелкий черный горошек — Лиза знала, что такие бывают красные, белые и желтые, но эта была изумительного бирюзового оттенка — в цвет блестящим спортивным штанам.
Гостья казалась знакомой — присмотревшись, Лиза вспомнила, что встречала ее пару раз в институте, когда папа брал ее с собой на работу. Перед глазами встали темные, пахнущие пылью, прелым деревом и табачным дымом коридоры с деревянными панелями на стенах. Массивные шкафы с множеством ящиков — Лиза знала, что там хранятся образцы керна, узкие каменные цилиндрики всех оттенков серого и бежевого, которые так интересно рассматривать. Папин кабинет — прокуренный, тоже забитый шкафами с образцами; огромная, древняя раковина забита окурками папирос. Смешной рисунок снежного человека на стене. Столы, заваленные разноцветными картами, листами бумаги, исчерченными странными ломаными линиями («это сейсмограммы» — непонятно говорит папа), бесконечными таблицами. И эта женщина, столкнувшись с папой в коридоре, сердито щурит и без того узкие, черные глаза. «Отчет… каротаж… Кыдыланьи…» — слышит Лиза; папа шутливо вскидывает руки, смеется. «Лизок, это тетя Нина, — говорит он, — бежим скорее, а то она стукнет меня молотком». Лиза тоже смеется, но смотрит на тетю Нину с опаской: никакого молотка у нее в руках нет, но мало ли…
Может быть, тетя Нина пришла рассказать новости из Черноводска? Или передать что-нибудь? Лиза вошла в комнату, вопросительно поглядела на взрослых.
— Лизочек, нам надо серьезно поговорить, — сказала бабушка.
Лиза медленно присела на диван. Ее взгляд панически метался от бабушки к тете Нине, к деду и опять к бабушке. Серьезный разговор никогда не приносил ничего хорошего. Оценки за четверть? Долгие прогулки, уходы со двора? Или — Лиза похолодела — они как-то узнали про Никиту, и сейчас скажут: «Лиза, мы узнали, что ты ненормальная. Нам придется отдать тебя в психушку».
— Покажи-ка нам свои оценки, — сказала бабушка. Лиза медленно достала из портфеля дневник; к горлу подступили слезы, но все-таки она чувствовала облегчение. Оценки — это не самое худшее. Но сейчас, конечно, начнется… Только почему при гостье? Обычно бабушка не ругала ее при посторонних. И обходилась без предисловий…
Тем временем бабушка открыла дневник на последней странице, где выставлялись оценки за четверть. Лиза уставилась в пол, ожидая криков. Две четверки. Остальные — трояки. А ведь она была отличницей, и ее родители всегда гордились этим.
Бабушка не стала кричать — только шумно, театрально вздохнула, захлопнула дневник и бросила его на диван. Это напугало Лизу больше, чем ругань. Это было непонятно; теперь Лиза не знала, чего ожидать.
— Видишь ли, Лизок, — проговорила бабушка, — видишь ли… Понимаешь, Лизок…
— Заладила, — раздраженно вмешался дед. Лиза вздрогнула. — Понимаешь, Лиза, твоим родителям было бы удобнее, если бы ты осталась у нас.
Лиза подняла расширившиеся от ужаса глаза, и бабушка торопливо добавила:
— Ненадолго, только на год. И мама обязательно приедет на Новый год.
Лиза, не в силах сказать ни слова, медленно покачала головой.
— Но с другой стороны, — снова заговорила бабушка, пряча глаза, — маму очень тревожит то, что ты съехала на тройки.
— И папу тоже, — торопливо вставил дед. Бабушка быстро кивнула.
— Да, маму с папой. Ты бы постыдилась, ведь отличницей была, а тут вдруг распустилась! Прогулки эти… Разве ты не понимаешь, что если друзья мешают тебе учиться — то это плохие друзья, дурная компания? Скоро докатишься до…
Тетя Нина громко кашлянула, и бабушка растерянно замолчала.
— Через два дня я еду в Черноводск, — заговорила, наконец, гостья, увидев, что старики совсем потеряли нить разговора. — У твоей бабушки есть возможность достать на тебя билеты, и ты могла бы поехать со мной.
— Но мы не уверены, что тебе стоит туда ехать, и хотим, чтобы ты осталась с нами, — добавила бабушка, и улыбка, появившаяся было на Лизином лице, снова погасла. — Но ты уже взрослая девочка, так что решать тебе. Поступай, как знаешь.
Бабушка замолчала. Вид у нее был холодный и слегка обиженный. Лиза растерянно замерла. Ловушка, это была ловушка, вроде того дурацкого вопроса, который так любят задавать взрослые: кого ты больше любишь, маму или папу? Это была привычная, мелкая мышеловка… но теперь на пути Лизы лежал настоящий капкан. Ей так хочется уехать к родителям, — но если им это неудобно, это будет так… эгоистично. А эгоисткой быть нехорошо. Что важнее: не мешать родителям или не расстраивать их плохими оценками? Сказать бабушке, что она не хочет с ними жить, — или не вернуться в дом, по которому так скучает, и увидеть маму только на новый год? Кто разозлится и обидится на нее больше? Чья обида… опасней?
— Лизааа, выходи! — донесся с улицы крик, и она вжала голову в плечи, узнав голос Ленки.
— Я хочу домой, — прошептала она, глядя на тетю Нину и изо всех сил стараясь не заплакать. — Пожалуйста.
Дед пожал плечами и развернул газету, а бабушка поджала губы и скорбно качнула головой.
— Беги, тебя подружки зовут, попрощайся, — сказала она. Лиза быстро кивнула. Схватив куртку и сунув ноги в сапоги, она выскочила за дверь.
— Какая все-таки черствая девочка, — успела услышать она.
Дверь захлопнулась. Лиза спустилась на несколько лестничных пролетов, уселась на ступеньку и разрыдалась, пряча лицо в коленях.
Может, надо было ослушаться поморника и прогнать того человека, думал Петр. Может быть, зря он открыл тогда дверь и впустил надежду. Хватит ли у него теперь сил?
Они сидели на его кухне. Один — угрюмый, настороженный. Второй с деланным равнодушием разглядывал чайник с отбитой эмалью и бубен, висящий на стене, и все говорил, говорил.
— …Вы же знаете, Петр, как птицы вцепляются в скалу.
— Знаю.
В ответ на слова пришлого чайки, кружившие на помойке за домом, закричали согласно и коротко — раз, другой. Мелькнуло за окном рыжеватое крыло, оранжевый и блестящий, как сердолик, глаз. Петр вздрогнул. Не просто чайка — поморник, редкий гость в городе. Будто глянул в душу, проверил, подсказал — не гони. Выслушай.
— Пока они только выбирают место, чтобы усесться, их легко спугнуть. Но уж если уцепились когтями за камень, то намертво. Могут и крылом ударить, если попытаться прогнать.
— И клювом.
— Именно. Не буду тянуть. Знаю, вам не слишком нравится Черноводск. Ваш отец был большим человеком, а вы…
— Да.
Он оглядел пузырьки на столе, эмалированную кружку, почерневшую от чайного налета, дешевые трикотажные штаны, вздувшиеся пузырями над тощими старческими коленями. В его квартире пахло лекарствами и вареной картошкой, и совсем чуть-чуть — мокрыми шкурами.
— Вам оставалось только мстить. Всем известно, что погода в Черноводске всегда хуже, чем парой километров в любую сторону. Здесь почти не бывает солнца, бураны обрывают провода, а лето — промозглое и сырое. Плохое место, говорят люди. Но им все равно. Ваша месть для них — что укусы комаров.
Петр молчал. Его собеседник, неведомо как появившийся в совхозе, почтительно расспрашивавший об «отцах племени, что хорошо знают местный фольклор», не нравился ему. Дети Поморника совсем оглупели, раз дали ему адрес. Он тоже был человеком города — хитрым и слабым, его цели были непонятны, а слова — мутны. Но он знал слишком много.
— Только если вы считаете, что они уже зацепились за скалу, захватили и перекроили под себя вашу землю и ваших людей, то вы ошибаетесь. Это они лишь примерялись. Месторождения истощаются. Если не будет нефти — люди города уйдут. Они не захотят здесь жить. Плохое место…
— Знаю.
— И детям Поморника снова понадобится тот, кого слушают чайки.
— Да.
Он смотрел из-под опущенных век, как чужак, морщась, тянет из кружки пахнущую веником жижу — Петр нарочно распечатал пачку гнусного краснодарского чая, нарочно дал алюминиевую кружку, обжигающую губы. Этот пришлый знал его тайные мечты, и Петру это не нравилось, сильно не нравилось.
— Но теперь на шельфе решено ставить буровые. И если им позволить…
— Откуда вы пришли? — спросил Петр. Его собеседник недовольно повел плечами, но старик уже не мог остановиться. — Таких ботинок, как у вас, нет даже у больших начальников, и курток тоже, и ваши часы… — он ткнул в электронный циферблат, похожий на небольшое колесо от трактора. Его собеседник невольно одернул рукав. — Так откуда вы?
— Из очень большого города. Из Москвы.
— Вы думаете, я старый человек, совсем глупый? Думаете, раз я здешний — так совсем дурак? Я охотник, я умею замечать следы и различать двух мышей из одного помета. И я смотрю телевизор. Таких, как вы, нет ни в Москве, ни за границей.
Его собеседник смутился, отвел глаза, и Петра охватила злобная радость.
— А если я сейчас позвоню в милицию, что вы им расскажете? — спросил он.
— Придумаю что-нибудь. А вы так и останетесь нищим, никому не нужным пенсионером.
Петр пожал плечами. Отвращением нахлынуло волной. Что ему надо, этому человеку? Зачем он приехал, откуда?
— Вы хотите, чтобы люди города ушли из этих мест. Я хочу, чтобы разработка шельфа прекратилась.
— Почему? Вы же любите нефть, обожаете нефть… вы, любители мертвечины, которой побрезгует даже росомаха. Я видел, как люди, которые работают на буровой, обливаются ею и смеются от радости. Всем вам, городским, нужна нефть, разве не так?
— Не всем. Есть люди, которым надо это остановить. Вам не нужно знать, почему.
— Тогда зачем вы говорите все это мне?
— С кем же разговаривать, если не с исконным хозяином этих мест, — мужчина пожал плечами. Его смущение прошло, и теперь он говорил с искренним удивлением. Такая же искренность была в словах тех, кто забирал детей племени и отвозил их в интернаты, а потом отравлял городом… Но те лишь сами верили себе, а этому верили еще и чайки. Такое нельзя было не почувствовать.
— Я давно не хозяин. Мой отец был великим шаманом. А я — пенсионер. Люди города дают мне деньги и лечат мои старческие болячки.
— Но поморник говорит с вами.
Петр снова пожал плечами и кивнул. Кивнул.
Наконец-то Лиза ехала домой. Рейс был дневной, но выехать пришлось рано утром. Дед долго кружил по центру города, маленькими тенистыми улочками со старыми дубами и тутовниками вдоль тротуаров, между частными домами в окружении фруктовых садов, пока не нашел нужный адрес. Нина вышла сразу, как только услышала сигнал, — все в тех же спортивных штанах, с сумкой через плечо. Лиза посмотрела, как Нина несет ее, и позавидовала, — ее рюкзак, хоть и маленький, был тяжеленным. Большую часть вещей, конечно, пришлось оставить, но зато бабушка впихнула в сумку несколько банок варенья. А ведь очень красивый свитер, который Лизе не разрешили взять с собой («Куда столько набрала? Надорвешься!») был намного легче. Лиза старалась не думать об этом — в конце концов, она точно знала, что бабушка хочет как лучше.
Наконец, дедушкин «Москвич» подкатил к аэропорту. Лиза вытянула голову — здесь через ограду было видно летное поле; небольшой самолет бежал по полосе, постепенно разгоняясь и задирая нос. Лиза узнала Ту-154 — на таком же они полетят до Москвы. Самолет оторвался от земли, серебристо сверкнул на солнце. Лиза тихо ахнула от удовольствия — на взлетающие самолеты она могла смотреть бесконечно.
Лиза любила эти ежегодные переезды — с севера на юг в начале лета, с юга на север — в конце. Она легко выдерживала перелеты и втайне гордилась тем, что ее никогда не укачивает, и что она знает, как называются самолеты. Она любила суету аэропортов; обожала вслушиваться в объявления, и даже соленая шипучая минералка, которую она в нормальной жизни не терпела, казалась ей вкуснейшим напитком, когда стюардессы разливали ее в маленькие коричневые чашечки и развозили на тележке по салону самолета. Но больше всего Лизе нравилось просто уезжать и приезжать; это странное состояние — когда ты уже не здесь, еще не там. Время вне жизни, похожее на бесконечный летний вечер в старом сквере. Особенное время. Оно давало ей чувство свободы и ожидания чего-то нового, неизвестного, но обязательно хорошего.
Единственное, чего Лиза опасалась на этот раз — что рамки-металлоискатели будут звенеть из-за воробушка, и его придется снять. Конечно, тетя Нина — не бабушка и не родители, вряд ли прицепится, но вдруг? Или расскажет дома, и мама с папой начнут расспрашивать о кулоне, просить, чтоб показала… Но рамка промолчала, не зазвенела, и Лиза, машинально прижимая руку к груди, будто пряча и так скрытый свитером кулон, проковыляла на посадку.
Лиза не знала, почему ей так не хотелось рассказывать о фигурке. Просто не хотелось — и все. Это был ее секрет. Тайна. Ее и Никиты… Никита, конечно, знал о воробушке, и Лиза была уверена, что знал больше нее. Это было обидно и нечестно — у Лизы от Никиты секретов никогда не было, а вот у Никиты… Лиза не понимала, как такое может быть — ведь она сама его придумала! Однако она чувствовала, что Никита очень многое от нее скрывает.
Например, он точно знал, что на самом деле творится в Черноводске. Знал и не говорил. Отмалчивался, когда Лиза пыталась спрашивать, и это пугало Лизу еще больше, чем оговорки бабушки и деда. Дома что-то не так, но узнать, что именно, можно только самой. Ждать подсказок неоткуда.
Лиза летела навстречу своему страху.
В аэропорту Внуково их встретил знакомый Нины. По каким-то неуловимым признакам Лиза определила, что он тоже геолог. Москва, как обычно, разочаровала: город совсем не походил на нарядные картинки из телевизора. Вдоль шоссе тянулся бесконечный, серый, скучный лес; потом появились заборы, следом — бетонные коробки домов. Это был тот же Черноводск, растянутый до бесконечности. Правда, дом, где жил знакомый Нины, слегка примирил Лизу с действительностью: целых двадцать четыре этажа, подумать только! Лиза в жизни не поднималась выше пятого, и на двадцатом ей было слегка не по себе. Из окна кухни люди внизу казались крошечными. Лизе выдали бутерброд с майонезом и огромную кружку сладкого чая; она сидела за столом вместе со взрослыми, болтала ногами и слушала. Незнакомый геолог, растерянно посмеиваясь, рассказывал что-то о танках. Лиза понимала, что танки были в центре Москвы, что это было совсем недавно и что дядечка, который сидит напротив нее, вместе с другими людьми не давал им пройти дальше. Это как-то не укладывалось в голове — ведь Лиза знала из книжек, что такое бывает только во время войны, — и она решила, что чего-то недопоняла. Она опять услышала непонятное слово «гэкэчэпэ», вспомнила ссору с Ленкой, и ей стало грустно — и одновременно радостно от того, что все это осталось позади. А взрослые тем временем уже говорили о работе, и все становилось еще непонятней. У Лизы была куча вопросов, но она обещала вести себя хорошо, а это значит — сидеть тихо и к взрослым не приставать. Девочка вертелась на табуретке, как на иголках.
— Что такое шельф? — не выдержала она и заранее съежилась, готовая к тому, что от нее сердито отмахнутся.
Тетя Нина и ее знакомый замолкли, растерянно глядя на девочку, и переглянулись. Нина усмехнулась, достала из сумочки листок бумаги и ручку.
— Ты у нас преподаватель, ты и объясняй, — сказала она, отдавая их хозяину квартиры. Геолог шумно вздохнул и, прямо как маленький, погрыз кончик ручки. Потом он нарисовал две длинные скругленные ступеньки, одна из которых была совсем низенькая, а другая обрывалась куда-то в пустоту, и перечеркнул их волнистой горизонтальной линией.
— Это у нас море, — сказал он, указывая на линию, — эта низкая ступенька — материк, а вот эта — шельф. Это подводное продолжение материка, уже не суша, еще не океан. Понятно?
Лиза кивнула, зачарованно глядя туда, где вторая ступенька — шельф — обрывалась в океанскую глубину. Там была черная вода, там чудовищное давление сплющивает морской ил в твердую породу… там, в темноте, водятся монстры, зубастые рыбы с фонарями-приманками, висящими перед пастью, огромные кальмары со смертельными щупальцами, и, может, еще другие чудища, никому не известные, но смертельно опасные. Вот оно как, подумала Лиза, между сушей и бездной есть широкая полоса, уже подводная, но все еще принадлежащая материку. Ничейная полоса. И если ты поплывешь по ней… то, может быть, выберешься на сушу. А может — заплывешь в Марианскую впадину и сгинешь там во тьме…
— Состав пород там такой же, как на суше, — сказала тетя Нина, — поэтому если, например, мы находим нефть в Черноводске, то, скорее всего нефть будет и на шельфе рядом с Черноводском. Материковые месторождения мы разрабатываем давно, и они постепенно истощаются. А залежи нефти на шельфе — огромные, надо только их найти и добраться до них.
— Ты понимаешь? — спросил геолог чуть насмешливо, приметив, как постепенно расфокусировался взгляд Лизы. Она быстро кивнула и улыбнулась.
— Спасибо, — вежливо проговорила она, — кажется, я поняла.
— Вот и умница, — откликнулась тетя Нина.
Лиза болтала ногами и пила чай. Ей было очень хорошо и уютно на этой незнакомой кухне, с этими незнакомыми взрослыми. Она не понимала, почему так, и ей было слегка стыдно, — ведь бабушка с дедом лучше незнакомой тети, правда? Думать наоборот — это почти… предательство, да. Никита бы точно сказал, что это предательство, — или это он и сказал. Лиза склонила голову набок, прислушиваясь, а потом сердито тряхнула челкой и потянулась за новым бутербродом.
Снова московский аэропорт, на этот раз — Домодедово. Прохладный голос из репродукторов объявляет рейсы. От названий городов сладко захватывает дух. Магадан, Благовещенск, Чита… города дальние, незнакомые, волшебные. Хабаровск. Тетя Нина подхватывает сумку; Лиза влезает в свой рюкзачок и торопится следом. Это их рейс. Огромный Ил-62 воет турбинами. Им лететь целых восемь часов.
Высокая, очень красивая стюардесса в синем костюме поставила перед Лизой прямоугольный лоточек с курицей и рисом. Лиза не любила ни курицу, ни рис, но то — в обычной, нормальной жизни. А еда в самолете — это чуть ли не самое вкусное из всего, что она пробовала. Лиза жадно обгладывала тощую вареную ногу, запивала сладким лимонадом. Поглядывала на часики — лететь еще долго… Повозившись в кресле, Лиза свернулась в клубок и задремала.
…Она снова была на детской площадке в парке. Осень сменилась зимой, но Никита все так же сидел на «гигантских шагах» в своей легкой красной куртке. От слегка отталкивался то одной, то другой ногой, качаясь туда-сюда, и незанятые резиновые петли болтались черными змеями. Присмотревшись, Лиза вдруг поняла, что одной не хватает — карусель была рассчитана на четыре места, но петель было только три, а вместо четвертой лишь болтался на уровне роста взрослого какой-то обрывок. Почему-то это очень напугало Лизу, так напугало, что она даже не стала подходить — стояла и смотрела на Никиту. Он пожал плечами, соскочил с карусели и медленно подошел к ней.
— Я знаю хорошее место, чтобы играть, — сказал он. — Пойдешь со мной?
Лиза невольно оглянулась туда, где еще осенью стеной стояли заросли стланика. Сейчас все было завалено снегом; сугробы выглядели ровными, почти гладкими, но Лиза знала — стоит наступить туда, и ты провалишься в кустарник, застрянешь ногами в ветках, и выбраться будет очень, очень трудно… Она вспомнила, как во время урока физкультуры — в этом же парке, только чуть дальше — упала, соскользнула с лыжни и вынуждена была снять лыжи, чтобы встать. И тут же провалилась по пояс; ногу защемило в развилке куста стланика, занесенного по макушку, и, если бы не помощь учителя физкультуры, Лиза, наверное, так и не сумела бы выбраться…
— А весной бы нашли твой труп, — подсказал Никита, и Лизу затошнило. — Ты пойдешь со мной?
— Куда? — спросила Лиза.
Вместо ответа Никита взял ее за руку и повел к выходу из парка. Получалось это у него удивительно быстро: вот они прошли здание института, вот уже идут по южной окраине города, через совхоз (Лиза почувствовала острый запах силоса, запах, который одновременно напоминал ей и о канализации, и о весне). Слева мелькнула замерзшая гладь Бурундучки; Лиза поняла, что они идут по дороге в аэропорт, но тут Никита резко свернул в сторону — и они оказались на законсервированной буровой.
— Вот это место, — сказал Никита. — Отличное место, чтобы играть.
Лиза огляделась и сердито пожала плечами. Место не казалось ей интересным; и зачем он привел ее сюда?
Никита присел на корточки перед сугробом, наметенным вокруг домика для вахты, и начал копать. Лиза еще раз пожала плечами и принялась помогать — играть, так играть. Хотя пещеру можно рыть где угодно, зачем для этого было забираться аж за город — непонятно…
— Вот интересно, — спросил Никита, энергично отбрасывая снег, — а почему за тобой приехала тетя Нина?
Лиза остановилась, поправила шапочку.
— Как это почему? — спросила она. — Тетя Нина ехала из санатория, ей было по пути…
— Почему за тобой не приехал папа? Он же собирался.
— Не знаю, — грустно ответила Лиза. — Не смог, наверное. Этот… шеф не отпустил.
— А ты спроси у тети Нины, — предложил Никита. — Интересно же.
— Ничего не интересно, — буркнула Лиза. — Скучно просто так рыть пещеру, — сказала она, отряхнула с варежек снег и отошла в сторону. Никита выглянул из уже довольно глубокой снежной норы и показал ей язык.
— Спроси, — снова сказал он. Лиза незаметно пожала плечами.
— Тетя Нина, — окликнула она, открывая глаза.
Нина отложила книжку, вопросительно взглянула на Лизу. На секунду Лизе захотелось сделать вид, что она ничего не говорила и не собиралась спрашивать. Она уже понимала, что зря послушалась Никиту, что ничего хорошего из этого не выйдет, что не вовремя заданный вопрос может разрушить что-то… что-то очень важное. Но Нина не отворачивалась, ждала. Лиза набрала побольше воздуха, как будто собиралась прыгнуть в холодную воду, и быстро проговорила:
— Тетя Нина, а почему папа или мама за мной сами не приехали?
— Потому что после развода им…
Нина запнулась и замолкла, глядя на потрясенную Лизу.
— Ты не знала, — сказала она после паузы. Голос у нее был странный, осуждающий и виноватый одновременно.
Лиза не ответила. Она чувствовала себя так, будто спускалась по лестнице — и внезапно вместо ступеньки под ногой оказалась бездна. Она ощутила, как онемело лицо. Как будто она смотрит широко раскрытыми глазами на нечто настолько ужасное, что невозможно отвести взгляд. Как будто Нина раздвинула сухие стебли полыни, а за ними оказался мертвец, разложившаяся мертвая женщина с выпущенными кишками и яркой сережкой в остатках уха. «Привет, Лиза, — говорит она, — добро пожаловать в Марианскую впадину, Лиза! Теперь это случилось с тобой!»
— Лиза? — окликнула ее Нина. Вид у нее был растерянный.
— Я хочу спать, — тихо прошептала Лиза, снова сжимаясь в комок. — Спать хочу…
— Вот и хорошо, — ответила Нина, и в ее голосе было плохо скрытое облегчение. — Поспи, конечно.
Лиза нашарила под свитером фигурку воробья, сжала в кулак. Прохладное прикосновение металла странно успокаивало. Она прикусила кулак и закрыла глаза.
— Ты ничего не можешь с этим сделать, — грустно сказал Никита. — Ничего не исправишь.
— Неправда, — мысленно ответила Лиза. — Если я буду хорошей… они помирятся, вот увидишь.
— Да им все равно, хорошая ты или плохая.
— Нет. Нет, не все равно.
Как жаль, что воображаемого друга нельзя побить, подумала Лиза. Ее охватила странная смесь возбуждения и бессилия — ее трясло, сердце колотилось, как бешеное, но при этом она не могла даже пошевелиться. «Добро пожаловать в Марианскую впадину, Лиза! — вопил мертвец, — здесь монстры, и они любят маленьких девочек! Они хотят есть!»
Лиза вспоминала прошлый июнь, когда они в последний раз летали на юг все вместе, втроем, — мама, папа и Лиза. В Черноводске еще лежал снег, а Хабаровск уже утопал в зелени, и сквер напротив аэропорта пах липкими тополевыми листьями и теплой землей. Они пошли в гостиницу рядом с аэропортом, где было две половины — мужская и женская, в огромных комнатах стояли рядами пружинные кровати и пахло сырым постельным бельем, а из репродукторов доносились объявления о регистрациях и посадках. Они сняли там три койки, а потом нашли свободную лавочку и ели пирожки с картошкой; вокруг сидели и даже лежали на газонах люди с чемоданами, солнце прыгало в листьях, а в траве ковырялись черные галки. Лизе разрешили снять куртку, и она сидела в одном тонком свитере, ощущая спиной легкий ветер и солнечное тепло. Она чувствовала себя совершенно счастливой. Вот бы всегда так сидеть, думала она. Жевать пирожок, запивать вкусным «Дюшесом» и слушать, как хохочет папа. Смотреть, как мама иногда отбирает у него бутылку пива и делает маленький глоток. Ей хотелось, чтобы это продолжалось вечно.
Их рейс на Москву был только утром, времени было полно, и родители решили сводить Лизу в зоологический музей. Они долго ехали в автобусе по незнакомым улицам, расспрашивали прохожих, потом уже в темноте шли по пустынному бульвару, и шелестящие листвой деревья казались Лизе гигантскими. Таинственно светились фонари, полускрытые кронами. На маме было светлое летнее платье с кружевом у подола и бежевые туфли, губы накрашены блестящей помадой, она держала папу под руку и что-то тихо говорила ему про номера в гостинице, про скрипучие кровати. Лиза не вслушивалась в смысл и улавливала лишь интонации — мама говорила особенным, насмешливо-певучим голосом, от которого Лиза чувствовала себя смущенной, счастливой и немного одинокой: мама с папой были вместе, а она — слегка отдельно, и это было хорошо, но все-таки чуточку обидно. Она крепко держала папу за руку, то и дело спрашивала его — про музей, про Хабаровск, про самолеты, и папа отвечал, а потом снова поворачивался к маме.
Музей оказался закрыт, но в сквере перед ним был выставлен скелет кита. В обрамлении тополей, освещенный тусклыми фонарями, он казался волшебным, невозможным чудищем из сказки. Лиза зачарованно обошла его кругом, задирая голову, — скелет был гигантский, огромный, как самолет, он нависал над головой и, казалось, слегка покачивался в бархатном звездном небе. А когда она вернулась, услышала хихиканье и увидела, как мама с папой целуются в тени; она подбежала к ним, и папа подхватил ее на руки, а мама обняла их обоих…
Что же, теперь такого не будет? Никогда-никогда? Лиза не могла понять, что случилось. В их жизни что-то сломалось, и Лиза чувствовала, что, может быть, в этом виновата она. Хотелось заплакать, но сил на это не было. Лиза нашарила воробушка, привычно сжала в кулаке. «Зато я тебя никогда-никогда не брошу», — сказал Никита, и Лиза вздохнула благодарно и разочарованно.
Внутри екнуло, заложило уши, — самолет шел на посадку.
Хабаровский аэропорт гудел и жужжал, как огромный улей. Невиданные толпы пассажиров метались у касс, стояли у табло, препирались в очереди в буфет. Большая часть этих людей была из Черноводска. Когда-то Лиза узнавала земляков по неуловимой общности, что проскальзывала у каждого, — даже лица у них были чуть-чуть одинаковые, и у местных жителей, круглолицых и узкоглазых, и у тех, кто много лет назад приехал по распределению, едва закончив московский или бакинский институт. Черноводцы даже казались Лизе красивее, чем жители других городов. Теперь же обитатели Черноводска были заметны любому — группы людей в одинаковых пуховиках, куртках, спортивных костюмах. Странное явление под названием «бартер» дало Черноводску не только видеомагнитофоны и машины с правым рулем, которые застревали в снегу или глине, стоило лишь свернуть с главной улицы. В контейнерах, приходивших из Японии в обмен на нефть, была и одежда. В результате все женщины Черноводска носили пуховики, которые отличались друг друга лишь цветом (малиновый, зеленый или бежевый) и размером. Все девочки ходили в одинаковых кофтах. Все мальчики — в одинаковых дутых куртках… В общем, жителей Черноводска было видно издалека, и аэропорт Хабаровска походил сейчас на съезд близнецов.
Если бы Лиза не была так оглушена, она и сама сразу сообразила бы, что это значит.
— Нелетная погода, — пробормотала Нина, не глядя на табло. — Неделю уже, наверное…
Теперь Лиза видела, что многие расположились на манер цыган — полы главного зала были устелены какими-то тряпками, на которых сидели и лежали люди. Над всем этим табором уже витал легкий запашок давно немытых тел. Места в гостинице при аэропорте закончились еще три дня назад, а уезжать в город никто не рисковал: буран мог кончиться в любой момент, и в любой момент начаться снова. Кровать и душ не стоили риска застрять еще на неделю.
— Так, Лиза, — решительно сказала Нина, — сиди здесь с сумками, мне надо позвонить.
Лиза послушно присела на чемодан — каким-то чудом клочок пола у телефонной будки был не занят, здесь никто не толкался и не наступал на ноги. Нина, поджав губы и побрякивая монетами в ладони, переминалась в очереди. Будку целиком заполнял здоровенный дядька с жирным складчатым затылком; розовая кожа просвечивала сквозь короткую белобрысую шерсть, на толстой шее блестела золотая цепь.
— Что значит, не дают? — орал он в трубку. — Что значит — аэропорт закрыт? Я здесь вторые сутки кантуюсь! Оно мне надо? Организуй! Меня не… Ты мне…
Лиза покраснела и отвернулась. Не то, чтобы она никогда не слышала мата — но этот дядька ругался как-то особенно отвратительно. Раздался грохот и жалобный звон — мужик швырнул трубку и вывалился из будки. Лицо у него было бесформенное, как пельмень, и красное. Лиза внезапно поняла, что он — копия тех здоровяков, которые провожали от машины до квартиры отца Фатимы. Интересно, у него есть пистолет? Лиза присмотрелась, ища на толстом брюхе очертания оружия, но ничего не заметила.
— Хамы, — тихо проговорил невысокий старичок. Лиза, кажется, даже знала его — вроде бы он работал в детской поликлинике.
— Трубку не сломал? — тревожно спросила Нина.
— Гудок есть, — ответил старичок и принялся скармливать автомату монеты. Разговаривал он недолго. — Прошу, — старичок любезно распахнул дверь перед Ниной. Та царственно кивнула и вошла в будку.
— Папа, мы в Хабаровске, — услышала Лиза. — Да, с девочкой. Да, ждем. Ты… Хорошо. Что?! — Нина надолго замолчала. Повторила сухо: — Хорошо. Пока.
Повесив трубку, она какое-то время стояла, обхватив локти — пока следующий в очереди не забарабанил по стенке телефонной будке. Нина вздрогнула, будто приходя в себя, и подошла к Лизе.
— Твой папа нас встретит, ему передадут, — сказала она.
— У вас неприятности? — тихо спросила Лиза, вглядываясь в лицо Нины. Та с досадой пожала плечами, вздохнула:
— Папа у меня старенький уже. Иногда таким бывает… — она махнула рукой.
— Злым? — спросила Лиза. — Мой папа иногда бывает ужасно злым, не разрешает мне всякое или ругается сильно. Но я все равно… — голос Лизы задрожал, — все равно его очень люблю.
— Да, — вздохнула Нина и притянула девочку к себе. Взъерошила волосы. — Подстричься тебе пора, а? Хоть бы ободок носила или заколки.
— Я потеряла, — быстро сказала Лиза и отвернулась.
Холодный ветер забирался под меховую одежду, трепал волосы, выбившиеся из-под шапки, заставлял глаза слезиться — ресницы покрывались звездочками инея. Любой из людей города давно бы уже сдался, отступил, сбежал в тепло. Там бы прихлебывал горячий чай, грея ладони о стакан, приговаривая: «Ухх, ветрило, буран, чтоб его…».
— Буран, — губы человека, катящего на лыжах по снежной равнине, искривились в ухмылке. Ветер подталкивал в спину, помогал сохранять равновесие на поворотах. Это был еще не буран — так, ветер. Погода испортится позже, и тогда уже — испортится по-настоящему.
А этот ветер был свой, с детства знакомый. Петр мог бы, закрыв глаза, угадать по запаху, откуда он прилетел. Издалека ли, с океана, или примчался с юга, вдоль неровного берега, или с материка… Или из ненавистного города, с запахом бетона, песка, сдавленного человечьего дыхания и мусорных свалок.
Петр скрипнул зубами и опустил веки. Здешние места он знал наизусть, и можно было какое-то время нестись по снежной глади вслепую, не цепляясь взглядом за белые горбы сопок и угрюмое серое небо.
Из глубин зимней памяти всплыли картины прошлого.
Пронзительные крики чаек. Глухой стук бубна, попадающий в такт с ударами сердца. Огненные точки в темной синеве ночи — кедровый стланик горит искристо. Тяжело бухающее о берег море. И кружение, кружение, кружение. До одури, до вкуса крови во рту, до бессилия. Закружиться и упасть на колени перед морем, вдохнуть непослушным ртом холодного соленого воздуха, вытолкнуть из себя: «Й-эээ-еее-хх!», взмахнуть отяжелевшей рукой.
Отец поднимет и опустит костяной нож, по снегу, истоптанному в ритуальной пляске, расплывутся темные пятна. Ешь, Поморник, ешь, рви клювом теплое мясо, глотай гладкие теплые потроха, твои дети не забыли тебя! Буди ветер, направляй волны, пусть косяки чавычи идут прямо в сети! Разгоняй тучи — пусть олени телятся в добрую погоду, чтоб молодняк не погиб в снегу, чтоб ягеля, добытого тебеневкой, было вдосталь, чтоб жирным стало молоко. Принеси случайный заморозок, чтоб стая чирков, летящих на юг, села прямо на ближнем озере… Дети Поморника будут рады, понесут шаману мясо, шкуры, самую жирную рыбу. Будут отводить взгляд от страшных разноцветных глаз, робко просить погоды, платить икрой и денежкой.
Петр открыл глаза. Вовремя, чтобы затормозить перед неожиданным препятствием — из-под снега выглядывал ржавый автомобильный остов. Уже совсем близко был город с его железной отрыжкой. С его неистребимым умением вспарывать брюхо земле и снегу. С его людьми, которые прячутся за каменными стенами и сосут черную кровь земли, людьми, которым не нужна помощь чайки.
Пальцы Петра пахли кровью и железом, и под ногтями виднелась багровая кайма. Его отец был большим человеком, а он живет в бетонной коробке на подачки, называемые пенсией, и наглые мальчишки кричат ему вслед… Ничего, еще есть время все исправить. Он щедро кормит поморника, и чайка не оставит его. Даже если он начнет просить слишком многого — поморник не откажется ему помочь. Поморник вечно голоден, и его надо кормить.
Петр поднялся на вершину сопки, повернулся лицом к невидимому отсюда морю. Медленно развел руки в стороны, закинул подбородок к небу и запел. Сначала это была одна нота, стон, будто с усилием выбирающийся из груди, из-под ребер, из легких, в которых плескалась боль напополам с тьмой. Потом звук усилился, и ему ответили с неба и с берега пронзительные птичьи голоса. Мелодия понеслась над сопками, взлетая и опадая следом за их волнами, взмывая до облаков и ныряя в лощины, заваленные снегом.
Из темных логов стала подниматься растревоженная белая муть, крошечные вихри вмиг смешали морской ветер, снежинки и крики чаек. Петр мелко затряс ладонями. Пальцы у него задергались, будто у припадочного, спина выгнулась — казалось, вот-вот не удержится на ногах и упадет назад. Однако что-то его держало, будто с неба в грудь к нему прилетело копье и пришпилило к берегу, изгрызенному морем. И теперь он, как утка на стреле, бьется и пытается вырваться и взлететь… Но острие держит крепко.
Шум ветра нарастал, снежные волны бежали во все стороны — как от брошенного камня. В Черноводске снова объявили штормовое предупреждение.
Мелодичный удар гонга заставил Лизу подпрыгнуть. Весь аэропорт замер, затих, и даже маленькие дети, казалось, перестали плакать. Холодный и прекрасный женский голос произнес:
— Объявляется посадка…
Толпа ахнула и качнулась.
— …на рейс… Хабаровск — Черноводск.
— Так, — сказала Нина. Она вся подобралась и походила теперь на готовую прыгнуть рысь. — Сиди здесь. Собери свои карандаши, книжки, все, — чтобы могла сразу вскочить и бежать.
У выхода на посадку уже было не протолкнуться. Там стоял рев. Лес втянутых кверху рук с билетами колыхался над сплошной людской массой, и на лице стюардессы читалось отчаяние. Толпа напирала. На помощь стюардессе уже бежал милиционер, но бежал слишком медленно; она беспомощно вскинула руки, будто сдаваясь, но тут снова ударил гонг, и объявили посадку на следующий рейс. Толпа заколебалась, разваливаясь, разбиваясь на потоки. Люди потерянно метались между выходами. Никто не знал, насколько велико окно тайфуна; никто не знал, когда придет следующий буран и сколько он продлится. Главное — любой ценой сесть в самолет. Лизу задели чемоданом. Она шарахнулась, вжалась в угол. Сейчас она готова была прожить в аэропорту неделю — лишь не лезть в эту злобно копошащуюся людскую массу.
— Объявляется посадка…
Маленькие винтовые Ан-24, северные трудяги, способные приземлиться на крошечный аэродром, один за другим запускали моторы. Успеть, пока есть погода. Пока можно взлететь — и, главное, приземлиться…
— Объявляется посадка…
Нина появилась только через два часа — растрепанная, оскаленная. Рявкнула: «Бегом!». Лиза подхватила свою сумку, и они понеслись куда-то в сторону от пассажирских выходов, проскочили в коридор с надписью «служебный выход», вылетели на улицу. Под распахнутую куртку Лизы тут же ударил холодный ветер, она попыталась застегнуться на бегу, но Нина уже втолкнула ее в автобус. Лиза перевела дух и огляделась.
— Ой, собачка! — воскликнула она. Длинноногий дратхаар с жесткой коричнево-белой шерстью поглядел на нее умными желтыми глазами. Лиза робко протянула руку — пес сдержанно шевельнул куцым хвостом и позволил почесать себе уши.
— Здравствуй, Нина, — сказал его хозяин, пожилой мужчина с выцветшими добрыми глазами.
— Здрасьте, Вячеслав Иваныч, — процедила та и отвернулась. Пенсионер грустно пожал плечами.
— Не приставай к девочке, Шмель, — сказал он. Пес оглянулся на него и снова подсунул мокрый розовато-коричневый нос под ладонь. Лиза радостно рассмеялась.
Двери с шипением закрылись, и автобус тронулся. Лиза оторвалась от собаки и посмотрела по сторонам. Странно — автобус уже едет через летное поле, а пассажиров всего человек пятнадцать. Кроме Вячеслава Ивановича, здесь был давешний амбал из телефонной будки — он смотрел на остальных исподлобья, будто ждал нападения. На краешек заднего кресла присела стюардесса — вид у нее был ужасно усталый, даже измученный. На коленях она держала маленький чемоданчик. Еще человек десять, судя по их виду, были из института — Лиза решила, что они возвращаются из командировки. Автобус резко повернул, один из геологов качнулся, и Лиза увидела еще одного пассажира. Он был высокий, худощавый, в джинсах и коротком пуховике. Длинные черные волосы собраны в хвост, — Лиза тихо ахнула и чуть сдвинулась, чтобы получше рассмотреть такое диво. До сих пор мужчин с длинными волосами она видела только по телевизору и на папиных студенческих фотографиях. У хвостатого был твердый восточный профиль, щетина и удивительные живые глаза. Лиза, за лето осилившая трилогию Яна, немедленно решила, что незнакомец похож на молодого Чингисхана. Интересно, зачем он едет в Черноводск? Непроизвольно Лиза принялась выдумывать историю, в которой ей пришлось бы сталкиваться с этим человеком снова и снова… А вдруг он — новый учитель в их школе? Например, физкультуры? Вот было бы здорово… Но Лиза не успела замечтаться — ехидный и обиженный голос Никиты оборвал фантазии.
— Он в командировку едет, — сказал воображаемый друг. — Дня на три. Или вообще пилот…
— Пилоты в автобусах не ездят, они сидят в самолете, — огрызнулась Лиза. — И они в форме.
— Ну и ладно, значит, в командировку.
Лиза шумно вздохнула. Скорее всего, Никита прав. Но как было бы здорово…
Двери автобуса с шипением разошлись, и Лиза раскрыла рот от удивления. Самолет, стоящий перед ними, никак не походил на знакомый Ан-24 — разве что тоже был с винтами. Толстый, приземистый… и никаких привычных дверец в боку. Пока Лиза хлопала глазами, пассажиры уже начали заходить в самолет — они попадали внутрь с хвоста, по широкому наклонному трапу.
— Что это за самолет такой? — спросила Лиза с ужасом и восторгом. Нина ее не услышала, зато из-за спины ответил «Чингисхан».
— Это ан двенадцать, грузопассажирский, — сказал он. — Ни разу таких не видела?
Лиза быстро оглянулась, замотала головой и почти бегом бросилась к самолету. Щеки заливала краска. Девочка догнала Нину, пристроилась к ней за спину и по грохочущему под ногами железу вошла, наконец, в самолет — как в огромную пещеру, как в брюхо невиданного зверя.
Внутри было темно и холодно; металлические стены выкрашены в темный хаки и покрыты заклепками. Никаких мягких кресел, стоящих рядами, никаких кнопок над сидениями, и иллюминаторов совсем немного. Пассажиры постепенно рассаживались на две узкие металлические лавки, которые тянулись вдоль бортов; между ними сложили багаж. Дратхаар Шмель сидел над чемоданом хозяина и нервно зевал. Его жесткая коричневая бородка промокла и слиплась от слюны. Стюардесса неловко пробиралась по проходу в своих сапожках на высоких ломких каблуках; вот она склонилась над Лизой, вручила бумажный пакет и вытянула из-за ее спины ремни. Вблизи лицо стюардессы выглядело совсем уж изможденным, бледным, с темными кругами вокруг глаз; ее руки дрожали.
— Ой, я не знала, — смущенно проговорила Лиза и пристегнулась.
— Затяни потуже, — велела стюардесса. Лиза потянула за конец ремня и грустно развела руками: затянутый до упора пояс болтался так, что в него можно было пропихнуть еще одну такую же девочку. Лиза беспомощно взглянула на стюардессу, но та уже шла дальше, раздавая пакеты и помогая найти ремни.
— Меня никогда не укачивает, — сказала Лиза, мрачно глядя на пакет. Ее действительно никогда не укачивало, но была и другая правда: вид этих серых пакетов всегда вызывал у нее тошноту; ей казалось, что она чувствует исходящий от них кисловатый теплый запах. Лиза брезгливо положила пакет под сиденье и сложила руки на коленях. Перелет обещал быть скучным: в самолете было слишком темно, чтобы читать, и даже поспать не получится: уж очень эти скамьи жесткие и неудобные. А спать хотелось: Лиза уже больше суток не ложилась в кровать. Если бы она была постарше, она сообразила бы, что в отупляющей усталости есть и плюсы: девочка могла воспринимать только то, что происходило вокруг и касалось ее напрямую; ошеломляющие новости были забыты, боль утихла и затаилась… Но Лиза просто чувствовала себя усталой и сонной.
Басовое гудение моторов усилилось, в самолете стало быстро темнеть, и Лиза в восторге увидела, как пологий трап, по которому они входили в самолет, медленно поднимается, превращаясь в часть борта. Дневной свет окончательно померк; зажглись тусклые желтые лампочки. Взвыли винты; самолет дрогнул и медленно выкатился на взлетную полосу.
…Гнусно, пронзительно запищали динамики, и в салоне раздалось неразборчивое, торопливое ворчание пилота.
— Что он сказал? — спросила Лиза. Нина открыла было рот, и тут самолет тряхнуло первый раз. У Лизы клацнули зубы; она попыталась схватиться за подлокотники, забыв, что их нет, и вцепилась в локоть Нины и колено толстого геолога, сидевшего справа.
— Тише, девочка, аккуратней, — сказал он сдавленным голосом.
— Турбулентность, — выговорила Нина, — немножко потрясет…
Самолет дернулся и ухнул вниз. Шмель громко взвизгнул и заскулил, уткнувшись мордой в колени хозяина. Сердце Лизы подскочило к горлу; захотелось закричать, и, чтоб удержаться, она вцепилась зубами в палец. Самолет выправился, но легче не стало. Его трясло и мотало, как резиновую куклу в зубах разыгравшегося терьера. Кто-то издал горловой звук и зашуршал пакетом. Самолет снова ухнул вниз, тревожно мигнули лампочки; Шмель тихо завыл, поджимая обрубок хвоста, и попытался забиться под лавку.
Теперь тошнило полсамолета. Браток — тетя Нина сказала Лизе, что так называются амбалы с золотыми цепями, и что это никак не связано ни с какими родственниками, — громко и непрерывно матерился, оттирая мерзкую жижу с черного полушубка с бараньим воротником; никто и не пытался заставить его замолчать. Лиза держалась из последних сил; она знала, что если достанет пакет, увидит эту плотную серовато-зеленую бумагу, — ее точно вырвет, и поэтому старалась не смотреть по сторонам. Ей было так страшно, что почти хотелось, чтобы все поскорее закончилось. Шмель выбрался из-под сидения; теперь он стоял посреди прохода, расставив длинные лапы и низко склонив голову. Пса мучительно тошнило. Вячеслав Иванович виновато прижал руки к груди.
— Я его сутки не кормил, чтобы вот… неудобства не вышло, — сказал он.
Шмель закашлял, и его вырвало слюной и желудочным соком на чей-то рюкзак. Вячеслав Иванович позеленел и схватился за пакет. Самолет снова швырнуло. Лиза беспомощно взмахнула руками; непреодолимая сила сорвала ее со скамьи и швырнула в проход. Лиза успела выставить ладони и всем весом обрушилась на лежащий чемодан. Обитый металлом угол воткнулся в ладонь, и Лиза взвыла от боли. Громко хрустнула крышка; замок распахнулся, и новый толчок швырнул чемодан вдоль прохода, рассыпая содержимое — упаковки каких-то таблеток. Помогая себе руками, Лиза кое-как взобралась обратно на сиденье; из глубокой царапины на ладони текла кровь. Лиза сунула пораненную руку в рот и тут же забыла о ней, изумленная тем, как отреагировала на ее падение стюардесса.
Она, теряя равновесие, бросилась к чемоданчику. Самолет тряхнуло, и стюардесса упала на четвереньки, вцепившись худыми пальцами в Лизино колено. Их глаза встретились, и губы стюардессы раздвинулись в жутком оскале. Одно мучительно длинное, кошмарное мгновение Лизе казалось, что стюардесса сейчас ударит ее. Но она лишь оттолкнулась и упала грудью на чемоданчик. Самолет выправился. Стюардесса встала на колени и принялась обеими руками сгребать лекарства обратно.
— Милая, еще пакет, — простонал кто-то.
Стюардесса прошипела что-то сквозь зубы, собирая разлетевшиеся коробки. Каблуки мешали ей; она села прямо на пол и яростно содрала с себя сапоги. Лиза увидела, как она поджимает пальцы в тонких носках, и подумала, что грязный металлический пол, наверное, страшно холодный. Стюардесса подобрала последнюю упаковку, захлопнула крышку и наконец, встала, бросив на Лизу еще один яростный взгляд.
Лиза смущенно отвела глаза. У крови был вкус соли и железа, и она никак не останавливалась. И нечего так злиться, подумала Лиза, я же не нарочно! Попробуй удержись на этой лавке, когда так трясет, и так страшно, и так мерзко пахнет… Внезапно она наткнулась взглядом на «Чингисхана», сидевшего чуть наискосок от нее. Длинноволосого не тошнило; среди измученных и перепуганных лиц он выглядел так, будто вышел на приятную прогулку. «Чингисхан» смотрел то на стюардессу, уже бегущую к кому-то босиком и с пачкой пакетов в руках, то на ее чемоданчик. В его длинных глазах светилось живое любопытство и легкая усмешка. От удивления Лиза даже забыла про рану; кровь капнула на брюки, оставив темное пятно.
— Паке… — умоляющий голос прервался отвратительными звуками. Рядом мучительно застонала тетя Нина. Лиза услышала шуршание бумаги, уткнулась лицом в колени и закрыла уши.
Самолет все еще потряхивало, но основная зона турбулентности уже была пройдена. Над Черноводском, как ни странно, было спокойно, и теперь можно было быть уверенным, что самолет благополучно приземлится в аэропорту. Пахло табачным дымом — два или три геолога не выдержали и закурили. Никто их не останавливал — табак хоть немного перебивал запах рвоты. Стюардесса забилась в угол и обхватила себя руками. Ее трясло. Перед ней дремал на боку, вытянув ноги, измученный тряской пес; он поскуливал во сне, подрагивал лапами — то ли гнался за кем-то, то ли убегал. Глядя на него, Анне тоже хотелось заскулить. Они все видели. Пятнадцать человек видели, что она везет в Черноводск полный чемодан кодеина. Пятнадцать человек, каждый из которых достаточно пронырлив, наблюдателен и сообразителен, чтобы суметь попасть на дополнительный, нигде не указанный рейс.
Сказать Барину? Он убьет ее. Промолчать? Но как только кто-нибудь из пассажиров стукнет на нее, это дойдет до Барина, и будет еще хуже.
Анна со стоном закрыла глаза, закашлялась. Боль усиливалось; кто-то говорил ей, что во время ломки мозг начинает воспринимать любые сигналы тела как болевые. Она выдержит еще час, может, два. Потом ей нужен будет укол. Она встала, покачнувшись; с удивлением посмотрела на свои босые ноги, оглянулась. Сапоги валялись в проходе, как мертвые зверьки. У Анны не было сил надеть их; она пошла в туалет в носках.
Одна из упаковок кодеина лежала в кармане. Анна убедила себя, что это не воровство — ведь Барин дает ей столько вещества, сколько надо, так что плохого в том, что она сама возьмет немножко? Она вылущила несколько таблеток, проглотила, запила из-под крана, черпая ее ладонями. Вода отдавала ржавчиной и какой-то химией, но ей было все равно. Все так же покачиваясь, она вернулась на место.
— Худо тебе? — сочувственно спросил хозяин собаки. Анна подозрительно взглянула на старика. «Да, я наркоманка, у меня ломка!» — хотелось ей завопить на весь салон, но в интонациях деда не было издевки: похоже, он спрашивал искренне. «Этот ничего не понял, — внутренне усмехнулась Анна. — Чертова девчонка, наверное, тоже. Остается еще человек двенадцать… двенадцать свидетелей».
— Умаялась, бедная, — проговорил старик. Анна кивнула.
— Да, я устала, — пробормотала она, — очень устала.
Она снова закрыла глаза. Самолет опять тряхнуло — совсем легко, будто тайфун отвесил вдогонку легкий шлепок. Лучше бы мы не долетели, подумала Анна. Никаких свидетелей… все чисто. Мысли под действием таблеток становились все легче, все медленнее. Можно ничего не говорить Барину… Заложило уши, и Анна привычно сглотнула. Самолет заходил на посадку, и в иллюминаторы уже можно было рассмотреть сопки и буровые вышки Черноводска.
Лиза, наконец, смогла побороть тошноту и разогнуться. С удивлением посмотрела на ноющую ладонь — она и забыла, что поранилась. Кровь остановилась, но порез довольно сильно болел.
— Смотри, у тебя все лицо в крови, — сказала Нина. Она вытащила носовой платок, послюнила и принялась оттирать засохшие пятна с Лизиных щек. Она не сопротивлялась, хотя терпеть не могла, когда с ней так поступали — как будто ей три годика! Дым дешевых папирос напоминал о папином кабинете. Усталость отступила, и теперь Лиза чуть ли не подпрыгивала в нетерпении. Она чувствовала, что самолет снижается. Еще полчаса — и она увидит папу, он обязательно приедет забрать ее из аэропорта. Почему-то ее охватила уверенность, что как только они встретится — все сразу наладится, и все смутные разговоры, все предчувствия, все, сказанное Ниной, развеется, исчезнет.
— И волосы перепачкала, — вздохнула Нина. — Что я твоему папе скажу? Покажи-ка руку.
Лиза послушно протянула ладонь. Нина нахмурилась, рассматривая порез, потом махнула рукой.
— До свадьбы заживет, — сказала она. — Приедешь домой — зеленкой помажь, не забудь.
Снова загудели динамики, пилот что-то пробормотал — Лиза успела выхватить смысл. Еще двадцать минут — и они приземлятся в Черноводске. Впервые за долгое время Лиза выпрямилась и улыбнулась. Провела ладошкой по лбу, убирая волосы, оглядела салон. Хихикнула, увидев спящего Шмеля, смешно завалившегося на бок. Украдкой покосилась на длинноволосого. Ужасно красивый, подумала она. Вот бы он оказался учителем. Или еще лучше, подружился бы с папой и приходил к ним в гости каждые выходные. Или помогал бы ему возиться с машиной в гараже, а Лиза приносила бы им чай в большом термосе…
«Чингисхан» почувствовал ее взгляд, повернул голову и вздрогнул. Его узкие глаза расширились, он подался вперед, будто хотел сейчас же подойти к девочке и сказать что-то очень важное. Лиза покраснела и поспешно отвернулась, не понимая, почему он так странно смотрит на нее — с изумлением, радостью и испугом.
Петр сидел у окна и смотрел на буран. За стеклом танцевал и бесился снег, по квартире гулял ночной сквозняк, шептал, свистел, завывал, временами начинал плакать. Как живой. На плоском равнодушном лице плясали блики от свечи — буран оборвал провода, лишил город электричества. Так им и надо. Так правильно.
Заблестели глаза, будто сверкнул в ночи сердолик на мокрой белой гальке. Вот нос, кажется, вытянулся вперед и загнулся, словно превратился в острый клюв поморника. Вот губы растянула дикая, исступленная ухмылка. Задрожал подбородок. Поплыли черты лица. А потом огонь вновь загорелся ровно — и коричневое лицо опять похоже больше не на человеческое, живое, а на бесчувственную маску.
Под маской теснились воспоминания.
Ему было тогда семь лет. Неуклюже переваливаясь и оступаясь на глинистом обрыве, он выбрался на берег и побежал вдоль пенного следа волны. Упоительно пахло водорослями и рыбой. На губах было солоно. Волосы растрепались, ветер хлестал по щекам, ноги вязли в мокром песке, но он был безмерно счастлив. Так, что не скажешь словами и не уместишь в улыбке — только зажмуриться до синих кругов перед глазами и раскинуть широко руки, будто хочешь обнять весь мир.
Хотя можно и не весь. Ему вполне хватало багровых, облизанных морем камней, кривых лиственниц на холме, почти черных островков стланика и облачного неба. И моря с чаячьими криками. «Все это — мое», — шептал он про себя, а через несколько шагов уже и не шептал, а пел.
— Ма-й-ооо! — «о» подпрыгивало вместе с ним, билось эхом о каменный берег. Над головой кружились поморники и отвечали пронзительными, скрипучими голосами, как будто поддакивали.
Мальчик споткнулся о камень, ткнулся ладонями в мокрый песок, засмеялся. Впереди кто-то испуганно всхлипнул. Петр мгновенно подобрался, зашарил под ногами в поисках подходящего камня… Затем пригляделся и облегченно выдохнул.
Между камнями возился выброшенный на берег детеныш тюленя. Серая шкурка в черных пятнах, большие нелепые ласты и усатая мордочка с доверчиво-испуганным выражением. Черные блестящие глаза, обведенные мокрыми кругами, и пузыри из носа. Мальчик подошел ближе. Присел. Осторожно протянул руку, готовый отдернуть ее в ту же секунду, если зверь решит кусаться. Но зверь, наоборот, довольно засопел, когда его коснулась человеческая ладонь, и завалился на бок, раскинув ласты. Мол, вот он я, весь перед тобой, чеши пузо.
Он был гораздо лучше щенков и даже взрослых собак, он щурился и шумно посапывал, шкурка на солнце блестела и переливалась, а главное — тюлень пах морем. Он выполз оттуда будто нарочно, чтобы хороший день превратился в просто отличный. Петр зажмурился от удовольствия… и будто очнулся. Его окликал отец.
Тот шел вслед за сыном — медленно, неторопливо, по-хозяйски оглядывая свои владения. Землю детей Поморника. Он приблизился к тюлененку и несколько секунд внимательно на него смотрел. Губы отца беззвучно шевелились, он наклонял голову то в одну, то в другую сторону, будто прикидывал что-то. Потом положил руку на плечо сыну:
— Пойдем.
— Но…
— Пойдем, — он крепко ухватил Петра за руку и повлек за собой. Тюлений детеныш вскинул голову и поглядел вслед людям черными блестящими глазами.
— Не оглядывайся.
— Почему?
— Это не наша добыча, — отец прижал руку к груди. Петр знал — там, под рубахой, амулеты и бусы — для разговора с духами, для защиты от зимней тьмы… И — главная фигурка — та, что связывает с Отцом племени, Поморником. — Это не наша еда.
— Еда? — Петру внезапно захотелось плакать, как девчонке, но он сдерживался, кусая губы. Поморник всегда помогал своим детям, и в ответ его надо было кормить..
Одна за другой опускались на берег чайки. Позади раздался обиженный… Крик? Визг? Его быстро заглушили голоса поморников.
Мальчик крепче ухватился за руку отца и сглотнул. Перед глазами стояла усатая мордочка и ласты, загребающие мелкий песок и камушки.
Черноводский аэродром в окружении сугробов походил на гигантскую суповую тарелку. Дорога к аэропорту превратилась в тоннель — снежные отвалы достигали крыши автобуса. Глядя на них, Нина тревожно поджала губы и покачала головой. «Надеюсь, дорогу в город расчистили», — пробормотала она.
Лиза ее не слышала. Прилипнув к оконному стеклу, она нетерпеливо притопывала ногой — еще пять минут… три… всего пара минут! Автобус въехал в ангар, весь залитый сумрачным зеленым светом, льющимся сквозь пластиковую крышу. Довольно зашипели двери, и Лиза рванула к выходу, едва не запутавшись в поводке дратхаара — пес тоже стремился как можно быстрее выбраться на волю.
— Папа! — завопила Лиза и бросилась к ограде, за которой переминались немногочисленные встречающие. Она с хохотом прыгнула на шею отцу, чувствуя, как его сильные руки подхватывают ее, уносят вверх, и со всхлипом уткнулась лицом в колючую бороду, пахнущую табачным дымом. Все было хорошо. Все как раньше… Лиза изо всех сил обняла отца за шею.
— Ну, ну, хватит, — пробормотал, наконец, Дмитрий и поставил дочку на пол. — Как долетели, Нина?
— Ой, Дима, не спрашивай, — ответила она, закатывая глаза.
— Ну, главное, проскочили, — ответил он. — Надо поторапливаться, штормовое предупреждение опять было… Лиза, — окликнул он. Девочка заглянула в его лицо, и ее улыбка увяла: отец почему-то отвел глаза. — Заросла-то как, стричься давно пора… — пробормотал он. — Лиза, я хочу тебя познакомить кое с кем.
Он оглянулся. Только теперь Лиза заметила, что за отцовской спиной все время маячит какая-то женщина. Теперь она подошла поближе, и Лиза окинула ее подозрительным взглядом. Красивая, решила она. Черные волосы волнами и такая блестящая перламутровая помада… а красный пуховик такой же, как у Нины и у стюардессы, но смотрится совсем по-другому — талия туго обхвачена поясом, и узорчатая шаль на плечах. Да, красивая, но что-то в ней не так; Лиза поняла, что папина знакомая совсем ей не нравится. Губы женщины растягивала широкая улыбка, но густо подведенные глаза смотрели настороженно, почти зло. Она походила на дворовую кошку, что греется ранним утром на крышке люка: милое, пушистое существо, но попробуй только прикоснуться к ней — и в руку вопьются острые когти. А если ты маленькая, если ты мышь, — то все еще хуже. Тогда она будет играть с тобой, пока не заиграет насмерть…
Внезапно Лиза насупилась.
— А я вас знаю, — сказала она, — вы на институтской елке Снегурочкой были.
— Какая умная девочка! — бурно всплеснула руками женщина. — А как меня зовут, знаешь?
Лиза с досадой мотнула головой, вопросительно посмотрела на отца.
— Это Наталья, — сказал он, — моя… эммм… коллега. Я надеюсь, вы подружитесь…
Лиза мрачно кивнула; ее одолевали сомнения. Она помнила, как во время елки выбежала из зала, чтобы сходить в туалет, — и обнаружила в коридоре папу, который о чем-то шептался с этой самой Снегурочкой. Она тогда так и не добралась до кабинки — вместо этого принялась теребить отца, рассказывая о какой-то замечательной елочной игрушке, на которую он обязательно должен посмотреть, и не отставала, пока рассерженный отец не шлепнул ее. Было больно; зато эта красивая тетя перестала с ним шептаться и ушла в зал одна — пора было раздавать подарки.
А теперь…
— Это ты теперь с ней жить будешь? — зло спросила Лиза. От неожиданности Дмитрий отступил на шаг, потер ладонью щеку.
— Какая умная девочка, — повторила Наталья, как заведенная, и Лизе захотелось ее ударить. — Какая она у тебя сообразительная, Дима!
— Папа…
— Мы с тобой попозже об этом поговорим, — быстро проговорил Дмитрий. — Я тебе все объясню, ты взрослая девочка, ты должна понять…
— Штормовое предупреждение, — буркнула всеми забытая Нина. — Застрянем.
— Ой, застрянем, пап, поехали! — с деланным беспокойством крикнула Лиза.
Она схватила сумку и почти бегом бросилась к выходу. Сзади раздался возмущенный женский вскрик.
— Лиза! — рявкнул Дмитрий. — Как тебя понимать?
Лиза обернулась. Грязное дно сумки ударило по новенькому пуховику Натальи, оставив безобразный след, который она тщетно пыталась стереть платком. Дмитрий суетился рядом со своим платком, и лицо у него было красное.
— Извините я случайно, — протараторила Лиза и, не удержавшись, ухмыльнулась.
Большинство пассажиров уже разъехались; перед аэропортом стоял только небольшой автобус, в который торопливо грузились те, кого некому было встретить. Взрослые подошли к ним поздороваться, а Лиза побрела к отцовской желтой «Ниве», на носу которой уже вырос небольшой снежный сугроб. Подбежал Шмель, задрал ногу на колесо — Лиза фыркнула. Пес шевельнул хвостом и прислонился к ее бедру. Она рассеянно почесала его жесткую холку, глядя, как длинноволосый незнакомец ловко закидывает чемоданы в багажник. Рядом суетился маленький, с оттопыренными ушами водитель.
Лучше бы папа нас не встретил, думала Лиза. Просто не приехал бы — и сейчас они с Ниной грузились бы в автобус вместе со всеми, и можно было бы всю дорогу гладить Шмеля и смотреть на Чингисхана, а не на эту… эту… дрянь. Даже мысленно обозвать взрослую женщину было трудно — но, позволив себе это, Лиза почувствовала злобную радость. Да, дрянь! Именно так называются люди, которые появляются и все ломают…
Лиза зевнула, продувая заложенные уши, — будто она не стояла на земле, а сидела во взлетающем самолете. В голове гудело. Внезапно Лиза поняла, что на улице стало намного теплее. Когда они вышли из самолета, было ясно, и щеки пощипывал заметный морозец, а теперь небо затянуло тяжелыми тучами, тепловатый ветер бросал в лицо пригоршни мокрого, пахнущего солью снега, и никаких штормовых предупреждений не надо было, чтобы понять: на Черноводск с моря идет буран. Тихо заскулил Шмель, выскользнул из-под Лизиной ладони и затрусил к автобусу. Девочка тревожно переступила с ноги на ногу: ну, сколько они еще будут болтать?
Наконец Дмитрий еще раз пожал все руки. Взял Наталью под руку, и, пригибаясь под усиливающимся ветром, быстро зашагал к машине. Та что-то говорила — Лиза видела, как шевелятся ее губы и хмурятся темные брови. Дмитрий виновато кивал, махал рукой.
— …послушная девочка, просто… вот увидишь… — громко ответил отец, перекрикивая ветер, и распахнул дверцы. Лиза привычно протиснулась мимо откинутого переднего сиденья и забилась в угол, стараясь не смотреть на черные локоны усевшейся впереди Натальи.
«Нива» зафыркала, и, взрывая утоптанный снег, выбралась на трассу.
Чтобы не видеть Наталью, Лиза прилипла к наполовину занесенному снегом окну. Ничего интересного за ним не было — второпях расчищенную трассу окружали снежные отвалы, загораживавшие обзор. Ветер усиливался; машина все еще шла легко, бодро выкидывая из-под колес снежные комья, но Лиза знала, что едущему следом автобусу уже приходится туго — все-таки у них был почти вездеход, на котором папа ездил на охоту и рыбалку в самые дальние и дикие места.
— Как бы нам не застрять, — тихо сказала Наталья.
— Чепуха, — ответил Дмитрий. — Доедем спокойно.
Снежные отвалы разошлись в стороны, открывая съезд с трассы. Сквозь пургу едва виднелось красивое белое здание, похожее на помещичий особняк из школьного учебника, — с колоннами у широкого крыльца и двумя низенькими флигелями по бокам. Вокруг мягкими округлыми волнами вставали сопки; Лиза никогда не бывала в этих местах, но слышала, что чуть дальше за домом находится маленькое чистое озеро с песчаными пляжами и большой ручей, в котором водится хариус. Странное здание для Черноводска; в городе его называли «Белым домом». Неизвестно, для чего его строили изначально, но последние двадцать лет в нем помещалась психиатрическая больница — единственная на весь город.
У съезда к Белому дому сейчас стоял огромный черный джип; рядом размахивали руками, отчаянно споря, двое в бараньих полушубках. Лиза с удивлением узнала амбала из самолета; вторым был известный всему Черноводску кооператор по кличке Барин. Кооператором Барин называл себя сам; остальные называли его попросту бандитом — за глаза, конечно. Барину принадлежали оба городских коммерческих магазина, и ходили слухи, что даже старушки, продающие на рынке пресную северную клубнику, платят ему дань. Впрочем, все это было чепухой в сравнении с тоннами икры, которую Барин скупал у браконьеров и переправлял на материк. Лиза вспомнила берег нерестовой реки, где побывали браконьеры. Поросшего ягелем и брусникой берега было не видно под выпотрошенной и брошенной горбушей. Вонь. Обрывки сетей. Бессмысленно разинутые рыбьи рты и мухи, кружащие над выпущенными внутренностями…
— Интересно девки пляшут, — пробормотал Дмитрий.
— Что такое? — насторожилась Нина.
— Да так, ходили слухи, — пожал плечами Дмитрий. — Вроде как больницу закроют и устроят здесь санаторий для шишек. Не верил, а, похоже, зря…
— Совсем они… — начала было говорить Наталья и взвизгнула: в лобовое стекло ударил порыв ветра, залепив его мокрым снегом; машину повело.
— Все нормально, — пробормотал Дмитрий; дворники со скрипом елозили по стеклу, с каждым движением сметая целые горсти снега. — Все нормально, не кричи.
— Сейчас будет съезд на буровую, — вмешалась Нина. — Лучше переждать.
— Я сказал — все нормально! — рявкнул Дмитрий, крепче вцепляясь в руль. — Спокойно доедем…
Наталья судорожно вздохнула и покрепче вцепилась в поручень. Лиза еще глубже забилась в угол сиденья. В зеркале она видела отцовские глаза, и их выражение пугало. Буран усиливался; еще немного — и машина встанет посреди трассы, и ее начнет заносить. Или, руля вслепую, отец съедет с расчищенного участка и застрянет. Сколько придется ждать, пока буран кончится? В такую погоду они не смогут дойти до города пешком. Лиза представила, как они сидят в темноте и ждут, а снега вокруг «Нивы» все больше и больше… Они будут сидеть часами, сутками, и слушать бесконечный, сводящий с ума вой ветра. У них кончится бензин, и обогреватель выключится. У них кончится еда… Через неделю, две — буран закончится, и бульдозер сбросит машину на обочину вместе с тоннами снега — но они, все четверо, к тому времени будут уже мертвы. И, может быть, это будет не самое худшее из того, что с ними произойдет за это время…
Почему папа не понимает? «Ему очень нужно быть правым сейчас, — вмешался Никита. — Очень-очень надо. Любой ценой. Он готов убить вас всех, лишь бы быть правым, иначе он с ума сойдет». — «Не верю, — Лиза спрятала лицо в ладонях, чтобы никто не заметил мысленного разговора, — ты, Никита, совсем чушь несешь!» — «Не верь, — равнодушно ответил друг. — Вот увидишь…»
Завывая и взревывая, машина подползла к очередному съезду и двинулась дальше, мимо расчищенной от лесотундры площадки. За завесой бурана мелькнули нефтяные качалки, похожие на призрачных чудовищ с длинными шеями и тяжелыми челюстями. Крыша желтоватого общежития едва выступала из сугробов, но к входу все еще была протоптана тропинка-ущелье.
— Сворачивай! — заорала Нина. — Черт бы тебя подрал, сворачивай, угробить нас решил?
— Все нормально, не ори…
— Дима, — умоляюще проговорила Наталья, — может, правда лучше подождать? Ну, пожалуйста…
— Ты еще, — пробормотал тот, — все в порядке, говорю же…
— Тогда останови машину, — ответила Нина. — Мать твою, останови машину, я сама дойду до дежурки! Я тут не собираюсь…
Дмитрий прижал машину к обочине и остановился.
— Прошу, — желчно проговорил он. Наталья встала, чтобы освободить проход; Нина откинула сиденье, выбралась наружу и, проваливаясь в сугробы, побрела к повороту. Наталья стояла, придерживая дверцу, и не торопилась садиться обратно.
— Ну? — спросил Дмитрий. — Долго нас вымораживать будешь?
— Дима, — смущенно проговорила она, — давай переждем, а? Пожалуйста…
— Еще постоим — и точно придется. Садись давай! — Наталья медленно покачала головой. — Садись! Ты мне не веришь, что ли?
— Нет, — ответила Наталья и всхлипнула. — Нет, я верю, — торопливо поправилась она, увидев, как гнев искажает его лицо, — просто… ну… мне страшно…
— Ну и вали тогда, — пробормотал Дмитрий
— Нет, я поеду, — испуганно проговорила Наталья и быстро уселась на свое место. Дмитрий, перегнувшись через нее, захлопнул дверцу.
— Истерички, — проговорил он, — нашли время…
Дворники надрывно скрипели, не справляясь с работой; в машине уже было темно — свет попадал только через расчищенный кусочек стекла, остальное уже плотно облепил снег. Как в пещере, подумала Лиза. Как будто мы играли, рыли пещеру, — но вход обрушился, и теперь непонятно, как выбраться наружу…
Отец неподвижно сидел, уронив голову на руль.
— О ребенке подумай, — тихо сказала Наталья. — Смотри, она белая вся от ужаса.
Дмитрий поднял голову и хмуро ухмыльнулся:
— Ты вроде говорила, что видеть ее не можешь? Что она маленькая невоспитанная дрянь? Скорей бы, говорила, сдать с рук на руки и больше не встречаться? А теперь хочешь с ней весело время провести на буровой?
Наталья порозовела и отвернулась, машинально отряхивая испачканный пуховик.
— Я не боюсь ехать, — проговорила Лиза. — Пап, давай дальше поедем, я домой хочу…
Застрять было страшно, но пережидать буран — еще страшнее: теперь Лизе казалось, что Никита прав и папа действительно вот-вот сойдет с ума. Не удержавшись, она всхлипнула.
— Чего сопли развела? — заорал Дмитрий и в ярости грохнул ладонями по рулю. — Ладно, давай, вылезай! Будем здесь сидеть до посинения!
Наталья, пожав плечами, торопливо выскочила из машины, откинула сиденье. Лиза выбралась наружу и тут же пошатнулась под порывом ветра. Пригибаясь и проваливаясь, они побрели по следам Нины. Лизе приходилось изо всех сил цепляться за руку отца — иначе она не смогла бы сделать ни шагу; она ослепла и оглохла, и когда ветер внезапно стих — от неожиданности потеряла равновесие и села в сугроб.
Общежитие нефтяников стояло в низине, и к нему вел настоящий ров глубиной больше человеческого роста — но настолько узкий, что Дмитрий задевал стены плечами. Кое-где виднелись следы лопаты; однако тропу уже начало заносить — даже следы Нины были присыпаны снегом. Крыльцо тоже было занесено; зато вдоль стен дома шла узкая, сантиметров в тридцать, полоса почти голой земли — кое-где даже пробивались сухие травинки. Это была зона затишья, почти недоступная снегу и ветру — такие же ущелья вдоль стен домов позволяли черноводским детям гулять даже в самую плохую погоду. Лиза стерла с ресниц налипшие снежинки и моргнула. Под тонким налетом поземки проступали темные пятна — снег в этих местах просел, будто на него пролили что-то горячее. Горячее и темное. От пятен куда-то за дом тянулись две длинные борозды.
— Что ты замерла? — недовольно спросила Наталья и подтолкнула Лизу вперед, ко входу. Дмитрий уже барабанил в дверь кулаком. Ждать пришлось недолго — на пороге появилась Нина.
— Давайте скорее, — проговорила она, пятясь в тамбур между двойными дверями.
Перед тем, как войти, Лиза оглянулась. Порыв снега на мгновение отбросил снежную пелену, открыв вид на буровую; и девочке показалось, что железные чудища-качалки довольно кивают головами.
В доме пахло старым табачным дымом, потом, несвежими носками. Еще пахло тушенкой и чуть-чуть — нефтью. Воздух был спертый, какой-то застоявшийся, — будто в доме давно уже никто не жил. Гаснущий дневной свет едва попадал в коридор сквозь длинные узкие окошки, расположенные под самым потолком, — снаружи их загораживали сугробы. Тусклая голая лампочка, включенная Ниной, света не добавляла — лишь придавала унылый желтоватый оттенок выкрашенным масляной краской стенам и дощатому полу. Вешалка у входа оседала под тяжестью ватников, драных тулупов и синих комбинезонов в пятнах мазута; под ней в кучу были свалены огромные валенки, в каждый из которых Лиза поместилась бы целиком. Маленькая кладовка — папа называл такие темнушками — была приоткрыта; в ней виднелись лыжи, ящики с инструментами, какие-то невнятные тряпки. Рядом висел ободранный телефон. Наталья с заранее скептическим лицом сняла трубку, послушала пару секунд и, пожав плечами, повесила ее на место.
— Не работает, — утвердительно произнесла Нина.
— Естественно, — откликнулась Наталья и задумчиво прикусила губу.
— В дежурке должна быть рация… — задумчиво проговорила Нина.
— Ну и что? — хмыкнул Дмитрий.
Наталья снова пожала плечами. Смысла пробираться в вагончик у качалок и связываться с кем-то по рации не было: в доме им ничего не грозит, а по трассе сейчас никому не пробиться. Лиза поглядела на телефон и вздохнула. Хорошо было бы, конечно, позвонить маме — она наверняка волнуется… но ничего не поделаешь.
Они огляделись. В коридор выходило около десятка комнат, и еще две двери находились с торцов, — левая вела на кухню, правая — в туалет и душевую. Одна из комнат была приоткрыта — сквозь проем виднелась незастеленная койка, наполовину заваленная каким-то тяжелым, темным тряпьем.
— Повезло нам, — сказала Нина, пока все выбирались из шарфов и пуховиков, — генератор включен, отопление работает. Я боялась, что вахтовики поселились в дежурке — месторождение-то законсервировано давно, сидят тут по двое…
— А где они, кстати? — спросил Дмитрий, озираясь. — Поздороваться бы с хозяевами.
Нина пожала плечами.
— Никого, — сказала она, — странно…
— В дежурке? — Дмитрий взглянул на окно, будто и правда, мог увидеть в него вагончик рядом с качалками.
— Света в окне не было, — сказала Наталья, — я видела.
— Странно, — повторил Дмитрий. С кухни донеслось шипение, и все вздрогнули от неожиданности.
— Чайник, — нервно усмехнулась Нина. — Я успела поставить.
Кухня была такой же неуютной, как и коридор. Было видно, что ее пытаются содержать хоть в каком-то порядке, — но получается плохо; руки тех, кто пытался здесь прибираться, явно были привычны совсем к другим делам. Большой стол покрывали газеты, на которых виднелись круги от стаканов. Сахарницу с отбитым краем покрывали липкие потеки. У раковины — корзина с эмалированными кружками и приборами. В отдельном ящике — груда ножей: от бессмысленных здесь столовых и мелких складных — до охотничьих, с опасно изогнутыми лезвиями и зазубринами у потемневших рукояток.
Нина с сомнением понюхала заварочный чайник. Дмитрий выдвинул табуретку; по полу загрохотало, и из-под стола выкатилась пустая водочная бутылка. Трое взрослых проследили ее взглядом.
— Может, они в город за добавкой умотали? — высказала Наталья общую мысль.
— Что, оба?
Наталья пожала плечами. Все смотрели на бутылку, будто именно в ней кроется разгадка исчезновения дежурных. Никто не говорил ни слова, но Лизе вдруг стало понятно: то, что на буровой, пусть и законсервированной, нет ни единого человека, — не просто странно. Это значит — случилось что-то нехорошее.
Пятна у входа.
— Пап, там на крыльце…
Под новым порыв ветра загрохотало окно, и Лиза замолчала. Что будет, если она скажет, что видела на крыльце кровь? Наверное, тогда папе придется выходить наружу. В лучшем случае она ошиблась и темные пятна в снегу — это следы солярки или машинного масла. А в худшем… Отцу придется идти в буран и искать неведомо кого…
— Так что у входа? — спросил Дмитрий.
— Ничего, — прошептала она.
— Ты есть хочешь? — вмешалась Наталья. Лиза замотала головой. Спать хотелось так, что, казалось, даже жевать нет сил.
— Иди-ка ты тогда спать. Топай в любую комнату и ложись.
— Хорошо…
Лиза встала, пошатываясь, и широко зевнула. Глаза слипались, и, когда девочка вышла в коридор, ее качало, как пьяную. Но дойти до комнаты она не успела — стоило выйти из кухни, как в дверь загрохотали в несколько кулаков.
Коридор наполнился гулом голосов и топотом множества ног, — приехавшие сбивали с обуви остатки снега, шумно встряхивали куртки. Выскочив из кухни, Лиза с мимолетным удивлением узнала пассажиров самолета. Не надо долго думать, чтобы сообразить: раз уж им пришлось остановиться, то аэропортовому «пазику» тем более никак не пробиться в город. Удивительнее оказалось появление братков. Оба были взмыленные — похоже, им пришлось довольно долго брести по сугробам. Недовольные физиономии заливал багрянец — присмотревшись, Лиза решила, что красные они, скорее от злости, а не от ветра со снегом. У приезжего был такой вид, будто он вот-вот лопнет от ярости. Хихикнув про себя, Лиза отвернулась, ища глазами Чингисхана.
В ладонь сунулся мокрый и холодный собачий нос. Вильнув хвостом, Шмель энергично отряхнулся, обрызгав Лизу с головы до ног — та едва успела прикрыть лицо — и громко чихнул.
— Ну, Дима, буду помирать — пса вам отдам, — засмеялся Вячеслав Иванович. — Он в твою дочку прямо влюбился с первого взгляда.
Дмитрий неловко улыбнулся в ответ, кивнул. Один из геологов, маленький, круглолицый, с такими же, как у Нины, хитрыми узкими глазами, устремился к нему, затряс руку.
— Слава богу, — воскликнул он, — я боялся, что ты попробуешь пробиться дальше.
— Ты что, Лешка, я, по-твоему, совсем дурак? — усмехнулся Дмитрий. Подошла Наталья, взяла его под руку.
— Хорошо, что меня не послушал, — сказала она, — я-то не поняла сначала, что дело серьезное, просила дальше ехать…
Лешка недоверчиво хмыкнул и принялся отряхивать гигантскую меховую шапку.
— На «Ниве» можно было попытаться, — пробормотал он. — А у Барина-то японец… — Лешка ухмыльнулся и перешел на шепот, — завяз намертво. Джип, как же! Они там друг друга чуть не поубивали рядом с этим джипом…
Наталья все висла на руке Дмитрия, прижималась к нему боком. Насупившись, Лиза подошла к отцу с другой стороны и подергала его за рукав.
— Пап, а ты меня спать уложишь? — спросила она.
— Ну что ты как маленькая, — засмеялся Дмитрий, — сама не можешь?
— Ну, пап…
Дмитрий переглянулся с Натальей и с досадой пожал плечами.
В комнате стояли две койки, застеленные шерстяными одеялами; на таком же высоком, как в коридоре, окошке нелепо висел клочок серого от старости тюля. Дмитрий заглянул в тумбочку, в шкаф, пожал плечами.
— Не знаю, где постельное белье, — сказал он.
— Я так…
Лиза с наслаждением скинула сапожки и забралась на кровать; Дмитрий, все еще досадливо морщась, присел рядом. От колючего одеяла пахло пылью. Лиза подложила ладошку под щеку, а другую руку подсунула под отцовскую ладонь.
— Ну что тебе, сказку? — насмешливо спросил Дмитрий. Лиза покачала головой, вздохнула.
— Ты больше не любишь маму? — спросила она.
Дмитрий мрачно вздохнул.
— Лиза, ты должна понять, — сказал он, — иногда люди… ну, расходятся… понимаешь…
— А меня? — перебила Лиза.
— Что?
— Меня ты любишь?
— Конечно! Перестань спрашивать глупости!
Лиза вздохнула.
— А кого больше — меня или… ее?
— Я вас по-разному люблю, — буркнул Дмитрий, — ты уже большая девочка и должна это сама понимать.
— Я понимаю, — уныло кивнула Лиза, стараясь не заплакать. — Просто я так скучала по тебе и по маме, а теперь ты от нас уходишь, так нечестно, пап! Давай ты останешься? Давай ты останешься с нами, папа, ну пожалуйста, она же плохая…
Она говорила все громче и быстрее, голос дрожал от слез; сама того не замечая, Лиза уже почти кричала.
— Прекрати орать, — прошипел Дмитрий, оглядываясь на дверь, — тебе не стыдно? Что про тебя подумают?
— Она… дрянь! — выкрикнула Лиза.
— Еще одно слово, и я тебя выпорю.
Лиза медленно покачала головой. Что-то рушилось у нее внутри; с гудением лопались какие-то перетянутые струны, и поток гнева разбухал, готовый снести все на своем пути.
— Она дрянь, дрянь! — выкрикнула Лиза. — Знаешь, кто она? — Лиза уже визжала, зажмурившись и до боли сжимая кулаки. — Она… сука, вот кто! Чтоб она сдохла!
Она опустошенно замолчала и открыла глаза, дыша часто, как запаленная. Такого она не говорила еще никогда. Такого она даже про Ленку не могла подумать… В ушах звенело. От слез все плыло перед глазами, и окаменевшее лицо отца казалось белым пятном.
Скрипнула дверь, и они, одновременно вздрогнув, обернулись на звук. В проеме мелькнула серая шерстяная юбка Натальи. Дмитрий хрипло перевел дух. Несколько секунд он смотрел на Лизу, не отрываясь, а потом неторопливо поднял руку — и щеку девочки ожгло ударом. Лиза в ужасе отшатнулась.
— Папа…
Дмитрий, не оглядываясь, грохнул дверью. Медленно, как во сне, Лиза опустилась на кровать. «Наташенька, ну куда ты собралась, покури на кухне», — донесся из коридора голос отца. «Надо проветриться… успокоюсь немножко и приду, не переживай». «Прости, она совсем не это хотела сказать! Просто устала очень, вот и капризничает… Вот увидишь, выспится и сама прибежит извиняться, она же хорошая девочка!» Из коридора донесся зевок. «Ты сам еле на ногах стоишь, — послышался голос Натальи, — иди, подремли… а я перекурю, чаю выпью и приду». «Ладно»… Лиза подняла голову, ожидая, что сейчас отец войдет, чтобы устроиться на соседней койке, может, даже заговорит с ней, — но вместо этого лишь услышала, как хлопнула дверь в соседнюю комнату.
Лиза свернулась в клубок, зарываясь под одеяло, как загнанный в нору зверек. В стены с воем и грохотом бился буран, пытаясь добраться до горстки запертых среди сопок людей. Последним, что Лиза услышала перед тем, как заснуть, — скрип двери и тихий женский вскрик, а потом — дробный стук, будто от упавших на пол лыжных палок.
Лиза проснулась, как от толчка. Во сне Никита пытался объяснить ей что-то про отца, что-то очень важное, но настолько страшное, что Лиза не могла этого выдержать. Чтобы не слышать его, она зажала уши руками, и тогда Никита схватил ее за локти, стремясь силой убрать руки от головы. У него были неподвижные глаза, а изо рта воняло, как из сломанного холодильника. «Ты должна меня послушать», — сказал он, но Лиза изо всех сил оттолкнула его обеими руками. Никита упал, запутавшись в ветвях стланика; к волосам, склеенным смолой в серый колтун, прилипла хвоя. Гнилая черная ветка придавила ему горло, он захрипел, и Лиза вдруг поняла, что это не ветка, а кусок резиновой ленты, сорванной с «гигантских шагов»… Никита забился и замер, вытянувшись в ветвях. Лиза бросилась его тормошить, но Никита не шевелился, и она поняла, что он умер. Она попятилась; слезы подступили к глазам; и тогда Никита открыл блестящие, как новые монетки, глаза и сказал: «Все из-за тебя».
— Неправда! — крикнула Лиза и села на кровати.
Сердце билось, как сумасшедшее, свитер промок от пота, и Лизу охватил озноб. В комнате было темно и пусто; за заснеженным окном в черноте по-прежнему выл буран. Особенно сильный порыв ветра грохнул об стену. Лиза вздрогнула и тихо всхлипнула от страха. Ей показалось, что она одна во всем доме: все уехали в город, а ее забыли… или оставили нарочно, за то, что она так плохо себя вела. Или ни за что, просто так, потому что она никому не нужна… Едва дыша, Лиза сползла с кровати. Ей хотелось закричать, звать отца, маму, Нину, хоть кого-нибудь, но от ужаса она не могла издать ни звука.
Наощупь натянув сапожки, Лиза выглянула в безлюдный коридор. У входа по-прежнему висела груда одежды; Лиза узнала пуховик Нины, отцовскую куртку, и страх отступил. Никто никуда не уехал, это глупость — думать, что ее могли оставить одну. Где-то шипела сковорода. Потянув носом, Лиза учуяла запах разогретой тушенки и двинулась к кухне, стараясь ступать как можно тише. За одной из дверей кто-то громко всхрапнул, и Лиза вздрогнула от неожиданности.
У плиты колдовал длинноволосый. Увидев его, Лиза застыла, не зная, войти ей или сбежать. Она уже хотела тихо исчезнуть, когда длинноволосый оглянулся и кивнул.
— Заходи, не стесняйся, — сказал он. Лиза неуверенно подошла к столу и присела на краешек табуретки. Газета на столе вся была в крошках и пятнах от кружек, по заголовку — «Черноводский нефтяник» — расплывалось большое коричневое пятно: видимо, кто-то пролил чай. Очертания пятна напоминали динозавра с тяжелыми челюстями — или нефтяную качалку.
— А где все? — робко спросила Лиза.
— Разбрелись по комнатам и спят. Час ночи все-таки.
— А вы, почему не спите?
— А я сова.
Длинноволосый помешал в сковороде, поглядывая на девочку.
— Тебя зовут Лиза, я знаю. А меня — Тимур, — он поймал вопросительный взгляд и добавил: — Я не учитель, так что обойдемся без отчества. Просто Тимур.
— Темучин, — выпалила Лиза.
Тимур рассмеялся.
— А ты много читаешь, да? Тимур тоже был крутой, не огорчайся.
Лиза застенчиво улыбнулась.
— Есть хочешь?
— Ужасно!
Лиза сглотнула. Только сейчас она сообразила, что последний раз она ела в Хабаровске — сжевала принесенный Ниной пирожок из буфета. В желудке заурчало, и запах тушенки показался ей самым прекрасным ароматом в мире.
Тимур нырнул в небольшую дверь в торце кухни. Мелькнули стеллажи, уставленные консервами и пакетами, — очевидно, это был склад. Хлопнула дверца холодильника, и Тимур появился, прижимая к груди полдесятка яиц.
— А вы в командировку приехали? — спросила Лиза, глядя, как он ловко разбивает яйца в сковороду. Скрестила под столом пальцы: хоть бы нет! Но Тимур кивнул.
— Жаль…
Тимур поставил на газету сковородку и вручил девочке вилку; другую он взял себе. Лиза очень старалась не торопиться, ведь это было бы невежливо, — но яичница с тушенкой исчезала с удивительной быстротой. Увлекшись едой, Лиза не замечала, что Тимур не столько ест, сколько рассматривает ее.
На вид — самая обычная девочка, думал Тимур, разве что совсем измученная долгой дорогой — вон, даже синие круги под глазами появились. Что-то от лисички в чертах лица — видимо, ее предки жили на юге России, там это довольно распространенный типаж. Симпатичная и довольно умненькая. И, наверное, очень упрямая, — иначе родители давным-давно бы ее подстригли, не в силах терпеть такое безобразие: отросшую до носа челку, за которой девочка упорно прятала разноцветные глаза. Или они все знают? Вряд ли, судя по всему, Лизин отец вообще плохо понимает сейчас, на каком свете находится, — и девочка прячется в первую очередь от взрослых.
Тимур не верил в слепую удачу. А вот в совпадения — верил, с тех пор как провалил одно из своих первых дел, погнавшись за носителем редкой, но вовсе не уникальной генетической мутации, — в то время как тот, кто был ему нужен, улизнул из-под носа. С тех пор Тимур стал осторожнее и в омут с головой не бросался, всегда держа в уме несколько вариантов. Девочка с разноцветными глазами, так удачно встреченная в самолете, могла вообще ничего не знать о предметах…
…Заказчик с грохотом захлопнул дверцу сейфа — пламя камина бросило блик на стальную дверцу, которую тут же скрыла картина в тяжелой раме. Старик повернулся и бросил на колени Тимуру прозрачный конверт. Внутри лежала пожелтевшая от старости гравюра — Тимур с первого взгляда узнал знакомые, чуть граненые очертания; граверу удалось даже передать холодный серебристый блеск. А вот сам предмет был незнаком. Тимур аккуратно отложил гравюру на журнальный столик, откинулся на спинку кресла и вопросительно взглянул на заказчика.
— Медуза, — сказал тот. — Очень, очень неприятный предмет. Вызывает полный паралич воли. Есть версия, что сейчас находится на территории Союза, хотя гарантий, сам понимаешь, никаких… Здесь все, что мы знаем, — он добавил к гравюре тонкую папку.
— М-да, — пробормотал Тимур, двумя пальцами приподнял рисунок и снова всмотрелся в очертания предмета. — Последний установленный владелец?
Заказчик нехорошо ухмыльнулся.
— Джек-Потрошитель, — сказал он.
Тимур присвистнул. Джек-Потрошитель… понятно, почему жертвы не сопротивлялись. Неприятный предмет? Умеют же некоторые смягчать выражения! Тимур покосился на заказчика. Тот с каменным лицом шуровал кочергой в камине. А зачем вам? Зачем вам этот предмет, хотел спросить Тимур, — но прикусил язык. Такие вопросы заказчикам не задают. Из-за таких вопросов можно не только работы лишиться…
— Гонорар?
— Вдвое от обычного.
Тимур скептически хмыкнул.
Едва начав изучать дело, он пожалел, что не потребовал больше. След, что тянулся за медузой, вызывал ужас и омерзение даже у него, человека много повидавшего. Тимур погрузился в бесконечные криминальные сводки. Информация по Черноводску попала к нему далеко не сразу. События в далеком городке, запертом между сопками и морем, заметно отличались от того, что происходило в Лондоне, но Тимур сразу понял: в этом что-то есть.
Убийства в Черноводске начались едва ли не в год его основания и продолжались по нарастающей. Задушенные и выпотрошенные собаки. Задушенные и выпотрошенные женщины. Дети. Чаще всего — дети. Тела, до неузнаваемости обглоданные чайками. Одно ритуальное убийство в три-четыре года в тридцатые — и полтора десятка убитых за один только девяностый… и это не считая тех, кто пропал без вести. Регулярно кого-то ловили, кому-то давали высшую меру или пожизненно запирали на принудительное лечение, — на какое-то время все затихало, но потом начиналось снова.
Тимур еще сомневался, но его интуиция, необъяснимый нюх на предметы, благодаря которым он и получил свою странную работу, подсказывал: оно. За этими, бессмысленными на первый взгляд, убийствами скрывается человек, сжимающий в руке маленькую серебристую фигурку. На другой день Тимур вылетел в Хабаровск.
…Лиза, наконец, заметила пристальный взгляд Тимура и смущенно отложила вилку. Стук железа в тишине спящего общежития показался ей оглушительным.
— Спасибо, — пробормотала она.
Тимур ей нравился. Чем-то неуловимым он отличался от большинства взрослых, с которыми была знакома Лиза. Почему-то казалось, что ему можно было бы рассказать про Никиту; что он не стал бы требовать, чтобы она подарила фигурку воробушка Ленке; не нудил бы «ты же взрослая», чтобы заставить ее сидеть тихо.
А еще Тимур был красивый. Рассматривать его прямо Лиза стеснялась и лишь изредка бросала быстрые взгляды исподлобья. Тушенка давно была съедена, и на кухне повисло немного смущенное, но дружелюбное молчание. Лиза рассеянно вслушивалась в звуки, наполняющие общежитие. Чей-то храп. Капанье воды. Свист ветра на улице и едва уловимый гул сквозняков. Иногда особенно сильный порыв заставлял вздрагивать двери, и они хлопали, будто кто-то бродил из комнаты в комнату. Это всего лишь ветер, думала Лиза, всего лишь затянувшийся буран — один из многих, обрушивающихся на Черноводск каждую зиму. Всего лишь ветер.
За стеной тихо, настойчиво скулил пес. Заскрипели пружины койки, и хриплый со сна голос Вячеслава Ивановича произнес:
— Тише, Шмель, тише… ну что пристал?
Скулеж стал громче. Старик завздыхал; скрипнула дверь, и из коридора послышалась возня. Нетерпеливо зацокали по доскам собачьи когти; кто-то всхрапнул особенно громко, и Лиза тихо рассмеялась. «Вот приспичило тебе, как же не вовремя», — пробормотал Вячеслав Иванович, и по кухне пробежал порыв холодного ветра.
— Гулять пошли… — проговорила Лиза.
Тимур кивнул, размышляя, как бы половчее разузнать о предмете. Конечно, девочка не может быть убийцей, это исключено; но она может знать что-то, и главная задача сейчас — не спугнуть ее. Тимуру редко приходилось сталкиваться с детьми, и он не знал, с какой стороны лучше начать разговор, как поступить, чтобы девочка не замкнулась. К опасениям усложнить себе работу примешивалась еще и обычная человеческая жалость: перед тем, как все разбрелись по кроватям, Тимур вдоволь наслушался сплетен о романе Дмитрия с Натальей и вызванном им разводе. О скорой свадьбе говорили, как о деле решенном. Да, девочке приходится нелегко, и надо бы с ней как-нибудь помягче.
Тимур уже открыл рот, чтобы сказать что-то непринужденное о ее разноцветных глазах, когда с улицы донесся бешеный лай, тут же перешедший в низкий хриплый вой. Тимур вскочил, невольно взяв Лизу за плечо и отодвинув за себя. Они замерли, прислушиваясь. Некоторое время был слышен лишь вой. Потом грохнула входная дверь; ветер взревел, будто пытаясь перекричать отчаянный собачий плач.
— Что…
— Сиди здесь, — бросил Тимур и кинулся к выходу.
Далеко убежать он не успел, уже в кухонных дверях наткнувшись на Вячеслава Ивановича и едва не сбив его с ног. Увидев старика, Лиза испуганно вскрикнула: он был расхристан, из-под распахнутого тулупа неопрятно лез развязанный шарф и полы клетчатой байковой рубашки, а перекошенное, поросшее щетиной лицо было серым, будто присыпанным пылью. Запавший распахнутый рот походил на черный провал; нижняя челюсть прыгала от ужаса — старик пытался что-то сказать, но не мог. С улицы снова донесся вой Шмеля. Тимур взял старика под локоть, и Вячеслав Иванович с неожиданной силой вцепился в его руку.
— Идем со мной, сынок, — прохрипел он, — идем, поможешь…
Тимур заторопился к выходу. Вячеслав Иванович, пошатываясь, зашаркал следом; на пороге он обернулся к Лизе и прошептал:
— А ты, девочка, здесь посиди, тебе не надо… Не надо тебе на такое смотреть…
Лиза, прикусив кулак, опустилась на табуретку. Коридор постепенно наполнялся шумом — разбуженные люди выглядывали из комнат, тревожно спрашивая друг друга, что случилось. Лиза беспокойно склонила голову набок, вслушиваясь. Вот заскрипела дверь; тяжелые шаги, шорох, будто сквозь тамбур протаскивают что-то тяжелое. Придушенно взвизгнула женщина, и гул голосов стих; в мертвой тишине стало слышно, как капает из не докрученного крана. Потом голос братка сдавленно проговорил:
— Что за беспредел…
Лиза приподнялась, чувствуя, как волосы на затылке становятся дыбом, и тут тишина взорвалась диким криком.
— Папа! — взвизгнула Лиза и пулей выскочила из кухни.
— Наташенька! — это был не крик даже, а вой, вопль существа, раздираемого на части отчаянием. Лиза с разбегу уткнулась в чью-то спину, нырнула под руку, упала, поскользнувшись на мокром грязном полу; на четвереньках побежала сквозь лес ног. Почему все молчат, думала она, почему он кричит, а все молчат…
— Наташенька…
Наконец Лиза ужом вывернулась из-под ног на пустой пятачок пола, где лежало нечто — длинное, темное, неважное, — Лиза не видела ничего, кроме стоящего на коленях отца. Дмитрий, зажмурившись, мерно раскачивал головой, и это было так страшно, что Лиза готова была ударить его, лишь бы он перестал.
— Куда… — окликнул кто-то; Лиза не оглянулась. Она схватила отца за плечо, заглянула в смятое, как газетный лист, лицо, затеребила рукав.
— Папа, что ты, па…
Дмитрий внезапно широко, как сова, распахнул глаза, и Лиза испуганно отшатнулась.
— Посмотри, — сказал он почти спокойно.
И Лиза посмотрела.
Накрашенные глаза Натальи были выпучены; на ресницах еще лежал снег, но по щеке стекал тонкий ручеек потекшей туши; мокрое лицо покрывали снежные островки, и снег лежал в широко раззявленном рту. Красивая шаль была обмотана вокруг горла туго, очень туго… так туго, что ее край вдавился в шею. Лиза перевела взгляд ниже и почувствовала, как знакомо немеет кончик носа. Кто-то выпустил Наталье кишки; заиндевелые петли отливали перламутром, и везде, везде лежали комочки быстро тающего снега…
«Девчонки, идем на мертвеца смотреть?»
«Что вы тут делаете?»
«Атас!»
Что, если я сейчас начну смеяться, подумала Лиза, начну смеяться и не смогу остановиться… Волосы на ее затылке зашевелились.
Дмитрий встал на ноги, склонился над Лизой, глядя сверху вниз и мерно покачиваясь.
— Посмотри, — повторил он, и голос дал петуха. — Полюбуйся, что ты натворила!
Петр с шелестом перевернул страницу местной газеты, мрачно ухмыльнулся — установка еще одной платформы сорвана из-за шторма. Было слышно, как в коридоре тихо капает вода — не хватило сил отряхнуть от снега куртку и лыжи, когда вернулся домой. Едва сумел вернуться домой…
Ему пришлось залечь в ложбину между сугробами, чтобы отдышаться. Буран над головой хлопал в ладони, щедро разбрасывался колючими вихрями, жгучими пощечинами ветра, швырял пригоршнями белую крупу. Пальцы, несмотря на две пары варежек, сводило от холода. Так бывало в детстве, когда зимнее, еще не замерзшее море почему-то непременно требовалось зачерпнуть голыми руками, попытаться поймать изумрудную волну, а потом шипеть и приплясывать, дуя на покрасневшие ладони. От пальцев холод поднимался выше, скользил по венам до локтей, цеплялся за плечи, бился в подреберье тяжелым комком. Амулет жег кожу на груди, дрожал в такт заходящемуся сердцу, но не согревал.
Петр чувствовал, что буран уже взял его в ледяную пасть и пока лишь пробует на вкус, но скоро начнет пережевывать. Это тоже была бы жертва. Пожалуй, справедливая жертва. Но прежде надо накормить Поморника. До отвала, до кровавой отрыжки. Чем сильнее Поморник, тем страшнее тайфун. Чем дольше будет продолжаться буран, тем больше еды получит птица. Кольцо смерти, замыкающееся само на себя.
Он сумел вернуться домой, в свое постыдное убежище посреди города, но знал, что смертельно ослаб. Годы и годы он просил у Поморника слишком многого, но с тех пор, как к нему явился человек, ненавидящий шельф, — стал требовать еще больше. Птица голодна, очень голодна, и тюленятиной ее давно уже не прокормить. Хорошо, что есть, кому помочь. Хорошо, что есть кому, кроме Петра, приготовить угощение для чаек.
Этой ночью Поморник получит вдоволь пищи.
Петр прикрыл глаза. Перед веками поплыли отяжелевшие от еды чайки. Он собрался с силами и снова сжал фигурку из серебристого металла, которую веками передавали друг другу местные шаманы. Запел тихо-тихо, загудел под нос — не надо людям знать, что их сосед еще помнит древние слова. Буран будет продолжаться, а поморник есть, — пока проклятый город не снесет в море, пока шторм не разметает буровые платформы, пока снег не погребет сами воспоминания о Черноводске. Пока глупые дети Поморника не поймут, что погибнут без человека, умеющего просить милости у чаек.
Сегодня Поморник наестся до отвала — и шторм, который обрушится на город, будут вспоминать веками.
— Посиди здесь тихо, — сказала Нина, — вот твой ранец, почитай… или карандаши там у тебя… Поспи, если хочешь. В общем, посиди сама здесь немножко, хорошо?
Лиза кивнула. Нина выложила на кровать пару тонких книжиц, альбом. Внимательно оглядела ее плотно сжатые губы, сгорбленную спину, вздохнула.
— Лиза, ты не должна обижаться на папу, — девочка дернула плечом, и Нина заговорила строже. — Нечего дуться. Это называется шок, понятно? Люди могут говорить всякое, когда у них горе… Ты не должна расстраиваться. Подумай, как сейчас тяжело твоему папе. Ты же его любишь, не хочешь расстраивать?
Лиза снова кивнула — послушно и механически, как китайский болванчик. Без стука распахнулась дверь в комнату, и Лиза безразлично окинула взглядом вошедшего — высокого мужчину в спортивных штанах и толстом свитере, туго обтягивающем заметное брюшко. Рукава свитера были коротковаты, и из-под них выглядывала застиранная серая фланель. Мужчина был лысоват; глаза остро поблескивали из-за очков. Лыжные ботинки, подбитые металлическими пластинками, громко стучали по полу; мужчина ступал неловко, будто каждый шаг причинял боль, — видимо, ботинки тоже были ему малы. В аэропорту его не было, подумала Лиза с равнодушным удивлением. Нина вопросительно посмотрела на вошедшего; тот сухо кивнул и окинул Лизу оценивающим взглядом.
— Так, девочка, — отрывисто заговорил он. — Как тебя зовут?
— Лиза…
— …а фамилия?
— Цветкова.
— Где мы сейчас находимся, знаешь?
Лиза удивленно пожала плечами — странный какой-то дядька, зачем спрашивать очевидное?
— На буровой, — буркнула она.
— А почему?
— Из-за бурана застряли.
— А какое сегодня число, знаешь?
Лиза беспомощно оглянулась на Нину, и та, наконец, вмешалась:
— Отстаньте от ребенка, Александр, мы сутки летели, да с разницей во времени. Я сама уже толком не знаю, какое число!
— Месяц и год, — настаивал тот.
— Ноябрь… девяносто первый.
— Молодец, — Александр потрепал Лизу по плечу. — Я должен был проверить, как она ориентируется, — повернулся он к Нине, — девочка могла быть в шоке. Но вроде бы все нормально… насколько это возможно. А вот ее отец, к сожалению… Пойдемте, — он взял Нину под локоть, — все собрались на кухне. А ты, Лиза, посиди здесь.
— Можно мне к папе?
— Он спит, не беспокой его.
— И никуда не ходи, — добавила Нина, и они вышли.
Оставшись, наконец, одна, Лиза затряслась и уткнулась лицом в ладони.
— Я не хотела, — прошептала она.
— А по-моему хотела, разве нет? — тут же откликнулся Никита. Лиза замычала и прижала ладони к ушам, как во сне, но теперь это не помогало: голос Никиты звучал прямо в ее голове. — Ты сама ему кричала, помнишь?
— Нет! Я просто так сказала, я не хотела! Я скажу ему, и он перестанет на меня злиться… и…
Даже Никите Лиза не хотела говорить о мелькнувшей вдруг тайной мысли: может быть, теперь он вернется к ним с мамой… Но как скроешь что-то от воображаемого друга?
— Он не вернется, — вздохнул Никита. — Он считает, что ты во всем виновата, и теперь будет вас ненавидеть…
— Но я не виновата, — прошептала Лиза. — Я…
— Она из-за тебя на улицу пошла, а там — баммм! — кто-то стукнул ее по голове, и задушил, и выпустил кишки. Кишшшки, — повторил Никита с каким-то злобным удовольствием. — И все из-за тебя.
— Нет… — Лиза обхватила голову руками. Больше всего она хотела, чтобы Никита ушел, но понятия не имела, как его прогнать. — Уйди, — попросила она.
— Я не могу уйти, я же твой воображаемый друг, — возразил Никита. — Я появляюсь, когда ты меня зовешь. Когда я тебе нужен.
— Ты мне не друг! И ты вовсе мне не нужен! Ты приходишь, и говоришь всякие гадости, и пугаешь меня. Друзья так не делают!
— Друзья всегда говорят правду, — грустно ответил Никита. — Я же не могу тебе врать. А, правда — она вот такая…
Он, наконец, замолчал; Лиза рыдала, не в силах остановиться, но привычно стараясь не шуметь — чтобы не услышали взрослые, чтобы не принялись расспрашивать, чтобы не злились и не пугались… Она и без подсказки Никиты знала, что, чтобы ей не говорили, взрослым все равно, что она плачет, — лишь бы им этого было не видно.
Тем временем на кухне собрались почти все застрявшие на буровой. Тимур, умеющий быть незаметным, скромно привалился к стене в углу — на него не обращали внимания, зато он мог видеть всех. Сильно пахло валокордином — отпаивали Вячеслава Ивановича. «Я-то вышел, думал, у стеночки постою, пока он свои дела делает, там сугробом от ветра прикрывает, — бормотал он. — А Шмель-то вокруг дома побежал… и вот…»
Самыми потерянными, как ни странно, выглядели бандиты. Маньяка на стрелку не позовешь, подумал Тимур с легким злорадством, и буран распальцовкой не остановишь. Два здоровых лба, привыкшие рулить и давить, внезапно оказались беспомощными, и это подействовало на них, как нокаут. Барин, впрочем, выглядел получше, чем приезжий Колян: Черноводск был ему родным городом. Он знал, что здесь случается…
Стюардесса в панике. Выглядит так, будто вот-вот сорвется и понесется, как обезумевшая лошадь, не разбирая дороги, ломая ноги, и, в конце концов, врежется в стену и разобьется. На ногах вместо изящных сапожек — огромные валенки, явно выуженные из кучи у входа; худые коленки нервно постукивают друг о друга. Вроде бы жмется поближе к Барину, бросает на него умоляющие взгляды, а тот отворачивается. Черные круги под глазами. Мелкая дрожь. Да еще тот чемоданчик, что швыряло по заблеванному самолету. Ох, девочка, да у тебя ломка…
Геологи сбились в разномастную, но сплоченную кучку: низкорослый узкоглазый Лешка, носатый Тофик, при виде которого хотелось говорить с кавказским акцентом и требовать шашлык, и, будто уравновешивая их, Аля — высокая и белокурая, прямо Царевна-Лебедь, с синими глазищами и фарфоровым румянцем. Держатся плечом к плечу — и видно, что это им привычно, наверняка не один маршрут прошли вместе и не в одной переделке побывали. А водитель автобуса хорохорится, поглядывает на всех свысока — будто знает что-то, остальным неизвестное…
Последними вошли Нина и лыжник, появившийся вечером. Нина тут же подсела к геологам, бессознательно стремясь быть поближе к своим; правда, на какое-то мгновение она замялась — но всего лишь на мгновение. Стоило ей сесть рядом с коллегами, и стало заметно, что они с Лешкой похожи, как близнецы, разве что Нина повыше: потомки маленького народа, жившего в этих местах задолго до основания Черноводска. Они должны знать о буранах и сопках все, подумал Тимур.
Лыжник остался стоять посреди кухни.
— Как девочка? — тихо спросил Тимур. Нина с удивлением взглянула на него. Ее азиатское круглое лицо походило на ритуальную маску.
— Спасибо, все нормально, — холодно произнесла она и отвернулась. Тимур передернул плечами. Похоже, в деле смягчения выражений эта дама могла давать уроки его заказчику.
Кошмарную сцену в коридоре оборвал Вячеслав Иванович. Тимур уже знал, что до пенсии он был воспитателем в местном интернате — и, видимо, неплохим, по крайней мере — добрым… Тимур подозревал, что слова Дмитрия, брошенные девочке, сами по себе могли довести старика до сердечного приступа. Онемевшую от ужаса и горя Лизу по его команде увел один из геологов. Судя по скорости, с которой Лешка, не рассуждая, бросился выполнять распоряжение старика, когда-то он был его воспитанником. Все нормально, говорит теперь Нина. Что ж — интересные представления о норме…
— Что с Димой? — жалостливо спросила Аля.
— Заснул. Я вкатил ему лошадиную дозу димедрола — хорошо, что здесь большая аптечка, — ответил мужчина в очках, допрашивавший Лизу.
— А ты, собственно, кто такой? — хрипло спросил Колян. Его толстые пальцы нервно шевелились. — Откуда взялся? Я тебя что-то в аэропорту не видел.
— Да вы что, это ж наш главный спец по психам! — ядовито вмешался водитель. Маленький и взъерошенный, он сидел на столе и свирепо сверлил Александра взглядом. При этих словах Колян резко поднял голову, а потом переглянулся с Барином, и тот слегка кивнул. — Вот откуда он тут взялся — другой вопрос, — продолжал водитель. — А? Откуда ты здесь взялся, сосед?
— Спасибо, Вова, — кивнул тот, — я действительно спец по психам. Главврач нашей районной психиатрической клиники. Сегодня… вернее, уже вчера после обеда я вышел пройтись на лыжах.
— Рассказывай, — с иронией протянул Вова.
— Погода, если помните, была замечательная, — не обращая на него внимания, ровным голосом продолжил психиатр, — и я увлекся. Ну и в результате не успел дойти до больницы, когда начался буран, — еле-еле добрел сюда, мне повезло, что вы уже были здесь и зажгли свет, иначе я бы, наверное, заблудился.
Александр обвел взглядом кухню. Вова насупился и отвел глаза, пробормотав что-то про себя; остальные молчали.
— Я не понимаю, кто, — прошептала Аля, — кто мог это сделать? Психопат? Маньяк?
— Скорее всего, психопат, — кивнул Александр. Вова поднял голову и поглядел на него с каким-то злобным торжеством, но врач не заметил этого. — Сам характер убийства…
— Кто ее последней видел? — спросил Тофик.
— Похоже, что я, — неохотно ответил Александр. Вова громко хмыкнул. — Она была чем-то расстроена, собиралась выйти покурить. Одеваться даже не стала — просто накинула шаль. И вы, Нина, там были, правильно?
Нина кивнула.
— И, судя по состоянию тела… — продолжил Александр, — я не эксперт, но, похоже, убийство произошло именно тогда. Когда я осматривал тело, Наталья была уже мертва несколько часов.
Аля обхватила себя руками и умоляюще взглянула на Александра, видимо, безотчетно признав в нем главного.
— Я вот не понимаю, — проговорила она. — Он что, вот… сделал… это, — Аля сглотнула, — а потом что? Ушел? Или… так и бродит там? — последние слова она еле прошептала, испуганно косясь на окно под потолком — будто ожидала, что за стеклом вот-вот появится безумное пустое лицо маньяка. Тофик приобнял ее за плечи, и она привалилась к нему спиной, ища поддержки.
— Я на лыжах сюда еле пробился, — покачал головой Александр, — ветер с ног сбивает.
— Машина…
— Вездеход, что ли? Мы бы услышали.
— Да…
Все замолчали. В тишине послышалось дребезжание стекла — Вячеслав Иванович капал новую порцию валокордина; руки тряслись так, что горлышко пузырька билось о стакан. Внезапно Лешка подскочил.
— Дежурка! — крикнул он. — В дежурке, гад, отсиживается! Мужики, кто со мной?
— Я в кладовке лыжи видел, — встал Тофик, — пойдем. Триста метров, пробьемся как-нибудь.
— Я с вами, — кивнул Александр. — Вячеслав Иванович, мы собаку возьмем?
— Конечно, ему как раз пора. Старенький он, почки слабые, выводить часто приходится… Иди погуляй, Шмель, — проговорил старик. Пес вскочил, недоуменно поглядывая то на хозяина, то на направившихся к выходу мужчин. — Иди гуляй. Только знаете, — грустно добавил он, — он же у меня бестолковый… утку принести, если под носом упала, может, а так…
— Ничего, — ответил Тофик и сглотнул. — Наталью же нашел.
Помня о наказе не выходить из комнаты, Лиза терпела до последнего, но в конце концов, поняла, что еще немного — и она просто описается. Она крадучись выбралась из комнаты, прислушалась — на кухне бормотали в несколько голосов. Туалет, к счастью, был с другой стороны, что давало надежду не попасться на глаза. Сознание Лизы будто раздвоилось: она понимала, что не делает ничего плохого, но при этом чувствовала себя преступницей, нарушившей запрет. Казалось, если ее кто-нибудь увидит, сразу начнется: мы тебя просили сидеть в комнате; взрослая девочка могла бы и потерпеть; папе плохо, а она ведет себя как маленькая… Беззвучно всхлипнув, Лиза на цыпочках добежала до туалета. Здесь попахивало, и в кафельных стенах металось эхо; если здесь есть кто-нибудь, она точно попадется. Лиза прошмыгнула мимо трех душевых и нырнула в ближайшую кабинку.
Закончив свои дела, Лиза машинально нажала на кнопку слива и присела от ужаса: в унитазе загрохотало, как на Ниагарском водопаде. Лиза выскочила из кабинки, ожидая, что на звук сейчас сбегутся все, кто есть в доме, однако в коридоре по-прежнему было тихо. Никто не спешил выяснять, почему Лиза подняла такой шум и зачем вышла из комнаты. Во рту пересохло; подойдя к раковине, Лиза чуть-чуть отвернула кран — и тонюсенькая струйка, ударившая по эмалированной, покрытой ржавым налетом жести, показалась ей оглушительно звонкой. Лиза сполоснула руки и пару раз зачерпнула горстью. От воды во рту остался привкус железа. Пора было возвращаться в комнату.
Голоса на кухне все бубнили, но теперь они стали громче и вроде бы приблизились. Уже можно было различить отдельные слова: собирались куда-то идти, мужские голоса твердили о ватниках. «Вот, я фонари нашел», — прогудел кто-то. Лиза прикинула расстояние до своей комнаты и решила, что все-таки успеет проскочить незамеченной, пока все толкутся на пороге кухни.
Она ошиблась. Голоса стали еще громче; из кухни выбежал Шмель, а следом за ним появился темный мужской силуэт. Рассматривать его Лиза не стала; пригнувшись, она скользнула в ближайшую дверь, прикрыла ее и припала ухом к щели. Голоса доносились уже из коридора. Металлически загрохотало — похоже, кто-то уронил связку лыжных палок. «Еще пара есть? Погодите, я с вами», — сказал Тимур.
Лиза вдруг задохнулась, сообразив, что они идут искать убийцу, настоящего убийцу с ножом… Это не шутки, это совсем не то, что без спросу убежать с друзьями в городской парк, чтобы немножко побояться. Ей захотелось выскочить из коридора, попросить Тимура, чтобы он никуда не ходил. Тут же нахлынул стыд: нельзя вмешиваться в дела взрослых, тем более — чужих взрослых. Подавив вздох, Лиза отступила от двери и оглянулась.
От неожиданности она придушенно взвизгнула: кто-то лежал на кровати, накрывшись с головой. Она вообразила, что все собрались на кухне, а в это время кто-то продолжал безмятежно дрыхнуть… Получается, она вломилась в чужую комнату без спроса. Лиза зашарила глазами, не зная, как поступить: то ли выскочить в коридор, полный народа, то ли остаться в комнате, с риском, что ее обитатель проснется и возмутится вторжением. Наконец Лиза решила подождать: в конце концов, тот, кто лежал на кровати, явно не собирался просыпаться: ни движения, ни звука, даже одеяло над лицом не колеблется дыханием.
Внезапно Лизу пронзила куда более страшная мысль: а что, если под одеялом прячется убийца? Может быть, он укрылся в комнате, а когда Лиза вошла, быстренько прикрыл лицо, что она не могла его узнать… Что, если ему надоест дожидаться, пока Лиза уйдет, и он убьет и ее тоже?
Лиза попятилась, прижалась спиной к двери, до боли всматриваясь в неподвижный силуэт на кровати. Показалось, что одеяло шевельнулось; Лиза хотела закричать, позвать на помощь, но из горла вырвался только сиплый стон. Нет, все-таки показалось. Человек на кровати даже не дышал. Присмотревшись, Лиза заметила на темно-сером одеяле мокрые темные пятна и тут же почувствовала холодный, какой-то округлый запах. Так пахло мясо, когда мама доставала его из морозильника и оставляла оттаивать в раковине.
Внезапно Лиза все поняла. Коленки подогнулись, и она, хрипло дыша, медленно съехала на пол. Снова показалось, что одеяло шевелится, но теперь это было так страшно, что закричать даже не приходило в голову, это было ужаснее тысячи убийц… Лиза представила, как Наталья встает; одеяло сползает с кошмарного лица, и заснеженные глаза смотрят обвиняющее…
— Нет, — прошептала Лиза, — нет, я этого не хотела, я не хотела, нет… — сердце стучалось о ребра с такой силой, что, казалось, кулон-воробушек на груди подпрыгивает, подрагивает в такт… Лиза безотчетно прижала его ладонью; руку пронзили ледяные иголочки. «Полюбуйся, что ты натворила!» — прогрохотал в голове отцовский голос. — Я не хотела, — снова простонала Лиза. — Папочка… боженька, я не хотела, чтоб она умерла, пожалуйста, сделай так, чтобы этого не было, сделай так, чтобы она ожила, пожалуйста, боженька…
Кулон под ладонью, казалось, был сделан изо льда, пальцы пронзали тысячи игл. Охваченная наваждением, Лиза все твердила — пожалуйста, сделай так, чтобы она ожила, пожалуйста… Привкус железа во рту стал оглушительным. Она не сводила глаз с кровати, но что-то случилось с ее зрением, все расплывалось в светящиеся синевой пятна, и первым в мозг проник невыразимый скрип пружин.
Не понимая, что делает, Лиза забилась в угол и издавала какие-то скрипучие, задушенные взвизги. Гул пружин, казалось, заполнил весь череп. Наталья села на кровати, и одеяло соскользнуло с ее лица. «А теперь, дети, давайте все вместе позовем Снегурочку! — прозвучал в голове голос, жизнерадостный до слабоумия. — Сне-гу-роч-ка!». Но Снегурочка была уже здесь, она уже пришла, ее глаза покрывал иней, а рот был забит снегом. Она пришла, чтобы утащить с собой, в бездну Марианской впадины, где густая и черная, как нефть, вода холоднее льда…
Она хрипела и кашляла, хватаясь за посиневшее горло. От нее шел ужасающий запах давно не чищеного морозильника. Обледеневшие глаза смотрели прямо на Лизу. Она была мертвая.
Лиза почувствовала, как что-то лопнуло у нее в голове, заливая мозг обжигающе холодной жижей. Она встала и посмотрела прямо в мертвые обвиняющие глаза.
— Скажи папе, что я тебя не убивала, — тихо и твердо сказала Лиза. — Скажи ему.
На то, чтобы одолеть через ночной буран триста метров до дежурки и столько же обратно, у лыжников ушел почти час. К качалкам шли по азимуту — у психиатра нашелся компас — и едва не проскочили мимо, сделав изрядную петлю: видимость была нулевая, и огни общежития растаяли в пурге, стоило пройти пару десятков метров. Похоже, буран еще усилился с тех пор, как люди укрылись на буровой.
Остальные ждали; когда истекло полчаса, Нина, не выдержав бездействия, выскочила на улицу с фонарем. Смысла в это не было ни грамма, луч никак не мог быть сильнее света из окон, и все-таки она, кутаясь в какой-то огромный драный тулуп, взятый с вешалки, топталась на пороге и размахивала бессильным фонарем. Одна Нина оставалась недолго: к ней присоединился Вячеслав Иванович, не находящий себе места от волнения.
— Брось, иди в дом, — сказал он, — не мучайся.
Нина фыркнула.
— Толку от фонаря нет, — настаивал старик, — я лучше Шмеля буду звать, должен услышать…
Повернувшись в ревущую белесую темноту, он громко засвистел. Откуда-то издалека донесся лай, и Вячеслав Иванович снова призывно свистнул.
— Иди в тепло, простынешь, — обернулся он к Нине.
— А вы не распоряжайтесь, — ощетинилась та, — я сама как-нибудь разберусь, что мне делать.
— Да я не… Нина, ну что ты, в самом деле, все бунтуешь! Я тебе уже двадцать лет как не учитель.
— Вот именно! — Нина снова яростно взмахнула фонарем, будто подавая сигналы в небо — то ли заблудившемуся самолету, то ли сумасшедшей чайке-поморнику. — Вот именно! — повторила она. — Так что не надо делать вид, что вы до сих все лучше всех знаете. Сама разберусь…
— Да я ж не спорю, — печально ответил Вячеслав Иванович и снова принялся свистеть.
Шмель выскочил из белесой тьмы, как пятнистый ком снега. С жесткой бородки свисали сосульки, морду покрывал иней. Пес ткнулся хозяину в колени, обернулся — в темноте уже виднелись фонари возвращающихся мужчин — и шумно потянул носом, принюхиваясь к Нине. Та сердито отмахнулась от него фонарем. Шмель присел на задние лапы и низко, угрожающе зарычал.
— Фу, Шмель, — рявкнул Вячеслав Иванович, — нельзя!
Рычание перешло в хриплый, злобный лай.
— Отстань от меня, — буркнула Нина. — Никто твоего хозяина не трогает.
Шмель не умолкал. Фонари лыжником замелькали чаще — мужчины встревожено торопились на звук.
— Да перестань ты, Шмель, — с досадой бросил Вячеслав Иванович, — ну не любит она меня, так что ж теперь?
— Я вас, Вячеслав Иванович, не «не люблю», не надо преувеличивать, — сердито ответила Нина и кивнула взобравшемуся на крыльцо Александру. — Я просто хочу, чтоб вы перестали вмешиваться в мою жизнь. А так я к вам очень хорошо отношусь.
— Так «хорошо», что тебя все мои собаки облаивают, — мрачно проворчал старый учитель и открыл входную дверь.
Александр, Тимур и Лешка, топоча заснеженными валенками и на ходу сдирая с лиц обледеневшие шарфы, ввалились в дом.
— Нашли что-нибудь? — бросилась им навстречу Аля.
— Нашли, — пробормотал Лешка, отводя глаза. — Тут такое дело, Аля… Понимаешь, тут такое дело…
— Дежурных нашли, — жестко оборвал его врач. — Одного у пульта. Другого — здесь, рядом.
— И где же они?..
Алю прервал громкий всхлип — Анна, прижав ко рту руки, привалилась к стене. Ее лоб был изжелта-бледным, как у мертвеца. Тимур, на которого за спинами Лешки и психиатра не обращали внимания, окинул ее внимательным взглядом — стюардесса догадалась… и очень быстро, намного быстрее других. Следующим сообразил, в чем дело, Барин.
— Они что, как эта… — он кивнул на дверь комнаты, в которой положили труп Натальи. — Тоже?
— Да.
За спиной Тимура шумно вздохнула Нина, и тот слегка повернул голову. «Ой, папа» — пробормотала женщина. Тимур удивленно шевельнул бровью — странные иногда реакции выдают люди. Обычно в таких ситуациях зовут маму… хотя папу, конечно, разумнее, а Нина вся — разум и рацио в чистом виде.
— А тела? — тихо спросил Тофик. Лешка виновато пожал плечами.
— Эту… Наталью тоже зря притащили, — прогудел Колян и внезапно покраснел жарко, как ребенок. Отвел глаза, стараясь не смотреть на потрясенные лица. — Ну, следак же, — хрипло пояснил он. — Ментам как работать потом?
Бандит выталкивал слова, будто силой; его круглая физиономия побагровела. Видно было, что сама мысль позаботиться о расследовании кажется ему противоестественной, однако он продолжал настаивать:
— Нельзя ее было трогать, и этих… правильно вы…
Люди ошарашено переглядывались. Тимур видел растерянность и недоумение в их глазах. Похоже было, что им не пришло в голову, что когда-нибудь буран кончится, что будет расследование. Не задумывались о том, что убийцу можно найти… Что это — сговор? Или все жители города охвачены стокгольмским синдромом? Принимают зверские убийства как данность, с которой ничего нельзя сделать, как природное явление? Как буран…
Колян замолчал и теперь, набычившись, поглядывал на геологов. Тофик тихо перевел дух и смущенно пробормотал:
— Выходит, он здесь был еще до нашего приезда… а потом спрятался — или ушел?
— Если ушел, то искать уже некого, — ответил Лешка. — Но здесь не спрячешься. В дежурке тоже — голый вагончик, два стола, мы под оба заглянули, и в сортир тоже. Больше укрыться негде.
— Пещера… — раздался тихий голос. Все оглянулись. На пороге комнаты стоял Дмитрий, придерживаясь за косяк; глаза у него были воспаленные, красные, совершенно сухие. — Он мог вырыть пещеру в снегу и сидеть там, сколько надо. Я видел, как дети… Лизка моя…
— Вы как себя чувствуете? — спросил Александр.
— Сушняк, — ответил Дмитрий, — и вкус мерзкий у сигарет…
— Это нормально после димедрола. Вы что, в кровати курили? — Дмитрий кивнул. — А вот этого больше не надо в ближайшее время. Могли опять заснуть. Нам тут только пожара не хватало…
Дмитрий равнодушно пожал плечами.
— Пещеры, — настойчиво повторил он. Врач смотрел на него с сомнением, и он раздраженно дернул щекой. — Я не брежу, понятно? У вас детей нет, да?
— Точно, — хлопнул себя по лбу Вячеслав Иванович. — Мои детишки вокруг интерната целые системы роют — мы запрещаем, конечно, обвалиться может, да разве они послушают?
— Шмель бы нашел, — неуверенно возразил Тофик.
— В такой буран? И потом, я ж говорил, он у меня… ну, дурачок немножко… вон, Нину облаивает, а как всерьез искать — не сообразит… ему бы все к детишкам ластиться, чтобы уши чесали.
— А кстати, где Лиза? — внезапно спросил Дмитрий и тревожно огляделся. — Куда она запропастилась?
— Не волнуйся, я ей велела в комнате сидеть, не путаться под ногами, — ответила Нина, — она у тебя молодец, послушная…
Дмитрий, не отвечая, быстрыми шагами пересек коридор, толкнул дверь в номер, где — казалось, это было сотню лет назад, в другой жизни — укладывал спать дочку. Обе кровати были пусты. Дмитрий хмуро обвел глазами убогую мебель — две койки, две тумбочки, стенной шкаф, выкрашенный бледно-голубой масляной краской, шелушащейся от старости. Буркнул: «Ну, хватит играть, вылезай» — и резко распахнул створки. На него выпал изгвазданный глиной рабочий комбинезон; Дмитрий раздраженно отбросил его в сторону и удивленно оглянулся на стоящую в дверях Нину.
— Нет ее здесь, — растерянно побормотал он. Сквозь хмурую досаду проступил страх. — Лиза! — окликнул он. — Лиза!.. — руки Дмитрия затряслись, и он загнанно оглядел коридор. В его глазах плескался ужас; он был близок к безумию.
— Лиза!
— Пап, я здесь.
Лиза стояла в торце коридора. Дмитрий разом обмяк, схватился за косяк, чтобы удержать равновесие. «Ну, я тебе устрою!» — пробормотал он. Лиза подошла к отцу.
— Я в туалете была, — сказала она, глядя в пол. — Извини.
Она плотно сжала губы и вдруг стала очень похожа на Нину — решительная, неулыбчивая и ужасающе взрослая.
Последние полчаса Лиза провела, закрывшись в душевой кабинке. Руку, пораненную в самолете, саднило, — Лиза сильно задела царапину, когда втаскивала обратно на кровать свесившееся тело Натальи. От напряжения побаливала спина, и мелко дрожали мышцы на руках — вес взрослой женщины оказался слишком велик для девятилетней. Лизе еще повезло, что Наталья не успела встать с кровати полностью, когда… ну, когда ожила.
Если бы не эта боль, Лиза решила бы, что ей все приснилось. Но нет, Наталья и правда ожила. Воспоминание заставило Лизу до боли сцепить пальцы и стиснуть зубы, чтобы не застонать. Наталья сидела на кровати, и в ее глазах были изумление и страх, но какие-то стертые, почти не заметные под затопившей все болью. Вот она спустила одну ногу, нашаривая пол, пытаясь встать — зачем? На какой-то короткий миг у Лизы вспыхнула надежда, что Наталья была не мертва, а только тяжело ранена, а теперь очнулась, — но тут же стало понятно, что это не так. Перед Лизой был мертвец, и девочка могла думать лишь об одном: только бы одеяло не соскользнуло ниже, только бы не увидеть опять сизо-багровые петли внутренностей. «Больно, — простонала Наталья сквозь хрип и кашель. — Что это? Отпусти меня, отпусти, отпусти… Ты, — ее глаза вдруг сфокусировались на Лизе. В них мелькнуло узнавание, и девочка вжалась в стену. — Наглая паршивка». Она впилась пальцами в шею, будто пытаясь оттянуть что-то, и упала.
Наталья лежала, снова мертвая и неподвижная, но теперь ее нога и половина туловища свешивались с кровати. Лиза услышала тихий шорох — и поняла, что тело постепенно сползает и вот-вот свалится. Ей представилось отцовское лицо — как он заходит, и видит Наталью на полу, и каким-то волшебным образом догадывается, что Лиза заходила сюда…
Страха больше не было — Лиза заглянула за его пределы, и воображаемая холодная жижа, залившая мозг, будто бы парализовала чувства. Все еще беззвучно всхлипывая, она подошла к койке и принялась затаскивать тело обратно, придерживая одеяло, чтоб оно не сползло, и, стараясь не заглядывать мертвой в лицо. Она была холодная, и ее кожа была как гладкая резина, а плоть — твердая и тяжелая, будто бревно, годы и годы пролежавшее в темной воде. Кошмарный запах морозильника бил в ноздри, но Лиза тянула и толкала, пока тело, наконец, не оказалось на кровати полностью. Девочка подоткнула одеяло, стараясь устроить все как было, и только тогда вышла, держа потревоженную руку навесу, чтобы не закапать кровью доски в коридоре.
Да, Наталья была мертва, и ожила — лишь для того, чтобы обвинить Лизу, — а потом умерла обратно. И кулон-воробушек сразу перестал колоться, как-то… затих, подумала Лиза. Будто тоже ожил и умер вместе с папиной женой. Лиза сняла кулон и оттянула свитер, рассматривая кожу на груди. Там виднелось небольшое красное пятнышко, как от горячего, — хотя это могло быть и простым раздражением от колючей шерсти. Лиза была уверена, что воробей был как-то связан с оживлением — хоть и не понимала, как. Она недоуменно повертела кулон в руках, огладила блестящие, как зеркальца, серебристые грани. Очень красивый; но это всего лишь металлическая штуковина, ведь так? Непонятно… Лиза со вздохом повесила кулон обратно и прикрыла его свитером. Сейчас это было не важно. Важно было то, что Наталья считает ее виноватой, так же, как и отец.
— Но я этого не делала, — твердо сказала Лиза. Голос отдавался в кафельных стенах и казался слишком громким. — Не делала, — повторила она и прислушалась к эху.
Девочка была спокойна и сосредоточена. Промыв царапину, она заперлась в душевой кабине и присела на низенький бортик, огораживающий место для мытья. Узкое пространство и холодный, гулкий кафель почему-то успокаивали. Лиза обхватила руками коленки и задумчиво уткнулась в них подбородком. Ей нужен был собеседник.
— Хватит дуться, — сказала она Никите. — Ну, извини, что накричала, мне просто ужасно не понравилось то, что ты говорил.
— Это ты сама себе наговорила, — обиженно откликнулся Никита.
— Ну да, ну да, — поморщилась Лиза. — Как ты думаешь, папа долго еще будет на меня злиться?
— Ага, я скажу, а ты опять разорешься.
— Нет, не буду, — машинально сказала она. Никита скептически хмыкнул, и Лиза вздохнула, снова задумавшись. То, о чем говорил Никита, было невыносимо, и ей совсем не хотелось его слушать. Но где-то за тонкими стенами бродил убийца, и папины глаза были почти такие же мертвые, как у Натальи…
— Правда не буду, — уныло сказала она. — Я просто не понимаю, что делать…
— А ты не можешь ничего сделать, — ответил Никита. — Понимаешь, твоему папе очень стыдно, что он бросил вас с мамой, и поэтому он на вас злится.
— Не понимаю.
— Да нет же, понимаешь. Помнишь, ты не дала Ленке воробушка, хоть и обещала? Тебе было стыдно, что ты нарушила слово, и поэтому ты сразу стала считать Ленку плохой, а до того с ней дружила.
— Ты вообще с кем дружишь? — задохнулась Лиза. — Она меня побить пыталась и кулон отобрать, помнишь?
— Ну да. Но ты на нее еще до этого начала злиться, ведь правда?
Лиза обиженно тряхнула головой.
— Ну, вот и твой папа так же. Поэтому он так бесился в машине, когда с ним спорили, — ведь если он не прав в чем-то, значит, может быть не прав и в другом. В том, что ушел, например. Ему надо чувствовать себя хорошим, понимаешь? А теперь, когда Наталью убили, все еще хуже — ведь он уговорил ее ехать за тобой в аэропорт, и она из-за тебя расстроилась и пошла курить, а ты — его дочка. И он чувствует себя еще виноватей, таким виноватым, что ненавидит себя.
— Ужасно… — прошептала Лиза. Ей хотелось разрыдаться.
— Да, ужасно, — равнодушно откликнулся Никита. — Поэтому он делает то, что проще, и ненавидит тебя. И правильно — если подумать, ты же виновата, что она пошла на улицу, ты ж ее обзывала и кричала, что хочешь, чтоб она умерла, так ведь? Он хотел бы тебя убить. Он был бы рад, если бы убили тебя, а не ее.
Он выпучил глаза, высунул набок язык и издал ужасный звук, хватаясь за горло. «Вот так. И выпустить тебе кишки. Так было бы легче». Лиза помотала головой. Груз вины и ужаса был настолько тяжел, что, казалось, вдавливает ее в кафельный пол, лишает сил, парализует. Все глубже и глубже, туда, где чудовищное давление могут выдержать лишь монстры… Еще немного — и она останется здесь навсегда, раздавленная и неподвижная.
— Я должна все исправить, — сказала она скорее себе, чем Никите. — Я должна придумать, как…
— Да не можешь ты ничего исправить, — встрял воображаемый друг.
— Могу. Могу…
Она снова тряхнула головой, отгоняя картинку самой себя, лежащей с выпущенными кишками в зарослях стланика. Ее мертвые глаза смотрели в небо; там, в серой хмари кружилась чайка-поморник, у нее был большой тяжелый клюв, загнутый на конце, и этим клювом она могла подцепить петли внутренностей и проглотить их… Нет. Лиза жива, и она может все исправить, все-все исправить… Ведь хороших девочек не убивают, хорошие девочки исправляют свои ошибки. Что, если попробовать еще раз оживить Наталью — только совсем? Лиза погладила кулон. Что произошло тогда в комнате? Она захотела, чтобы Наталья ожила… Может, если захотеть по-настоящему сильно, то она не умрет еще раз?
— Чушь, — бросил Никита. — Ты не можешь этого по-настоящему захотеть, тебе же хочется, чтоб ее не было, и теперь ты надеешься, что папа вернется к вам с мамой, раз ее нет.
Лиза сердито отмахнулась.
— Я же не знала, что он из-за этого всех ненавидит, — сказала она. — Лучше пусть он с ней живет, чем так…
Можно попробовать как-то заманить его в комнату, где лежит Наталья, и попросить воробушка снова… очень-очень попросить, изо всех сил. И она встанет… со снегом на глазах… сможет ли папа ее поцеловать, или ему будет противно из-за кишок и запаха оттаявшей морозилки?
— Ты что, дура? — влез Никита. — Да он же от испуга умрет, разрыв сердца — и все. Он же взрослый!
Лиза неохотно кивнула. В этом Никита, несомненно, был прав. Потому что взрослые точно знают, что правильно, а что — нет, что возможно на этом свете, а чего — точно не бывает… И встающий мертвец не поместится в голову, где есть это знание. Это просто разорвет человека на части, и он умрет. Или того хуже — провалится… провалится во тьму, где нет ничего правильного и ложного, нет реального и выдуманного, ни верха, ни низа… Упадет в бездну и сойдет с ума, и остаток жизни проведет в комнате с забранными решеткой окнами, в красивом белом доме, над которым то и дело пролетают идущие на посадку самолеты… Нет, нельзя даже думать о том, чтобы заставлять папу смотреть, как его мертвая жена встает с постели. Надо придумать что-то другое.
— Если бы папа знал, кто убийца, он бы мог ненавидеть его, — задумчиво сказала Лиза.
— Не помо…
— Иди ты к черту.
Лиза сжала голову, будто пытаясь выдавить из нее своего воображаемого приятеля.
— Ты же знаешь, что я прав, а сама опять на меня орешь.
— Иди ты к черту со своей правотой, — огрызнулась она. — Я так не могу. Я должна попытаться что-то сделать, понимаешь? Я не могу, чтобы он так мучился… и так… так смотрел на меня… не могу!
Она снова схватилась за голову. Никита ей не помощник, это понятно. Ему же скучно одному… а Лиза дружит с ним, только когда у нее все плохо. И теперь он мстит ей своей ужасной правдой и нарочно мешает придумать, как все исправить. Когда-то он был ей другом — но теперь стал злой…
— Вот видишь, опять, — шепнул Никита. — Ты чувствуешь себя виноватой и поэтому считаешь меня плохим. Прямо как твой папа. А ведь я стараюсь помочь тебе. Может, папа не зря на тебя злится?
Их безмолвный диалог был прерван звуком тяжелых мужских шагов. Лиза настороженно подняла голову и прислушалась. Из кабинки донеслось журчание, потом грохот падающей в унитаз воды. Тоскливо заскрипела, открываясь, дверь. Внезапно человек испуганно выматерился, и Лиза напряглась, безотчетно ожидая, что сейчас рассерженный взрослый появится на пороге ее убежища.
— Ты что, Анька, бродишь тут, как привидение? — спросил мужчина, и Лиза слегка расслабилась: он обращался явно к кому-то другому.
— Извини, Леня, я тебя искала, — ответил женский голос, сбивчивый и какой-то блеклый. — Ленечка, мне бы дозу… Плохо мне…
Интересно, дозу чего, недоуменно подумала Лиза. Лекарства — раз ей плохо? Но почему она не возьмет его в аптечке, а просит у какого-то непонятного Лени… откуда он здесь взялся?
Лиза услышала, как человек подошел к раковине. Теперь она различала и другие шаги — легкое, почти неразличимое шуршание валенок. Неудивительно, что мужчина испугался, обнаружив, что он не один.
Лиза никак не могла понять, почему он молчит. Она различала частое, тяжелое дыхание женщины — понятно было, что ей и правда плохо.
— Пожалуйста, Ленечка, — умоляюще проговорила женщина.
В раковину ударила струя воды, и теперь Лизе приходилось прислушиваться изо всех сил, чтобы разобрать слова — однако она никак не могла понять, о чем идет речь.
— Леня, меня ломает… — простонала женщина.
— Ты совсем сторчалась, наркоманка хренова! — заговорил, наконец, мужчина. — Отцепись, у меня нет.
— Леня, ломает, не могу… ну милый, ну пожалуйста…
— А я сказал, что у меня нет! Я что, по-твоему, везде с собой вожу, мне делать больше нефиг, по углам барыжу? Сожри еще кодеина, я тебе две пачки дал.
— Так не помогает же, ну пожалуйста… Мне страшно, Ленечка, я с ума схожу, не помню, где была, что делала… людей путаю, не помню, с кем говорила… вроде только что на посадку шли — а уже здесь… и они… смотрят все… Смотрят на меня! Не могу, ненавижу их…
Едва дыша, Лиза встала на четвереньки и заглянула в щель под дверью. Ей пришлось лечь на холодный кафель и до боли вывернуть шею, чтобы увидеть что-то, кроме ног. От удивления она чуть не вскрикнула: мужчиной оказался Барин. Он привалился к раковине, раздраженно озираясь по сторонам; перед ним на коленях стояла стюардесса. Вот она попыталась схватить его за руку — Барин раздраженно выбрал пальцы и машинально обтер их об штаны. Стюардесса громко всхлипнула. Внезапно Лиза вспомнила коробочки, рассыпанные в самолете. На них было написано «Кодеин», и стюардесса очень испугалась, когда их увидели…
— Ленечка, — снова скороговоркой зашептала она, — Ленечка, милый, пожалуйста, хоть капельку… я так тебя люблю, милый… — Барин передернул плечами. — Я для тебя… все что угодно…
Внезапно она с неестественной ловкостью подползла к Барину и зачем-то схватилась за его ремень. Лиза задохнулась от стыда: стюардесса сноровисто расстегнула брюки. Лиза в ужасе зажмурилась; ее уши горели, будто ошпаренные. От стыда ей хотелось провалиться сквозь землю.
— Ты совсем рехнулась? — прошипел Барин, и Лиза услышала глухой толчок. — Подойдешь еще ко мне — живого места не оставлю, понятно?
Послышался звук застегиваемой молнии, и Лиза решилась приоткрыть глаза. Стюардесса лежала на полу, свернувшись в клубок, и мелко дрожала. Барин, на ходу застегивая брючный ремень, тяжело зашагал прочь. Стюардесса медленно приподнялась; стоя на коленях, она смотрела в спину бывшего любовника. Лицо у нее было такое же белое и неподвижное, как у мертвецов.
Могло ли это как-то относиться к убийству? Лиза попыталась вспомнить все, что слышала о наркоманах. Получилось, что немного — с одной стороны, говорили, что они больные люди, с другой — что могут убить, чтобы раздобыть дозу. Наркоманы представлялись Лизе тощими, как скелеты, лохматыми парнями с бледными лицами и в давно не стираной одежде. Стюардесса была совсем не такая, но Барин все равно называл ее наркоманкой… правда, он бандит, может, просто обзывался так? С другой стороны — зачем убивать Наталью, вряд ли у нее нашлась бы эта загадочная доза… От напряжения Лиза вцепилась пальцами в волосы и зашипела от боли в царапине. Смутно вспомнились испуг и ярость стюардессы, когда Лиза сломала чемоданчик. Может это что-то значить? Непонятно, непонятно… «Она очень сильно не хотела, чтобы кто-нибудь увидел таблетки», — подсказал Никита. Лиза раздраженно дернула плечом: Наталья их и не видела, ее не было в самолете…
Стюардесса кое-как поднялась на ноги. Она долго умывалась, то и дело, вглядываясь в забрызганное зеркало, а потом, по-стариковски шаркая валенками, наконец, вышла. Лиза уже собиралась выскользнуть следом — но тут в коридоре снова зашумели. Придумать она ничего не успела. Не успела и испугаться вести об убийстве дежурных — все казалось каким-то стертым, поблекшим. Мысли и чувства вытеснила готовность сделать все, что угодно, лишь бы заслужить прощение отца. Все, что угодно, и любой ценой. Она уже взрослая — и будет действовать, ни на кого не рассчитывая. Надеяться на чью-то помощь нельзя, даже если тебе очень плохо, — удивительно, что взрослая стюардесса до сих пор этого не знает…
Так Лиза и сидела на бортике в душевой, выжидая и прислушиваясь, пока испуганный зов отца не сорвал ее с места.
— Почему Нину облаивают ваши собаки? — спросил Тимур, когда Вячеслав Иванович, покряхтывая, устроился на койке и открыл выуженную из портфеля книгу.
— Простите? — проговорил старик, закладывая страницу пальцем. Тимур виновато повел плечами.
— Это вы простите, я случайно подслушал, когда мы заходили. Вы говорили Нине, что на нее лают все ваши собаки.
— А, это… Это так, шутка, — проговорил Вячеслав Иванович и болезненно поморщился. — Недолюбливает меня наша Нина. А жаль, такая хорошая девочка была…
Он помолчал, глядя в пустоту. Тимур ждал с сочувственным интересом; старик покосился на него, вздохнул и отложил книгу.
— Она из совхозных детишек была, знаете? Хотя вряд ли, вы же приезжий. Здесь с тридцатых так повелось — местные, те, которые не хотели жить в городе, шли в совхоз. Рыбачили, олешек пасли, соболя немножко стреляли… в общем, жили, как привыкли, власти их особо не трогали — лишь бы продукт вовремя сдавали. Но детишек-то учить надо! Вот и свозили их в интернат, из стойбища не наездишься… Некоторые так и оставались потом в городе, многие после школы дальше учиться шли — знаете, в институтах же лимит для малых народов, им поступать проще было. Да многим и никакого лимита не надо было — школа у нас отличная, хоть и интернат, вступительные экзамены отлично сдавали, без всяких натяжек. Лучшие учителя к нам приезжали, — в голосе Вячеслава Ивановича звучала сдержанная, но явная гордость. — Вон, Лешка из наших — не смотри, что шибздик. Когда привезли — по-русски едва говорил, а сейчас — кандидат геологических наук, между прочим! Нина тоже…
— Тоже кандидат наук?
Вячеслав Иванович неохотно кивнул и снова замолчал.
— Так, наверное, она вам благодарна должна быть? — подтолкнул его Тимур. Старик грустно покачал головой.
— С Ниной неладно вышло, — пробормотал он.
Прошло больше двадцати лет, но он до сих пор помнил тот необычно яркий для Черноводска весенний день — кругом еще лежали сугробы, но снег уже покрывала льдистая узорчатая корочка, воздух пах талой водой, и тепловатый ветер приносил запах открытых после зимы силосных ям. Самое время прокопать дорожку к турникам — зимой физкультурой занимались в зале, но как только теплело, уроки переносили на улицу. Взяться за лопату мог кто угодно — часто это поручали ученикам, да и завхоз не сидел, сложа руки, но сил у молодого учителя было полно, погода — отличная, а тело, застоявшееся в душных классах, так и просило простой физической работы. Настроение у Вячеслава Ивановича было прекрасное — накануне он выставил своему классу четвертные отметки по физике, а потом всю вторую половину дня беседовал с детьми об их планах — класс был выпускной, и кто-то должен был пойти в училище, кто-то — вернуться в совхоз, а кто-то — остаться в школе и готовиться к институту. Таких набралось целых пятеро, и Вячеслав Иванович, хоть и не подавал виду, гордился своей работой — это был его первый выпуск, и выпуск удачный. Единственное облачко, которое слегка омрачало сияющий день, было связано с Ниной.
Умница, отличница, особенно хорошо ей давались естественные предметы. По физике и химии с ней занимались дополнительно — школьная программа была девочке мала. Правда, Вячеслава Ивановича слегка огорчала замкнутость Нины — она редко улыбалась, почти ни с кем не дружила, и ее независимость порой почти переходила в грубость. Но не всем же быть душой компании… Конечно, он рекомендовал Нине продолжать учебу и даже осмелился предложить замахнуться на МГУ — тамошний факультет геологии был Нине в самый раз. Реакция девочки так озадачила Вячеслава Ивановича, что он до сих пор размышлял о ней, мерно орудуя лопатой.
Нет, Нина обрадовалась, как он и ожидал, даже всплеснула руками — по ее меркам это было самое бурное появление эмоций. Но вид у нее был какой-то испуганный, пришибленный, и Вячеслав Иванович, истолковав это на свой лад, принялся рассказывать об общежитии, о стипендии, о веселом братстве студентов, которое не даст пропасть в большом городе. Нина слушала с отсутствующим видом, кивала. Тут он спохватился, спросил:
— Может, папа твой будет против, может, он хочет, чтоб ты в совхоз вернулась? Так мы его уговорим.
Отца Нины он видел только пару раз, да и то издали — это был немолодой уже на вид мужчина с гордой осанкой и неподвижным лицом; сразу было видно, от кого Нина унаследовала свою невозмутимость. В нем была неуловимая неправильность, что-то неприятное, отталкивающее, — Вячеслав Иванович стыдился своей реакции и объяснял ее слишком надменным видом этого человека. С учителями общалась только мать Нины — тихая, робкая женщина, которая соглашалась со всем, что ей скажут.
— Нет, папа хочет, чтоб я большим человеком стала, — ровно ответила Нина, отводя глаза, — у него сыновей нет.
— Так что тогда? Я же вижу, ты тревожишься о чем-то.
— Вы не поймете, — все так же ровно ответила Нина. — Но я буду поступать в институт, вы не волнуйтесь.
Взмахнув черными лоснящимися косами, она ушла — а Вячеслав Иванович еще долго сидел, озадаченный, пока в класс не просунулась нетерпеливая рожица заждавшегося своей очереди ученика.
— …И вот, — жалобно сказал Вячеслав Иванович Тимуру, — если бы я, конь ломовой, не решил бы на другой день лопатой помахать — то, может, все бы и обошлось. Может, она бы знаменитым ученым стала — с ее-то задатками… Я ей, выходит, всю жизнь перекорежил этой проклятой лопатой…
Дорожка к турникам вела вдоль школьной ограды, и Вячеслав Иванович бодро разбрасывал снег, когда услышал с другой стороны рассерженные голоса. Поначалу он не обратил на них внимания, но потом узнал Нину. Второй голос принадлежал мужчине, и Вячеслав Иванович не понимал его языка — Нина же, видимо, из чистого упрямства отвечала по-русски. «Нет, папа, я поеду в город, — говорила она, — и буду учиться, а ты… да что хочешь делай, мне не жалко! Да хоть…» Мужской голос оборвал его — слов Вячеслав Иванович не разобрал, но от интонации волосы на его голове стали дыбом. Он мгновенно почувствовал себя невежественным дикарем, сидящим в пещере; жалкий костерок едва разгонял темноту, снаружи поджидали хищники и злые духи, и копье, лежащее рядом, не могло защитить от наползающего извне кошмара. Он вдруг понял, что весь его здравый смысл, рациональность, научный склад ума — всего лишь ступенька над бездной; тьма близко, и в ней водятся чудовища.
«Почудится же», — пробормотал Вячеслав Иванович, встряхнув головой. Мужского голоса больше не было слышно; из-за ограды доносились только отчаянные девичьи рыдания. Он осторожно заглянул в щель, маясь от томительной неловкости: то ли бежать утешать любимую ученицу, то ли сделать вид, что ничего не слышал, чтобы не смущать ее. Нина сидела прямо на мокром снегу; ее плечи тряслись от плача, и в нем было такое отчаяние, что Вячеслав Иванович так не решился окликнуть девочку. Он решил поговорить с ней позже. Было очевидно, что Нина соврала, когда сказала, что отец одобрит ее учебу. Не захотела огорчать учителя — несмотря на сдержанность Нины, Вячеслав Иванович знал, что она очень хорошо к нему относится и понимает, какая это для него была бы радость: его выпускница — студентка МГУ. Он лелеял надежду, что стал для нее если не вторым отцом, то хотя бы старшим братом, и Нина всегда неявно подтверждала это, вот и теперь согласилась с ним даже ценой конфликта с отцом. Видимо, этот заносчивый совхозник считал, что девочка должна вернуться домой; он явно не понимал, насколько она талантлива, насколько умна.
— И я, осел этакий, решил ему все объяснить! — горестно воскликнул Вячеслав Иванович. — Он меня даже слушать не стал, прошипел что-то по-своему… А на другой день Нина пришла в учительскую, когда я был там один, и кричала на меня… что-то безумное, что я лезу не в свое дело, что теперь отец считает, что она заодно с нами, еще какой-то бред… Какого ж дурака я свалял!
— И что ж было дальше? — сочувственно спросил Тимур.
— Дальше… — вид у Вячеслава Ивановича был совершенно несчастный. — Больше она со мной не разговаривала, даже на уроках не отвечала на вопросы. Вызову ее — так она встанет, зубы сцепит и смотрит себе молча в окно. В конце года забрала документы, попыталась вернуться домой — но папаша с ней с того спора и словом не перемолвился, и девочка не выдержала, вернулась в город. Поучилась в техникуме, потом поступила в институт в Хабаровске… В общем, все у нее наладилось, и с отцом, говорят, в конце концов, помирилась, — бедняжка на все была готова, лишь бы он простил ей мою выходку… он же думал, что она наябедничала, сама попросила меня вмешаться. Но вот…
— С тех пор Нина не любит вас, а ваши собаки — ее? — договорил Тимур.
— Ну да, — грустно усмехнулся Вячеслав Иванович. — Молодой я был, дурак. Нас в пединституте чему учили: Выготский там, Пиаже, стадии развития… Интериоризация, — усмехнулся старик. — А вот как родители детишкам голову могут заморочить, добра желая, — почему-то не рассказывали. Не замахивались на святое… И о том, что любого, кто между влезет, снесет, как бураном щепочку, не предупреждали.
— Нда, — пробормотал Тимур, думая о Лизе. К Вячеславу Ивановичу подошел Шмель, заскулил, сунул нос в ладонь.
— Да что ж такое, опять?! — воскликнул старик.
Шмель виновато застучал обрубком хвоста.
Он танцевал, тихо шаркая ногами в шерстяных носках по дощатому полу. Кружился по тесной кухне, раскинув руки, и вместо честного костра у него была лишь свеча да конфорка газовой плиты. Если бы увидел отец — убил бы со стыда, чтоб не позорил шаманский род. Но Петру уже было все равно. Ему уже давно было все равно. Предки смотрели на него из Верхнего мира и скорбно качали головами; из Нижнего мира на него смотрели демоны — и нетерпеливо раскрывали пасти. Сытая чайка, довольная чайка была щедра на ураганный ветер, на тонны снега. Запертые тайфуном люди города один за другим распахивали нутро на корм поморнику. Хищная птица будет добра к нему, своему последнему потомку.
Буран скреб снежными пальцами по подоконникам и стеклам, сквозняками пытался забраться в дом, тянул инеем по подоконнику, стучался в стены и крышу. Петр понимал, что надо отдохнуть. Дать передышку ногам, гудящим от напряжения, пальцам, сведенным в судороге. Но если тело можно было просто усадить рядом со столом, то ум не желал отдыха. Петр глядел на огонек свечи — сделанной из нефти свечи — а перед внутренним взором его бушевал тайфун. Ветер, подхватив снег, разбрасывал в воздухе изломанные узоры, и разум блуждал по их лабиринтам, ни на секунду не отпуская буран, ни на мгновение не расслабляясь. Лишь усилие воли держит тайфун над Черноводском; отвлекись, и вихри унесутся прочь, на свободу. Оставят город под гнетом сугробов и улетят навстречу грохочущему океану, чтобы кувыркаться над бездной, перекликаясь с чудовищами, живущими во тьме.
Мир то и дело проворачивался вокруг своей оси: то Петру казалось, что он дергает буран за невидимые нити, подчиняя себе, а через секунду он уже чувствовал себя беспомощной игрушкой во власти урагана. Он не удивился бы, сорви тайфун крышу с его дома — так чайка срывает кожу с колючей камбалы, чтобы добраться до нежного мяса.
Ветер не щадил ничего: пролетая по улицам, он срывал дорожные знаки, вывески с домов, козырьки подъездов… С треском рухнула во дворе старая ольха, и ее хрупкие ветки тут же унесло ураганом, а ствол уже еле виднелся под снегом. Городок съежился под напором стихии, снег заносил дома и машины, белизна отъедала у ночи заборы, столбы и гаражи. В снежном водовороте кружились обломки пластика, листы жести, пакеты и мусор с городской свалки.
На законсервированной буровой между городом и аэропортом с протяжным железным стоном обрушилась нефтяная качалка, но люди, укрывшиеся за стенами общежития, не могли услышать этого за воем ветра. Людям, предназначенным в пищу Поморнику, не надо было знать, что происходит вокруг.
Они лежали в темноте: Дмитрий — повернувшись лицом к стене, Лиза — на спине, глядя в потолок. Она не могла заснуть и знала, что отец тоже не спит. Громко тикал будильник с фосфорными стрелками, забытый, видимо, одним из нефтяников. Может быть, это Наталья завела его, когда они с отцом вошли в эту комнату, чтобы просто переждать буран. Она вращала скрипучий ключик, и улыбалась, и не знала, что для нее вот-вот все закончится. Может, они тут целовались, пока появление остальных не заставило их выбраться из комнаты. Может, она сидела на той самой кровати, где сейчас лежит Лиза, и ждала, пока ее любимый уложит спать свою капризную дочку… И не выдержала, пошла поторопить его, и услышала полные злости слова, и…
Лиза, стараясь не издать ни звука, повернула голову. Шуршание волос по подушке показалось слишком громким. Стрелки будильника висели в темноте, мерцали призрачным зеленоватым светом, как фонарики, которыми глубоководные рыбы приманивают к своим пастям корм. Три часа ночи. Всего два часа прошло с тех пор, как она сидела на кухне с Тимуром и думала, что развод родителей — это самое ужасное, что может с ней случиться. Сквозняк злобно тряс двери, и откуда-то доносились тихие голоса — видимо, люди все еще обсуждали убийства. Лиза хотела быть с ними. Неподвижно лежать здесь, стараясь ни звуком не привлечь внимания отца, было мучительно. Он не стал с ней разговаривать — просто приказал ложиться спать, выключил свет и рухнул на соседнюю кровать. Лиза не посмела спорить.
Снова хлопнула дверь. Из туалета донесся шум воды — похоже, кто-то решил принять душ. Новый порыв ветра бросил в окно горсть снега. Со стороны отцовской кровати донесся глухой, подавленный звук. Сообразив, что именно она слышит, Лиза похолодела. Она готова была снова оказаться в комнате с ожившим мертвецом, или один на один с убийцей, в погребенной под снегом машине, в падающем самолете… Где угодно — лишь бы не слышать сдавленных рыданий отца.
Это было невыносимо. Лиза выбралась из-под одеяла, пересекла комнату. Робко дотронулась до вздрогнувшего плеча.
— Иди спать, — глухо сказал Дмитрий.
— Папа…
— Иди, оставь меня в покое.
Он дернул плечом, и Лиза убрала руку.
— Мне тоже ее жалко, — пробормотала она.
— Не ври. Иди, радуйся. Ты же считаешь, что так мне и надо?
— Это ты считаешь, что так тебе и надо, — прошептала Лиза.
— Чтооо?
Он, рывком сел, таращась в темноте на дочь.
— Я не хотела, чтобы тебе было плохо, пап, и мне правда очень грустно. Ты же не виноват, что в нее влюбился, и я тебя все равно очень-очень люблю, и не считаю, что ты плохой, не думай, я знаю, что ты хороший. Только не злись, пожалуйста…
— С чего ты взяла, что я злюсь? — прорычал Дмитрий и грохнул кулаком по тумбочке. Жалобно звякнул подпрыгнувший будильник. Лиза попятилась, сообразив, наконец, что говорит что-то не то и вообще, наверное, зря не сделала вид, что спит. — С чего ты вообразила, что я вообще что-то такое думаю? Кто тебе такую чушь внушил?
— Никита… — она осеклась, но было уже поздно.
— Никита, — ровным голосом повторил отец. — Значит, Никита. Воображаемый друг наговорил тебе гадостей обо мне с Натальей, и ты пришла, чтобы мне все это вывалить? Ты понимаешь, каково мне сейчас? Или ты делаешь это мне назло?
— Прости, я не хотела, — прошептала Лиза.
— Конечно, не хотела. Ты просто думаешь только о себе, так ведь? — ответил Дмитрий. — Тебе нет никакого дела до других.
— Нет, есть…
— Тогда ты просто ненормальная, — пробормотал Дмитрий и вдруг вскочил. Глаза его загорелись сумасшедшим вдохновением. — Нечего больше тянуть, — решительно сказал он и встал. Резким движением подтянул сползшие штаны, не глядя пригладил волосы. — Мы сейчас же идем к психиатру.
— Что?..
Лиза попятилась, но Дмитрий успел хватить ее за руку.
— Нет! Папа, пожалуйста, я больше не буду, не надо…
Лиза уперлась изо всех сил, но отец дернул ее за руку, и ноги заскользили по полу. Она упала и проехала с полметра на попе, пытаясь вырвать ладонь из жестких пальцев. Они безмолвно боролись в темноте, не видя друг друга, слыша лишь тяжелое дыхание, и стрелки часов плыли в пустоте, как фонарик… как будто они — рыбы в океанской бездне, и во тьме их поджидают призрачные хищники. Наконец Дмитрий отпустил ее руку и толкнул дверь. Темноту прорезала полоса желтоватого света, выхватила сжатые в кулак руки, полусогнутые колени — как будто он собирался прыгнуть. Лиза судорожно вздохнула, стараясь не расплакаться в голос.
— Прекрати истерику, — сказал Дмитрий и снова поймал ее за руку. — Врач должен тебя посмотреть, я же о тебе забочусь! Или ты что, хочешь быть ненормальной? Тогда так и скажи, я перестану. Хочешь быть ненормальной — твое дело.
Лиза замотала головой; из горла вырвалось рыдание.
— Идем, — сказал Дмитрий. — И прекрати реветь, нечего притворяться.
Как только они вышли в коридор, Лиза немедленно замолчала и перестала сопротивляться. Даже представить было страшно, что кто-нибудь увидит, как отец силой тащит ее к психиатру. А если Тимур? А если отец скажет ему, в чем дело? От стыда Лиза готова была провалиться под землю. Пальцы, сжатые, как в тисках, отцовской ладонью, ныли от боли, но Лиза больше не пыталась вырвать руку. Она послушно стояла рядом, пока отец растерянно озирался, пытаясь сообразить, где искать Александра.
Всего комнат было двенадцать — когда-то месторождение казалось перспективным, к пяти уже установленным качалкам собирались добавить еще несколько, и постройка общежития на двадцать с лишним человек казалась разумным ходом. Однако, несмотря на большие запасы, добыча быстро стала нерентабельной — уж слишком неудобно располагались нефтеносные пласты. Буровую законсервировали, и постепенно ветшающая общага оказалась в распоряжении сменяющих друг друга пар дежурных, дуреющих от скуки. Вечные черноводские ветра заносили ее то песком, то снегом, и налет заброшенности лежал на всем — будто еще немного, и здание превратится в ископаемое, надежно скрытое в осадочных пластах.
Вчерашним вечером все разбрелись по комнатам как попало, уверенные, что засиживаться не придется. Если бы не ожидание на чемоданах в Хабаровске и не кошмарный перелет — многие бы и вовсе не стали искать себе койку в надежде, что буран вот-вот утихнет и ночевать можно будет уже дома. Однако люди были вымотаны и почти сразу отправились отсыпаться. Даже встречающих кошмарная дорога из аэропорта почти лишила сил.
Ближайшую к кухне комнатку заняли Тимур и Вячеслав Иванович, еще в самолете почувствовавшие неосознанную симпатию друг к другу. Следующие две сейчас пустовали — совершенно очевидно было, что именно в них жили двое дежурных. В одной из них стоял крепкий табачный дух, на тумбочке лежал потрепанный детектив, а составленные одна на другую подушки еще хранили отпечаток спины. В другой кровать была аккуратно заправлена, зато тумбочка — вытащена на середину узкого пространства между койками, и на ней красовался недостроенный домик из спичек… теперь уже — навсегда недостроенный.
Дальше заночевали, неосознанно сбившись в кучу, геологи: Тофик с Лешкой в одной комнате, Аля и Нина — в другой. Дмитрий с Натальей заняли следующую, а в соседнюю комнату уложили спать Лизу — чтобы была под рукой, но не слишком мешала.
Как расположились остальные, Дмитрий толком не знал. Он только помнил, что в комнате через одну от Лизы, почему-то оказавшейся пустой, сейчас лежит под казенным одеялом тело его жены. Тело, выпотрошенное, как туша животного, предназначенного в пищу. Откуда-то снизу, как сквозь вату, донесся тихий писк; он с удивлением опустил глаза и увидел свою дочь — ее лицо было напряжено и сморщено, по щекам катились крупные слезы. Он вспомнил, что хотел срочно поговорить с врачом. Секунду он колебался — очень не хотелось отпускать дочку и тем более оставлять одну; ему казалось, что неугомонная Лиза может сбежать и натворить что-нибудь. Но таскать ее туда-обратно по коридору тоже не хотелось. Наконец он решился.
— Стой здесь, понятно? — строго сказал он и наконец отпустил руку. Лиза сунула слипшиеся пальцы в рот, чтобы хоть как-то унять боль — в какой-то момент отец так сильно сжал руку, что он едва не закричала от боли. — Тебе понятно? — снова спросил Дмитрий. — Ни шагу отсюда, я сейчас приду.
Лиза торопливо закивала, и Дмитрий, сутулясь, зашагал к кухне.
Геологи вяло дожевывали гипотезу вырытой в сугробе пещеры. Всем четверым было очевидно, что проверить ее, пока не утихнет буран, никак нельзя, и они пытались найти разгадку, исходя из одной теории. Склочный водитель автобуса сидел рядом, но в разговоре не участвовал, только поглядывал — снисходительно на геологов, злорадно — на психиатра, отрешенно сидевшего там же с кружкой чая в руках. Что бы ни было на уме у Вовы — он явно пока предпочитал держать это при себе.
Увидев Дмитрия, все смущенно замолчали. Нина встала, сняла со стола остывший чайник, молча поставила на плиту. Один из геологов подвинулся, освобождая место у стола, но Дмитрий покачал головой.
— Мне бы с вами поговорить, — сказал он психиатру. Ему неловко было обращаться к нему при всех — не хотелось, чтобы о Лизе поползли слухи, — но он понимал, что рано или поздно все равно все узнают, что его дочь ненормальная. Как не жаль было Лизку — смысла прятаться он не видел.
К его удивлению, психиатр почему-то вообразил, что помощь нужна самому Дмитрию.
— Хотите еще успокоительного? — спросил он. — Не можете заснуть?
— Нет, все в порядке, — Дмитрий покосился на геологов. Те натужно смотрели по сторонам, а Нина не сводила глаз с чайника, будто пыталась вскипятить его взглядом. — Я в порядке, — повторил он. — Мне бы спросить кое-что.
— Пойдемте, — сказал психиатр.
— Пещера, пещера, — ядовито проблеял Вова, стоило им только выйти, и победно взглянул на геологов. — Зачем ему рыть нору в сугробе и морозить задницу, если можно спокойненько попивать с вами чаек?
Александр выслушал историю о воображаемом друге спокойно, почти скучающе. На его лице читалась лишь легкая досада — для человека, от которого потребовали профессиональной консультации в три часа ночи, он на удивление хорошо владел собой. Впрочем, Дмитрий досады не замечал, завороженный внимательным взглядом, энергичными кивками и всяческими «угу» и «так, так», на которые психиатр не скупился. В городе говорили, что главврач психбольницы — энтузиаст своего дела, и теперь Дмитрий видел, что это действительно так.
Пока отец рассказывал про Никиту, Лиза украдкой оглядывалась. Комната, в которой решил заночевать врач, ближайшая к туалету, выглядела еще более запущенной и ободранной, чем все остальные. Здесь даже не было розеток — они были вырваны с мясом, а оставшиеся дыры заткнуты тряпками. На спинке стула висело что-то вроде пижамы из серой фланели, с завязками у ворота, — от нее так и несло безнадежностью, лекарствами и невкусной едой. Лиза вспомнила, что рукава этой или похожей штуковины торчали из-под свитера Александра, когда она увидела его первый раз.
Тем временем монотонный рассказ Дмитрия закончился. Он помолчал, выжидательно глядя на врача, но вердикта все не было, и тогда Дмитрий спросил:
— Так что, она у меня… ненормальная?
Лиза застыла перепуганной мышкой, сжав кулачки. На нее не смотрели, и это слегка успокаивало — как будто папа разговаривал с психиатром вовсе не о ней… и в дурдом, если что, отправят не ее, а какую-то совсем другую, незнакомую девочку. Уставившись в коленки, она ждала ответа.
— Как бы вам объяснить, — Александр сморщился, пощелкал пальцами. — Вы же геолог, да? Это как… шельф.
— Шельф? — недоуменно переспросил Дмитрий. Лиза тихо перевела дух — похоже, этот врач, как и многие взрослые, не мог просто сказать «да» или «нет» — сначала ему нужно было поговорить. Лиза сосредоточилась, чтобы в потоке слов не упустить самое главное.
— Представьте себе, что материк — это абсолютная норма, — заговорил психиатр. — Железная логика, непрошибаемый здравый смысл, полное владение собой, отсутствие всяческих иллюзий. И никаких особых черточек, никаких, даже мельчайших, странностей, ничего… отличного. А океанские глубины — это патология… это то, что надо лечить. Понимаете, к чему я клоню?
— А есть шельф, — Дмитрий задумчиво кивнул.
— А есть шельф, да. Кто-то ближе к материку, кто-то — ближе к глубинам… и некоторые соскальзывают и попадают, например, ко мне, — врач сухо улыбнулся. — Но большинство из нас так и плещется на шельфе всю жизнь.
— А Лиза?
— И Лиза тоже. Возможно, чуть дальше от материка, чем вам хотелось бы.
— Но этот воображаемый друг! Я думал, она его еще в первом классе выкинула из головы.
— Послушайте, Дмитрий, — психиатр поморщился, — вы уж извините, что я оказался в курсе…
— Весь город в курсе, — мрачно буркнул тот. — Валяйте.
— Да, маленький город, ничего не поделаешь. Так вот, насколько я понимаю, Лиза с лета испытывает сильный стресс. Вы понимаете, какое потрясение для ребенка — ваш развод?
— Понимаю. Я стараюсь… смягчить… старался… — Дмитрий судорожно сглотнул. — Чтоб подружились…
— Когда обстоятельства становятся невыносимыми — человек начинает искать убежища от давления, от ответственности, от тяжелых эмоций, с которыми не может справиться, — и его психика возвращается в более раннее состояние. Это случается и с взрослыми. А уж с детьми — через раз…
— Так что она, получается, впала в детство?
— Ну, можно и так сказать. Регрессировала под влиянием стресса. Это с одной стороны. С другой — бабушка с дедушкой разговоров избегают, энергии, чтобы заводить новых друзей, нет… А друг, близкий человек, с которым можно разделить переживания, от которого можно получить поддержку, нужен как никогда. Друг, который поможет осознать тяжелую правду и примириться с ней… И вот снова появляется Никита. Это даже говорит о душевной силе — то, что девочка может сама поддержать себя, хоть и в такой странной на наш взгляд форме… И это пройдет само собой, как только Лизина жизнь войдет в колею. Лиза, ты что-то спросить хочешь?
Лиза вздрогнула от неожиданности — она была уверена, что о ней так и не вспомнят. Главное она поняла — что, как Буратино, который был скорее жив, чем мертв, она — скорее нормальная, чем нет. Сообразив это, девочка слегка расслабилась, и, видимо, ее движение привлекло внимание врача.
— Нет…
Лиза покосилась на отца — тот вроде бы уже не выглядел таким напуганным и рассерженным, но брови еще хмурились, и губы были сжаты.
— Спрашивай, не стесняйся.
— Лиза, не ломайся, — вмешался отец, — хочешь что-то спросить — говори. Четыре утра, человеку спать давно пора, а ты резину тянешь.
Лиза неуверенно повела плечом. Конечно, лучше бы спросить без папы, но она не была уверена, что сможет застать врача одного. Она собралась с духом.
— Ну… а почему Никита злой такой?
— Говорит гадости? Пугает тебя? И ты не можешь заставить его замолчать?
Лиза вдруг поняла, что врач весь подобрался, глаза заблестели, — будто вот-вот прыгнет. По позвоночнику пробежал холодок. «Ненормальная! — взвизгнул торжествующий голос Никиты. — Ненормальная!». Лиза выдавила кривую улыбку и покачала головой.
— Заставляет тебя что-то делать? — продолжал отрывисто сыпать вопросами психиатр. — Говорит про тебя что-то нехорошее?
— Нет-нет, просто… ну, знаете, мальчишки они вредные такие, — скороговоркой произнесла она. Александр слегка расслабился, но внимательный блеск в глазах не погас.
— Нда… — протянул Дмитрий. — Только вот… Лиза, иди-ка к себе.
Лиза послушно вышла, огляделась по сторонам. В коридоре никого не было. Она прошла несколько шагов, топая нарочито громко, а потом вернулась и припала ухом к тонкой фанере.
— …детсадовский друг… был убит, — расслышала она голос отца.
Воспоминание обрушилось на нее, как многотонная снежная лавина. Чувство было такое, будто она прижалась лицом к обледенелому стеклу и простояла так несколько часов. Лиза закрыла глаза и услышала громкий скрип «гигантских шагов». Он заполнял собой все, и детские голоса звучали на его фоне приглушенно, будто издалека…
…Она страстно, до дрожи хочет прокатиться, и этот яркий осенний день, запах хвои, пылающие оранжевым лиственницы, заросли стланика вокруг площадки и смерзшийся, хрусткий песок под ногами — все вращается вокруг высоченного столба с вертушкой, с которой свисают длинные черные петли. Больше всего на свете Лиза хочет навалиться животом на одну из них и побежать вокруг столба, отталкиваясь ногами, с каждым шагом пролетая все дальше, все выше, как в волшебных семимильных сапогах, пока весь парк не начнет вращаться вокруг. Это лучше качелей, это лучше любой карусели. Это почти как настоящий полет — Лиза точно знает, ведь она часто летает во сне…
Петель должно быть четыре, но одна из них оборвана — высоко-высоко в ультрамариновом небе парит черный огрызок. А остальные три заняты. Лиза прикидывает, может ли она спихнуть кого-нибудь и занять его место, но тут же со вздохом отказывается от этой идеи: все дети крупнее и сильнее ее, ей не справиться. Она пыталась попросить, чтоб ей освободили место, но над ней, конечно, только посмеялись, и какое-то время она тихо ныла, выпрашивая своею очередь прокатиться. Теперь же Лиза просто молча, с иступленной надеждой ждет, что кто-нибудь из этих сильных и страшных ребят накатается до того, как их группу поведут обратно в садик. Она знает, что желающих покататься много, и поэтому стоит так близко, что рискует быть сбитой с ног, однако не намерена отходить ни на шаг.
— Да ну их, — говорит Никита, который тоже отчаянно хочет прокатиться, но не так терпелив, как Лиза. — Пойдем лучше шишек наберем!
Лиза косится на стланик. Уходить с площадки категорически запрещено, но воспитательница как раз смотрит в другую сторону. Если убежать прямо сейчас, а потом выбрать подходящий момент, чтобы вернуться, — никто не узнает, и их даже не наругают. Лиза колеблется. Ей нравятся липкие темно-пурпурные шишки, покрытые сизым налетом, и хвойно-молочный вкус недозрелых орешков. Ей нравится лабиринт стланиковых зарослей, где земля усыпана толстым слоем хвои, а сливающиеся над головой ветви образуют целые тоннели. А на упругих, растущих почти параллельно земле стволах можно здорово покачаться — и это возвращает мысли Лизы к «гигантским шагам». Она решительно мотает головой.
— Ну, Лизка, ну пошли, — ноет Никита и тянет ее за рукав, но Лиза выдергивает руку. Никита канючит, но Лиза только трясет головой и сурово сжимает губы. Она дождется, дождется своей очереди.
— Ну и стой тут, как дура, — обиженно говорит Никита и уходит, громко сопя. Лиза с сомнением оглядывается, готовая уже броситься следом, но тут вращение гигантских шагов замедляется, и в ее сердце снова вспыхивает надежда, заслоняя обиду друга. В конце концов, ей удается немного прокатиться — но вскоре Лизу спихивает более сильная и храбрая девочка, и она, разочаровавшись, идет искать Никиту. На площадке его нет, и Лиза, дождавшись, пока воспитательница отвернется, ныряет в кусты.
Несмотря на то, что день прохладный, под сводами стланика, в тишине и безветрии, почти жарко, как в теплице. Воздух здесь густой и сладкий; молодая пихточка, перегретая на солнце, пахнет малиновым вареньем. А вот, наконец, и Никита: валяется на теплой мягкой хвое, глядя в переплетение ветвей над головой. Высунул язык да еще глаза выпучил — дразнится. Руки у шеи, обмотанной чем-то черным…
— Хватит придуряться, — сказала Лиза и сделала еще шаг. В воздух с гудением поднялась туча мошки; Лиза раздвинула ветви и увидела, что из-под расстегнутой куртки Никиты вываливается что-то вроде вымазанных какой-то красно-коричневой дрянью ребристых шлангов, и по ним ползают толстые зеленые мухи…
Так их и нашли — мертвого Никиту и стоящую над телом друга безмолвную Лизу. Она не помнила об этом, не знала ничего до сегодняшнего дня, когда подслушанные слова отца прорвали и без того истончившуюся пленку, отделяющую ее от кошмара.
— …так вы считаете, что все в порядке?
— Я понимаю, что вы волнуетесь, и повод для беспокойства действительно есть. Но, согласитесь, это лучше, чем ночные кошмары и энурез, правда? Это очень тяжелая травма. Это, возможно, почти невыносимое чувство вины — ведь, если бы она не отказалась играть с ним в тот день, убийца, возможно, не напал бы на них двоих разом, и мальчик бы не погиб. И поэтому она не может принять его смерть и продолжает дружить — уже как с воображаемым существом. Психика девочки справляется с потрясением весьма своеобразным способом… но справляется же! Пока она осознает, что Никита существует только в ее воображении, все будет в порядке. А она это осознает очень хорошо, и нет никаких причин считать, что что-то изменится…
Александр помолчал, глядя на занесенное снегом окно. Дмитрий тоже не говорил ни слова, пытаясь переварить услышанное.
— Но должен вам сказать, — печально сказал психиатр, — что, если вдруг… это маловероятно — но вдруг — эта особенность начнет прогрессировать, если дело дойдет до того, что понадобится стационар, — это вряд ли, не пугайтесь… но тогда придется везти девочку на материк. Нашу больницу закрывают, слышали?
Его губы сжались, углы рта опустились в гримасе злобы и отвращения.
— Дом отдыха для начальства? — сочувственно спросил Дмитрий. — Я думал, это пустые слухи…
— Нет. Заметили, что к Баринову приехал гость? Конечно, заметили, такую тушу трудно пропустить. Баринов называет его партнером по бизнесу, ха-ха! Такой же бандит. Все уже решено. Я сопротивлялся до последнего, я дневал и ночевал в райкоме, но… Этот Тимур, — психиатр снова дернул уголками рта. — Делает вид, что не знаком с бандюками. Приехал, чтобы убрать меня.
— Что?!
— Да, да. Вы обещаете никому не говорить? Они думали, что я сдамся, а когда поняли, что это не пройдет и я буду отстаивать больницу до последнего — решили устранить меня. Они наняли моего соседа, этого Вову, который притворяется водителем автобуса… Вы знали, что он служил в диверсионном отряде? Да, вот так. Он пытался убрать меня — ему выдали спецоружие, оно действует через малейшие отверстия в стенах, он собирался воспользоваться розетками… Но я вовремя догадался, в чем дело, и принял меры. И тогда они заперли меня в моей же больнице и вызвали Тимура, он — профессиональный киллер высочайшего класса, вам и не снилось. Все это подстроено. — Психиатр остро взглянул на потрясенного Дмитрия сквозь поблескивающие очки. — Но я смог уйти, они до меня не доберутся. Я могу противостоять им силой мысли, у меня есть навыки и право это делать. Не говорите никому, этим вы только зря подвергнете людей опасности. Мне очень жаль, что ваша жена…
— Что?! — снова воскликнул Дмитрий неестественно тонким голосом.
— Ваша жена стала жертвой заговора против меня. Мне очень жаль.
— …маман его, конечно, всем бросилась рассказывать, что сынок перенапрягся и отправился отдыхать на материк, но правды-то не скроешь.
— Да, и твоя болтовня тут совершенно не причем, — буркнул Лешка.
— А что — болтовня, он на всю улицу орал, когда за ним приехали, да и до того… Это вы такие наивные, ученые, ничего вокруг себя не видите.
— Нас всех не было в городе, — сухо напомнила Нина.
— Психиатр съехал крышей на почве своей больницы, — покачала головой Аля. — Какая печальная ирония. На это же не значит, что он убийца!
— Ну, меня он убить пытался, — пожал плечами Вова, — потому в дурку и отъехал. До того все делали вид, что с начальником все в порядке, а что розетки фольгой заклеивает — так это так… дурной пример пациентов. И смотри: он же сбежал, правильно? Да точно говорю, спер одежду, лыжи и сбежал, ботинки ему малы, ходит, как калеченый. Хотел здесь отсидеться, а тут дежурные. Вот он их и замочил, чтоб не сдали. А пока он там, в дежурке возился, мы приперлись… Он теперь, пока нас всех не перемочит, не успокоится!
— Ну, предположим, что он настолько свихнулся, хотя по нему и не видно, пожал плечами Тофик. — Но зачем… так-то? Ты видел, что с Натальей сделали, — он передернулся. — И дежурных так же…
— Так маньяк же, — задушевно объяснил Вова.
— Ты, по-моему, сам маньяк, — осадила его Нина. — Это ж надо до такого додуматься.
— Я вам говорю, он за свою больницу кого угодно замочит! Псих же! Вам хорошо говорить, а я с ним на одной площадке живу, достал он меня вот как, — Вова похлопал по горлу, — то ему шумно, то корефаны мои не нравятся, то мотоцикл мешает, задрал! Но теперь все, теперь не отвертится. Я вам говорю — его запереть надо, пока он никого больше не грохнул.
— А что он тогда на Барина не наезжает? — спросила Нина. — Он же тогда, выходит, главный злодей.
— Ссыт, наверное. — Или выжидает, задумал что. Кто ж их, психов, поймет?
Нина пожала плечами.
— Знаешь, Вова, я бы на его месте тебя, трепло, первым замочил, — сказал Лешка. — Еще б и с удовольствием.
— Да пошел ты. Я вам говорю, его запереть надо, пока еще кого-нибудь не грохнул, — водитель встал, потянулся. — Ну как хотите. Я-то свою дверь изнутри подопру, чтоб в постели не зарезал.
— Пойду-ка я тоже, — зевнула Нина. Сполоснула свою кружку, с грохотом поставила у раковины. — Аля, ты как?
— Я еще чаю выпью, не спится. Страшно… — она покосилась на коллег. — Вы же еще посидите?
Тофик и Лешка молча кивнули. Взвизгнул во сне Шмель за стеной. Из дальнего крыла едва слышно доносились призрачные бубнящие голоса. Где-то грохнула дверь.
— Ого, как сквозит, — сказал Тофик. — Похоже, еще сильнее задуло. Лешка, когда успокоится-то?
— А я откуда знаю?
— Приметы должен знать, местный ты или где?
— Или где, — привычно ответил Лешка. — Хочешь, расскажу тебе сказку про приметы, а ты их потом сходишь на улицу, поищешь?
— Да иди ты, — беззлобно огрызнулся Тофик. — Тошно мне. Пятнадцать лет, как сюда распределили, а все тошно, не привыкну никак. Плохое это место для людей…
— Про это тоже сказку могу, — без улыбки откликнулся Лешка.
Дмитрий постоял в коридоре, тупо рассматривая ссадины на костяшках правой руки. Голова гудела, переполненная мыслями и эмоциями. Он влюбился, как мальчишка, и не мог больше притворяться, не мог скрываться — да и много ли спрячешь в Черноводске… Он послал к черту прежнюю жизнь — но теперь его любовь мертва, а с дочкой происходит черт знает что. Страх за психическое здоровье Лизы он испытывал постоянно с тех пор, как случилась эта беда с мальчиком. Он знал, что от такого и взрослый может сойти с ума, и чуть не ударился в панику, когда дочка начала твердить о Никите. Жена тогда отговорила его обращаться к специалистам. И, может быть, правильно сделала — нарвались бы на такого… Как он посмел, чертов псих, нести такую чушь… Но он всегда волновался за нее. Она была слишком хрупкая, слишком хорошенькая, слишком… чувствительная? И у нее всегда было такое бурное воображение, всякие фантазии. Он все девять лет беспокоился за нее, а с того момента, как решил развестись, стал беспокоиться так сильно, что старался держаться отстраненно, чтобы не сойти с ума.
Дмитрий заглянул в комнату — его дочка была послушной девочкой, но в последнее время слишком много капризничала, и надо было проверить, на месте ли она. Лиза лежала лицом к стене, свернувшись в комочек, ее сонное дыхание было медленным и ровным. Спутанные русые волосы, торчащие лопатки — дочка сильно вытянулась за лето и теперь выглядела совсем тощей. На него нахлынула нежность, беспокойство, смутное раскаяние. Мелькнула мысль подойти, обнять, сказать, как он ее любит и как жалеет о том, что случилось, — но здравый смысл подсказал, что девочке лучше поспать. Она и так совсем измучилась; не стоит сейчас лезть со своими чувствами.
Спать не хотелось. Он тихо прикрыл дверь и побрел на кухню. Осторожно заглянул — он бы не вынес сейчас слишком большой компании и шумных разговоров; но за столом сидели только Аля и Тофик, и он почувствовал мгновенный проблеск тихой радости — эти двое были способны на сочувствие, но не стали бы лезть ему в душу. Они были безопасны.
— Чаю будешь? — спросила Аля, когда он уселся за стол. Он кивнул, подвинул к себе сахарницу. Рука ходила ходуном, и, чтобы не расплескать чай, он обхватил кружку обеими ладонями.
— Вы знали, что этот психиатр — на самом деле полный псих? — пробормотал он.
— Да вот только что узнали, — проворчал Тофик.
— Он… он сказал, что за ним охотятся… и что Наталью, может быть… — он судорожно вздохнул, поднял красные глаза. — Как вы думаете, мог ли Барин… да нет, конечно, нет, бред, бред, бред…
— Ох, Димочка, бедный, — проговорила Аля и обняла его.
На мгновение он позволил себе уткнуться лицом в ее мягкое плечо, бездумно насладиться теплом круглых белых рук, вдохнуть запах, в котором было что-то от молока и что-то — от свежего теплого хлеба. Он почувствовал себя маленьким и защищенным — эти руки способны были оградить его от всего мира.
— Бедный мой, — повторила Аля.
Дмитрий выпрямился и вытер глаза.
Услышав, как закрылась за отцом дверь, Лиза, наконец, позволила себе вздохнуть. Сердце все еще билось, как сумасшедшее, — несколько секунд казалось, что он подойдет сейчас к кровати, положит тяжелую добрую руку на голову, заговорит… снова станет тем папой, который так любил ее. Но он ушел. Несколько минут Лиза плакала, а потом снова начала думать о Никите.
Наверное, ее не зря все время называли эгоисткой. Она променяла друга на «гигантские шаги» — и его убили. Она не захотела, чтобы папа уходил к Наталье, — и ее убили тоже… Внезапно Лиза задохнулась от ужасной догадки: это сделал один и тот же человек… кто-то ужасный, кто ходит за ней по пятам и наказывает каждый раз, когда она поступает неправильно…
Она снова заплакала. Ей нужно было поговорить хоть с кем-нибудь, она звала Никиту — но тот не шел. Стоило памяти проснуться — и друг вернулся туда, где она на самом деле видела его в последний раз: в заросли стланика вокруг детской площадки, мертвый, безнадежно мертвый… Лиза дотронулась до кулона. Что, если бы у нее тогда был воробушек? Смогла бы она оживить Никиту? Смогла бы дружить с ним — или он, как и Наталья, мог бы только стонать от боли и смотреть обвиняющими, застывшими глазами, залепленными жадной до плоти мошкой? Наверное, он бы тоже ее ненавидел. На мгновение она представила, как мертвый Никита поднимается и медленно подходит к ней. От него пахнет несвежим мясом. Над его головой кружатся мухи. Он снимает с шеи резиновую петлю от «гигантских шагов» (Лиза видит на его горле синюю борозду с наплывами белой плоти по краям). «Это твое», — говорит Никита и накидывает петлю ей на шею…
Лиза захрипела, хватаясь за горло — фантазия получилась настолько яркая, что она и в самом деле начала задыхаться. Никита ненавидел ее, даже воображаемый, — иначе, зачем бы он уверял, что исправить ничего нельзя? Он просто врал, чтобы наказать, и у него были на то причины — очень серьезные причины. Но папа, похоже, действительно больше не любит ее…
— Тогда я найду убийцу, и пусть папа ненавидит его, — сказала Лиза решительно и села на кровати.
Ничего, что буран — она маленькая и легкая, она может ползти по сугробам и не проваливаться. Вряд ли убийца спрятался далеко. Вряд ли сидит в темноте — чтобы не замерзнуть в снежной норе, ему нужна хотя бы свечка… Лиза уже почти видела это призрачное желтоватое сияние, исходящее из особенно большого сугроба. Она увидит. Она найдет маньяка, вернется и скажет отцу: я знаю, кто убил Наталью. Он прячется в снежной пещере рядом с качалками. Он не догадывается, что я его нашла, и я могу отвести тебя туда, чтобы ты его поймал и… и отомстил ему. И чтобы ты снова мог меня любить…
Дальше она размышлять не стала. Пора было действовать.
На удачу Лизы, в коридоре никого не было, все двери — закрыты. Она схватила в охапку свои вещи; потом, секунду подумав, повесила куртку на место и вместо нее взяла один из ватников. Внезапно пахнуло оттаявшей водянистой кровью, и Лиза на миг застыла в ужасе: показалось, что если она обернется, то увидит Наталью, глаза которой по-прежнему покрыты коркой льда, а скрюченные пальцы тянутся, чтобы сомкнуться на горле. Волоски вдоль позвоночника встали дыбом, живот скрутило. Набрав в легкие воздуха, Лиза резко обернулась, готовая закричать.
Никого. Лиза выдавила сухой смешок и вернулась к вешалке. Запах ей не почудился, но теперь она понимала, что кровью несет от груды ватников и тулупов. Запах мешался с вонью прелых тряпок, табака, мазута… Лиза пожала плечами и сняла с вешалки ватник, который показался ей поменьше других. Оценивающе посмотрела на валенки — куча изрядно уменьшилась, все, у кого не нашлось с собой тапочек, предпочли поменять свою приличную обувь на нелепый, но теплый и удобный войлок. Но для Лизы тут, к сожалению, ничего подходящего не было — в любой она могла влезть целиком.
Прижимая тяжелое зимнее шмотье к животу, она протиснулась в тамбур между входными дверями и принялась одеваться. Шарфа не было; Лиза выглянула из своего убежища и увидела, что он валяется на полу — видно, выпал из рук, пока она возилась с остальной одеждой. Лиза собралась было выскочить и схватить его, но тут послышались шаги, и она замерла в узком пространстве между дверьми, надеясь, что сюда никто не заглянет.
Человек прошел мимо. Лиза натянула перчатки и мрачно посмотрела на обитую дерматином, пухлую, как подушка, дверь. Кое-где обивка порвалась, и из-под нее лезли клочья синтепона. Лиза глубоко вздохнула, как перед нырком, и выскочила на улицу.
Ветер тут же ударил в лицо, вышиб из легких весь воздух. Лиза согнулась пополам, защищая лицо от режущих порывов. Вой пурги оглушал, снег забивал нос и глаза, руки быстро немели от холода — как будто нечто нарочно лишало ее постепенно всех чувств, превращая в безжизненную колоду. В мертвеца. Мира не было — только буран, только снег и тьма, и скорлупка здания казалась тоненькой и хрупкой. Еще один порыв ветра, и ее продавит, свет погаснет, тепло унесет, и спрятавшиеся от тайфуна люди достанутся чудовищам, бродящим вокруг. Сидя в общежитии, можно было спокойно пережидать буран. Но стоило сунуться на улицу — и становилось понятно, насколько непрочно их укрытие.
Едва слышный голос здравого смысла зашептал, что попытка бесполезна — тайфун не даст уйти далеко, и даже если Лиза сможет преодолеть напор ветра и снега — то ничего не сумеет рассмотреть. Она не увидит не только убежище убийцы, но и дорогу назад. Стоит сойти с крыльца — и вернуться уже будет очень, очень трудно. Так трудно, что, скорее всего, она останется в одном из сугробов, и снег занесет ее так быстро, что, когда кто-нибудь спохватится, ее тело уже будет не найти.
Лиза до боли закусила губу и сделала шаг вперед.
Она сумела пройти метров двадцать по направлению к качалкам, когда вой бурана поменял тональность, разделился на два голоса. Из сплошной стены снега на Лизу вылетело что-то темное. Ее сбили с ног. Лиза упала на спину; сверху навалилась тяжесть, больно надавило на ребра. По лицу будто провели горячей мокрой тряпкой, и в нос ударил запах нечищеных зубов и псины. Лиза уперлась обеими руками в мохнатое, теплое под налипшими сосульками, но тут тяжесть с груди исчезла.
— Шмель! — завопила она, вне себя от возмущения и еще не схлынувшего страха. — Ты глупая собака!
Шмель снова прыгнул, пытаясь положить лапы на плечи, но Лиза уже была готова к этому и смогла отпихнуть пса. Он сел, улыбаясь во всю бородатую пасть — в темноте он по-прежнему выглядел мохнатым пятном, и лишь клыки белели на фоне темной морды. Лиза попыталась встать; руки тут же по плечи провалились в снег. Несколько минут она ворочалась в сугробе, борясь с подступающей паникой и стараясь не думать о том, что будет, если она так и застрянет здесь. В конце концов, она смогла выбраться.
— Дурацкая собака, — сердито сказала она Шмелю, отряхиваясь. — Разве можно так прыгать?
Ворчала она больше от пережитого испуга, от обиды стараясь не слишком показывать свою радость. Еще во время сборов у нее мелькнула мысль, что с собакой искать было бы намного легче — но, чтобы взять с собой Шмеля, надо было спросить разрешения у Вячеслава Ивановича, а он бы, конечно, сразу запретил бы ей выходить на улицу, да еще, пожалуй, рассказал бы отцу. Лизе не пришло в голову, что старик просто выпустит пса побегать самого — это было странновато, но, с другой стороны, многие в Черноводске так делали. Появление Шмеля было удачей. Теперь можно было положиться не только на собственные глаза, залепленные снегом, но и на собачий нюх.
Лиза ухватила пса за ошейник.
— Ищи, Шмель, ищи, — проговорила она.
Пес оглядывался, умудряясь одновременно поджимать хвост и вилять им. Лиза давно уже не понимала, куда идет, но Шмель явно знал направление — он целеустремленно тащил девочку за собой.
— Хорошая собачка, умница, — задыхаясь, прошептала Лиза. И почему Вячеслав Иванович называет Шмеля дурачком? Пес вел ее к убийце; вот-вот Лиза узнает, где он прячется, — и тогда, наверное, заслужит прощение… или хотя бы отомстит.
Внезапно Шмель одним прыжком развернулся и зарычал. Лиза оглянулась; ноги завязли в снегу, она потеряла равновесие и упала. Со стороны дома на нее надвигался человек — огромный, толстый, неуклюжий. Он приближался медленно и неумолимо, он казался частью ночи, и только бледные огоньки окон позволяли разглядеть кошмарный силуэт… Шмель рычал и взлаивал, в его голосе прорезались истерические нотки, а Лиза все барахталась в снегу, не в силах встать и все явственнее понимая, что убежать не удастся. Она хотела найти убийцу — но вместо этого была найдена сама. Силуэт становился все отчетливее, и теперь Лиза видела в его руке нечто темное, длинное и гибкое. Кошмарно похожее на кусок резиновой петли.
— Зачем ты вышла? — проговорил человек, стоя над беспомощно лежащей девочкой. Хотела найти тебя, подумала Лиза, но тут человек приблизил лицо, и она наконец-то смогла разглядеть его черты. С невыразимым облегчением она узнала Нину, закутанную в тулуп. Шмель снова зарычал, но теперь это казалось даже забавным.
— Отстань, Шмель, — раздраженно буркнула Нина собаке и дернула Лизу за руку, помогая встать. — Лиза, что ты еще выдумала, разве так можно! Быстро надень шарф, горло простудишь… и бегом обратно, пока твой папа не заметил, ему только твоих выходок сейчас не хватало!
Лиза покорно протянула руку за шарфом, но Нина сама накинула его на Лизу и затянула на горле узлом. На мгновение замерла, держа в руках концы и глядя на девочку. «Если она завяжет шарф туже, я задохнусь и умру, как все они, — подумала Лиза с отстраненным спокойствием. — Она может задушить меня — стоит только потянуть за концы». Сердце забилось быстрее, но Лиза не могла даже пошевелиться, словно загипнотизированная. Нина все смотрела, застыв, будто в нерешительности.
— Ты для папы что угодно готова сделать, да? — спросила она каким-то надтреснутым голосом. Лиза смущенно кивнула. — Я понимаю… Я тоже хотела бы, чтобы мой отец меня простил. Бедная моя…
Лиза вдруг почувствовала, что Нина действительно понимает. Горло засаднило от подступающих слез, перед глазами поплыло, и шарф на горле вдруг стал колючим и тугим.
— Лиза!
Из бурана вынырнул Тимур. Нина выпустила концы шарфа и отступила.
— Лизка, ты с ума сошла, — пробормотал Тимур, подхватывая девочку на руки. — Ты…
Внезапно он осекся и внимательно посмотрел на Нину.
— Не вы одни о ней заботитесь, — сердито сказала она.
Тимур пожал плечами.
— Не говорите папе, — безнадежно попросила Лиза. Уши у нее горели, и лицу было жарко, несмотря на ветер и снег.
— Не скажем, — серьезно ответил Тимур, и Лиза со смутным удивлением поняла, что он говорит правду. — Чего тебе, Шмель?
Пес кружился вокруг людей, подвывая и взлаивая, отбегал на метр, а потом возвращался.
— Он хочет показать, где прячется убийца, — прошептала Лиза. Тимур нахмурился. — Он вел меня, а потом нас догнала Нина…
— Услышала, как хлопнула входная дверь, выглянула посмотреть… нервы, знаете ли. — Тимур приподнял бровь, будто сомневаясь, что у Нины есть нервы, но та не обратила внимания. — Смотрю — Лизкин шарф валяется. Накинула тулуп и бросилась догонять. Хорошо, что следы не успело замести. Чем ты думала, Лиза? А если бы мы тебя не нашли?
Лиза сердито пожала плечами. Шмель все скулил и вертелся; он даже осмелился прихватить руку Тимура зубами и слегка потянуть.
— Собака что-то показать хочет, — буркнула Нина. — Не нравится мне…
— Вот что, — решил Тимур, — ведите девочку в дом, а я посмотрю.
— А с чего вы вообще на улицу вылезли? — с подозрением спросила Нина. Тимур дернул щекой.
— Вячеслав Иванович вывел Шмеля и с тех пор не возвращался. Уже минут сорок прошло. Даже если у собаки запор — слишком долго.
— Я думаю, что запор у Вячеслава Ивановича, и вы найдете его в туалете, — проворчала Нина и взяла Лизу за руку. — Пойдем, пока отец не спохватился.
Лиза сделала пару шагов, виновато оглянулась на Тимура. Лучше бы она осталась с ним — но девочка понимала, что спорить бесполезно. Они уходят в свет и тепло, а он остается здесь, посреди бурана. Будто прочитав ее мысли, Нина обернулась.
— Будьте осторожны, — буркнула она в спину Тимуру. Тот уже брел следом за Шмелем, по пояс, проваливаясь в снег.
— Я его подожду, — сказала Лиза, как только они вошли внутрь.
— Как хочешь, — сухо ответила Нина, — разденься только и отряхнись, а то все мокрое будет. И горячего тебе надо попить, чтоб не простыла…
Лиза покачала головой. С кухни доносился вялый, неживой голос отца. Лиза не хотела с ним встречаться. Ей не с чем было прийти к нему, нечего сказать.
— Как хочешь, — снова сказала Нина и прислонилась к стене, сложив руки на груди.
Ждать пришлось недолго. С улицы донесся скорбный вой. Тимур ввалился, таща за собой Шмеля. Тот упирался всеми лапами, пытался вывернуться из туго застегнутого ошейника и отчаянно скулил. Лиза невольно подалась вперед, чтобы защитить пса, но Тимур уже отпустил его. Шмель тут же метнулся обратно к двери и зацарапал ее лапами. По общежитию разнесся горестный лай.
— Нина, — проговорил Тимур, и с лица женщины схлынула краска — только два коричневых пятна остались тускло гореть на посеревших скулах. — Нина, — повторил он. — Мне очень жаль.
Нина качнулась обратно к стене, обхватила щеки ладонями.
— Тоже? — еле выговорила она. Тимур кивнул.
— Девочка не дошла буквально пяток метров. Слава богу. Не надо ей видеть, такое никому не надо видеть…
Лиза села на пол, обняла рвущегося пса — и Шмель затих, тонко поскуливая. «Тише, — бормотала она, — тише, бедненький…». По щекам текли слезы. Она не была толком знакома с Вячеславом Ивановичем, но он нравился ей — добрый старик со смешной собакой. В коридоре появился заспанный, растрепанный Лешка — будто бывшие ученики шли на таинственный зов.
— Вячиваныч? — спросил он. Маленький веселый Лешка будто бы осел и стал еще ниже, словно на глазах превращался в кучу пустых тряпок. — Я думал, он вечный, — хрипло проговорил геолог и закрыл лицо руками.
— Так, больше никаких прогулок, — проговорил Тимур. — Только… я думаю, надо принести его сюда. Как-то нехорошо. Вы мне поможете?
Лешка кивнул и бросился одеваться, не попадая в рукава и роняя вещи.
Ночь бесконечна, и бесконечен буран, и чудища-качалки будут трясти головами, пока снег не погребет их, и они не превратятся в ископаемые. На часах уже утро, но рассвет никогда не наступит. Снаружи — только смерть и тьма, и все расползлись по норам, попрятали головы под пыльные одеяла и лежат неподвижно, пока их души стонут от мертвящего ужаса.
Тимур потрепал жесткие собачьи уши — Шмель поднял на него полные горя желтые глаза и снова уткнулся носом в холодные хозяйские тапочки. Наверное, все-таки медуза, думал Тимур. Судя по следам, Вячеслав Иванович не сопротивлялся, и на его замерзшем лице до сих пор читалось горестное недоумение. Тимур не мог представить, чтобы старый учитель позволил убить себя, как безвольную курицу. У девочки предмет, но она физически не может быть убийцей. Хотя — кто станет ожидать опасности от ребенка? Никто бы не смог разгадать ее намерений до последнего… Тимур повертел эту мысль и выбросил из головы — не признаваясь себе, он просто не хотел подозревать Лизу.
Но, может быть, она хранит предмет, а убийца берет его, чтобы попользоваться? Нет, не сходится, ничего не сходится… Пока он не узнает, что именно висит на желтом затертом шнурке на тонкой Лизиной шее — размышлять бесполезно.
В дверь поскреблись. «Открыто», — негромко отозвался Тимур. Он не слишком удивился, увидев на пороге Лизу. Молча кивнул, приглашая войти. Девочка с застенчивым видом протиснулась в комнату, села на пол рядом со Шмелем, погладила мокрую холку.
— Мне страшно, — смущенно сказала она. — Можно, я у вас посижу?
— Конечно. Папа тебя не потеряет?
— Папа спит, — грустно ответила Лиза. — И с ним тоже страшно. Он как мертвый теперь…
Она непроизвольно дотронулась до груди, где под свитером угадывались очертания предмета. Может, считает его талисманом?
— Все как мертвые, — продолжала Лиза, — а бандиты у себя в комнате сидят и матерятся друг на друга и на стюардессу… Я подслушала, — виновато объяснила она. — Вам не интересно?
Тимур искренне задумался. Могут ли замысловатые отношения наркоманки-стюардессы и местных бандитов иметь отношение к предмету? Вряд ли… На фоне бродящего в буране потрошителя братки выглядели невинными овечками. А может, сам Джек-Потрошитель бродит по Черноводску? Ходили же легенды, что этими зверскими убийствами маньяк пытался купить себе вечную жизнь. Может, удалось?
Да нет, чепуха. Это все буран — еще немного посидеть взаперти, и крыша съедет окончательно. Два мертвеца снаружи, два — в доме, и еще неизвестно, не появятся ли другие. Поневоле начнешь думать о лондонском маньяке, когда снег хоронит тебя заживо, и конца бурану не видно.
Лиза все смотрела, ожидая ответа, и в ее глазах так и светилась надежда на то, что хоть чем-то получится его заинтересовать. Гадко использовать невинную детскую влюбленность, но работа есть работа…
— Знаешь, что мне интересно? — решился Тимур. — Интересно, почему у тебя разные глаза.
Девочка вздрогнула и поправила длиннющую челку. Слегка покраснела.
— Очень красиво, — поспешил добавить Тимур, и Лиза взглянула на него с недоверчивой надеждой. — Нет, правда, мне очень нравится. Сразу делает лицо необычным. Ты такой родилась?
Лиза помотала головой.
— Они летом такие стали, — тихо сказала она. — Только мне не нравится. И я не хочу, чтобы другие видели — а то начнут спрашивать…
— Как я?
Лиза дернула плечом: может быть.
— Летом… — задумчиво проговорил Тимур. — И что, за все это время никто не спросил тебя?
— Они не видели, — пожала плечами Лиза.
— Как можно было не увидеть?
— Ну, они стеснялись мне в глаза смотреть. Потому что родители развелись, и… — Лиза нахмурилась, пытаясь перевести смутное знание в слова, — они чувствовали себя виноватыми — и бабушка с дедушкой, и Нина, и папа… в общем, все. Думали, какой ужас, бедненькая девочка, и поэтому не смотрели, чтоб не расстраиваться.
Тимур ошарашено молчал.
— Вы ведь понимаете, правда? — жалобно спросила Лиза. — Потому что я сама не очень понимаю…
— Нет, ты прекрасно все объяснила, — проговорил Тимур, — я просто не ожидал… Да откуда ты все это знаешь?
— Мне Никита говорил, — ответила она и вздохнула. — Психиатр сказал, что Никита — это нормально, — торопливо добавила она. — Я сама бы… не захотела. Ну, это ведь очень грустно — понимать такие вещи, правда?
— Да, очень…
Лиза замолчала, почесывая холку Шмеля.
— А еще от вешалки в коридоре пахнет кровью, и…
Вдруг она подняла голову, глаза испуганно расширились.
— Что это? — прошептала она.
Тимур встал, мучительно прислушиваясь. Звук раздался снова, громче прежнего, и стало понятно, что где-то дико визжит женщина.
Тимур влетел в туалет, наткнулся на чью-то широкую спину, отскочил к стене. Он смутно осознавал, что Лиза бежит следом. Мелькнула мысль, что лучше бы отправить ее в комнату — и исчезла: лучше пусть девочка будет на виду. Похоже, на визг сбежались все, кто был в доме. Теперь ему было видно все помещение; вдоль кафельных стен клубился пар. Первой в глаза бросилась Нина — кое-как обмотанная полотенцем, она одной рукой прижимала к груди кучу влажных тряпок, а в другой, вытянутой, держала что-то — двумя пальцами, как отвратительное, мертвое, полуразложившееся животное. Ее смугловатая кожа казалась изжелта-бледной, как у мертвеца. Босые ноги скользили по кафелю, пальцы поджимались — видимо, она мерзла, сама не сознавая этого. Из-под правой ступни вытекала тонкая струйка крови.
Вид полуголой Нины настолько сбивал с толку своей нелепостью и невозможностью, что остальное мозг какое-то время просто отфильтровывал, — слишком она была сурова и сдержанна, чтобы хоть кому-то приходило в голову задуматься о том, что кроется у нее под одеждой. Нина, все еще вытягивая руку, снова хрипло завизжала. Кто-то шумно вздохнул; Колян издал придушенный, почти поросячий взвизг, нелепо тонкий для такой огромной туши.
У нее в руке не животное, с глухим удивлением понял Тимур. Это нож. Испачканный кровью нож. Он медленно повернул голову — одна из душевых кабинок распахнута, и рядом на полу сидит стюардесса, голова безвольно свесилась, рот приоткрыт, и руки испачканы красным… Сердце дало перебой — но тут Анна судорожно вздохнула и с усилием подняла голову. Чуть шевельнулась, будто пытаясь отползти от кабинки, — и тут Тимур, наконец, увидел то, из-за чего визжала Нина.
В незрячих глазах Вовы отражались и мерцали синеватые лампы дневного света, и кровь, перемешана с водой, все еще медленно стекала в слив под душем. На желтой обескровленной коже все еще блестели капли, у подмышки виднелся клочок мыльной пены. В углу душевой грудой валялось тяжелое уличное тряпье — Тимур заметил тулуп и облезлую ушанку, подивился их неуместности и тут же забыл. Нелепый детский шарфик, потемневший от воды, болтался на шее водителя — Тимур услышал, как громко ахнула Лиза, прошептала: «Это же мой!». Он подумал, что девочку надо бы увести, — но сейчас важнее оставаться на месте и — смотреть, слушать, пытаться понять…
Тимура кто-то толкнул. Он посторонился, и мимо протиснулся Тофик, на ходу снимая с себя теплую клетчатую рубашку. Он накинул ее на плечи Нины; вытащил из кармана носовой платок и аккуратно прихватил им нож. Потянул — Нина с удивлением взглянула на свою руку и быстро разжала пальцы, будто обжегшись.
— Пойди, оденься, потом объяснишь, — сказал Тофик. Нина благодарно кивнула и скрылась в кабинке.
Анна замерзала. Она корчилась и тряслась, придавленная тулупом, и мороз пронзал ее тело тысячами игл. Тулуп был мокрый, и от него плохо пахло; он не согревал. Это ледяная ненависть убивала ее, ненависть и страх высасывали из тела остатки тепла. Перед глазами плыл окруженный теплым золотистым сиянием шприц, в нем было спасение, но Анна не могла до него дотянуться, — мерзкий тулуп вдавил ее в койку, и она не могла пошевелиться.
Буран. Нелетная погода. Сидим, ждем… в гостинице при аэропорте были такие же узкие комнаты и скрипучие койки, и они сидели в Черноводске уже третий день — нелетная погода, привычное дело, — но тогда было весело. Весело и тепло. Они пили коньяк и столовыми ложками ели красную икру, с ярких кусочков рыбы капал янтарный жир, и Леня казался ей лучшим мужчиной на свете — такой сильный, такой всемогущий. Так хорошо было уткнуться в его крепкое плечо и рассказать о своей собачьей работе, о том, что нервы уже ни к черту, ноги ноют, а от напряжения часто болит голова. «Тебе надо расслабиться, — говорил Леня. — Не бойся, вот увидишь, как это хорошо». И она плыла в теплом золотистом сиянии — оно было как солнечный день из детства, как лучики, просвечивающие сквозь медовые волосы мамы…
Разговоры. Анна не прислушивалась, ее небогатого жизненного опыта хватало, чтобы понять: в беседы Барина с приятелями лучше не вникать. Ей и не хотелось. Ей было так хорошо, так спокойно. Она чувствовала себя защищенной. Икра. Какое-то непонятное «белое» и «черное» и снова икра. Новый коммерческий магазин, здание, которое зря занимает дурдом… Она плавала в золотом тумане, лишь изредка выныривая на холодную поверхность. Хариус, икра, охотничьи лицензии. Потроха… кого-то выпотрошили — Анна потеряла нить, моргнула — зверька? Выпустили кишки какому-то зверьку? Зачем так, бедненький…
— Да не зверьку, дура, а пацаненку одному, — говорит Барин. — В парке нашли. И что их черти туда тянут…
— Паца… мальчику? Зачем, господи, зачем? — золотой туман остывает, рассеивается, и Анне это не нравится. Ей хочется обратно, в теплый, мягкий кокон.
— А у нас в Черноводске принято так, ясно? — мрачно хохотнул Барин и дернул щекой. — Пацанчик в параллели с моим учился, найду — урою… паяльник в жопу…
Анна больше не слушала. К разговорам таких, как Леня, лучше не прислушиваться. Короткая, несильная боль в сгибе локтя — и сияние снова охватывает ее. Она уплывает…
Она была наивная дура, а Барин нуждался в стюардессе. Когда Анна поняла, что происходит, стало уже слишком поздно. Барин потребовал работы, она отказалась — но первая же ломка сделала ее покладистой, очень покладистой. Теперь наркотик нужен был ей для того, чтобы не замерзнуть насмерть от ненависти.
Тот буран. Этот буран. Все смешалось в ее голове, от тулупа пахло кровью и снегом, и толстая овчина не согревала. Анна ненавидела Барина, но он мог дать ей успокоение. Еще больше она ненавидела тех, кто смотрел на нее — сначала в самолете, а потом здесь. Они все знали, они хотели посадить ее в тюрьму, — там холод окончательно овладеет ею, и все кончится — это хорошо, — но кончится мучительно, и это ужасно. Она ненавидела их. Она хотела, чтобы все они умерли. Она хотела хоть немного согреться, хоть на пару минут избавиться от ледяных игл, пронзающих внутренности.
Горячая вода показалась ей спасением — какая наивность! Там была кровь, кровь горячее воды; она не согревала, но давала надежду. Еще один не будет больше смотреть на нее. Он был мертвый, и это было хорошо. Анна увидела нож в своей руке и выронила его. Темнота и холод нахлынули на нее, давая краткое успокоение. Но иглы ненависти кололи кожу, отвратительный визг вонзался в уши, осуждающие взгляды ввинчивались в затылок. Анна хотела бы, чтоб они все умерли.
Видимо, вместе с одеждой к Нине вернулось и самообладание. Она запахнула рубашку. Бросила взгляд на соседнюю кабинку, сглотнула.
— Я пришла помыться, — медленно заговорила она. — Просто зашла в кабинку, не глядя… Боже, — она снова сглотнула, — наверное, он уже был здесь, уже лежал мертвый… Может быть, убийца еще был… — из ее горла вырвалось сухое рыдание.
— Успокойся.
— Хорошо… В общем, я разделась, только успела включить воду, и тут услышала шум, — сначала, будто кто-то уронил железное на кафель, потом — что-то тяжелое… наверное, это она была? — Нина неуверенно кивнула на Анну, которая стояла, привалившись к стенке. Видно было, что стюардесса еще толком не пришла в себя после обморока. Ее мелко трясло.
— Я решила проверить, — Нина невесело хохотнула. — Мало ли… Завернулась в полотенце и вышла. Тут же порезала обо что-то ногу, нагнулась посмотреть. А потом… потом…
— Все хорошо, — пробормотал Лешка, неловко похлопывая ее по плечу. — Все нормально.
Она посмотрела на него с недоумением, как на говорящего зверька, и отвернулась.
— Потом я увидела это и, наверное, закричала, — закончила она.
— Ну, у нас хотя бы есть нож, может быть, с отпечатками пальцев, — сказал Тофик. — Хоть что-то…
Глаза Нины округлились.
— Но на нем мои отпечатки пальцев, — испуганно пошептала она.
— Не дури, мы все видели, что ты его уже потом трогала, — успокоил ее Тофик. — Знакомый какой-то нож, где-то я его видел, — пробормотал он, разглядывая обернутое платком орудие убийства: хищно изогнутое лезвие, самодельная наборная рукоятка… Аля заглянула через плечо, ахнула:
— Да я им час назад хлеб резала! Лоток, лоток у раковины, там полно ножей, и этот оттуда же…
— Умно, — пробормотал кто-то, — любой мог взять.
Внезапно Колян издал какой-то невнятный звук, и все обернулись к нему. Бандит стал белый, как разваренный пельмень, и его толстый дрожащий палец указывал на тело водителя.
— Что? Что?..
Тихо застонала, оседая, Аля. «Что? Что?» — взвизгивал Колян; его голос становился все тоньше и уже походил на детский визг. Тихо и витиевато выругался посеревший Тофик. Дмитрий застонал и с грохотом выбил дверь в туалетную кабинку, рухнул на колени перед унитазом. Его сотрясала рвота.
Вова вставал. Он уже сумел подняться на четвереньки, нелепо выставив голый зад, и его кишки болтались, наполовину вывалившись на кафель. Он мерно мотал головой, кашляя и мыча, и концы шарфика елозили по полу, размазывая по плиткам кровь и слизь.
Колян тихо заскулил, как собачонка с подбитой лапой. Его руки шарили по поясу, по груди, будто что-то искали и никак не могли найти. Нина бросилась к водителю, упала рядом на колени, пытаясь поддержать.
— Ляг, — бормотала она, — ложись, сейчас мы тебе поможем, лежи, не вставай… Бегите ищите бинты в аптечке! — взвизгнула она, оборачиваясь. — Да не стойте же столбом!
Вова закашлялся. Его мутные глаза остановились на Нине.
— Нет, — проговорил он, с трудом проталкивая воздух сквозь искалеченное горло, — нет, прекрати, отпусти, больно, отпусти, сукааа…
Нина отшатнулась. Кожа на ее щеках казалось сухой и сморщенной, глаза запали, будто она разом превратилась в старуху. Вова приподнялся, схватился за живот, словно пытался затолкать свои внутренности обратно. «Сука», — пробормотал он.
— Что? Что? — вскрикивал Колян. Его лицо полностью утратило выражение и походило на кусок непропеченного теста. — Что?
— Да принесите же бинты! — страшно заорала Нина, и Колян вдруг тоненько хихикнул.
— Бинты, — выговорил он, заливаясь смехом идиота. — Мертвецу — бинты! Ну, ты, тетка, придумала!
Так же внезапно улыбка исчезла с его лица, будто ее стерли мокрой тряпкой. «Мертвецу бинты», — пробормотал он. Его физиономия исказилась, и он с ревом бросился на Барина.
— Ты куда меня приволок? — орал он, шаря по его мощным бокам. — Куда? Зачем? Да я братве свистну, от тебя мокрого места не останется, весь город по камушку разметают! Ты зачем это, а? ты что задумал? Дай пушку! Дай сюда пушку, козел, я его…
Барин вяло отпихивался, не в силах оторвать взгляд от мертвого, безнадежно мертвого, но при этом говорящего и шевелящегося водителя. По багровому лицу Барина крупными каплями катился пот, серые губы тряслись.
— Ладно же, — тонким голосом выкрикнул Колян и выбежал прочь, отпихнув с дороги Алю. Та будто не заметила — лишь слегка качнулась, оперлась о чье-то плечо, чтобы не упасть.
— Перестаньте, сделайте что-нибудь, пожалуйста, — простонала она, — он же мучается, сделайте что-нибудь…
Потерявшие голову люди качнулись — то ли броситься на помощь, то ли бежать прочь, поддавшись ослепляющей панике. Тимур снова прижался к стене, чтобы его не снесли, и увидел Лизу. В ярких цветных глазах девочки не было ни страха, ни отвращения, ни сочувствия — только хмурая сосредоточенность. Вот она сжала ладошку сильнее. Мертвец поднялся и деревянно шагнул вперед, ища девочку взглядом. Лиза подалась вперед, на лице мелькнула надежда…
Она почувствовала, как жесткие пальцы сжали ладонь, заставляя выпустить кулон. Вздрогнув, она подняла голову. Рядом стоял Тимур; он не смотрел на нее, но все еще сжимал тонкую руку, не давая снова схватиться за воробушка.
— Прекрати, — проговорил Тимур, почти не разжимая губ. — Немедленно.
Он сильнее сжал хрупкие пальчики — пусть он причинит девочке боль, но этот кошмар надо остановить. Лиза беззвучно, со всхлипом вздохнула — и ладонь разжалась. Лицо мертвеца потеряло осмысленность, застыло — будто захлопнули ставень на окне, отрезая поток света. Он бревном рухнул на пол — кто-то из женщин взвизгнул, и все затихли.
— Это глюк, — пробормотал Лешка. — Групповая галлюцинация. Мы все тут сходим с ума взаперти, нам чудится… Это буран. Это все буран, — он жалобно оглядел остальных. — Нам всем в дурдом пора.
— Дурдом, — просипел вдруг Барин. — Психиатр наш где? Он сюда первый должен был прибежать, он должен был услышать за стенкой, мозговед хренов…
— Он говорил, что вы натравили на него Вову, — выдавил Дмитрий, — и собирался защищаться… силой мысли, — он глупо хихикнул, глядя на неподвижное тело. — Силой мысли.
Барин, матерясь, бросился к комнате Александра. Мужчины устремились за ним. Нина, поднявшись, наконец, с колен, подошла к раковине и принялась замывать испачканную кровью одежду. Анна так и стояла, прислонившись к стене, в подобии транса. Вид у нее был такой, будто сейчас стошнит. Лиза мрачно смотрела на тело водителя — в этом была какая-то противоестественная храбрость, и Тимур дотронулся до плеча девочки, чтобы хоть как-то отвлечь ее.
— Я хотела, чтобы он сказал, кто это сделал, — проговорила Лиза потерянно. — Он же мог сказать.
Она испуганно огляделась, видимо, только сейчас сообразив, что говорит вслух. В глазах мелькнула паника; она стряхнула руку Тимура с плеча и попятилась, загнанно озираясь. Нина не слышала ее за шумом воды; стюардесса вообще, похоже, не понимала, где находится, а Аля напряженно прислушивалась к тому, что происходит в коридоре. Разноцветные глаза испытующе остановились на Тимуре, а потом забегали; видно было, что девочка пытается придумать ложь, которая объяснит ее слова.
Из коридора донеслись тяжелые удары; дверь с грохотом соскочила с петель. На лице Лизы проступило облегчение.
— А вы туда пойдете? — быстро проговорила она. Тимур сочувственно улыбнулся краем губ. Аля прижала руку ко рту и умоляюще взглянула на него.
— Они же его убить могут, — прошептала она. — Они словно сами с ума посходили.
Черт бы подрал Заказчика с его конспирацией, думал Тимур, протискиваясь между плечами геологов. Сейчас бы корочку какого-нибудь следователя. Если мужики убедят себя, что убийца — психиатр, дело может дойти до самосуда.
А ведь, похоже… У него была возможность выйти следом за Натальей. И, как показала Лиза, потом выбраться из общаги тоже можно было легко — двери все время хлопают на сквозняке, никто не станет выглядывать на шум. Взять любой тулуп, чтобы не пачкать кровью собственную одежду, а потом вернуть на место. Лиза что-то говорила о запахе крови у вешалки, надо будет проверить. Вова… Застать водителя в душе. Голый и мокрый человек чувствует себя беспомощным. Даже если он сопротивлялся — вода приглушила крики, их можно было услышать только в ближайшей комнате, а ее как раз занял Александр. И главное — он, пожалуй, единственный имел возможность убить дежурных. А потом явился весь такой невинный — мол, на лыжах катался, заблудился…
А еще он — параноик, бежавший из психбольницы, которой когда-то руководил, а значит, у него могут быть самые причудливые мотивы, способные привести к убийству таких разных и большей частью не связанных с ним людей. Из всех жертв только убийство водителя имело какой-то смысл. Хотя — что Тимур знает о подводных течениях, связывающих жителей этого крошечного городка? Кто сможет объяснить, как причудливо переплетается реальность и выдумка в голове безумца?
Тимур собирался отбирать свихнувшегося врача у разъяренных мужчин, и не сразу понял, что в комнате как-то слишком тихо. Он оттер Барина в сторону, чтобы освободить обзор, и перестал дышать: Александр неподвижно лежал на кровати, свернувшись в клубок, и никак не реагировал на ввалившуюся в комнату толпу. Рядом на полу блестели треснувшие очки. Тимур уже готов был увидеть все ту же кошмарную картину — который раз за эту ночь — но крови не было. Решительно раздвинув толпу, он подошел к Александру и потряс его за плечо. Голова врача мотнулась, открывая разбитую губу и гигантский синяк, разлившийся на пол-лица. Психиатр глухо застонал, моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд. Кто-то шумно выдохнул — видимо, не один Тимур ожидал увидеть очередной труп.
— Это кто его так? — растерянно спросил Тофик, непроизвольно уставившись на Барина. Тот с досадой повел головой.
— Не я, — пробормотал он. — То есть я бы с кайфом, но…
Дмитрий морщился и рассматривал сбитые костяшки на своих кулаках. Несколько раз он открывал рот, порываясь что-то сказать, но так и не решался. Врач подслеповато щурился, шарил руками, пытаясь что-то нащупать. Опухшая губа походила на кусок сырого мяса. Тимур подобрал очки и вложил ему в руку — тот быстро нацепил и снова заморгал, примериваясь к треснувшему стеклу. Стоило очкам занять свое место, и психиатр, несмотря на расквашенную, как у пьяного задиры, физиономию, снова приобрел интеллигентный и значительный вид.
— Спасибо, Дмитрий, — отрывисто сказал он. — Я знал, что вы выберете правильную сторону. Рекомендую вам взять на себя этого… — углы рта дернулись вниз в гримасе презрения, — этого коммерсанта. Алексей вам поможет.
Дмитрий озадаченно поглядел на Барина, и, будто загипнотизированный, шагнул поближе.
— Но будьте начеку. Где-то бродят его сообщники, — все тем же отрывистым, командным тоном продолжал врач. — Я разберусь с киллером, и тогда…
Не договорив, он неожиданно проворно вскочил, сбил Тимура с ног и замахнулся ногой. Тот откатился назад, прыжком поднялся на ноги, уходя от удара, и едва успел увернуться от летящего в лицо кулака.
— Что, этому приемчику на вашей базе не учили? — выкрикнул врач. Барин зарычал и всей тушей обрушился на спину психиатра.
— Не спите же, Дмитрий! — крикнул тот. — Они вызвали подкрепление!
Обалдевшие геологи топтались на месте; наконец Тофик сообразил, что происходит, и, сорвав с кровати одеяло, сунулся к куче копошившихся на полу тел. Втроем они сумели скрутить Александра и запеленать его в одеяло, как не в меру буйного младенца. Тот отчаянно отбивался, но, как только оказался связанным, вдруг обмяк. Лицо его приняло скорбное и гордое выражение, но в глазах мелькнула хитреца, и Тимур подумал, что у врача наверняка есть запасной план. Оставалось только надеяться, что он такой же безобидный, как борьба с розетками…
Барин вдруг плюнул на кулак и замахнулся. Тимур едва успел перехватить его веснушчатое запястье; инерцию тяжеленной руки он преодолеть не мог, но сумел изменить направление. Протяжно застонали под ударом пружины матраса. Барин разъяренно дернул рукой, вырываясь из хватки.
— А вот этого не надо, — жестко сказал Тимур.
— Будешь с маньяком нянчиться? — прошипел бандит. — Да ты знаешь, сколько на его совести? Сколько он детишек в городе передушил? Да я его…
— Мы еще не знаем, что это он, — резко ответил Тимур и обернулся к так и стоящему в недоумении Дмитрию. — Когда вы подрались? — спросил он.
Дмитрий мутно взглянул на него, ощетинился:
— А чего? — в его голосе был вызов. — И не надо так пялиться, я не докторишка из дурки, меня вы не запугаете!
Тимур пожал плечами — видно, не только Александр был способен строить странные теории.
— Вы знаете, что такое индуцированный психоз? — спросил он. — Впрочем, неважно, — повернулся он к Барину. — Дело в том, что наш псих либо притворялся сейчас оглушенным и вообще гениальный актер, либо никак не мог убить водителя.
— Зато дежурных мог запросто, в отличие от всех нас, — буркнул Лешка, и Тимур непроизвольно кивнул.
— Притворялся же он нормальным, — равнодушно добавил Дмитрий, посасывая ободранные костяшки кулака.
— Ты лучше в наши дела не лезь, — снисходительно посоветовал Барин и вновь обернулся к связанному врачу, примериваясь.
На этот раз его остановил громкий женский крик. Барин неохотно опустил кулак, проворчал — «ну что еще?» На пороге комнаты стояла Аля; за ней маячила девчонка, пытаясь протиснуться поближе к отцу. Женщина сердито стерла ладонью слезы, но глаз не опустила.
— Он тебе нравится, что ли? — спросил бандит, глумливо осматривая ее округлую фигуру. — Планы строила?
Та презрительно повела плечом.
— Я его не знала почти, — сказала она Тимуру, игнорируя Барина. — Но благодаря ему моя бабушка до последнего… узнавала меня… — она прижала руки к груди. — Он был такой хороший врач! А теперь… я не верю, что он убийца, так не бывает. Эти продажные козлы из райкома свели его с ума, жадные твари… Барина все боятся, взятки берут, а он, а он… Козел ты! — крикнула она.
— Чтооо? Ну-ка повтори!
— И повторю! Козел!
Барин задумчиво посмотрел на геологов, непроизвольно сдвинувшихся перед Алей, задержал взгляд на Лизе.
— Бабы, — буркнул он. — Истерички.
Распихав геологов, он вышел. Аля продолжала тихо плакать, с досадой смахивая слезы.
— Тише, — проговорил Тимур. — Может, все еще обойдется. Может, это кто-то другой.
— А кто тогда? — с напором спросила она.
Тимур мрачно пожал плечами, не зная, что ответить на невысказанную мысль. Кто бы ни был убийцей — будет невыносимо смириться с мыслью, что человек, с которым вместе укрывались от бурана и сидели за одним столом, с которым делили чай и тушенку, — кровавый маньяк. С горькой иронией Тимур подумал, что всем было бы легче, если убийцей оказался он сам — или Колян. На худой конец есть еще Анна. Приезжие, незнакомцы, не связанные с городом тонкой, но прочной паутиной. Они здесь в Черноводске все свои. Тимур мысленно пробежался по сводкам, приведшим его в этот город, и понял то, чего не замечал раньше: все, кого сажали за очередную серию, успевали прожить в Черноводске не больше полугода. Чужаки расплачивались за ритуальные убийства, и город жил дальше.
Тимур понимал: еще немного, и кто-нибудь сообразит, что он прекрасно подходит на эту роль.
Буран сносило прочь от Черноводска, но он продолжал просить, и добрая сытая птица отвечала ему. Иссякающий тайфун вновь и вновь вспухал чудовищным нарывом и рушился на город, и Петр мог длить это бесконечно. Буран будет вечен, и рассвет никогда не наступит, лишь бы у Поморника было вдоволь пищи. Ему не нужно останавливаться. Дети Поморника оставили его, — так пусть примут проклятие своего последнего шамана.
Серебристый металл холоднее льда, холоднее человеческого сердца. Боль начинается под ногтями и тянется дальше, опутывая руку жгучими льдистыми нитями, пронзая раскаленными иглами живое мясо. Как будто Петр лепил снежки на морозе, один за другим, позабыв о варежках, а потом согрел их у горячего костра. Невыносимая, раздирающая разум боль.
Он бьется на песке, как тюлень, выброшенный волной на берег. Мир заполняется тенями, и Петр знает, что демоны Нижнего мира нетерпеливо тянут к нему когтистые лапы, и вонючая слюна капает с их желтых клыков. Ледяные иглы подбираются к сердцу, впиваются в живот, разрастаются под черепом, как колючие лучи снежинок.
Но он не отпустит тайфун, он не умолкнет, не перестанет просить Поморника. Он не разожмет руки. Буран будет вечен. Рассвет никогда не наступит. Так решил он, последний из тех, кто говорит с чайками.
…И посиделки наедине с девочкой могут быстрее натолкнуть на замечательную мысль сделать из Тимура козла отпущения. Обнаружив на кухне одну Лизу, он хотел было ретироваться, но она уже заметила его. На измученном детском лице последовательно промелькнули испуг, смущение и радость.
— Как вы думаете, на меня ругаться не будут? — спросила она, показывая какой-то темный квадратик. Тимур подсел к столу. Перед Лизой лежала уже ополовиненная плитка шоколада — он приподнял, чтобы посмотреть на обертку — лиловую в тонкую белую полоску. «Особый».
— Тебе нравится соленый шоколад? — улыбнулся он.
Лиза с энтузиазмом кивнула и отправила в рот еще один кусочек.
— Я сама в кладовке взяла, — немного смущенно сказала она, — очень есть хочется, а разрешения спросить было не у кого. Хотите?
— А куда все подевались? — спросил Тимур и взял дольку. Хорошенькое дело, подумал он, пять трупов за ночь, а маленькая девочка сидит на кухне одна.
— Папа лежит и молчит, — принялась тщательно перечислять Лиза. — Шмель лежит в комнате, где спал Вячеслав Иванович, и скулит, я его погладила, но он все равно скулит… — на глазах девочки проступили слезы, и она остановилась, чтобы сдержать плач. — И он описался там, я хотела вывести его погулять…
— Не вздумай! — рявкнул Тимур, и Лиза быстро закивала.
— Я испугалась на улицу идти, — слезы все еще текли из глаз, и голос был виноватый. Она судорожно вздохнула и продолжала чуть спокойнее: — Леша, Тофик, Аля и Нина сидят в комнате, курят и рассказывают друг другу, что хотят выпить, но Нине, по-моему, уже надоело и скучно. Стюардесса в душе.
Тоже умно, отметил про себя Тимур. То ли искренне верит, что убийца — психиатр, то ли совсем уже одурела от ломки, и даже призрачная возможность облегчить боль стала сильнее инстинкта самосохранения.
— Барин что-то ищет в своей комнате и страшно ругается, — добросовестно продолжала Лиза. — Врач связанный лежит, вы знаете… А Колян сидит в кладовке и плачет.
— Что? — опешил Тимур.
— Сидит в кладовке и плачет. Отсюда не слышно, — добавила она, правильно истолковав его взгляд, брошенный на дверцу, ведущую на склад. — Я когда шоколадку искала, он сказал «кто здесь», и «не троньте меня, изыдите», и я… ну, спряталась…
Лиза слегка покраснела, не зная, как объяснить, что боялась огрести за то, что таскает с чужих полок шоколад, и поэтому свет не включала, кралась на цыпочках и, услышав человека, вовсе перестала дышать, чтоб не попасться.
— А еще он бормотал что-то такое… про небеса и царствие…
— «Отче наш?»
— Наверное. Он мертвеца очень испугался, — объяснила Лиза и виновато отвела глаза.
Тимур чуть не рассмеялся. Все так дружно приняли версию о массовой галлюцинации и поспешили выкинуть любые мысли о ходячем мертвеце из головы, — и только у несчастного бандита хватило воображения, чтобы принять реальность. Правда, на этом его запас прочности и кончился. Тимур отстраненно прикинул — как бы поступил он? Да, пожалуй, тоже предпочел бы забыть, как и остальные, и сделать вид, что ничего не было.
Если бы не догадка, что он нашел артефакт покруче медузы. А Заказчик пусть наймет себе гипнотизера, со свирепым весельем подумал он. Впрочем, медуза воробью не мешает…
— Как, по-вашему, я сумасшедшая? — спросила вдруг Лиза.
— Нет, — твердо ответил Тимур. — Совершенно точно — нет.
— И вы не будете думать, что я свихнулась, если я вам кое-что скажу? Не скажете, что я ненормальная и все придумала?
Тимур покачал головой. Еще несколько секунд Лиза собиралась с духом — и, в конце концов, начала рассказывать, о том, что случилось в комнате, где лежало тело Натальи. Только о воробушке не сказала ни слова — казалось, что уж это она точно выдумала.
— Вот так, — закончила она. — Так и было, честное слово. Вы мне верите? И там, в туалете… вы видели ведь. Я думала, он сможет сказать, кто его убил. Мне очень надо… — ее голос снова задрожал. — Вы мне верите?
— Верю, — ответил Тимур и вздохнул. Несколько секунд он смотрел в разноцветные глаза девочки, боясь спугнуть хрупкое взаимопонимание. — Покажи мне, пожалуйста, свой кулончик, — попросил он. — У тебя ведь есть такой серебристый кулон, правда?
Лиза испуганно отшатнулась, непроизвольно прижала руку к груди. Но Тимур смотрел спокойно и доброжелательно, и она решилась. Сняв кулон, она протянула его Тимуру.
Рука Тимура лишь слегка задрожала, когда он взял легендарного, сотни лет назад утерянного воробья, но Лиза правильно поняла его взгляд.
— Это совсем особенная вещь, да? — тихо спросила она. — Волшебная?
Тимур кивнул.
— По легенде, он возвращает души умерших, — медленно проговорил он и невольно добавил: — А я-то думал, это миф!
— Ну, вы же взрослый, — снисходительно ответила Лиза, — вам в такое верить не положено.
Тимур протянул предмет обратно, и Лиза торопливо надела его на шею. Он еще продумает комбинацию, которая позволит ему завладеть предметом. Непростое будет дело. Надо будет добиться, чтобы девочка искренне захотела расстаться с кулоном… Но это все потом, для начала надо было выбраться отсюда живым и невредимым. А еще медуза…
— Лиза, а ты видела когда-нибудь людей с такими же, как у тебя, глазами? — наудачу спросил Тимур. — Не встречала таких в городе? Или, может быть, видела похожие предметы?
— Нет, — ответила девочка, но как-то не слишком уверенно. Глаза на мгновение затуманились, будто она пыталась что-то вспомнить.
— Например, медузу?
— Не, не видела, — теперь Лиза не сомневалась. — А что, бывают другие?
— Я просто подумал, что было бы прикольно — кулон-медуза из такого металла, — брякнул Тимур, и Лиза нахмурилась.
— По-моему, вы неправду говорите, — обиженно пробормотала она. — Мужчины кулоны не носят.
— А длинные волосы? — спросил Тимур, радуясь, что пренебрег здравым смыслом и не подстригся перед отъездом. Лижа пожала плечами, но обиды в глазах поубавилось.
— Души умерших, — задумчиво пробормотала она, прикоснувшись к воробью.
Ветер за стенами уже не выл — визжал и рычал на тысячи голосов. Может, это души? Или злые духи из страшных сказок поднялись из глубин Нижнего мира? Может, это разъяренные призраки носятся между сопками, хотят выколупать укрывшихся в доме людей? Кажется, ожидание будет бесконечным и бесплодным, рассвет никогда не наступит, буран никогда не утихнет. Нет ничего, кроме ветра, снега и непрочного островка тепла в центре; бураном занесло все мысли, все надежды, все воспоминания. Двери все хлопают и хлопают на сквозняке. Будто все время кто-то ходит, невидимый и очень злой. Может быть, это души убитых, не способные вернуться в тело, бродят в поисках убийцы. Может, это Наталья ищет падчерицу, чтобы сказать ей, что все из-за нее.
Свистят в щелях сквозняки — ледяные пальцы ветра протискиваются в дом, пока еще не в силах сколупнуть стены, но надолго ли… Послышался звон разбитого стекла — показалось или и правда ветром выдавило окно? Свист торжествующе взвился, перешел на визг, потянуло по ногам ледяным холодом… Это уже не просто тайфун, это злобное, полное ненависти существо. Оно не успокоится, пока не получит их всех. Никто не уйдет из пасти бурана, дышащей снегом и мороженым мясом. Хлопают двери, бубнят голоса. Шепот и плач живых и мертвых переплетаются, вмешиваются в снежную кашу… «По дому ходят мертвецы». «Где она, где, черт возьми, этот козел…» Они ищут папу, потому что она сказала им, что все из-за него. «Мертвецы ходят, мертвецы идут, идут сюда». Шаги. «Где эта дрянь, где…»
— Лиза. Лизка, ты что? — испуганно окликнул Тимур девочку, побледневшую до прозелени. Схватил за плечо. — Лиза!
Лиза хрипло втянула в себя воздух, ее лицо, на несколько секунд превратившееся в мертвенно-неподвижную маску, вновь ожило. Она все еще вслушивалась в бормотания, идущие из коридора, но ужас с ее лица исчез. Когда она повернулась к кухонной двери, в ее глазах было только настороженное любопытство.
— Коляна не видели? — прохрипел Барин, вваливаясь на кухню. Он обрушился на стул, подгреб себе кружку с остывшим чаем, шумно отхлебнул. — Колян куда-то делся, — просипел он. — И пушка моя пропала, не могу найти.
— У вас есть пушка? — изумленно спросила Лиза. — Пистолет?
Барин окинул ее мутным взглядом и решил проигнорировать. Снова с шумом присосался к кружке.
— Так Коляна не видали? — спросил он, с грохотом поставив ее на стол. — Не то чтобы…
— Он в кладовке, — негромко ответил Тимур.
— Жрать что ли захотел?
— Нет, он, видимо, решил, что там безопаснее, — объяснил Тимур.
Барин вытаращил глаза.
— Вот баран дрисливый, прислали на мою голову, — пробормотал он. «Не троньте меня, не приходите», — различила Лиза голос Коляна.
Внезапно физиономия Барина прояснилась:
— Так это он, наверное, мой ствол прихватил! Ну, я сейчас…
Он отшвырнул табуретку, рванул на себя дверцу кладовки, и, пригнув голову, устремился внутрь. На лице Тимура внезапно проступили понимание и испуг.
— Не на… — начал было говорить Тимур, но оборвал фразу. Не вставая, он изо всех сил дернул Лизу за руку. Девочка взвыла от боли — казалось, плечо вырвали из сустава. «Не тронь, изыди!», — завизжал кто-то. От удара о пол вышибло дух, локоть пронзило, как электрическим разрядом, ребра придавило. Раздался пушечный грохот, и Лизе показалось, что ее голова раскалывается на части, как весенний лед на бухте, но тут грохнуло второй раз, в нос ударил резкий запах хлопушек, и тогда до Лизы дошло, что это выстрелы. Медвежий рев донесся из кладовки. «Брось пушку, м… ла! Отпусти, козел, ты…» Тимур, все еще нависающий над Лизой, как-то судорожно ухмыльнулся и прикрыл ей уши, но это не помогло — она по-прежнему слышала потоки мата, грохот рушащихся со стеллажей банок и дикий, безумный визг.
Третий выстрел. Визг поднялся до невыносимо пронзительной ноты и оборвался. «Твою мать…» — прохрипел второй голос. Тяжелое железо ударило в пол — звук падения был таким сильным, что отозвалось под Лизой легким содроганием досок.
— Лежи, — пробормотал Тимур и приподнялся.
— Надо было свет включить, — потерянно сказал ему Барин, появляясь на пороге кладовки.
— Надо было, — согласился Тимур. Лиза встала, потирая локоть и стараясь не смотреть на черный проем склада.
— Мне шить нечего, самооборона, — с агрессивным напором заговорил Барин, не глядя на сбежавшихся на выстрелы людей. — Самооборона — чистяк, не придерешься, ты подтвердишь. Он рехнулся, за мертвяка меня принял. Я только отобрать пушку хотел, она сама выстрелила, ты подтвердишь.
— Ладно.
— В натуре сама выстрелила. Слушай, может он живой еще?
Тимур щелкнул выключателем, заглянул на склад.
— Вряд ли, — проговорил он, глядя на лужу крови, вытекающую из-под простреленной головы.
— Да, — согласился Барин, — я в натуре стрелять в него не хотел, мне проблемы не нужны.
— Дела, — протянул от дверей Тофик. В его глазах плескалось нехорошее веселье. — Маньяка повязали, а свежий труп все равно тут как тут. Отлично проводим время! Кто следующий хочет развлечься?
Нина, не меняясь в лице, отвесила ему пощечину, и Тофик замолчал, будто подавился.
— Это была самооборона, — в который свирепо повторил Барин. — Несчастный случай. Ты подтвердишь.
— Подтвержу, успокойся, — ответил Тимур.
Он говорил искренне. Можно себе представить: напуганный, как запертый в темной комнате малыш, бандит прет у… хм… коллеги оружие. То ли по привычке — наверняка со стволом он чувствует себя спокойнее. То ли искреннее веря, что пуля защитит его от мертвецов. Скорее второе, решил Тимур, припомнив сцену в туалете. Итак, совсем потеряв разум от ужаса, Колян крадет пистолет и прячется в кладовке. Тимур представил, как он сидит там в темноте, прислушиваясь к вою сквозняков и смутным голосам, уже не в силах различить игру воображения и реальность… Слышит крадущиеся шаги — черт бы побрал Лизу с ее шоколадками, он же едва не пристрелил девчонку! Нервы натянуты до предела. И когда Барин вваливается в кладовую — Колян уже не узнает его, он осознает лишь, что нечто большое и агрессивное пришло за ним. И начинает палить, но, на счастье Барина, промахивается. Завязывается драка за все еще заряженный пистолет… Остальное закономерно, погибнуть мог любой из них. Могло, конечно, обойтись; могло закончиться ранением, — но только не этой ночью. Этой ночью счастливых финалов не предусмотрено.
— Ну что, похоронная бригада, взялись? — спросил Тофик и поспешно отодвинулся от Нины. — Не оставлять же его в кладовке… Конечно, я не настаиваю, неизвестно, сколько мы еще здесь просидим, запас мяса не помешает…
— Да заткнись ты! — крикнула Аля, но по ее губам скользнула невольная улыбка, а Лешка торопливо прикрыл лицо рукой. Люди устали бояться.
Тофик был мерзлякой. Коренной бакинец, попавший в Черноводск по распределению после института, он так и не привык к местному климату. Еще больше он маялся в экспедициях, — почему-то разведка обычно проходила в таких местах, где пятнадцать градусов выше нуля считается почти жарой. Тофик так страдал и кутался, что мог бы вызвать презрение — если бы сам не был готов первым подшутить над собой. Умение посмеяться в ситуации, где другие были способны только на однообразную ругань, всегда ценилось коллегами. Тофик мог развеселить людей, намертво застрявших в вездеходе посреди болота; его комментарии к унесенным приливом образцам, которые собирали три дня, заставляли людей хохотать, забыв досаду. Вторая неделя под непрерывным дождем посреди тундры, в промокших насквозь палатках, не способных уже держать воду, под свинцовым небом, трамбующим бесконечные заросли карликовой березы… Тофик открывал рот — и измученные люди начинали улыбаться.
Мало кто знал, что он почти не способен контролировать эту способность. Смех был защитной реакцией, щитом, который выставлялся непроизвольно. Чем хуже Тофик себя чувствовал — тем больше шутил. Его броне было совершенно наплевать, насколько это уместно, так же как предохранителям на электрощитке наплевать, насколько вам необходимо электричество… Стоило напряжению превысить черту — и Тофик принимался острить.
Никто и представить себе не мог, какие героические усилия он предпринимал этой ночью, чтобы молчать. Убийство одной коллеги, горе другого, смерть дежурных, с одним из которых Тофик был шапочно знаком, — мозг геолога бурлил, как котел, требуя привычной разрядки. Нелепая гибель заезжего бандита стала последней каплей. Тофик был почти благодарен Нине за пощечину, но второй все-таки не хотел. Новый припадок остроумия подступал неукротимо, как понос, и Тофик, схватив сигареты, отправился в сортир, изо всех сил стараясь не заржать в голос над этой аналогией.
Перекурить в одиночестве, успокоиться, а потом найти источник жуткого холода, тянущего по ногам. Перед тем, как начали стрелять, он вроде бы слышал звук разбившегося стекла, и подозревал, что ветром выдавило одно из окон. Оставалось надеяться, что стекло было треснувшее — иначе стоило ожидать, что и остальные не выдержат… Ситуация и без того нехороша.
Не дойдя до туалета буквально два-три метра, Тофик остановился и присвистнул. Из-под двери в комнату, где оставили связанного психиатра, не просто дуло — можно было даже разглядеть пляшущие на сквозняке сверкающие снежинки. Геолог толкнул дверь, и в лицо ему ударил заряд снега.
Он протер глаза, смахивая налипшие на ресницы снежинки, и огляделся. Врача в комнате не было. Ветер беспрепятственно рвался в разбитое окно. На длинных, хищно изогнутых, как клыки, осколках стекла, облепленных розовым снегом, трепетали клочья тряпок. Оглядевшись, Тофик заметил, что со второй койки исчезло одеяло.
Обломок стекла, на котором трепыхался окровавленный обрывок белой трикотажной ткани, притягивал взгляд. Заранее догадываясь, что увидит, Тофик все-таки влез на тумбочку в изголовье кровати и, одолевая сопротивление злобно рвущегося вовнутрь ветра, высунулся в окно.
Получасом раньше Александр, напрягаясь и извиваясь всем телом, все-таки сумел взобраться на ту же тумбочку и встать во весь рост. Ему повезло, что он успел избавиться от розеток до того, как враги решились действовать, — теперь никто не мог наблюдать за ним или влиять извне. Еще большим везением было то, что неумные клевреты Барина не догадались зафиксировать его на кровати, успокоившись на том, что запеленали в одеяло, как в кокон. И небрежно обвязали веревкой. Во время попыток подобраться к окну он несколько раз упал и сильно ударился, все тело гудело, но боль заглушало сдержанное удовлетворение: первая часть плана была выполнена.
Прежде недоступное окно теперь было на уровне его груди. Мелко переступая связанными ногами, он повернулся к нему боком и всем телом бросился на стекло, пытаясь максимально выставить локоть. Сустав, казалось, раскололся от боли; несколько секунд Александр не мог вздохнуть. Но стекло треснуло — он слышал хруст. Второй удар добил его. Приседая и приподнимаясь, Александр перетер веревку об один из осколков. Это заняло больше времени, чем он рассчитывал; он взмок, мышцы мелко дрожали от усталости, но лопнувшая, наконец, веревка придала сил.
Выбравшись из пут, он соскочил с тумбочки. Сборы были недолгими: два одеяла, свечи, еще вчера обнаруженные в ящике, прокопченная брезентовая куртка слоновьих размеров, найденная в шкафу. Он методично повыкидывал все в окно. Торопиться было некуда: он точно знал, что перехитрил всех. Они пытались использовать против него супероружие, убивающее на расстоянии, но не сумели его толком настроить и после нескольких промахов, из-за которых погибли невинные люди, решили действовать по-другому. Они не знали, что он научился противостоять облучению, и в этом была их фатальная ошибка.
Александр оглядел комнату, проверяя, не забыл ли чего-нибудь. Пора было уходить. Конечно, немного жаль геологов, которых эта шайка гипнозом перетащила на свою сторону, но — на войне как на войне. Он снова вскарабкался на тумбочку и принялся протискивать в окно.
— Так выходит он сам? — неестественно тонким голосом спросила Нина. — Сам? Сам выпустил себе кишки?
Лицо у Нины было белое и неподвижное. Она выглядела как человек, который открыл подвал, чтобы набрать картошки, — а перед ним распахнулась бездна, полная клубящейся тьмы, в которой копошатся монстры. Тимур вдруг понял, что он впервые видит Нину по-настоящему испуганной — даже когда эта женщина, голая и мокрая, заходилась визгом посреди туалета, она сохраняла какие-то остатки самообладания — а сейчас контроль над собой полностью покинул ее. Казалось, Нина вот-вот сойдет с ума от ужаса.
— Да погоди ты, — рявкнул Лешка. — Прекрати паниковать, слышишь? Мы не знаем, насколько сильно он порезался, может, только кожу поцарапал.
— Майка…
— Ну да, шмотье изорвал. Нина, если бы ему выпустило кишки, он бы сейчас валялся под окном. Угомонись. Психи — народ живучий.
Краска медленно возвращалась на лицо Нины, но потрясение все еще было слишком велико. В углах рта залегли глубокие складки.
— И где он теперь? — пробормотала Аля.
— Черт его знает, лично я искать его точно не пойду, — ответил Тофик. — Входную дверь я закрыл на засов.
— Давно было пора, — вставил Лешка.
— И, девочки… Если вы надумаете пойти в сортир — идите все вместе. Минимум втроем. Лиза? Ты поняла? Молодец. Анна?
Он сердито взглянул на стюардессу. Обнаружив побег психиатра, Тофик, чувствуя себя овчаркой, согнал всех на кухню. С Дмитрием пришлось повозиться — он никак не хотел понимать, что произошло; со всем, что говорил Тофик, соглашался, но встал, только когда геолог начал орать. Анну тоже едва удалось поднять — она смотрела на него пустыми, непонимающими глазами и жалобно постанывала, когда стаскивал с нее вонючий тулуп и промокшее от пота одеяло. Девушка явно была больна, и серьезно; ему было жаль вытаскивать ее из кровати, но оставить ее лежать одну в комнате он тоже не мог — как минимум до тех пор, пока здание не обыщут заново. Сбежавший через окно псих мог запросто вернуться через дверь.
Последним Тофик, ругаясь и уговаривая, приволок на кухню Шмеля, — казалось неправильным оставлять несчастного пса и дальше тосковать над тапочками погибшего хозяина, да и… Черт знает этого маньяка — если он с такой легкостью убивает людей, то может не пощадить и собаку. Сердобольная Аля тут же открыла для пса банку тушенки, но тот даже не понюхал ее — улегся в углу и положил голову на лапы.
— В общем так, мужики, — сказал Тофик. — Мы с Барином идем осматривать все помещения подряд, начиная с сортира. Леха с Тимуром остаются у входной двери и просматривают коридор. Димка, ты… ты лучше останься с дамами и за дочкой присмотри.
— Пусть с ними лучше Барин останется, — вмешался Тимур, — он вооружен. — «Вот именно», — прочел он в глазах Тофика. — А я пойду с вами. Поверьте, вдвоем мы его скрутим и без оружия.
Тофик мгновение колебался; но, взглянув на занесенное снегом окно, неохотно кивнул.
От режущей боли в животе он едва не заорал — ощущение было такое, будто он оставил висеть на окне половину внутренностей. На миг представилось, как к разбитому стеклу подлетают чайки, срывают темные клочья и с довольным криком уносятся прочь. Изорванные слои одежды быстро пропитывались кровью. Собравшись с духом, Александр задрал майку — и увидел всего лишь глубокий порез. Повезло.
Сугроб, наметенный вдоль стены, прикрывал его от ветра. Нависающая широким карнизом вершина резко белела на фоне темно-серой мути, в которую превратился остальной мир. Выбираться было страшно — но погоня уже близко. Он быстро собрал вещи, нацепил на себя куртку. Добежал до угла здания — там снег лежал более полого, позволяя выкарабкаться наружу.
Стоило высунуться из укрытия — и ветер торжествующе взвыл, залепил очки, принялся месить тугими холодными кулаками. Врач сделал несколько шагов, по пояс проваливаясь в сугробы, а потом догадался лечь. Ползти было намного легче — он почти перестал проваливаться, и преодолевать сопротивление ветра было уже не надо — буран бессильно скользил по спине, не в силах подцепить свою жертву. Только бы не потерять направление. Он должен ползти прямо — всего пятьсот метров, и он укроется в лощине между сопками, поросшей густым пихтовым лесом.
Но это было не такой уж простой задачей. Кровь текла из порезов, унося последние капли тепла, и Александр двигался все медленней. Перед глазами плыло; снег казался красным, будто он смотрел на него сквозь окровавленное стекло. Александр подтянулся еще раз, сдвинувшись на десяток сантиметров вперед, и обессилено замер. Он понимал, что не должен отдыхать, что остановка означает верную смерть, но не мог заставить себя сдвинуться с места. Красная пелена перед глазами стала ярче; она будто стягивалась, концентрировалась в небольшое пятно…
— Ты? Ты?! — воскликнул Александр. — Но… почему?
Мальчик в яркой красной курточке встал над ним, рассматривая с ленивым любопытством. Александр, как во сне, поднял руки, пытаясь защититься. Тонкая красная куртка мальчика и широкие штаны свободно болтались на теле, и ни малейшее движение не нарушало складки ткани. Челка аккуратно лежала на бледном лбу. Ветер, яростно трепавший Александра, был бессилен против мальчишки.
— Я хочу поговорить с вами о Лизе, — сказал он. — Ей нужна ваша помощь.
Неподходящее время для консультации. Он устал, за ним гонятся, а его уже второй раз за ночь донимают с этой девчонкой. Выдумывают несуществующие проблемы вместо того, чтобы всыпать ей как следует для прочистки мозгов.
— Она скверный, эгоистичный ребенок, — сказал Никита. — Она променяла лучшего друга на «гигантские шаги». И знаете что?
Никита наклонился ближе, и полы куртки распахнулись. Александр увидел черную дыру на месте живота и поспешно перевел взгляд на лицо. Глаза мальчишки были серебристые, как крыло чайки, и одну из радужек пересекала рыжая хвоинка. На щеке пророс узорчатый коричневый лишайник. От него пахло торфом. Он склонялся над Александром, будто собирался сказать ему что-то прямо в ухо, и врач понял, что он этого не выдержит. Краем глаза он видел, как что-то копошится под курткой.
— Пожалуйста, не надо, — прошептал Александр. Мальчишка ухмыльнулся, обнажив заостренные зубы. Он остановил лицо в двадцати сантиметрах от глаз Александра и сказал:
— Это она подговорила Барина закрыть больницу. Маленькая дрянь не желает лечиться, поэтому решила уничтожить вас. Вы видели, как она спелась с приезжим киллером? Вы должны ее наказать. Для ее же блага, пока она не зашла слишком далеко.
— Да, да, — пробормотал Александр. — Но как мне до нее добраться?
— Вам надо спрятаться, — ответил Никита и, к невыразимому облегчению Александра, выпрямился. — Переждать.
— Но… — он не мог больше шевелиться. Он чувствовал, как буран жадным ледяным языком слизывает с него остатки жизни, но не мог сказать об этом под испытующим взглядом серых глаз.
— Не спорьте. Идите за мной. Я покажу, где укрыться.
Красная куртка замелькала впереди, как маяк, и Александр из последних сил пополз следом. Он успел продвинуться максимум на метр, когда снег под ним провалился. Он попытался уцепиться за поверхность, но края ямы обрушились, и, обдирая тело об острые сучья, Александр рухнул вниз.
Понимание, что он жив, пришло постепенно. Александр осторожно пошевелился — порезы мучительно саднили, но переломов не было. Он поправил чудом удержавшиеся на носу очки, огляделся и хрипло рассмеялся.
Никита сдержал обещание. Над головой тесно переплетались ветви стланика, укрытые толстым слоем снега; темно-зеленая хвоя на его фоне казалась почти черной. Землю устилал толстый ковер порыжелых иголок, лишь изредка перемежаемых небольшими сугробиками. Александр снова рассмеялся и принялся обламывать тонкие сухие веточки, складывая их в небольшой костерок. О дыме он не волновался: в такой буран враги его не заметят.
Обыск ничего не дал, и мужчины, заткнув разбитое окно двумя подушками, возвратились на кухню, разочарованные и злые. Нина с недовольным видом возилась у раковины — Тимур с легким смущением подумал, что она единственная считает нужным поддерживать хоть какой-то порядок и, похоже, моет посуду за всеми. Остальные бесцельно сидели за столом — стюардесса снова в подобии транса, Аля и Лиза — с отвращением поглядывая на довольного собой Барина. На отсутствие новостей не отреагировали — по большому счету, никто и не ждал, что безумный психиатр вернется. Нина выключила воду, обтерла руки и раздраженно отшвырнула полотенце.
— Ну, вот что, — сказала она. — Извините за мой французский, но от меня уже воняет, и я все-таки намерена помыться. Нормально помыться, а не раздеться, обрызгаться и одеться обратно.
— Одна не пойдешь, — сказал Тофик. Нина бросила на него раздраженный взгляд и обернулась к женщинам.
— Да, — пробормотала стюардесса, выйдя из транса. — Да, конечно. Погреюсь.
Она неуклюже встала, и Аля, вскочив, поддержала ее под локоть.
— Вы уверены? — спросила она. — Похоже, у вас температура… может, не стоит?
— Нет, мне надо согреться, — тупо повторила стюардесса.
Лешка вдруг замялся и заерзал, смущенный какой-то мыслью.
Похоже, мысль о несчастном водителе пришла не только в его голову.
— Девчонки, может, вы это… — промямлил Лешка, — в одной кабинке, а?
— Еще чего! — разозлилась Нина.
— Не, Леха дело говорит, — оживился Барин, нагло разглядывая всех троих по очереди, — помогите друг другу, мочалочками потрите…
— Хватит, — негромко сказал Тофик.
Женщины ушли. Лиза зевнула, попыталась примостить голову на отцовское плечо. Дмитрий, явно не сознавая, что делает, дернул рукой и отодвинулся — будто согнал муху. Лиза поспешно выпрямилась и уставилась в пространство, будто и не пыталась только что прислониться к отцу; ее губы мелко задрожали. Тимуру захотелось дать ее папаше по морде или хотя бы сказать пару ласковых. Не поможет, конечно, но вдруг полегчает. В памяти всплыл рассказ Вячеслава Ивановича, и Тимур взял себя в руки. Что бы он ни думал о Дмитрии — помочь Лизе он не может, если полезет — только испортит отношения с девочкой.
— А собака-то нассыт сейчас, — прервал молчание Барин. Шмель поскуливал и характерно приседал, переминаясь с лапы на лапу. Тимура охватила бессильная жалость.
— Я выведу, — сказал он. — Ствол дашь?
— Конечно, нет, — удивленно ответил Барин.
Стюардесса молча заперлась в душевой, и оттуда сразу донесся шум воды. Аля с Ниной переглянулись у единственной незанятой кабинки.
— Ну, уж нет, — невесело хохотнула Аля. — Безопасность безопасностью, но мыться вместе на двух квадратных метрах — это уже перебор. Давай ты первая, у меня живот крутит…
Нина пожала плечами и вошла в душевую.
Аля заперлась в кабинке туалета и с брезгливой гримаской присела на сомнительной чистоты унитаз. Шум воды напрягал, не давал расслабиться, будто скрывал что-то. Але показалось, что она слышит шаги, тихий треск. Что-то легко звякнуло. По ногам вдруг потянуло холодом. Не выдержав напряжения, Аля вскочила и быстро натянула штаны. Приложила ухо к двери кабинки. Теперь она действительно слышала тихие, крадущиеся шаги. Они приближались и вот — замерли напротив. Сквозь широкий зазор под дверью Аля увидела тень.
— Кто здесь? — спросила она. Голос звучал слабо и испуганно. Шум воды вроде бы стал тише — или ей чудится? — Нина? Анна?
Нет ответа. Тени под дверью были неподвижны, но Аля знала, что их отбрасывает живое существо. Живое… или ожившее. Перед внутренним взором встал Вова, голый, с пустыми глазами, с чудовищной дырой посреди живота, которую он пытается заткнуть окровавленными руками. Аля дышала часто, как загнанная; со лба скатилась крупная капля пота, проползла по виску, как мокрый палец, и скатилась к уголку рта. Аля машинально убрала ее языком. Соленый привкус во рту почему-то отрезвил ее. Аля задержала дыхание и рванула дверцу кабинки.
Что-то огромное, черное, бесформенное стояло перед ней, вместо лица у существа было отвратительное, волосатое пурпурное пятно, а в руках оно держало веревку. Воздух со свистом вышел из легких, и свет начал гаснуть. Мир плавно поплыл куда-то вперед и вверх, что-то страшно ударило Алю по затылку. Сумерки вспыхнули оранжевыми искрами и погасли.
— Выключила воду, — невыразительным голосом принялась рассказывать Анна. — Услышала, как кто-то бежит. Увидела ноги.
— Ноги?! Что ж ты молчала! Что на ногах?
— Валенки.
Все растерянно поглядели на свои ноги, всунутые в одинаковые, очевидно оптом закупленные валенки, подобранные у входа. Тофик не удержался и хихикнул.
— На психе вроде лыжные ботинки были, — неуверенно проговорила Нина.
— А вот и нет! — раздраженно ответил Лешка. — Ботинки были ему малы, и он тоже взял себе пару! Сразу после того, как мы вернулись из дежурки, я сам видел! Да черт бы побрал этого…
— Не кричи ради бога, — простонала Аля, и Лешка осекся.
Аля полулежала на единственном стуле со спинкой и прижимала к затылку набитый снегом платок. Ее подташнивало — то ли давал знать о себе все еще не пережитый ужас, то ли она все-таки заработала сотрясение мозга. Потеряв сознание, она сильно ударилась затылком о край унитаза. Но стремительно набухающий желвак казался сущей мелочью на фоне осознания того, что ее жизнь спасла только случайность. Ее горло горело, будто исколотое тысячью раскаленных иголок. Алю нашли без сознания, с фиолетовым шарфом, обернутым вокруг горла. К счастью — только обернутым, но не затянутым. Стюардесса спугнула убийцу, выключив воду, и он бежал, не успев закончить начатое.
Мохнатый шарф из фиолетового мохера принадлежал Дмитрию.
— Неужели ты больше ничего не можешь сказать? — с болью и досадой выкрикнул Тофик. — Ни единой приметы?
Аля перевернула согревшийся платок и снова приложила его к затылку.
— Говорю же — тулуп, ушанка. Лицо замотано шарфом. Да пойми же, я так испугалась, что не могла ничего разглядеть, сразу вырубилась. Я даже не поняла, что это шарф, думала — такая морда… — она нервно рассмеялась и задумалась. — Я не уверена, но, кажется, я видела волосы, — наконец проговорила она. — Длинные черные волосы.
Лиза придавлено пискнула. «Ну вот», — успел подумать Тимур еще до того, как все обернулись к нему.
Барин надвинулся на него потной громадиной, но тут Тофик оттер его в сторону, загораживая Тимура.
— Чего? — просипел Барин. Глаза у него были белые.
— Он тебе психиатра не дал бить, — твердо ответил Тофик.
Лиза снова сидела на кухне и думала о том, что, наверное, вот так и сходят с ума. Когда у тебя в голове много-много мыслей, и они все перепутываются, и противоречат одна другой, а ты все пытаешься их распутать, но так устала, что нет сил. И все это бежит, бежит по кругу, вертится все сильнее, склеивается в гудящую черную воронку, похожую на центр тайфуна, и не удержать, не остановить… Ей бы поговорить. Ей бы рассказать свои мысли кому-нибудь, кому можно признаться в чем угодно, кто никогда не выдаст… потому что не существует на свете. Но, оказывается, воображаемые друзья тоже умирают. Как она ни силилась представить себе живого Никиту — перед глазами вставала лишь кошмарная картина, увиденная когда-то в стланиках рядом с детской площадкой.
Наверное, вот так и становятся взрослыми — когда оказывается не с кем поделиться тем, о чем не можешь перестать думать. Как же они умудряются справляться с этим в одиночку? Лизе вдруг пришла в голову страшная мысль: а что, если они НЕ справляются? Что, если поток противоречивых мыслей невозможно разобрать в одиночку? Может, именно поэтому взрослые такие… глухие? Потому что знают, что если впустят себе в голову лишние мысли — то их затянет в черную, бешено вращающуюся воронку и утянет на дно?
Она слушает разговоры взрослых, и они ее пугают. Особенно пугает Барин — Нина и Аля все время одергивают его, требуют, чтобы он придержал язык при ребенке, но он не обращает на них внимания. Ему не нравится, что Тимура просто связали и заперли. Он хочет, чтобы Тимур был наказан, и тюрьмы ему кажется мало. Он хочет, чтобы Тимур подробно рассказал, как именно происходили убийства, и собирается заставить его. Барин бубнит и бубнит, как именно это собирается делать — монотонно и ровно, через каждое слово вставляя мат, и половины этого нескончаемого монолога Лиза не понимает. Но и доступного ее разуму достаточно для того, чтобы умирать от ужаса и стыда.
Ей нравится Тимур — но взрослые считают, что он убийца, и с чего бы ей думать, что они не правы? Отцу теперь есть, кого ненавидеть за потерю Натальи, ведь он верит, что это сделал Тимур… но он по-прежнему не глядя отодвигается, как только Лиза пытается оказаться поближе. В том, что Тимур попался, нет ее заслуги, она не заработала прощение. А может, папа догадывается, что на самом деле это сделал кто-то другой. Правда, он все равно будет считать ее виноватой в том, что Наталья оказалась в плохом месте в плохое время. Так же как Никита оказался один… Но об этом она думать не будет. Просто не будет, и все. Надо найти настоящего убийцу. Лиза должна это сделать сама. И тогда она выручит Тимура и заслужит прощение отца.
Вот так и становятся взрослыми — просто берут и прогоняют лишние мысли, а взамен подсовывают другие… удобные.
И сразу становится понятно, что делать. Как, оказывается, хорошо, когда ты знаешь, что делать…
— Я возьму шоколадку? — громко спросила Лиза, но никто не ответил — лишь отец раздраженно дернул плечом: бери, мол, что хочешь, только не приставай. На что-то подобное она и рассчитывала.
В кладовой все еще сильно пахло порохом, и на досках явственно выделялось бурое пятно крови. Лиза обошла его, прижимаясь спиной к стеллажам, и оглядела полки. Как она и надеялась, здесь было все, что надо. Пачку печенья и шоколадку Лиза положила карман; еще пару коробок засунула под резинку штанов, прикрыв свитером. Оставалось надеяться, что никто не обратит внимания на ее внезапно выпятившийся живот. Схватив еще одну плитку «Особого», она вернулась за стол.
Следующая часть плана была посложнее. Лиза вяло ковыряла шоколад, потом подошла к раковине, чтобы вымыть кружку. На ее счастье, лоток с ножами был полон; она выбрала поострее на вид и быстро сунула его за пояс. Холодное лезвие неприятно кольнуло живот. Лиза подумала, что, если сейчас сядет и ссутулится, сталь войдет ей прямо в потроха. Тогда она сама узнает, что почувствовали те, кто сейчас лежит мертвым. Лиза настороженно поглядела на Барина — тот уже не грозился. Его руки мертво лежали на столе, будто огораживая пистолет. Голова ушла в плечи, кожа на коротко стриженом затылке собралась складками. Лицо сложилось в гримасу тяжелой сосредоточенности, щека то и дело подергивалась — будто Барин вел с кем-то мысленный спор. Если он в этом споре победит — Тимуру конец. Больше тянуть было нельзя. Лиза от души, с привизгом зевнула — раз, и еще раз, и еще. От зевков ей действительно жутко захотелось спать — но расслабляться было нельзя.
Когда Лиза зевнула в пятый раз, издав при этом невнятный скулеж, Дмитрий не выдержал.
— Да пойди уже поспи, — буркнул он. Лиза благодарно взглянула на него мутными с недосыпа глазами.
— Дима, не стоит… — вмешалась Нина. — Мало ли. Не стоит ей сейчас оставаться одной.
Лиза скрестила пальцы: если кто-нибудь из взрослых решит пойти с ней — все пропало.
— Но мы же его поймали, так? Думаешь, он развяжется и побежит ее душить?
Нина раздраженно повела плечами.
— Так я пойду, — пискнула Лиза, — вы не волнуйтесь, мне не страшно, просто очень спать хочется.
Она качнулась для убедительности — пусть все видят, что ребенок засыпает на ходу, прямо валится с ног. На самом деле ей было страшно, до одури страшно. Что, если она ошиблась насчет Тимура и теперь сама идет в руки убийце? А что, если не ошиблась, маньяк бродит по коридору прямо сейчас и не позволит ей дойти?
Комната, где спали Тимур и Вячеслав Иванович. Комната первого дежурного. Комната второго дежурного. Лиза трясущимися руками достала запасную связку ключей, замеченную в кладовой во время первой вылазки за шоколадом. На ее счастье, к головкам были приклеены подписанные куски пластыря. Чернила расплылись, и несколько драгоценных секунд Лиза потратила на то, чтобы разобраться, где тройка, а где восьмерка. Она понятия не имела, что скажет, если кто-нибудь выйдет из кухни и застанет ее у дверей.
Наконец ключ повернулся в замке. Язычок щелкнул, Лиза похолодела от страха, но тут же сообразила, что такие звуки раздаются в доме постоянно, каждый раз, когда порыв сквозняка сотрясает какую-нибудь дверь. Едва дыша, она скользнула в комнату и торопливо защелкнула засов. «Только бы не начал ругаться», — подумала она и бросилась к сидящему на кровати Тимуру. На ее счастье, тот только смотрел на нее удивленными блестящими глазами, но не произносил ни слова — видно, ждал объяснений.
— Они скоро придут, наверное, так что слушайте быстро и пожалуйста, не спорьте, — скороговоркой прошептала она, терзая ножом прочный капрон. Тимур шевельнулся, натягивая веревки — резать сразу стало легче. — Вам надо убежать, потому что Барин… В общем, вам надо убежать. Вы спрячетесь, а я в это время…
— Куда ж я убегу, Лиза? — заговорил, наконец, Тимур. Он уже сумел освободить одну руку и, отобрав у Лизы нож, принялся сам резать веревки. — В такой буран я далеко не уйду.
— Вы не понимаете, — горячо проговорила Лиза. — Я принесла вам свечки, и спички, и еще печенье и шоколадку, — она быстро вытаскивала припасы из карманов и бросала на кровать. — В темнушке у входа валяется такая маленькая лопатка, возьмите ее с собой. И еще тулуп, чтоб подстелить. Вы быстро пробежите вдоль дома на ту сторону, вдоль самой стены, где нет снега. Из этих дурацких окон все равно никто ничего не увидит. А там — выроете пещеру.
Тимур, не удержавшись, рассмеялся.
— Вы не понимаете, — с отчаянной досадой повторила Лиза. — Взрослые вообще не понимают, они забыли, а вы вообще не знаете. Снег сейчас очень рыхлый, вы сможете сделать это быстро, до того, как вас бросятся искать. Если вы зажжете внутри свечки — там станет тепло. Только ройте ближе к земле, чтобы не пробивался свет. Вас никто не сможет засечь. Нас однажды так родители полночи искали, пока нам не надоело и мы сами не пришли — они бегали вокруг нашей пещеры и ничего не видели, понимаете?
Тимур пожал плечами. Он не считал, что в пещере, вырытой в сугробе, можно высидеть хотя бы пару часов, но девочка говорила так убежденно, что он готов был поверить. В конце концов, он ни разу не рыл пещеры в сугробах, а у местных детей это, похоже, любимое зимнее развлечение. Альтернатива же…
— Лиза, если я сбегу, они воспримут это как доказательство вины, понимаешь? А так у меня есть шанс объяснить.
Лиза серьезно кивнула.
— Но вы не сможете ничего объяснить Барину, — сказала она. — Он не станет слушать, потому что очень боится. И того, что здесь, и еще, что друзья Коляна приедут и его убьют. Он там сидит и уговаривает себя, и скоро уговорит. Я не хочу, чтобы он вам… — она покраснела, не в силах повторить угрозы Барина — одновременно страшные и стыдные. — Он хочет с вами очень плохое сделать, — выдавила она.
— Хорошо, предположим, я сбегу… — Тимур нахмурился, размышляя. Если девочка права насчет пещер — пожалуй, удастся пересидеть до конца бурана. Но что потом? Дойти до города… Выбраться из Черноводска можно только самолетом — он тут же попадется. Сдаться ментам и попытаться доказать свое алиби? Да будет ли оно? К тому времени, как тела попадут к экспертам, время смерти уже можно будет определить в лучшем случае с точностью до часа, а на деле — еще более расплывчато. А на часы никто не смотрит, бродят, как зомби, никто ничего толком не вспомнит… Последний случай вообще как на заказ — черти его потащили выгуливать пса, надул бы лужу на пол, ничего страшного… Да и будет ли интересовать здешних следователей такая мелочь, как алиби, когда под рукой есть отличный козел отпущения?
— Вы не дослушали, — прервала Лиза поток мыслей. — Когда вы сбежите, я заставлю Барина, и папу, и всех остальных пойти в комнату, где лежат мертвецы.
Она замолчала. Кожа на скулах побелела и натянулась так, что блестела. Под глазами залегли черные круги. Губы сжались в ниточку — никакая сила не заставит их расслабиться и растянуться в улыбке. Тимур вдруг понял, что задумала Лиза — и насколько тяжело ей далось это решение.
— Этого нельзя делать, — сказал он.
— Да, я знаю, — бесцветным голосом проговорила Лиза, — они могут сойти с ума и все такое. И Вячеслава Ивановича очень жалко… но я могу вернуть душу Наталье, пусть она скажет. Ее мне не жалко.
— А тех, кто это увидит? Ты забыла, что случилось с Коляном?
— Мне не жалко, — повторила Лиза. Ее глаза сухо блестели, как у сумасшедшей. — Мне надо, чтобы папа узнал, понимаете? Что он узнал, что это не я. Чтобы он ненавидел убийцу, а не меня, — она на секунду молчала, и ее лицо еще больше стало похоже на обтянутый кожей череп. — Я все, что угодно, сделаю. Хоть бы и вас ненавидел, мне все равно. Пусть они узнают, кто это был на самом деле.
— Так нельзя поступать с людьми, понимаешь? Тем более со своим отцом. Он ведь тоже может не выдержать.
Тимуру вдруг стало стыдно. Строит из себя гуманиста, а на деле — просто боится, что в итоге весь город узнает о предмете, воскрешающем мертвых. Прекрасная перспектива. Но Лизе об этом лучше не знать. Пусть думает, что он заботится о душевном здоровье ее драгоценного папы.
— Вы не понимаете, — в который раз повторила Лиза. — Барин нашел в темнушке паяльник, — тускло проговорила она, и к горлу Тимура подкатила мгновенная тошнота. К черту. Что делать дальше — он разберется потом.
— Давай сюда свои припасы, — сказал он. — Я просто уйду, понятно? А ты делай вид, что ничего не знаешь, и ни в коем случае не пользуйся предметом. Ни в коем случае, понятно? Забудь про него. — Лиза неопределенно качнула головой. Он предпочел думать, что это согласие. — И вот еще что, — добавил Тимур. — Если тебя что-то напугает. Кто-то напугает. Покажется странным… Разбей окно и ори, понятно? Дотянешься?
— Да.
— Бей кулаком изо всех сил. Ты порежешься, но это чепуха. И ори как можно громче. Обязательно ори. Я услышу. Кто-нибудь услышит.
Если у убийцы медуза, его умные советы можно спустить в унитаз. Если маньяк — наследник Потрошителя, то девочка будет стоять, как покорная кукла, пока вокруг ее шеи будут затягивать удавку. Если…
— И еще, — спохватился он. — Тебе не надо прятать глаза. Перестань носить воробья на шее, припрячь где-нибудь — и они станут, как раньше.
— Вы лучше идите, пока никто не вышел в коридор, — хмуро сказала Лиза.
Петр лежал на берегу моря. К ногам с шипением подбиралась серая пена, песок колол щеку. Пахло рыбой, водорослями… свежим мясом. Над головой надрывались чайки, и он подтянул ноги, обхватил себя руками, пытаясь прикрыть нутро. Чайки хотели есть.
Острые птичьи когти оцарапали плечо, сильные крылья забили по щекам. Он попытался отмахнуться, — руки не двигались. Холод серебристого металла изглодал пальцы, объел мясо с костей, искривил гримасой онемевшее лицо. Серое небо наливалось багровым, коричневело, как крыло поморника. Это шел с моря рассвет. Петр хотел прикрыть лицо, чтобы солнце не заглянуло в него, чтобы предки не увидели из Верхнего мира, как он лежит на полу грязной кухни, пуская слюни и вращая глазами. Но тело не слушалось. Не спрятаться, не уйти.
Последним усилием Петр сжал пальцы на ледяной фигурке. Поморник обрушил тяжелый клюв на висок, и воронка тайфуна в голове взорвалась дымными клочьями. Петр еще пытался тянуть руки, пытался собрать буран заново, но мир неумолимо затягивало багровой пеленой.
Ногти заскребли по крашеным доскам пола, и под них забились крошки… нет, это песчинки, бесчисленные частицы кварца и халцедонов, похожие на лед, впитавший в себя кровь. Он слышал рокот кровавого прибоя, заполняющий весь мир, не властный только над довольным криком поморника.
Перед тем, как провалиться во тьму Нижнего мира, Петр успел почувствовать, как чайки рвут его кишки.
Тимур хотел, чтобы Лиза сразу убежала к себе, но она упрямо переминалась в коридоре, пока не убедилась, что он благополучно ушел. Лишь после того, как за Тимуром почти беззвучно закрылась дверь, она аккуратно опустила в карман одного из ватников ворованную связку ключей и проскользнула в комнату. Не стоило тянуть время, но, перед тем, как действовать дальше, она должна была хоть немного успокоиться. Слишком много адреналина в крови — сердце билось как бешеное, и Лизе казалось, что его стук слышно во всем доме.
Она не стала закрывать дверь, чтобы слышать все, что происходить на кухне. Если Барин все-таки решит пойти к Тимуру — она должна будет отвлечь его, иначе озверевший бандит может устроить погоню… а для того, чтобы Тимур успел спрятаться, нужно хоть немного времени. И еще чуть-чуть — чтобы замело следы.
Если кто-нибудь попытается сунуться в комнату, где запирали Тимура, прямо сейчас, она закатит такую истерику, что все вообще позабудут, зачем и куда шли. И пусть ее потом ругают и позорят — ей все равно. Ей не стыдно. Она уже вытерпела весь стыд, когда решила… встать на сторону чужака, да. Когда поняла, что не может выдержать происходящего — даже ценой того, что папе есть, кого ненавидеть вместо нее…
Тимур прямо сейчас роет пещеру — может быть, прямо за стеной, как раз напротив ее комнаты. Лизе захотелось выглянуть в окно, но этого, конечно, делать было нельзя — если застукают, могут догадаться. Да и не увидеть ничего — все занесло. Снег, облепивший стекло, стал голубовато-серым. Лиза вдруг поняла, что уже рассвело, а темнота в здании — от того, что все окна замело сверху донизу. Рассвет все-таки наступил. Что-то изменилось в мире.
Утробное ворчание Барина стало громче, и Лиза подскочила. Больше тянуть нельзя — иначе ее план может провалиться.
Лиза стояла в комнате, полной мертвецов.
Она старалась дышать ртом, чтобы не чувствовать запаха. На серых одеялах, покрывавших тела, проступали отвратительные темные пятна. Двое на кроватях, Наталья и Вячеслав Иванович. Двое на полу между ними, похожие на набитые тряпьем мешки, большой и маленький — Колян и Вова. Всего — четверо, но Колян погиб от шальной пули, и поэтому он не в счет. Лиза воскресит одного из троих, чтобы он мог указать на своего убийцу.
Осознание того, что именно надо сделать, обрушилось на Лизу, как тяжкая лапа чудовища, таящегося во тьме, монстра, веками не видевшего света, отвратительного существа с гнилым нутром и ядовитой слюной. До сих пор Лиза не подозревала о его существовании — лишь в худшие дни, в самые мучительные моменты своей жизни, те, о которых хочется забыть навсегда, она иногда чувствовала на затылке его призрачное ледяное дыхание. Но сейчас Лиза должна была повернуться к этому чудовищу лицом. Она должна сделать выбор. Надо решить, кого именно вернуть из небытия в изувеченное, непригодное для жизни тело…
Они мучились, когда оживали, ужасно мучились. Лучше бы эту боль почувствовала Наталья — так ей и надо! Лиза почти хотела, чтобы ей было больно. Пусть бы получила свое за то, что увела папу. Но что она скажет, когда оживет? Она не станет слушать ее просьбы. Она скажет, что Лиза — мелкая паршивка и беда случилась из-за нее. Ты во всем виновата, скажет она. Ты, злобная эгоистичная дрянь, продолжаешь доставать меня даже после смерти… А потом она протянет скрюченные пальцы к отцу и скажет: «Иди ко мне, милый. Я вернулась за тобой». И он закричит от ужаса, волосы станут дыбом, и глаза захлестнет багровой мутью… Или — шагнет навстречу объятиям… и тогда она заберет его.
Нет. Лиза часто, со всхлипыванием дышала. Пальцы вдавились в щеки, и под ногтями на лице проступили кровавые полумесяцы, но она не чувствовала боли. Нет, только не Наталья. Пусть бы этот противный водитель… и пускай он идет, отвратительный, голый, мокрый… пусть они напугаются еще сильнее, так папе и надо. Но знает ли Вова, кто убил его? Один раз она уже воскресила его, и он ничего не сказал. Может, маньяк напал на него сзади. Может, он так и не успел ничего увидеть.
Лиза перевела взгляд на старого учителя. Слезы беззвучным градом по щекам, но Лиза не сознавала этого. Из всех троих одного Вячеслава Ивановича она по-настоящему не хотела оживлять. Не хотела, чтобы он страдал. От мысли, что боль заставит его кричать и плакать, Лизе хотелось скорчиться, завыть загнанным зверьком. Он был добрый, такой добрый, что сумел пожалеть даже своего убийцу, когда узнал его…
Именно поэтому она должна была воскресить именно его.
— Простите, Вячеслав Иванович, — пробормотала она, — простите.
Когда Лиза взялась за кулон, ей показалось, что сердце подернула прочная, как броня, обжигающая корка льда.
Они снова на нее смотрят, думала Анна, снова смотрят, и она начинала догадываться, почему. В их глазах осуждение и угроза. Они все знают, они все видели. Рано или поздно они все умрут, и тогда она наконец-то избавится от ледяных игл в сердце, пришпиливающих ее к промороженной, твердой, как камень, земле, и взлетит, окутается золотистым сиянием и наконец-то согреется. Но до тех пор ей грозит опасность. Они догадываются. Тулуп, под которым она тряслась на кровати, покрыт пятнами крови — их почти не видно на черной овчине, но Анна чувствовала этот отвратительный запах, и те, другие, тоже. Они шептались за ее спиной и рассказывали Барину о рассыпанных в самолете таблетках, добавляя все новые и новые гнусные подробности. Она хотела, чтобы они все умерли. Она надеялась, что так все и будет.
Проблема была в том, что они не хотели оставаться мертвыми. Анна слышала, как они перешептываются там, в комнате, лежа под своими одеялами и ухмыляясь. Они умерли, но все равно хотели донести на нее.
Теперь она слышала шаги. Да, определенно шаги — шаркающие, деревянные. И когда завизжала девчонка — эта отвратительная мелкая девчонка, из-за которой с Анной и случилась беда, девчонка, нарочно упавшая на чемодан, — стюардесса ни капли не удивилась. Визг был оглушительный, и на секунду ей представилось, что мертвец схватил ее, чтобы навсегда отучить портить чужие вещи… но тут же поняла, что ошиблась. Мертвые не заступятся за нее. Никто за нее не заступится.
***
— Сюда, скорее! — пронзительно закричала Лиза. — Скорее, помогите, ааа!
Девочка мрачно ухмыльнулась, когда из кухни выскочили все, кто мог. Лизе не сразу пришло в голову, что взрослых можно просто позвать, и поначалу она собиралась перетащить тело поближе, чтобы не заставлять Вячеслава Ивановича… отчаяние и ужас перед задуманным заставили ее стать сообразительнее. Она взглянула на мертвеца, и ухмылка сползла с ее лица, как скользкая резиновая маска. Старый учитель плакал. Вот он сделал еще один шаг по коридору… второй… протянул руки, — то ли хотел обтереть испачканные кровью пальцы, то ли просто опереться на чье-то плечо. Сведенные судорогой, усохшие кисти скользнули по руке стюардессы. Она заскулила и попятилась, врезавшись спиной в Нину, стоящую позади. Столкновение заставило качнуться ее обратно. Она выставила руки, упираясь в грудь мертвого учителя.
— Что ж ты, девочка… — укоризненно прошелестел Вячеслав Иванович, подаваясь вперед. Лиза до боли закусила губу. Острая грань кулона соскользнула, вонзилась в царапину, и Лиза была рада этой боли и хотела, чтобы она стала еще сильнее, — как будто этим она могла облегчить страдания старика…
— Зачем же ты так, — повторил Вячеслав Иванович.
И этот печальный укор сломал Анну.
— Не смотрите на меня, — прошептала она, — не смотрите на меня, не надо, я все скажу, все, только не надо, не надо, не… — слова все ускорялись, налезали друг на друга, мешаясь и путаясь. Скороговорка Анны оборвалась; она издала дикий вопль и упала на колени.
— Все расскажу, только не смотрите, не смотрите так! Это я, я! Это сделала я!
Лиза обмякла и последним отчаянным усилием разжала сведенную судорогой руку.
— А Наталью с Вовкой зачем? — спросил Тофик, хватаясь за голову. Его черные густые волосы торчали патлами, как драные вороньи крылья. — Их же вообще в самолете не было!
— Я не запомнила, кто там был, — ровно ответила Анна. — Все равно. Они могли видеть. Они на меня смотрели. Вы все на меня смотрели, вы меня посадить хотели!
— Стоп, — сказал Лешка. — Не сходится. Дежурные.
— Да, что с дежурными? — спросил Тофик. Барин вдруг насупился, мучительно что-то припоминая.
— Ты от автобуса куда пошла? — спросил он.
— Я пошла навстречу тебе, Ленечка, помнишь, мы вас обогнали по дороге? Потому что у тебя джип, и я думала… а потом…
— Да, минут десять одна шаталась, — заключил Барин. — Гадина…
Анна стояла, безвольно опустив руки, и лицо у нее было невыразительное и бесформенное, как сырая, вывалянная в муке котлета.
— Стоп, — снова сказал Лешка. — Ладно. Я, правда, не видел твоих колес в самолете, извини, был занят — блевал, но…
— Мы все этим были заняты, — вставил Тофик. — Дружно, плечом к плечу, стенка на стенку…
— Заткнись. Ладно. Перебить всех подряд, чтоб никто не заложил, — это я как-то могу понять. С гарантией, так сказать. Понимаю.
— Да логичнейший же ход, любой бы так поступил, — снова влез Тофик.
— Да заткнись же. Да, понятно. Но зачем так? Зачем вот так… — Лешка дернул руками, не в силах договорить.
Первым дошло до Дмитрия — он засипел, сжимая кулаки; потом сообразил, о чем речь, и Барин.
— Зачем мертвецов потрошила, тварь? — прошипел он.
Анна растерянно моргнула, беззвучно шевельнула серыми губами.
— Что?
— Здесь так… принято? — стюардесса вопросительно взглянула на Барина, как зубрила-отличница, не совсем уверенная в ответе. Тот задохнулся и посинел. — Я помню, ты говорил, что здесь так принято…
— Да ты…
— Да погодите, что за бред, — еле выговорил потрясенный Лешка, но его никто не услышал.
— Я ж для тебя старалась, Ленечка, — жалобно проговорила Анна, и Барин взорвался.
— Что ж ты, стерва, плетешь, — сдавленно проревел он и схватил ее за горло. Голова Анны беспомощно мотнулась; Барин занес кулак, целя в лицо, и тут геологи, наконец, среагировали. Барин загораживал собой почти весь коридор, и они могли действовать только со спины. Лешка и Тофик повисли на плечах бандита, как две мелкие лайки на холке разъяренного кабана. Барин стряхнул их, словно и не заметив. Лицо стюардессы наливалось синевой. Нина попыталась схватить его за руку и отлетела в угол, даже не успев понять, как это произошло. Дмитрий сунулся было на помощь, навалился сверху, попытался ударить в затылок — но кулак бессильно скользнул вдоль черепа. Железная хватка на горле Анны усилилась. Глаза стюардессы уже закатились, но тут Лешка, поднырнув под локтем Барина, сумел все-таки зайти сбоку. Его костлявый кулак врезался прямо в широкий нос.
Хлынула кровь. Лешка едва сумел увернуться от ответного сокрушительного удара, но цель была достигнута. Барин разжал руки, и Анна тихо осела на пол. Геологи благоразумно отодвинулись подальше — Барин озирался налитыми кровью глазами, хлюпал разбитым носом, и ясно было, что любому, кто окажется слишком близко, не поздоровится.
— Тебе Коляна мало? — спросил Тофик. Бандит дернулся к нему, но, видимо, упоминание о приезжем партнере его слегка остудило. Он опустил глаза на стонущую под ногами стюардессу, будто прикидывая — то ли оставить ее в покое, то ли пнуть.
— Слышали, что она несла? — прохрипел он. — Нет, вы слышали?
— Бред, бред, — в десятый раз пробормотал Лешка. — Не верю.
— У нас пять трупов и признание, — возразил Тофик. — Признание бредовое, согласен, — так и поступки не сказать, чтоб трезвые. Ведь видно, что псих работал. А я-то на нашего дурдомщика гнал… Аля, ну не плачь. Все нормально, на тебя уже покушались, снаряд два раза в одну воронку не падает…
Аля сердито шлепнула его по руке и вытащила платок. Трубно высморкавшись, она в последний раз судорожно всхлипнула и затихла. На кончике крана набухла капля, ударила об раковину — так звонко, что все вздрогнули. Переглянулись: что-то изменилось в мире. Что-то стало по-другому. Не так, как раньше.
— Почему так тихо? — вдруг спросила Нина звенящим от напряжения голосом. — Ребята, почему так тихо?
Они все замерли, прислушиваясь. Тишина была такой плотной и неподвижной, что, казалось, здание обложили толстым слоем ваты. Снова упала капля — Нина дернулась, ударившись рукой об стол, сунула ушибленные костяшки в рот. Внезапно Тофик хлопнул себя по коленям и расхохотался, как безумный; его смех звучал приглушенно, словно кто-то сглатывал звук.
— Буран-то кончился, ребята! — заорал он.
Понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что Тофик прав. Толкаясь, они ринулись к выходу. Тофик распахнул толстую дверь — и все отшатнулись, ослепленные сияющей белизной.
Солнце каталось в сверкающем бледном небе, подернутом прозрачной дымкой из не осевших еще мельчайших снежинок, и гигантские, как кучевые облака, сугробы искрились под ним, щедро разбрасывая бриллиантовые лучи. После душной, пропитанной запахами тел, пищи и курева атмосферы общежития воздух казался сладким и свежим, как небывалый, вкуснейший в мире ледяной эликсир.
— Боже, спасибо тебе, — прошептала Аля и всхлипнула. Улыбнулась сквозь слезы. — Спасибо… Но… Что это?
К наконец-то осознанной тишине примешался далекий, на грани восприятия, звук, доносившийся со стороны трассы — словно гудел где-то толстый деловитый шмель. Лешка склонил голову набок, его глаза недоверчиво расширились.
— Бульдозеры, — прошептал он. — Бульдозеры идут.
Уже третью ночь подряд Лиза просыпалась мокрая, как мышь, от пота, и подолгу лежала в темноте, глядя в потолок. Она слушала мерное дыхание мамы и думала, как это странно: никто из убитых на буровой не приходит в ее сны, и папа, похожий на мертвеца, не приходит, и кошмары про воробушка ей тоже не снятся. Лишь вялые мысли покачиваются где-то в глубинах сознания, как ленты ламинарии в морской воде: она должна найти источник угрозы… должна понять, откуда идут клубы черного дыма… должна сделать что-то — и ищет подсказку в кошмарных снах, но никак не находит.
Стюардесса в СИЗО. А вот чемоданчик с таблетками, чемоданчик, из-за которого она и заварила эту кашу, остался у Барина (его даже не стали задерживать — сказали, что это была самооборона). Лиза видела, как он закинул чемоданчик на заднее сиденье машины.
А Тимур с ней даже не попрощался. Последний раз она видела его на трассе из аэропорта. Увидев из своего укрытия, как конвоируют стюардессу, Тимур решился выйти к автобусу. Геологи о его побеге не сказали ни слова, лишь Барин проворчал: «Если не виноват, так чего слинял?» «Мне надо было дождаться вашего визита?» — холодно ответил Тимур, и Барин, недовольно засопев, умолк.
Когда Лиза думала об Анне, ей становилось не по себе: слишком уж близко к парку располагалась тюрьма. Пройти с полкилометра по дорожкам, обойти каток, — и вот уже с вершины невысокой сопки перед тобой распахивается мрачная плоская долина, занесенная снегом, а посреди нее — горстка бетонных зданий, колючая проволока, черные вышки. Пару раз Лиза ходила туда с подружкой и ее старшей сестрой: на площадке неподалеку проводил тренировки местный кинологический клуб, а у подруги был боксер, которого пытались дрессировать. Лиза смотрела, как нелепо толстый человек выбегает на пятачок утоптанного снега, смешно размахивая руками, и гладкие, ощеренные доберманы и овчарки бросаются на него, вонзая клыки в толстый слой ваты…
Лиза не любила таких собак. Ей нравились совсем другие — смешные, лохматые и ласковые. Такие, как Шмель. Шмеля забрал Лешка. Геолог жил в частном доме на Красной Горке и мог построить для пса большую теплую будку во дворе — чтобы тот мог задрать ногу, как только ему это понадобится, а не мучился, ожидая, пока его выведут на улицу.
Да, со Шмелем все было в порядке, а вот со стюардессой — не очень, потому что тюрьма была слишком близко от парка, из которого наползала черным облаком смутная угроза — Лиза не могла объяснить, в чем тут дело, не могла ничего рассказать, она просто чувствовала. Ей снилось, что черное облако пересекает долину, просачивается сквозь проволоку, сквозь двери и решетки… Дымные щупальца уплотняются, становятся упругими и сколькими, проскальзывают в камеру, где сидит стюардесса — бледная, нечесаная и истощенная, похожая на привидение. Она так боится, что не может даже закричать. Щупальца подползают к ней и закручиваются вокруг горла…
В одну из таких ночей Лиза поняла, что не может заснуть, и на цыпочках выбралась на кухню. Не включая свет, открыла холодильник. На дне трехлитровой банки еще плескались остатки молока, и Лиза, стараясь не шуметь, перелила его в кружку. Молоко было порошковое, уже слегка подкисшее, но его противный вкус странным образом успокаивал. Он напоминал Лизе о детском саду — о тех временах, когда мама с папой были вместе, Никита — живой, а страх — ненастоящий, придуманный, чтобы интереснее было играть. Во вкусе молока было что-то привычное и утешительное, и, чтобы усилить эти ощущения, Лиза взяла с подоконника старую детскую книжку, зачитанную до дыр. Уже во втором классе приключения щенка Тяпы казались Лизе глупыми и скучными, но сейчас это было именно то, что надо. Свет включать по-прежнему не хотелось, но в ящике стола лежали свечи на случай, если бураном оборвет провода. Маленького огонька вполне хватало для того, чтобы разбирать крупный, рассчитанный на малышей шрифт.
Прихлебывая молоко, Лиза перевернула страницу. Легкий ветерок подхватил обрывок тетрадного листка в линейку; Лиза поймала его и перевернула. Пробежалось по корявой, печатными буквами написанной строчке, и, не поверив своим глазам, прочла снова.
Она отбросила записку, как отвратительного, покрытого слизью червя. Волосы на затылке Лизы зашевелились, и она хрипло застонала от мгновенно нахлынувшего ужаса. Руки задрожали так, что молоко выплеснулось на страницы книжки. Жду на кладбище. Никита ждет ее на кладбище. Никита…
Лиза с хлюпаньем втянула в себя ставший вдруг сухим и колючим воздух и сипло, деланно хихикнула. Она сама написала эту записку. Сама, своими руками, два или три года назад. Они с Никитой играли в искателей кладов. Она играла, что ищет клад вместе с воображаемым другом, и написала эту записку понарошку, как будто это сделал Никита. Она до восьми лет путала направление косых черточек в букве «и», то писала правильно, то старательно, высунув кончик испачканного карандашом языка, выводила зеркальное отражение.
Страх ушел, только по затылку еще бегали колючие мурашки. Лиза аккуратно вытерла пролитое молоко, закрыла книжку и тихо вернулась в постель. Подсказка была найдена. Назавтра Лизе предстояла очень длинная прогулка.
К ее удаче, утро выдалось такое ясное, что мама сама предложила ей сходить покататься на лыжах.
— Только с лыжни не уходи, — привычно предупредила она.
— Конечно, ну буду, — так же привычно соврала Лиза.
Она выглянула в окно. Лыжня отделялась от дороги справа — уже успели накатать после бурана — и вилась по сопкам до самого моря. Среди редких низких лиственниц мелькали яркие куртки — несколько человек уже выбрались покататься, торопясь воспользоваться наладившейся погодой. Вдалеке виднелась молочно-изумрудная полоска моря — буран взломал и отогнал лед от берега. Лиза привычно поискала глазами красные с белым вышки буровой платформы и удивленно обернулась к маме:
— А где…
— Так тайфуном снесло, — ответила та. — Уникальный случай, она же на любой шторм рассчитана, но вот — не выдержала… — Лиза уже собиралась, вполуха слушая о разрушениях, которые принес буран. Самым сложным, оказалось, незаметно выудить воробушка из тайника — пришлось тянуть время, дожидаясь, пока маму что-нибудь отвлечет. Кулон Лизе пришлось положить в карман — челку ей коротко обстригли на следующий же день после приезда, и прятать глаза стало намного труднее.
Выбравшись, наконец, из квартиры и спустившись на первый этаж, Лиза огляделась по сторонам и нырнула в закуток под лестницей, где жители подъезда держали санки — зимой и велосипеды — летом. Сунула лыжи в угол и, еще раз посмотрев по сторонам, выбежала на улицу. С помощью минутной возни с лыжами Лиза выгадывала себе несколько часов: если бы она просто ушла гулять, мама начала бы волноваться уже к обеду; зато катание могло затянуться до темноты — это считалось нормальным. Темноты и тем более полуночи Лиза ждать, конечно, не собиралась, — раз уж сама написала Никитину записку, то и время могла менять как ей удобно. Но и точно рассчитать, какой срок ей понадобится, она не могла, так что пусть будет запас…
До кладбища, устроенного на болоте недалеко от городской черты, Лиза добралась за час. Можно было бы быстрее — но тогда идти бы пришлось через парк. Несмотря на отчаянную, с сумасшедшинкой, храбрость, которую Лиза ощущала с самого утра, совсем уж рисковать не хотелось, и она предпочла сделать крюк.
Кладбище отделяла от парка полоса огородов. С другой стороны с ним граничил старый тополевый лес. Ранней весной, когда деревья покрывались зеленой дымкой клейкой пахучей листвы, Лиза с отцом ездили сюда за папоротником. Выйдя из машины, надевали брезентовые куртки-энцефалитки, чтобы не подцепить клещей, и входили в лес. В полумраке светились трехперстки — желто-черная серединка, три белоснежных лепестка на макушке сочного стебля. Лиза и ее отец бродили среди гладких серых стволов, перебирались через трухлявые бревна, засыпанные мокрой, прелой листвой, высматривали первые побеги папоротника. Возвращались домой с разбухшими, остро пахнущими пакетами; покрытые коричневым мехом ростки-спиральки вываливали в большущий таз с водой. Когда пушок на побегах намокал, они все вместе, втроем рассаживались вокруг таза на табуретках и пропускали завитки папоротника сквозь пальцы. Очищенная, глянцевито-зеленая, с пурпурными пятнышками спиралька падала в кастрюлю. Оставшийся на пальцах свалявшийся пух стряхивался на газету. Руки от папоротника надолго становились коричневыми — точно так же, как от зеленых грецких орехов, только запах был другим: аромат палой листвы, грибов и еще какой-то острый, неуловимый запашок, который крошечными коготками царапался в самой глубине горла.
Очищенный папоротник сушили, а потом, уже зимой — снова вымачивали, варили, а потом обжаривали в масле. Этим всегда занимался отец. Папоротник, жареную рыбу и «соус» — огромные кастрюли тушеной баранины с картошкой — всегда готовил он, это были его коронные блюда, к которым не допускались женщины. Как же так, подумала Лиза. Кто теперь будет жарить корюшку? Кто теперь принесет в дом полиэтиленовый мешок, пахнущий морозом и огурцами? Кто будет рассказывать Лизе смешные истории, которые случаются с геологами в тайге? Лиза не виделась с отцом с тех пор, как бульдозеры расчистили трассу и папина «Нива» наконец добралась до города.
Ничего. Лиза все исправит — иначе, зачем она здесь?
Кладбище оказалось огромным. Только теперь Лиза обнаружила в своем плане изъян: она может бродить здесь до самого вечера, но так и не найти могилу Никиты. Чем она думала? Ведь она даже не помнила его фамилии… Лиза достала из кармана записку и перечитала заново — никаких подсказок. Обратная сторона листка тоже чистая — лишь внизу пририсован исчерканный квадратик с крестиком в уголке…
«Ну-ка, Лизок, где у нас север?» — весело спрашивал папа, когда они заходили в лес, и Лиза, почти не задумываясь, махала рукой туда, где вставали невидимые за деревьями три сопки-близнеца. А на картах север обычно сверху… Лиза повернулась, совмещая направления, и, все еще не веря себе, побрела в лощину у самой опушки, на которую указывал крестик.
Могилу Никиты она узнала сразу. Лиза была уверена, что не помнит толком его лица, но фотография на надгробном камне заставила ее остановиться так резко, будто она налетела на стену. Никаких сомнений — это был он, ее друг… бывший друг. Но, может, они все-таки сумеют помириться. Именно для этого Лиза пришла на кладбище с воробушком в кармане и совком, спрятанным под курткой. Ей надо было попросить прощения. Ей надо было спросить Никиту, кто убил его. Она надеялась, что Никита умер достаточно давно, чтобы уже не чувствовать боли.
Снег не успел слежаться, и поначалу копать было легко — лишь последний слой оказался плотным и тяжелым, приходилось не столько копать, сколько резать его совком, а потом поддевать увесистые куски. Лиза взмокла и натерла волдыри на руках — хорошо еще, что она заранее решила не разрывать могилу полностью, обойтись только ямкой над изголовьем Никиты. Она говорила себе — разрыть могилу целиком ей не хватит ни сил, ни времени. Наверное, это было правдой. Но на самом деле она не хотела видеть всего Никиту… а еще — боялась повторения своих снов, в которых бывший друг, одержимый жаждой мести, пытался убить ее. Лиза не собиралась давать ему возможность дотянуться до своего горла.
Со снегом она справилась, но промороженный торф оказался ей не по силам. Лиза слышала, что из-за того, что кладбище находится на болоте, людей хоронят неглубоко, и думала, что сумеет справиться… Но она ошиблась, безнадежно ошиблась. Между ней и Никитой — преграда твердая, как камень, и она ничего не может с этим поделать.
Лиза встала на колени перед расчищенным клочком земли и сжала воробья в ладошке. Она должна была хотя бы попытаться. Ледяные иглы разбежались по пальцам, остужая горячие от тяжелой работы руки.
— Прости меня, — сказала Лиза. — Прости меня, пожалуйста, я не хотела, и я долго играла с тобой после того, как ты умер, потому что скучала по тебе. Ты ведь простишь меня, правда? Нам ведь так весело было вместе, и я всегда с тобой играла… ну, кроме того дня. — Лиза заплакала, все крепче сжимая фигурку. Бесполезно. Все зря… — И еще я хотела спросить, кто тебя убил, — закончила она и замолкла, прижимаясь ухом к ледяной поверхности могилы.
На что она надеялась? Что истлевшие губы назовут ей имя? Что в темных глазницах она увидит прощение? Или на то, что руки в клочьях почерневшей кожи протянутся к ней в дружеском объятии?
Слезы стекали по щекам и замерзали, упав на землю. Она слышала только шорох торфа. Бесконечный, убаюкивающий шепот холодной земли, надежно хранящей мертвецов. Только шорох… и еще — тихое, едва различимое поскребывание. Как будто кто-то провел изнутри ногтем по крышке гроба. Как будто кто-то слабый, как едва вылупившийся птенец, скребся в бессильном, но жадном желании выбраться наружу.
Лизе захотелось закричать.
Отдаленный скрип снега под чьими-то шагами. Лиза приоткрыла глаза. Замерзающие слезы искажали мир, делали его расплывчатым — она видела только черный силуэт на белом фоне. Она подняла ладонь, чтобы вытереть глаза, но в этот момент из-под земли донесся звук, похожий на шипение газа в конфорках кухонной плиты. Руки Лизы, мгновенно заледенев, бессильно опустились на колени.
— Ты все помнишь, — сказал Никита.
— …а то она стукнет меня геологическим молотком по голове, — смеется папа, и Лиза улыбается в ответ, но смотрит настороженно: а вдруг не шутит?
— Не пугайте ребенка, Дмитрий, — следует раздраженный ответ. — Она и так от меня шарахается с тех пор, как…
Воспитательница, распространяющая запах валерьянки, пытается успокоить группу растерянных, плачущих детей и бросает благодарные взгляды на прохожую, которая не только сбегала вызвать милицию, но и вернулась, чтобы помочь отвести в садик перепуганных малышей. Воспитательница сбивает детей в пары; прохожая берет на руки парализованную ужасом Лизу и несет следом. Лиза не может пошевелиться, не может вымолвить ни слова, не может даже дышать, потому что запах этой женщины пугает ее. Это запах, который навсегда впитался в память Лизы, пока она стояла над телом друга и смотрела на копошащихся на его лице мух. Лиза уверена, что сейчас эта женщина развернется и унесет ее обратно в стланики, к Никите, а ей придется только беспомощно смотреть в спину уходящей с остальными детьми воспитательнице.
Они выходят из парка на перекресток рядом с институтом. Лиза видит бегущего навстречу отца и только тогда начинает кричать и вырываться. Страшная женщина отпускает ее; Лиза подбегает к отцу, вцепляется в его ногу и наконец, чувствует себя в безопасности… почти в безопасности — потому что отец жмет руку страшной женщины и называет ее по имени…
Теперь она все помнила, но это уже не имело значения. Шаги приближались, и скрип снега под ногами вызывал содрогание. Размеренные, неторопливые шаги. Ты хочешь знать, кто убийца? Тогда открой глаза. Просто открой глаза и посмотри.
Над головой крикнула чайка. С шорохом упала в лесу веточка, обломившаяся, когда с нее слетела жирная синица. Где-то урчал, приближаясь, мотор. Дальний лай собак, веселые крики детей, несущихся на санках с горы, гудки. Все это было очень далеко; эти звуки больше не касались Лизы. Скрип снега заполнил собой весь мир.
За прошедшие несколько дней Тимур трижды побывал у следователя, раз за разом, описывая ночь на буровой. Перед первым допросом он опасался, что легенда о командировке быстро затрещит по швам, но этого не произошло, — после того, как нефтяники добрались до шельфа, командировочные в городе стали привычным явлением. Похоже, ментов убедили не столько документы Тимура, сколько джип, на котором он разъезжал по городу. У Заказчика были большие связи, и машина ждала в гараже с того момента, как решено было ехать в Черноводск. Впрочем, расследование было практически формальностью: признание стюардессы всех устраивало…
Тимур вышел из душного отделения и закурил. День был чудесный, безветренный и ясный, и легчайшая морозная дымка висела в воздухе, вспыхивая на солнце неуловимыми искорками. Чуть выше по улице несколько детей с воплями восторга ползали по пышным сугробам, обстреливая друг друга рассыпчатыми снежками. Мысли Тимура обратились к Лизе, и он ничуть не удивился, когда к крыльцу подошел ее отец. Удача искоса поглядывала через плечо, готовая уже повернуться лицом. Тимур пошел навстречу геологу, заранее дружелюбно протягивая руку.
Вблизи он выглядел страшно, и улыбка Тимура увяла. Щетина, красные, воспаленные глаза, нечистые пятна на мятых брюках. Густой перегар, казалось, мутным облачком висел над головой. Руки с траурной каймой под ногтями мелко тряслись. Рот безвольно обмяк, превращая некогда умное и жесткое лицо в бессмысленную слабоумную гримасу. Все говорило о том, что Дмитрий не просыхал с тех пор, как добрался до города.
Тимур уже знал ответ, но все-таки спросил, как дела у Лизы. Дмитрий окинул его мутным, недоуменным взглядом человека, не понимающего, о ком идет речь, и уверенного, что его с кем-то перепутали. Похоже, в запое намертво забыл, что у него есть дочь. Или просто не захотел об этом помнить…
Однако Дмитрий помнил. Ребячий визг пробудил в нем, видимо, какие-то воспоминания. Он нахмурился, пытаясь поймать увертливую мысль. В затуманенном мозгу прихотливо переплетались предстоящий допрос, гибель жены и дети, играющие в сугробах.
— Надо будет Лизку на могилку сводить, — наконец, изрек он.
За время, что понадобилось на дорогу к кладбищу, подозрения Тимура перешли в уверенность. Вытянуть из пьяного нужные сведения было не трудно; оставалось сложить два и два. Тимур успел узнать Лизу достаточно хорошо, чтобы понять: рано или поздно девчонке придет в голову замечательная идея самой навестить приятеля — разумеется, с фигуркой воробья в кармашке. Сперва он бросился к Лизиному дому, но на половине пути передумал: лучше было бы убедиться для начала, что она еще этого не сделала… или не делает прямо сейчас. Убийца — настоящий убийца — тоже мог сложить два и два, сопоставить разрытую могилку одного маленького мальчика и бродящих по общежитию мертвецов. После этого за жизнь Лизы не дать и ломаного гроша.
Подъезд был перекрыт автобусом с черной полосой на борту. Тимур остановился, дожидаясь, пока пройдет похоронная процессия — несколько десятков людей, большей частью невысоких и щуплых, странновато одетых азиатов. Перед гробом несли большой черно-белый портрет; Тимур рассеянно проводил его взглядом, нетерпеливо барабаня пальцами по рулю. Внезапно он сбился с ритма; выбивающие дробь пальцы замедлились, переходя на похоронный марш, а потом и вовсе замерли.
Дорога освободилась, но теперь Тимур не спешил ехать дальше. Мельком увиденный портрет не шел из головы. Черно-белая фотография, наверняка когда-то сделанная для паспорта. Лицо как печеное яблоко, широкие скулы, узкие глаза, сеть морщин. Этому мужчине могло быть и пятьдесят, и восемьдесят. Гордое, пожалуй, даже надменное лицо. В нем было что-то противоестественное, и Тимуру пришлось потратить несколько минут, чтобы понять: у старика были светлые глаза, и, хотя на черно-белой фотографии этого нельзя было разобрать, Тимур готов был поклясться, что оттенки радужек слегка различны.
Охотничий пес внутри неслышно сделал последний шаг и замер, поджав лапу в стойке, вытянулся в звенящую струну, и лишь его нос подрагивал, ловя тончайшие струйки запаха. Тимур выключил мотор и выбрался из машины. Один из участников процессии остановился, поправляя шнурки; его фигура показалась Тимуру знакомой. Неужели наконец-то повезло?
— Лешка! — окликнул он. Маленький геолог вздрогнул и оглянулся. Расплылся в неуверенной улыбке.
— Ты что здесь делаешь?
— Заблудился, — с досадой ответил Тимур, — свернул где-то неправильно.
Особой скорби на Лешкиной физиономии не было — скорее едва заметная досада. Геолог как будто был даже рад, что появление знакомого отвлекло его от печального ритуала.
— Родственник? — рискнул спросить Тимур.
— Очень дальний, — неохотно ответил Лешка. — Здоровый мужик был, охотился, зимой на лыжах в сопки ходил, а тут раз — и на ровном месте инсульт…
— Сочувствую, — пробормотал Тимур. Лешка махнул рукой.
— Мы его не любили, — с досадой сказал он. — Не прийти не могли, но… никто из наших его не любил.
— Плохой характер? — осторожно, осторожно…
— Нельзя плохо говорить о покойниках, да? — Лешка уныло усмехнулся. — Но его отец был большим человеком, последним великим шаманом здешних мест. А он — уже в середине жизни превратился в злого, жадного, заносчивого болвана, который проклял свою единственную дочь. Иногда я думаю, что проклятие подействовало. Все-таки он был сыном шамана. Она на все готова была пойти, чтобы он ее простил.
— Простил? — тихо спросил Тимур.
— Кто ж знает. На похороны вот не пришла, но мало ли… Вячиваныч учил нас не лезть в семейные дела. — Лешка слегка повел плечами, будто на мгновение усомнился в мудрости учителя. — Но Нина так и осталась… обожженная. Лизку жалко, — некстати добавил он, но Тимур лишь согласно кивнул: его мысли текли тем же путем.
— Так это Нина, — проговорил он. Последний кусочек мозаики со щелчком встал на место.
Он издалека увидел крошечную фигурку, сидящую посреди темного пятна освобожденной от снега могилы, и вторую фигуру, побольше, в длинном пуховике, неумолимо приближающуюся к девочке. Он слишком далеко; напрямую не проедет даже джип. Черт знает, на что готова пойти эта женщина. Она наверняка понимает, что лица на таком расстоянии не разглядеть, а точно такие же пуховики носит половина города. Она может совершить убийство у него на глазах в уверенности, что ее не опознают, а потом скрыться в лесу. Господи, хоть бы чертова девчонка сопротивлялась — но нет, сидит, не шевелясь, не оборачиваясь… Не слышит шагов? Лишилась разума и считает, что это случайный прохожий, который просто пройдет мимо? Зарычав, он прибавил скорость и надавил на клаксон. Оглушительный рев сигнала понесся над кладбищем. Фигура в пуховике вздрогнула и на секунду замерла, а потом двинулась дальше, все так же размеренно. Тимур вывернул шею; он рисковал уехать в сугроб и застрять там намертво, но не мог оторвать глаз от женщины. Вот она все ближе… ближе… шаги замедлились рядом с Лизой, и Тимур в отчаянии опять засигналил, снова и снова, поднимая в воздух стаи ворон.
Женщина приостановилась на секунду, повернула в сторону машины слепое пятно лица… и пошла дальше, мимо, мимо, все так же неторопливо и размеренно.
— Залезай, отвезу тебя домой.
Он распахнул дверцу, и Лиза на мгновение заколебалась, испытующе глядя в глаза. Тимур спохватился, пытаясь придумать, что сказать — девочку же годами учили не садиться в чужие машины… Но Лиза уже сделала выбор.
Устроившись на переднем сиденье, она сняла покрытые сосульками варежки и протянула красные мокрые пальцы к обогревателю.
— Это была Нина, — буднично сказала она, пока Тимур прогревал мотор. — Это все она, вовсе не стюардесса.
— Знаю, — кивнул Тимур, и Лиза метнула на него любопытный взгляд: а он-то откуда знает? Но Тимур не спешил объяснять. Вместо этого он спросил: — Ты понимаешь, почему она это делала?
«Слишком хорошо понимаю», — ответили глаза Лизы, и Тимур снова вспомнил, как она твердила: сделаю все, что угодно, чтобы папа меня простил. Все, что угодно.
— Я могу только догадываться, зачем это нужно было ее отцу, — он покосился на Лизу, ожидая подсказки, но та смотрела прямо перед собой. Что ж, это он еще выяснит. — Но Нина убивала ради него. Давай посмотрим…
Он вдруг почувствовал себя глупо. Он что, собирается обсуждать с девчонкой, как именно действовала эта маньячка? Лучше бы пошел к следователю. «Знаете, я только что выяснил, что зверские убийства совершала не наркоманка-стюардесса с сомнительными связями и явным мотивом, а всеми уважаемая сотрудница института. Нет, доказательств у меня нет, но я знаю девочку, которая умеет воскрешать мертвецов — любой из них подтвердит. Спасибо, что выслушали, рад был помочь». К черту. Ему нужно проговорить свои догадки, а Лиза имеет полное право знать, что произошло на буровой.
— Дежурных, видимо, убил ее отец, — сказал Тимур. — Застал их поодиночке: одного — на вахте, второго — на пороге общежития.
— Я видела кровь на крыльце, — подтвердила Лиза. — Но не стала говорить. Папа злился…
— Понимаю. Ты не переживай, ладно? Все равно уже было поздно. Потом — жена твоего папы…
— Она просто вышла следом. Наталья сама отправила папу спать, так что никто не заметил, что ее слишком долго нет.
Тимур кивнул и начал осторожно выруливать с узкой подъездной дорожки. Лиза терпеливо ждала — видимо, привыкла ездить с отцом и понимала, когда водителя лучше не отвлекать.
— Двери все время хлопали, никто не обращал на это внимания, — продолжил Тимур. Они уже выехали на покрытую плотно укатанным снегом грунтовку, ведущую прочь от кладбища, и теперь управление машиной почти не требовало внимания. — Нож она взяла из кучи у раковины. И, наверное, надела один из тулупов, висящих в коридоре, а потом вернула его на место.
— Помните, я говорила, что от вешалки пахнет кровью.
— Да. Следующим был Вячеслав Иванович. Та же схема. Думаю, она оглушила Шмеля — помнишь, каким он был пришибленным остаток ночи? Но пес очнулся и бросился искать помощи.
— И наткнулся на меня…
Тимур кивнул и замолчал, не зная, стоит ли говорить то, о чем он сейчас думал, вслух. Лиза разрешила его сомнения.
— Потом она хотела убить меня, я знаю, — она прикрыла глаза, вспомнив, как шарфик на шее становится все туже, и сочувственное лицо Нины начинает плыть и покачиваться. — И вы меня спасли, я знаю. Спасибо.
— Обращайся, если что, — смущенно усмехнулся он. — Я заподозрил ее тогда, но понимал, что сам выгляжу так же сомнительно. Никакой уверенности… Дальше — Вова. И тут, признаться, она сбила меня с толку. Какая актерская игра! До чего наглый блеф! Она убивает водителя и идет в душ, а потом, когда стюардесса находит тело, разыгрывает целый спектакль. На глазах у всех хватается за нож, чтобы объяснить отпечатки пальцев… Но тут вмешиваешься ты с воробьем, душа Вовы возвращается, — и Нина блестяще импровизирует, бросаясь на помощь.
— Но он же мог, мог сказать… — Лиза умоляюще взглянула на Тимура: скажи, я устроила этот кошмар не зря, скажи, что был шанс…
— Так он и говорил! Просил отпустить, ругался… но никто и не усомнился, что причина этому — ее неуклюжие попытки помочь.
— А еще потом она в открытую отмывала кровь, — вспомнила Лиза, — и никому не пришло в голову, что она запачкала одежду до того…
— Убийство Вовы бросает подозрения на несчастного сумасшедшего психиатра. Кстати, он наверняка слышал шум, но интерпретировал его на свой лад и не счел нужным реагировать. Скорее всего, Нина на это и рассчитывала. Возможно, на этом она и остановилась бы, если бы этот псих не сбежал… Его, кстати, так и не нашли, ты знаешь? — Лиза кивнула. Тимур хотел продолжить, но задумался, вспоминая реакцию Нины. — Что-то напугало ее тогда, очень напугало… Эта аналогия — то, что он распорол сам себе живот осколками стекла, когда вылезал…
— Ну, тут всякий бы испугался, — внезапно ответила Лиза и нахмурилась. Видно было, что она понимает, в чем дело, но не уверена, что сумеет объяснить. — Она ведь думала, что все понарошку, понимаете?
«Ни хрена ж себе понарошку!» — подумал Тимур, но вслух ничего говорить не стал, чтобы не сбить Лизу с мысли.
— Она это делала, потому что так нужно было ее папе. Не просто убивала, а… вот так. А потом, когда врач порезал живот, она увидела, что все на самом деле… — Лиза замолчала и беспомощно взглянула на Тимура. — Как со всякими дурацкими правилами, ну?
Тимур медленно кивнул, сообразив, наконец, что пытается сказать девочка. В детстве ты многое делаешь только из-за того, что так требуют родители. Потом ты вырастаешь — и продолжаешь выполнять ритуалы, хоть и не веришь в них ни капли. Просто делаешь то, чему тебя научили, даже не по привычке, — а чтобы оставаться в семье своим, не терять чувство принадлежности, не расстраивать родных и не спорить с ними. Например, переворачиваешь ковшик вверх дном после того, как напьешься. Тимур криво ухмыльнулся, представив, что почувствовал бы, если б не перевернул посудину — и обнаружил, что бабушка не зря предупреждала и в ковшик действительно нагадили черти… Да, не удивительно, что Нина испугалась.
— Ты умница, — сказал он Лизе, и девочка слегка покраснела. Спросила:
— А что она делала дальше?
— Дальше… видимо, она решает, что должна продолжать. Тем более, появляется возможность свалить на беглого сумасшедшего еще одно убийство — все напуганы, плохо соображают от недосыпа, подавлены. Шокированы нелепой смертью бандита. Опасаться чьей-то догадливости не надо, и она решается на новое преступление.
Тимур прищелкнул пальцами, пытаясь вспомнить нечто, связанное с душевой кабинкой…
— Точно! — воскликнул он. — Я же видел, да позабыл… Похоже, маскировку с тулупом она придумала еще перед убийством Вовы — и потом бросила шмотье прямо в душевой. Его не то чтобы не заметили… просто отвлеклись, а потом позабыли, отмели, как несущественное, ведь все казалось ясным. Тулуп и шарф так и остались валяться в кабинке, где был убит водитель. Стюардесса бессознательно выбрала другой душ — ее можно понять. Аля же пропустила Нину вперед, и этим едва не подписала себе смертный приговор… Нина заходит в душ. Она слышит, что Анна уже моется, а Аля заперлась в туалете. Вместо того, чтобы раздеться, Нина напяливает тулуп и шарф, выходит, выдавливает оконное стекло, чтобы навести всех на идею, что убийца пришел извне. Подкрадывается к туалетной кабинке, где сидит Аля. Ей не приходится даже оглушать ее — женщина, взвинченная до предела, попросту теряет сознание, увидев поджидающего ее маньяка. Нина успевает накинуть ей на шею шарф, и тут стюардесса выключает воду… Этим она спасла Але жизнь. На то, чтобы задушить человека, нужно время, но Нина понимает, что его нет — Анна в любой момент может выйти. С двумя женщинами разом ей без шума не справиться. Она инсценирует побег, выкидывает тулуп и шапку в окно, а сама на цыпочках возвращается под душ… — Тимур помолчал. Притормозил, сворачивая на дорогу, идущую вдоль города и дальше, по-над бухтой к обрыву над морем. Впереди уже виднелся ядовито-зеленый торец углового дома, в котором жила Лиза.
— Не понимаю, как она могла так рисковать, — пробормотал он. — В любой момент могла попасться. Не могла же она рассчитывать на то, что убийства возьмет на себя эта несчастная наркоманка?
«Или могла? — подумал он. — Вполне могла, если хранила где-то в заначке медузу, доставшуюся от отца».
— Вы не понимаете. Просто ей было все равно, что будет дальше, — грустно ответила Лиза и отвернулась, пряча подозрительно заблестевшие глаза. — Если бы папа простил ее — все остальное было бы уже не важно.
Жалость и тревога охватили Тимура. Перед глазами встало опухшее лицо Дмитрия и мутный взгляд, в котором не видно было ни капли чувства к дочке.
— Послушай, Лиза, — осторожно сказал он, — я тебе друг…
Она вдруг резко повернулась, и в ярких глазах вспыхнула злость.
— А еще вам очень нужен воробей, да? Не врите! Я видела, как вы на него смотрели.
И ведь не жалко ей воробья, страха от предмета больше, чем пользы. Просто невыносима мысль, что обретенный друг — не друг вовсе, а корыстный лжец. Правда. Только правда… Господи, девчонка спасла его задницу — а теперь считает, что ему нужен только предмет. Как же тяжело ей пришлось… «Так и осталась, будто обожженная», — вспомнились слова Лешки.
— Мне бы здорово пригодился воробей, — осторожно сказал Тимур. — Но я действительно друг тебе и хочу помочь. Я не знаю, чем, но очень хочу.
Лиза молчала. Он остановил машину, оглядел занесенный снегом пустырь перед домом, темное пятно помойки — над ней кружились чайки, ныряли, выхватывали из кучи мусора кусок повкуснее, и снова взмывали в небо, прекрасные и стремительные.
— Поморник, — сказала вдруг Лиза. — Видите?
Тоже чайка, но крупнее обычной, в ярком шоколадно-белом оперении, с хищным тяжелым клювом. Остальные птицы ее опасливо сторонились, оставляя лучшие куски. Поморник взлетал с резким криком, выписывал на острых, как лезвия, крыльях причудливые пируэты и вновь пикировал вниз, жадно и голодно целясь клювом.
Лиза по-взрослому поджала губы и отвернулась. Распахнула дверцу машины.
— Что ты собираешься делать? — спросил Тимур. Глупый вопрос: да что она может сделать, эта маленькая девочка? Только приспособиться и жить дальше, как корявая, изуродованная ветрами, но живучая лиственничка, на свою беду проросшая на морском обрыве.
Однако он ждал ответа.
— Я найду ее и заставлю во всем признаться.
Лиза смотрела на него настороженно, ожидая увидеть снисходительную ухмылку. Но Тимуру было не смешно.
Да, практически все детство я провела на севере Сахалина, в городе Охе, и до шестнадцати лет экзотикой для меня была сирень, березовые рощи и серые вороны (на Сахалине они черные). Черноводск очень похож на Оху и географией, и историей, и социально-экономическими условиями. Как, впрочем, похожи друг на друга все города, выросшие на севере вокруг нефтяных промыслов.
Думаю, места, где находится Черноводск, Чехов оценил бы так же. Правда, он не знал, что там найдут нефть — и климатические и почвенные условия сразу станут не важны…
Классик все-таки высказался слишком решительно. Живут же в Гренландии, на Огненной Земле и за Полярным кругом, и уходить не собираются. Вполне можно жить в тех местах. Да, жуткие бураны зимой, короткое, промозглое лето, почва, в которой даже картошка не растет… Зато какая рыба! Выживание людей уже давно не зависит от погоды и урожая в одной конкретной точке, мы можем устроиться где угодно, был бы смысл.
Лиза всей душой стремится в Черноводск. Не только к маме и папе ведь? Снежные пещеры со свечами внутри, хорошая лыжня в погожий день… Что еще? Чем отличается детская жизнь на Сахалине от жизни детей на материке?
У нас было больше самостоятельности, воли. На первый взгляд, меньше контроля… но если ты попадался на глаза любому взрослому, можно было считать, что родители уже все знают. Город — крошечный, а вокруг — сопки и лесотундра, бухта и море, и во дворе нас было не удержать. Кататься на лыжах зимой, собирать ягоды летом… Постоять на обрыве над штормящим морем. Мерить сапогами бездонные лужи — весной и осенью. Лазать по болоту из хвастовства и ради адреналина. Грызть вяленую корюшку и мелкие кедровые шишки вместо семечек. В общем, отличная жизнь была, Чехов просто не умел ее готовить.
А еще у нас всегда была надежда, что уроки отменят из-за бурана. Начальным классам такое счастье выпадало, конечно, чаще, но и старшеклассникам иногда везло. Я до сих пор норовлю проспать, когда на улице ветрено: снится, что объявили штормовое предупреждение, и в школу идти не надо.
Когда тебе, например, семь лет, даже самые лучшие реальные друзья никогда не смогут поболтать с тобой ночью или отправиться в опасное приключение по волшебной стране, пока вы сидите на уроке. Когда ты ребенок — в реальности вообще мало чего удается сделать — ни один родитель в здравом уме не отпустит ребенка в пампасы или подраться с драконом. Зато в воображении можно отрываться на полную катушку, и в компании это делать веселее. Потом ты становишься старше и свободнее — и воображаемые друзья уходят, освобождая место настоящему. Наверное, так правильно, но без них было бы невыносимо скучно.
А еще воображаемые друзья — это просто нормально. Перед тем, как взяться за эту книгу, я провела небольшой опрос, и оказалось, что воображаемые друзья в детстве были почти у всех — а у некоторых есть и сейчас.
Могу только предполагать и намекать, кто работодатель этого визитера. Практически все читатели «Этногенеза» знают, кто сделает ставку на новые источники энергии и будет хорошо знать, как работают предметы и линзы. В девяностом первом он еще не стал миллиардером и вряд ли задумывается о том, что активная разработка шельфа может ему помешать. А вот позже наверняка захочет принять меры…
Боюсь разочаровать, но за годы жизни в Охе я сталкивалась с шаманами только в книжках, а за годы работы на Алтае — только в рассказах и воспоминаниях местных жителей. Возможно, шаманы действительно давно потеряли свое влияние. А может, просто стараются его не афишировать.
Хотя мне доводилось слышать байку о шаманах, возмущенных буровой посреди священного для местных жителей места. Объединившись, они приняли меры, провели нужные ритуалы… Результат можно считать совпадением, однако всем известному владельцу нефтяной компании пришлось туго. Но это всего лишь история, рассказанная ночью у костра.
В Черноводске — да. Безумие — штука заразная, и даже если Лиза сможет остановить убийцу… возможно, кто-то еще решит, что чайку надо кормить. Такое сумасшествие работает как снежный ком, — тот, кто начал лепить его, может отойти в сторону, но шар будет катиться, увлекая за собой все новые и новые комья снега.
Лизе понадобится вся ее храбрость, чтобы не только пережить все, что с ней произойдет, но и остаться при этом собой. Ей придется выбирать между доверием и холодной замкнутостью, между сочувствием людям и ожесточенностью. И, главное, Лизе надо будет решить — а на что лично она готова пойти ради отца?
Сперва расставим декорации. Итак: остров Мурано, Венецианская Республика, середина восемнадцатого столетия. Для любителей точности: зима 1756 года. Для зануд: четверг.
Ночка выдалась та еще. Буря разошлась не на шутку. Ветер завывал громче всех дьяволов преисподней, грохотал оконными ставнями. Дождевые капли звонко стучали по стеклам. И где-то далеко гулко звонил колокол на кампанелле Санта-Мария э Донато, возвещая приход высокой воды.
Но в доме мастера-зеркальщика Пьетро Аретти было светло и жарко, как в плавильне. Дрова громко трещали в печи; от сухого жара дрожал воздух, и оплывали многочисленные свечи.
В мастерской висел сладковатый запах жидкого воска.
Сам мастер сидел в массивном кресле, укутавшись в меха, и смотрел на огонь.
Несмотря на жар в комнате, мастер Аретти мерз так, что стучали зубы и дрожали руки, а по вискам катились капли ледяного пота. Не помогала даже толстая соболиная накидка из далекой Московии. Аретти поежился и потянулся к чаше с горячим вином со специями. Но напиток, хоть и обжигал горло, ничуть не согревал.
— Бруно! — хриплым голосом позвал Аретти. — Где тебя черти носят, мерзкий мальчишка?
Он закашлялся. Вино выплеснулось на пол; от кроваво-красной лужи повалили клубы пара.
— Бруно!!!
Прошла вечность, прежде чем Аретти услышал шаги. На пороге комнаты появился тощий мальчишка-подмастерье с медным тазом в руках.
— Явился, наконец, — просипел Аретти. — Что это ты притащил?
— Вода с уксусом, синьор, — сказал Бруно. — Лекарь сказал каждый час обтираться, чтобы сбить жар… А утром он придет и сделает кровопускание.
— Сбить жар? — звук, который издал мастер, с натяжкой мог сойти за смешок. — Да мне холодно, как в ледяном сердце ада! А ты притащил обтирания?!
Бруно пожал плечами.
— Так сказал лекарь. Лучше его послушаться, синьор, он человек ученый и знает толк в таких делах.
— Молчи, неблагодарный diavoleto! — Аретти в сердцах хлопнул ладонью по столу. — Будь проклят тот день, когда я подобрал тебя на помойке.
Аретти хотел, чтобы его голос прозвучал грозно — как и полагается мастеру разговаривать с учеником. А вышло что-то вроде серии жалких хрипов. Бруно покачал головой:
— Вы не подбирали меня на помойке, синьор. Мой батюшка отвалил за мое обучение гору золотых дукатов. И исправно платит каждый месяц.
— Молчи, сопляк! Не забывай, с кем… — Аретти снова закашлялся, да так сильно, что согнулся пополам. — У… холера…
— Может, и холера, — не стал спорить Бруно. — Я не лекарь, но у меня тетка одна…
— Закрой рот! Лучше подбрось дров. И это… принеси свечей — здесь темно, как у мавра…
— Кхм… Конечно, синьор. Сию минуту.
Бруно огляделся. На стенах мастерской висели зеркала: большие и маленькие, всех возможных форм, в дорогих резных рамах и попроще. Сейчас перед каждым зеркалом стояло по дюжине толстых свечей. Дрожащие огоньки отражались в серебристой амальгаме, отражения ловили отражения — тысячи и тысячи, больше, чем звезд на небе. В комнате было светлее, чем на пьяцца Сан Марко в ясный летний полдень. Глаза слезились от этого света. Если принести еще свечей, их будет некуда ставить.
К тому же Бруно подозревал: сколько не зажигай свечей, а мастеру будет мало. Он даже не заметит.
— Вот сделаю вам обтирания и принесу.
Обмакнув тряпку в воду с уксусом, Бруно шагнул к Аретти. Мастер попытался оттолкнуть его руку, но мальчишка все же положил компресс ему на лоб. Тряпка зашипела, будто он швырнул ее на раскаленную сковородку.
Cospèto! Похоже, пора бежать за лекарем. Иначе мастер может не дотянуть до кровопускания. Бруно не хотелось пробираться до дома лекаря по колено в воде, под дождем и холодным ветром. Но отец спустит с него три шкуры, если по вине мальчишки глупый старикашка отдаст концы.
Именно в этот момент в дверь мастерской постучали.
Удары дверного молотка прозвучали громко и сухо. Бруно вздрогнул. И кого еще принесла нелегкая? Точно не покупателей — Бруно не верил, что человек в здравом уме станет посреди ночи покупать зеркала. Может, лекарь? Почуял своим лекарским нутром, что нужна помощь, и явился.
— Синьор, — осторожно сказал мальчишка. — Кто-то пришел… Впустить?
Аретти медленно кивнул, и Бруно поплелся к двери.
Стоило открыть крошечное зарешеченное окошко, как в дом ворвался ледяной ветер. Швырнул в лицо пригоршню колючих капель и задул свечу в руке мальчика. Щурясь, Бруно всмотрелся в ночную темноту.
Однако на улице никого не оказалось. Лишь тусклым пятном мерцали окна дома напротив. Бруно выругался. Померещилось, что ли? Или ветер грохочет ставнями?
Он захлопнул окошко.
В то же мгновение стук повторился: три отчетливых и громких удара. Бруно резко дернул створку. За дверью никого не было.
— Что за…
— Ниже, — послышался скрипучий голос. — Опусти глаза, идиот!
Бруно привстал на цыпочки, посмотрел вниз. И с диким криком отскочил от двери.
Мастер Аретти заерзал в своем неудобном кресле. Едва ли он услышал крик подмастерья, но где-то внизу живота зародилось неприятное чувство. Словно он вдруг оказался на вершине купола Святого Марка и теперь смотрел вниз, на далекие камни мостовой. В одном шаге от короткого и бесславного полета. Что-то должно было случиться, что-то очень плохое.
Мастеру Аретти виделись тени. Похожие на клубки водорослей, они таились по углам и шевелились в глубине зеркал. Тянули к нему зыбкие щупальца.
Всю жизнь Аретти делал зеркала, как и его отец, дед и прадед. И мастер искренне любил блестящие переливы амальгамы, любил причудливую игру света и отражений. Но сейчас, глядя на задрожавшее пламя свечей, Аретти впервые подумал, что зеркала отвратительны.
Они же всегда врут…
Прижавшись к стене, Бруно пытался успокоить расшалившееся сердце. Кадык дергался при каждом вдохе. Страх накатил волной и отступил, но не прошел бесследно. И начавшаяся икота была меньшей из проблем. Даже не сравнить со штанами.
В дверь продолжали колотить.
Возьми себя в руки, приказал себе мальчишка. Та, на кого ты подумал, не стала бы стучаться. Для Нее и самые прочные стены не преграда… Но как похожа! Белое лицо и огромные пустые глазницы, черный плащ с капюшоном… В первые мгновения Бруно и впрямь поверил, что в дом явилась Синьора Смерть.
Однако Синьора Смерть была дамой высокой: на то и смерть, чтобы на всех глядеть сверху вниз. А тому, кто стоял за дверью, пришлось бы воспользоваться лесенкой, чтобы посмотреть свысока. Ростом он был по пояс взрослому человеку. Ребенок, а скорее — карлик… А лицо, которое Бруно принял за череп — обыкновенная маска. Белая клювастая морда, известная как «доктор чумы» — раньше подобные птичьи маски носили врачи.
Бруно заставил себя усмехнуться. Во дает, испугался карлика в маске! В любом другом городе такое можно простить. Но в Венеции! В городе, где каждый второй житель никогда не снимает бауты, а карлики в почете при любом уважаемом палаццо… Как мавров в Африке пугаться!
Мальчишка вернулся к двери и выглянул в окошко. Так и есть — карлик в маске! От сердца отлегло.
Обычно в маске «доктора чумы» человек походил на аиста, тощего и нескладного. Но из-за роста карлик выглядел скорее как северная птица гагара. Очень сердитая гагара. Он подпрыгивал на месте и колотил по двери тростью с блестящим набалдашником.
— Синьор? — позвал Бруно. — Чем могу… ик… быть полезен, синьор?
Птичий клюв повернулся к мальчишке. Глазницы маски закрывали круглые черные стекла, блестящие от воды; тяжелый плащ трепыхался под порывами ветра.
— Наконец-то! — голос карлика напоминал скрип ржавых дверных петель. — Я думал, меня хотят утопить!
— Утопить, синьор? — растерялся Бруно и тут же понял, в чем дело. — О!
Не зря звонил колокол на кампанелле: море пришло на улицы Мурано. Вода быстро прибывала; скоро передвигаться по городу можно будет только на лодке или на ходулях. Ни того, ни другого у карлика не было. Он рехнулся, выходить во время наводнения на улицу? Да первая же волна скроет его с головой!
— Простите, синьор! — затараторил Бруно. — Я сейчас…
Мальчишка загремел засовами. Едва дверь приоткрылась, карлик протиснулся в дом, отодвинув Бруно тростью. Следом за ним хлынул поток холодной соленой воды. Бруно глазом не успел моргнуть, как оказался с насквозь мокрыми ногами.
— Уф… — выдохнул Бруно. — Ну и погодка сегодня… Того и гляди, снег пойдет.
— Да.
Карлик остановился на ступенях лестницы, ведущей в мастерскую, кривой клюв покачивался напротив лица Бруно. В черных стеклах глазниц отразилась бледная физиономия мальчишки.
— Это дом Пьетро Аретти? — проскрипел карлик. — Мастера зеркал?
— Да, — закивал Бруно. — А вы, синьор… ик… случаем, не лекарь?
Карлик помедлил с ответом. Клюв маски склонился к земле.
— Можно сказать и так.
Бруно передернуло. Что за голос! Как гвоздем по стеклу… Отблески желтого света из мастерской вспыхнули в черных очках — точно в глубине глаз полыхнуло настоящее пламя. Бруно едва удержался, чтобы не перекреститься.
Мальчишка поджал губы. Все в порядке, это лекарь. Он пришел, чтобы помочь…
На Мурано, правда, отродясь не было лекарей-карликов, но Бруно быстро решил эту задачку. Лекарь-карлик наверняка есть у дожа. Вот тот и послал его к Аретти — дож ценил и уважал мастера. Как бы нелепо не звучало подобное предположение, Бруно заставил себя в него поверить. Нутром почувствовал — так будет безопаснее.
— Ик… Он очень плох, синьор. У него жар… Боюсь, если ему не помочь, он может и умереть…
— Как жалко, — сказал карлик.
Под тяжелой меховой накидкой мастер Аретти сжал ребристую рукоять стилета. Оружие истинного венецианца: трехгранный клинок, острый как змеиное жало. Но тяжесть кинжала не успокаивала. Какой толк от оружия, когда враги — лишь тени в зеркалах?
В глубине амальгамы Аретти различал расплывчатые человеческие фигуры. Говорят, зеркала ничего не забывают: все, что когда-либо в них отразилось, остается в них навечно. А еще говорят, они похищают души. И если долго смотреться в зеркало, можно лишиться рассудка.
Аретти не верил этим россказням. Что такое зеркало? Тонкая пленка ртутного серебра на стекле и за ней ничего нет. Нет никаких теней и туманных фигур, они ему только мерещатся. Видать, от холода его разум совсем помутился. Нужно больше света, больше свечей!
Тени стали ближе. Еще немного и…
— Синьор! — послышался писклявый голосок подмастерья.
Аретти без сил откинулся на деревянную спинку кресла.
— Где ты шлялся, diavoleto? Я же сказал принести свечей!
Мальчик топтался у двери. Аретти едва разглядел его лицо. Рядом с Бруно маячило невысокое существо — черное, с белой головой и длинным клювом.
— Синьор, — Бруно склонил голову. — К вам посетители, синьор…
— Кого ты притащил, гадкий мальчишка? — Аретти прищурился. — Это гагара? Вышвырни ее на улицу. Здесь не зверинец.
«Гагара» издала странный скрипучий звук.
— Это лекарь, — поспешил сказать Бруно.
— Неужели? Не мелковат ли он для лекаря?
Аретти наклонился вперед, разглядывая посетителя. Белые пятна сложились в маску «доктора чумы».
— Меня зовут Коппелиус, — представился гость.
— А… — протянул Аретти. — Я слышал о тебе… Бруно!
— Да, синьор?
— Бруно… Тебе надо навестить батюшку.
— Синьор? — мальчишка растерялся. — Прямо сейчас?
— Немедленно. Беги домой. Твоя семья обрадуется, что ты их не забываешь.
— Синьор! Я не могу вас оставить! Батюшка очень рассердится, когда…
— Я твой мастер, — перебил его Аретти, — и ты обязан меня слушаться! Отправляйся домой.
— Синьор, — предпринял последнюю попытку Бруно. — На улице ночь, и наводнение началось…
— Значит, тебе надо поторопиться, — резко сказал Аретти. — За меня не беспокойся: доктор за мной присмотрит.
Бруно посмотрел на карлика. Тот переминался с ноги на ногу, птичий клюв маски резко поворачивался то в одну, то в другую сторону.
«Это лекарь, — повторил себе мальчишка, — он пришел, чтобы помочь»…
Не сказав ни слова, Бруно развернулся и сбежал по лестнице к двери.
— Он хороший мальчик, — сказал Аретти, когда шаги Бруно стихли внизу. — И он ничего не знает.
— Тем лучше для него, — скрипнул Коппелиус. — Многие знания — многие печали.
Карлик прошелся по комнате, заглядывая в каждое зеркало. Аретти следил за его перемещениями, крепко сжимая рукоять стилета.
— Чудненько, чудненько, — проговорил Коппелиус. — Замечательная работа! Вы мастер своего дела.
Он постучал набалдашником трости по резной раме. Аретти показалось, что по амальгаме пробежала рябь. Как от камня, брошенного в воду. Мастер замотал головой, прогоняя наваждение. Это просто задрожало пламя свечей…
Он присмотрелся к трости карлика: из гладкого черного дерева, блестящая, а внутри наверняка скрыт острый клинок. Но куда больше Аретти заинтересовал серебристый набалдашник. Он ожидал чего-то мрачного и зловещего, вроде ухмыляющегося черепа. Однако трость карлика украшала фигурка птицы, похожей на голубя.
— Да, — Коппелиус снова провел тростью по зеркалу. — Замечательная работа. Французам никогда не достичь такого совершенства!
На Мурано считалось неприличным даже упоминать французские зеркала — с тех самых пор, как пожиратели улиток выкрали секрет производства амальгамы.
— Французам?! — Аретти дернулся как от пощечины. — Их зеркала — фальшивка. Они думают, смогли украсть один секрет и теперь знают все! Ничего они не знают о настоящих зеркалах.
— Конечно, — кивнул Коппелиус. — Секреты. Куда же без них? Тайна, передающаяся от отца к сыну, от мастера к ученику… Что тут у нас?
Рукой в перчатке он дотронулся до зеркального стекла.
— Золото? Немного презренного металла в амальгаме, и отражение уже светится особым светом. А выглядит лучше, чем оригинал. Я угадал?
Мастер Аретти смотрел на многочисленные отражения карлика. Коппелиус ни мгновения не стоял на месте. Сновал по комнате, дергая головой, подобно птице, что украшала его трость. А следом за ним призрачным шлейфом скользили зазеркальные тени. Тени, слишком похожие на людей.
— Разумеется, угадал, — сказал карлик. — Золотая амальгама давно не тайна. Помнится, Челлини сделал такое зеркало для госпожи де Пуатье. А бедняжка поверила в то, что это и есть Зеркало Вечной Молодости. Смотрелась в него до самой смерти. Ха-ха-ха!
Коппелиус не рассмеялся, лишь отметил сам факт шутки. Оно и к лучшему — меньше всего Аретти хотелось бы слышать его скрипучий смех.
— Так вот чего ты ищешь, — сипло сказал мастер. — Тайну Зеркала Вечной Молодости? Ты ошибся дверью.
Коппелиус склонил голову.
— О! Не волнуйтесь, синьор, эту тайну я знаю. Чудесный трюк: спрятать настоящий секрет за фальшивым. Очень по-венециански.
— Нет никакого Зеркала Вечной Молодости, — сказал Аретти. — Это сказки.
— Сказки бывают разные. Некоторые из них глупые, другие забавные. Люди, падки на чудеса и магию. Я же больше склонен доверять фактам. Есть египетская амальгама и девственные зеркала. Зеркала, которые помнят первое отражение.
Аретти вздрогнул.
— Это тоже сказки… — начал мастер, но Коппелиус остановил его взмахом трости.
— Бросьте, синьор, — сказал карлик. — К чему упираться? Я же знаю, что вам известен секрет египетской амальгамы, и знаю, на что она способна.
— Кто? Поготти или Скоцци?
Никто больше не знал про египетскую амальгаму.
— Ах! — карлик всплеснул руками. — Это уже не важно.
Аретти вжался в кресло.
— Ты… Ты убил их!
Судя по тону ответа, карлик был до глубины души оскорблен подобными обвинениями:
— Что вы, синьор! Зачем так грубо? Я лишь сделал так, чтобы тайна осталась тайной. Вы же не хотите, чтобы кто-нибудь узнал секрет?
— Убил, — повторил мастер. — А теперь пришел за мной.
Аретти взмахнул рукой. Но он был слишком слаб, стилет упал в паре шагов от карлика. Коппелиус некоторое время смотрел на оружие. Клюв маски осуждающе покачивался из стороны в сторону.
— О-очень по-венециански, — протянул карлик, концом трости отодвигая кинжал. — Какое трогательное и жалкое коварство!
Аретти промолчал. Если бы у него были силы! Он бы мигом вышвырнул этого типа из окна. Коппелиус, он просто… Просто жалкий карлик! Он смешон в своей нелепой птичьей маске. Чтобы разделаться с ним, достаточно одного пинка.
Но сейчас Аретти мог лишь цепляться за подлокотники.
— Кстати, у меня есть для вас подарок, — сказал Коппелиус. — Ручаюсь, вы никогда не видели ничего подобного.
Из складок плаща карлик вытащил продолговатый предмет, обернутый черным бархатом.
— Это… — мастер попытался встать, но мышцы словно налились свинцом. — Это…
— Да, — кивнул карлик. — Девственное зеркало с египетской амальгамой. Зеркало, которое не видело отражений.
Аретти сглотнул.
— Ты… — мастер крепко зажмурился. — Ты не заставишь меня в него смотреться!
На секунду ему показалось, что внизу громко скрипнула дверь. Лишь потом он сообразил, что это был смех Коппелиуса.
— Заставлю? — сказал карлик. — Зачем? Отражение существует независимо от того, смотришь ты в зеркало или нет.
Аретти зажмурился сильнее. Его на мякине не проведешь… Карлик может говорить, что угодно, но скорее Венеция уйдет под воду, чем мастер раскроет глаза.
— Вы, синьоры, так давно хранили эту тайну, — продолжал говорить Коппелиус, — что сами ее забыли…
— Египетская амальгама высасывает душу, — шепотом сказал Аретти.
— Нет, нет, — скрипнул Коппелиус. — Зеркало только помнит и хранит. А чтобы забрать душу, есть другие средства. Больно не будет: еще никто не жаловался.
— Что?!
Все случилось так быстро, что Аретти не понял, что же произошло. Но чувство было такое, словно мастера с головой окунули в холодные воды Лагуны. Очень неприятное чувство.
Аретти открыл глаза. Он по-прежнему сидел в своем кресле, в окружении свечей и зеркал. Карлик Коппелиус даже не смотрел в его сторону. Мастер глянул на свое отражение: тощий старик с бледным лицом и темными кругами под глазами. Выглядел он кошмарно; физиономия, как у камбалы на рыбном лотке. Аретти вытер со лба крупные капли пота.
Отражение в зеркале не шелохнулось.
Мастер замер, а затем медленно поднял над головой руку. Человек в зеркалах, человек с его лицом и его телом, не пошевелил и пальцем. На его губах застыла идиотская улыбочка.
— Ты… — мастер почувствовал, что задыхается. — Что ты сделал с моим отражением?!
— Отражением? — Коппелиус издал короткий смешок.
А затем с размаху ударил по зеркалу тростью. Комнату наполнил звон бьющегося стекла. Однако вместо осколков, посыпавшихся на пол, на месте зеркала открылась дыра, черная, как сама ночь.
Но по ту сторону зеркал осколки были. Аретти видел, как карлик ступает по ним, отходя от оставшейся на стене пустой рамы.
— Что… что ты сделал, diavolo?!
Птичья маска Коппелиуса повернулась к Аретти.
— Diavolo?! Вы мне льстите, синьор. Но и к людям я отношения почти не имею, тут вы правы.
Тени, которые Аретти раньше видел в зеркалах, сгустились вокруг мастера. С каждым мгновением они все больше походили на людей. На плечо опустилась рука, тяжелая, словно высеченная из камня. Аретти не хватило духу обернуться.
Взмахнув тростью, карлик разбил еще одно зеркало.
— Ну что же… — произнес он, глядя на мастера Аретти. — Освободилось еще одно место.
Бруно вернулся в мастерскую с рассветом. Слишком поздно, чтобы что-либо исправить.
Мальчишка остановился на пороге, оглядываясь по сторонам. Свечи давно погасли, на полу застыли лужи воска. Но главное — в доме оказались перебиты все зеркала; мелкие осколки сверкали, точно россыпь бриллиантов. Аретти сидел посреди этого разгрома, как король на руинах павшего замка.
— Синьор?
Аретти не ответил. На мгновение Бруно испугался, что мастер умер, но нет — с пугающей методичностью Аретти качал головой и стучал ладонями по подлокотникам кресла.
— Синьор? Вы в порядке? Эй!
Но сколько Бруно не звал, мастер так и не откликнулся. Даже когда мальчишка — неслыханное дело для подмастерья — ударил Аретти по щеке, с губ старика сорвалось лишь бессмысленное мычание. Мастер улыбался как деревенский дурачок и, судя по выражению лица, был абсолютно счастлив.
Сложно сказать, когда все пошло не так.
Поездка на Венецианский Карнавал планировалась еще за год. И хотя во всех анкетах, в графе «профессия» Томка Кошкина честно писала «раздолбай», к этому делу она подошла серьезно. То есть поваляла дурака каких-то десять месяцев, а не спохватилась за неделю до срока, и даже с первой попытки оформила нужные бумаги. Билеты на самолет, билеты на поезд, визы, страховки, подтверждение брони отеля — со всем этим Томка справилась блестяще. И теперь оставалось только дождаться того счастливого момента, когда она, Томка Кошкина, двадцати лет отроду, будет во всей своей красе стоять на мосту Риальто или пить кофе в легендарном кафе «Флориан» на площади Святого Марка, или… Да мало ли в Венеции других замечательных мест, особенно в дни Карнавала?
В счастливой эйфории от предстоящей поездки Томка перечитывала путеводители, сто раз перебрала коллекцию фотообъективов и до смерти надоела телефонными звонками приятелям по уличному театру «Мутабор». Надоела так, что даже влюбленный в нее жонглер и огнеглотатель Гарик Полоцкий, человек со стальными нервами и железной выдержкой, и тот стал отключать телефон.
Сначала в Венецию Томка собиралась вместе с театром. Гастроли были не совсем настоящими: ни приглашения, ни разрешения от властей у них не имелось. Просто однажды в их славной компании родилась идея выступить на Карнавале, и не нашлось ни одного довода против. А почему бы и нет? У них был уличный театр, так значит, им прямая дорога на кампо и калле Венеции. В город масок, зеркал, праздника и тайн — всего того, из чего и рождается настоящий карнавал. Ведь, как справедливо кто-то заметил, «чтобы играть, нам нужно держаться корней».
В труппу «Мутабора» Томка была включена постольку-поскольку. Полкурса Театралки маловато, чтобы считаться настоящей актрисой. Особенно среди людей, половина из которых вообще не имеет образования. Чем она занималась в театре, ей и самой было непонятно. Как-то Томка нашла секретную ведомость. Кому и зачем понадобилось ее составлять, осталось загадкой, но содержание сего опуса она выучила практически дословно. Итак:
«Кошкина Т. И. (1989 г. р.)
Она же Томка, она же Муха, она же Осторожно! она же (зачеркнуто), (зачеркнуто).
Видимо, фотограф, возможно, переводчик (знает пять языков, никто не проверял).
Откуда взялась в театре — неизвестно. Скорее всего, подброшена цыганами. Может дурачиться на заменах. Помещается в зеленый чемодан.
Важно: опасна как ручная граната с выдернутой чекой. Держать подальше от острых, тяжелых и хрупких предметов. НИКОГДА (дважды подчеркнуто) не давать в руки жонглерские кегли».
Ниже чьим-то размашистым почерком было приписано: «И ходули б.!»
Сейчас этот шедевр висел в рамочке на стене квартиры, которую Томка снимала у одной старушки. Аккурат под фотопортретом Томки в образе Белого Пьеро, подписи под картиной и предупреждающей таблички «Осторожно, злая собака!».
А в один прекрасный день Томка вдруг решила, что обязана приехать в Венецию раньше остальных. Дня на три, а лучше на пять. Должна побродить по городу, вжиться в его атмосферу. Это была одна из тех безумных идей, которые если придут в голову, то от них уже не отделаться. И тут не помогут ни уговоры, ни доводы разума — мол, как же ты одна, в незнакомом городе и т. д. и т. п.
Но, по правде говоря, никто ее не отговаривал. Одна? Отлично! Хоть отдохнем немного… Только Гарик Полоцкий печально вздохнул и сказал:
— Вот чую я, добром это не кончится.
— Ага, — весело согласилась Томка. — Всенепременно!
И тут же забыла о предупреждении. Первом в череде таинственных и зловещих предзнаменований, обрушившихся на нее за неделю до вылета.
Томка никогда не была суеверной. К черным кошкам относилась с большой симпатией и ничтоже сумняшеся проходила под стремянками. И ничего ей с того не было, если не считать мелких неприятностей, которые случаются, когда падают лестницы. Кое-кто из ее знакомых искренне верил, что дурные приметы на Томку не действуют просто потому, что она сама являлась дурной приметой. Если на горизонте появилась Томка Кошкина, обязательно что-нибудь упадет, сломается или разобьется. А одноименные полюса магнитов, как известно, отталкиваются.
Но тут предупреждения посыпались, как из рога изобилия. За три дня Томка умудрилась разбить четыре зеркала. В универсаме опрокинула стойку с солью. Черные кошки со всей Петроградки выстраивались в очередь, чтобы перейти ей дорогу. И каждый раз, выходя из дому, она встречала группу детсадовцев, состоящую из девочек с пустыми ведерками.
Последней каплей стал гороскоп, прочитанный в бесплатной газете. Томка в жизни не читала ни гороскопов, ни бесплатных газет, но тот экземпляр не могла не взять.
Газеты раздавала дикого вида старуха с длинным крючковатым носом. С первого взгляда было ясно, что эта особа прописана в ближайшем лесу, в избе на куриных ногах. Ярко-голубая жилетка с логотипом не обманула бы и младенца.
— Бесплатная газета! — проорала старуха, стоило Томке выйти из метро. — Кроссворд! Телепрограмма! Гороскоп! Берите, девушка!
— Спасибо, не…
— Кроссворд! — выкрикнула старуха, вращая глазами. — Гороскоп!
Судя по настойчивости, вручить Томке газету было делом ее жизни. Не исключено, что ради своей цели старуха собиралась преследовать девушку через весь город, а потом бы караулила под дверью.
Томка честно пыталась ее обойти, проскользнуть мимо, как ловкая рыба проходит сквозь сети. Вот только рыбам никогда не мешал гололед. Томка успела лишь замахать руками, а в следующую секунду обнаружила, что лежит на спине, в жидком месиве из талого снега и созерцает далекие сосульки на водосточных трубах. Холодно, мокро и противно.
Спустя еще секунду Томка поняла, что упала не одна. Да и не могла она упасть, никого не зацепив. На сей раз досталось раздатчице газет. Подсечка была выполнена по всем правилам: старуха рухнула как подкошенная, высоко подняв руку с зажатой в кулаке газетой.
Рассыпаясь в извинениях, Томка кинулась ей на помощь. Может, старуха и была ведьмой, но это не повод бросать ее в беде. Раздатчица как раз начала подниматься, когда Томка налетела на нее и повалила обратно в лужу. Не со зла, просто питерский гололед — штука, обладающая бесконечным коварством.
Вскоре к их компании присоединился юноша с огромным букетом хризантем. Очевидно, он торопился на свидание и, ослепленный высокими чувствами, забыл, что зимой в Петербурге нельзя спешить. Мало ли кто может оказаться под ногами.
Томка ничего не имела против мужчин с букетами, бросающихся ей в ноги. Но редкой девушке понравится, когда ее хлещут цветами по лицу. Хорошо еще, юноша не тащил своей избраннице розы или того хуже — кактус. Хотя вкус у этих хризантем был отвратительный.
Появление юноши внесло некоторую сумятицу. С минуту они поочередно пытались подняться, ругаясь и извиняясь одновременно. Все происходило под надзором упитанного стража правопорядка, следившего, чтобы никто не перешел границы дозволенного.
Наконец, законы тяготения были побеждены. Старуха тут же пустилась в рассуждения о личной жизни губернатора и нравах современной молодежи. Юноша гордо удалился, швырнув остатки букета в ближайшую урну.
Для Томки итогом этой серии падений, достойной Чарли Чаплина, стали: ушибленный локоть (одна штука), насквозь мокрые джинсы (одна пара), оторванная пуговица пальто (две штуки) и газета, которую старуха все-таки впихнула ей в руку.
Наверное, надо было выкинуть газету в урну вслед за хризантемами. Но Томка смалодушничала и притащила ее домой. А там страница с гороскопом сама попалась на глаза. Томка скользнула взглядом по нескольким строчкам предсказания. Задумалась. Прочитала еще раз, а затем и третий, вооружившись чашкой кофе:
«Рыбы (19.02–20.03). Настоятельно советуем воздержаться от поездок. Ближайшую неделю лучше провести дома. Заприте дверь, ключи выбросьте в окно. Если есть такая возможность, постарайтесь сломать себе ногу».
Очень воодушевляющий прогноз. Для полного комплекта не хватало только надписи кровью, таинственным образом появившейся на обоях: «СИДИ ДОМА!». Видимо, наверху, в отделе, отвечающем за мрачные предсказания, сжалились. Не над Томкой — той было, что в лоб, что по лбу, а над хозяйкой квартиры. Старушку бы расстроили кровавые надписи на стенах. Говорят, кровь плохо отмывается.
Но у отдела мрачных предсказаний были и другие методы. Не успела газета отправиться в мусорную корзину, как зазвонил телефон. Томка глянула на экран… Только этого сейчас не хватало!
— Привет, мам.
— Ты собралась в Венецию! — с места в карьер начала мать.
Томка мысленно сосчитала до пяти и жизнерадостным голосом ответила:
— Ну да. Я же тебе говорила. Раз двадцать, если не изменяет память.
— Да! Но ты не говорила, что едешь одна! Я была уверена, что ты со своими друзьями-комиками.
— Комедиантами, — автоматически поправила Томка. Интересно, кто проболтался? Кто бы это ни был, Томка не завидовала судьбе доброхота. — Мам, ну что со мной может случиться?
— С тобой? — мать издала смешок, в который вложила весь двадцатилетний опыт общения с дочерью. — Да что угодно.
И случится — сердцем чую. А сердце матери никогда не обманывает.
— Да какая муха тебя укусила? Все же было тип-топ, а тут раз — и что-то случится?
Мать помедлила с ответом.
— Я прочитала твой гороскоп, — наконец призналась она. — Знаешь, что пишут?
— В общих чертах. Но…
— Пишут, ты должна сломать себе ногу и сидеть дома. Если сама боишься, приезжай, я тебе помогу.
— Мам!
— Да не волнуйся. Я двадцать лет проработала в травматологическом отделении и о переломах знаю все. Сломаю ногу, ты и не заметишь.
Сомнительное утверждение, но Томка решила не спорить.
— Все будет хорошо, мам, не переживай. Ты же разумный человек, врач, как ты можешь верить всяким гороскопам?
— А я и не верю. Это называется разумная предосторожность. Говорят тебе, не лезь пальцами в розетку, так надо прислушиваться к умным словам.
Щеки Томки вспыхнули.
— Это было десять лет назад! И все починили…
— Я образно выражаюсь, — пояснила мать. — И ты меня поняла. Нечего тебе делать в этой Венеции.
Томка поджала губы.
— Все уже решено-оплачено, — сказала она. — И ничего отменять я не буду.
Некоторое время мать сопела в трубку. Исчерпав имеющиеся аргументы против поездки, она торопливо пыталась выдумать новые. Небось морщит лоб и хмурит брови… Закатив глаза, Томка показала язык.
— До чего ж ты упрямая! И нечего мне строить физиономии!
— Я?! — Томка огляделась в поисках камер скрытого наблюдения.
— Будто я тебя не знаю.
— Мам, прости… Уже поздно, завтра с утра самолет, а у меня чемодан не собран…
— Погоди, — сдаваться мать не собиралась. — А ты знаешь, что случилось в Венеции с твоей прабабкой?
— У меня была такая прабабка? — удивилась Томка.
— Разумеется. У всех есть прабабки, я тебе как врач говорю.
— В смысле, одна из них была в Венеции?
— Да. И она тоже была актрисой — выступала в цирке. Помнишь, я показывала тебе фотографию?
— А! Ты про эту… — Томка вспомнила блеклый снимок из семейного архива. — И что же с ней случилось в Венеции?
— Она… — мать сглотнула. — Она сошла с ума. Так мне отец рассказывал. Уезжала абсолютно нормальной, но что-то там приключилось. Она перестала говорить, не узнавала близких, кормить ее приходилось с ложечки… А при виде зеркал впадала в дикую ярость. Ты — как знаешь, но я своей дочери такой судьбы не хочу. С меня хватило кормить тебя с ложечки, когда ты была маленькой. Это не самый приятный опыт.
Где-то с полминуты Томка переваривала информацию.
— Вот честно — ты это прямо сейчас придумала?
— Нет, конечно! Это семейная история.
— Почему же я слышу ее в первый раз?
Мать фыркнула, как породистый кот, заметивший в своей миске мороженую мойву.
— Если бы я рассказала ее раньше, ты бы пешком ушла в свою Венецию, чтобы раскрыть тайну.
— А теперь ты рассказываешь ее, чтобы отговорить меня от поездки? Где логика, мам?
Судя по звуку, донесшемуся из трубки, мать чем-то подавилась. Так бывает — ставишь кому-нибудь капкан, а потом сам же в него и попадаешь. Неужели она всерьез думала отговорить ее столь нелепой байкой? Сейчас остановить Томку могла только кирпичная стена метровой толщины. И то ненадолго.
— Все будет в порядке, мам. Я сходить с ума не буду, обещаю. У меня другие планы.
— Было бы с чего сходить!
— Мне действительно пора. Я пришлю SMS, когда доберусь. Ciao!
Томка нажала отбой. Немного подождала, но телефон больше не зазвонил, и Томка с чистой совестью отправилась собирать чемодан, мурлыча под нос что-то из Тома Уэйтса.
В отделе зловещих предсказаний констатировали провал еще одной операции.
Чемодан Томка купила полгода назад на блошином рынке в Удельной. И это был действительно настоящий Чемодан, с большой буквы «Ч»: из желтой кожи, с углами, обитыми потертой латунью, небольшой, но при этом удивительно тяжелый и громоздкий. Не чета удобным современным туристическим сумкам на колесиках.
Прежде чем выставить чемодан на продажу, кто-то пытался его уничтожить. Теперь на стенках красовались глубокие вмятины, в паре мест его проткнули ножом, пытались сжечь… Томка нашла даже сквозное пулевое отверстие. Ручка его держалась на честном слове, замки открывались через раз и, вопреки всем законам физики, в чемодан помещалось вещей на порядок меньше, чем должно было, исходя из объема. Зато, если верить стершимся наклейкам, он совершил три кругосветных путешествия и уцелел во время катастроф на «Титанике» и «Лузитании». В общем, это был именно такой чемодан, с которым не стыдно отправляться на край света.
По всем правилам, в чемодане обязана была находиться карта сокровищ. Сгодилась бы и пара древних артефактов разрушительной силы, за которыми охотится секретное общество… Однако к тому времени, как чемодан попал к Томке, все это куда-то потерялось. Остался лишь высохший таракан, которого Томка нашла, когда меняла подкладку. Но таракан, как ни крути, артефакт сомнительный.
На сборы у Томки ушел целый вечер. Упаковка вещей — процесс увлекательный, но при этом он способен довести до белого каления человека с самыми крепкими нервами. Почему-то всегда, когда все уже собрано, выясняется, что забыли положить самое важное. Так Томка поочередно забыла фотоаппарат, зарядку для ноутбука и кеды. Зато, когда начинаешь разбирать сумку, лелея надежду выкроить хотя бы пару миллиметров, находится не менее дюжины вещей, которых туда не клали. Томка так и не узнала, каким образом в чемодан попали банка вишневого варенья и желтое летнее платье. Очевидно, вещи сами решают, хотят ли они куда-либо ехать или им и дома хорошо.
А на желания хозяев им, мягко говоря, плевать.
В итоге, в ходе войны с чемоданом Томка вымоталась так, что едва держалась на ногах. Комната же приобрела такой вид, будто по ней пронесся ураган — если не Катрина, то, как минимум — Тамара. Ну а чем еще объяснить лиф купальника, болтающийся на люстре? Впрочем, наводить порядок девушка не стала. В какой-то момент она просто рухнула на кровать и тут же уснула.
Будильник Томка благополучно проспала, но в этом не было ничего удивительного. Ни разу в жизни ей не удалось проснуться вовремя. Разлепив же глаза, она долго смотрела на мобильник, прежде чем до нее дошел истинный смысл цифр на экране.
В то же мгновение Томка вскочила с кровати и принялась с криками носиться по квартире; спустя еще пять минут — уже бежала по лестнице, одновременно пытаясь застегнуть пальто, удержать чемодан и дочистить зубы.
Бежать к метро было поздно. Томка в панике огляделась и, ни секунды не думая, выскочила на дорогу наперерез красной машине. Водитель ударил по тормозам; послышался визг, и машину повело вправо. Томка инстинктивно отпрыгнула, запуталась в ногах и села на кучу подтаявшего снега и грязи, которую в Питере почему-то называют «сугроб». Заляпанный бампер замер в миллиметре от девушки.
— Идиотка!!! — распахнув дверцу, заорал шофер. — Жить надоело?! Слепая, что-ли?!
— В Пулково.
Водитель оказался человеком сообразительным, хотя и мстительным: он мигом назвал сумму в два раза выше обычного тарифа. Томка кивнула — торговаться или ловить другую машину не было времени.
Таксист помог ей подняться, сложил чемодан в багажник. Томка забралась в машину, и авто сорвалось с места, будто они только что ограбили банк. И лишь когда они отъехали на несколько кварталов, Томка сообразила, что выронила в сугробе ключи и мобильник.
— Сильно опаздываете, да? — спросил таксист, сворачивая на набережную. — Ничего, я мигом… Курить бросаете?
В ответ на изумленный взгляд он пояснил:
— У вас зубная щетка во рту. Вместо сигареты или так модно?
— О! Спасибо…
Водитель хмыкнул.
— А смешной у вас чумодан, — сказал он. — Тыщу лет таких не видел. За границу собрались?
— Ага, — кивнула Томка и с гордостью добавила: — В Венецию.
— Ух, ты! — обрадовался таксист. — Бывал я там, при Союзе еще. Красивый город, зеленый-зеленый.
— Зеленый? — Томка попыталась вспомнить, не упустила ли она чего в путеводителях.
— Да, — протянул таксист. — А какой там борщ! Пальчики оближешь. В Питере такого в жисть не найдешь. Вот у меня жена варит борщ — одна жижа, а там: ложку воткни — будет стоять. А какие там пампушки…
Смерив Томку взглядом, он печально вздохнул.
К концу поездки стало ясно, что таксист не только путает Венецию и Винницу, но и искренне убежден, что «пампушками» называются особо выдающиеся части фигуры жительниц этой самой Винницы. На всякий случай Томка не стала его разочаровывать.
В аэропорт они приехали за три минуты до окончания регистрации. А минуту спустя Томка ворвалась в зал вылетов, размахивая чемоданом, как берсеркер — боевым топором. Без злого умысла, просто хрупкой девушке не всегда удается совладать с законами инерции. Ситуация была того порядка, когда непонятно, кто кем управляет: Томка — чемоданом или чемодан — Томкой? Пассажиры, слонявшиеся по залу, бросились врассыпную. Краем глаза Томка заметила несколько столкновений, рухнула пирамида из чемоданов и сумок, все сотрудники службы безопасности мигом испарились.
С глухим стуком Томка врезалась в стойку. Девушка-регистраторша испуганно отскочила на пару шагов:
— Что?!
Томка взглянула на настенные часы. Успела… Ровно за минуту. Задыхаясь, она проговорила:
— Рейс… до Милана…
Регистраторша сглотнула:
— Задержан на два часа. О посадке будет объявлено… Говорили же…
Девушка замерла, вытянувшись по струнке. Она не поворачивалась, но затылком чувствовала, что все до единого люди в зале аэропорта смотрят на нее и только на нее. За спиной сгустилась тишина самого отвратительного, гнетущего свойства.
— О! А… Ага… На два часа…
— Но я могу зарегистрировать вас на рейс до Сыктывкара. Вдруг вам нужно в Сыктывкар?
Время вылета меняли несколько раз и, как принято говорить, с особым цинизмом, свойственным только диспетчерским службам аэропортов. Час в одну сторону, пятнадцать минут в другую, двадцать минут туда, час обратно…
В итоге Томка окончательно потеряла счет времени. Но она терпеливо ждала, устроившись на чемодане посреди зала, не спуская глаз с электронного табло. В модном современном кино вокруг нее летали бы светящиеся цифры или растворяющиеся в воздухе циферблаты с бешено вращающимися стрелками.
К счастью, обошлось без столь дешевых спецэффектов.
Наконец, в отделе мрачных предсказаний опустили руки. Хватит, решили они, сколько можно? Мы исчерпали все допустимые средства. Не наша вина, что клиент туп, как пробка, и упрям, как стадо баранов. Мы умываем руки.
— Объявляется регистрация на рейс № 273, Санкт-Петербург-Милан. Пассажиров просьба пройти к стойкам…
Странно, но долетела Томка без приключений. Обошлось без террористов-угонщиков, отказов двигателя и вынужденной посадки в Белграде из-за плохих погодных условий. Ее, правда, пытались отравить рыбой с цветной капустой, но здесь она была не одинока. Любой человек, хоть раз, в жизни ступавший на борт авиалайнера, подтвердит, что истинное предназначение горячих обедов в самолетах — навсегда привить отвращение к процессу приема пищи. Видимо, повара, ответственные за эти блюда, являются членами тайной секты. Томка так и не смогла себя заставить прикоснуться к бледно-зеленым кочешкам капусты и рыхлой полоске филе. Легче было отгрызть собственную руку.
На паспортном контроле Томку встретила внушительного вида матрона, с прической красной, словно ей на голову вылили ведро клубничного сиропа. Она долго таращилась в Томкин паспорт, пытаясь взглядом прожечь в нем дыру, когда же у нее не получилось, спросила:
— Turista?
— Si, — ответила Томка и продолжила по-итальянски: — Я еду в Венецию, на Карнавал.
Паспортистку это не впечатлило.
— Все вы туда едите, — громыхнула печать. — Benvenuto…
— О, grazie! — и Томка подарила ей улыбку № 22, одну из своих самых обворожительных улыбок. Женщина фыркнула в ответ:
— Следующий!
Милана Томка толком не увидела. Думала, что успеет побродить по городу до поезда в Венецию. Но из-за задержки авиарейса, пришлось брать такси и на всех парах мчаться на вокзал. Перспектива ночевать на скамейке в парке ее не прельщала. Италия Италией, но зима везде зима.
Видимо, поэтому город показался ей смазанным, как фотография не в фокусе и слишком темным. Сердобольный таксист вызвался провести экскурсию, однако сам за собой не поспевал и о достопримечательностях сообщал, когда те скрывались из вида:
— Туда, туда глядите, синьорина, — «Ла Скала»… Ах, diavolo! Куда прешь, дурень? Эй, синьорина, синьорина, справа — по той улице выйдешь к Дуомо…
Томка едва не свернула себе шею, оглядываясь то в одну, то в другую сторону. В ушах стоял звон от несмолкаемой трескотни таксиста:
— Видите, синьорина, какая у нас погода? Снег, прям как у вас в России… Говорят, даже медведя на улице видели, из цирка сбежал! Вон слева, глядите — если пройти три квартала и свернуть направо… А у меня брат троюродный в России был. Там, говорит, такие… как по-вашему?.. Pampushki! Врет, поди?
К счастью, на вокзал они поспели вовремя. Томка даже успела купить горячий panino imbottito — не шедевр кулинарии, но какая-то компенсация обеду в самолете. Потом ей пришлось побегать в поисках нужной платформы и вагона. И только когда она, наконец, устроилась в своем кресле, а поезд бесшумно тронулся с места, Томка вдруг с удивлением осознала, что находится в Италии.
Все получилось, даже не верилось. Томка откинулась в кресле и расплылась в радостной улыбке. Так улыбаются кошки при виде миски, полной сливок. Вне всяких сомнений, жизнь была суперпотрясающевеликоприятна.
Шелест колес и мягкое покачивание поезда убаюкивали. Томка не заметила, как задремала, хотя намеревалась честно таращиться в окно. Таращиться, правда, было особо не на что: одни темно-коричневые поля сменялись другими темно-коричневыми полями, следом за которыми шли опять-таки темно-коричневые поля. Рано или поздно подобный пейзаж приедается. Небо затянула серая пелена, накрапывал мелкий дождик… В общем, погода заставляла задуматься, почему же это Италию называют солнечной?
Сколько Томка проспала — неизвестно. Разбудил ее приятный мягкий голос, прозвучавший над самым ухом:
— Scusi? Это место свободно?
Томка подскочила, едва не ударившись головой о полку, и тут же упала обратно в кресло. Людей, имеющих дурную привычку будить без предупреждения, нужно изолировать от общества.
— А?! Что?!
Девушка заморгала, не понимая со сна, кто она, где она и чего от нее хотят. Слева маячила высокая темная фигура, но не сразу Томке удалось сфокусировать на ней взгляд.
— Это место свободно? — повторил мягкий голос.
Темная фигура обернулась женщиной с черными, как смоль, волосами. Хотя погодите…
Томка медленно оглядела обладательницу приятного голоса. С одной стороны, фигура, овал лица, длинные волосы, расплескавшиеся по плечам, свидетельствовали о том, что перед ней и впрямь стоит красивая женщина средних лет. При этом шикарно одетая: длинное платье в стиле «ретро», меховая горжетка и перчатки до локтя — настоящая аристократка начала двадцатого века. Но затем взгляд упирался во вьющуюся черную бородку, и приходилось начинать сначала. Схожее ощущение — растерянность напополам со смущением — вызывает знаменитая картина Марселя Дюшана, на которой художник пририсовал усы и бороду Джоконде.
— Э… А… — на большее девушку не хватило.
Как ни странно, но с тем же удивлением во взоре дама смотрела на Томку. Будто это не она, а Томка изображала из себя бородатого фавна. Девушка непроизвольно дотронулась до подбородка — на всякий случай проверила, не случилось ли, пока она спала, какой неприятности. Не хотелось бы в столь юном возрасте разделить судьбу Рип ван Винкля.
Экстравагантная дама пришла в себя первой:
— Chè! Да это же вы!
— Эм… Я?
— Конечно! Я сразу вас узнала! Надо же, какая встреча!
Она замахала рукой.
— Джеппетто! Ты только посмотри, кто здесь! Ну, где ты там?! Быстрее шевели ногами! — женщина снова посмотрела на Томку. — Даже не верится, что я вас встретила!
— Меня?!
Томка захлопала ресницами, с трудом понимая, что происходит.
Ясно, что ее с кем-то перепутали. Видимо, приняли за какую-то знаменитость. Только всю свою сознательную жизнь Томка Кошкина твердо знала, что похожа только на Томку Кошкину и немного на родителей. Кого другого, может, и обрадовало бы то, что его приняли за Одри Тоту или Ванессу Паради, но Томку подобные вещи раздражали. Она — это она, и точка.
Из-за спины дамы выглянул невысокий пожилой человек, лицом напоминавший гнома из сказок братьев Гримм.
— О! — сказал он, взглянув на девушку. — Это же она!
— Я и говорю! — сказала женщина.
— Невероятно! Чего только не бывает!
Чувствуя, что она должна что-то сказать, пока дело не зашло слишком далеко, Томка вежливо откашлялась.
— Простите… Но это не я.
Лишь на долю секунды на лице женщины отразилось легкое замешательство.
— Как же не вы! Я сразу вас узнала, как только увидела.
— Нет не я! — чувствовала себя Томка крайне глупо.
— В смысле? Вы это не вы? — дама нахмурила лоб.
— Вроде того. Не знаю, за кого вы меня приняли…
Женщина всплеснула руками.
— Ну как же! Я же вижу, что это вы! Джеппетто, это ведь она?
— Конечно она.
— А я что говорю?
Круг замкнулся. Томка не знала, что и сказать. Куда проще доказать, что ты не верблюд, а как докажешь, что ты — это не ты? Особенно итальянцам с их легендарным упрямством.
— Меня зовут Лаура, — меж тем представилась дама. — А это мой замечательный супруг Джеппетто.
Человек с физиономией гнома помахал рукой и виновато улыбнулся. Кто главный в этой семье, Томка догадалась безо всяких подсказок.
— Где Снуппи? Она обязательно должна познакомиться со Снуппи!
Томка напряглась, ожидая, что сейчас на сцене появится отпрыск данного семейства. Если он унаследовал лучшие черты обоих родителей: физиономию гнома отца и бороду матери, она этого не вынесет… Действительность оказалась куда более суровой.
Джеппетто посторонился, и между креслами протиснулось некое существо. Видимо, это была собака — об этом свидетельствовал целый ряд признаков. Например, у существа имелись четыре лапы и хвост, и… Томка запнулась. В конце концов, лапы и хвост есть и у крокодила, а с крокодилами у существа было куда больше общих черт. Бывают же белые крокодилы с черными кругами вокруг глаз?
Такую собаку мог создать Виктор Франкенштейн, если бы его Монстр взмолился о домашнем питомце. Пара часов на кладбище, игла, суровая нить, хорошая молния — и готово. Только к работе он подошел спустя рукава: все лапы у Снуппи получились разной длины, тело слишком коротким, голова же наоборот — тяжелой и массивной, и похожей на крысиную морду. Добавьте сюда глаза — один больше другого, и портрет будет закончен. Получившейся картинкой можно пугать впечатлительных детишек.
Снуппи глянул на Томку одним, затем другим глазом и издал звук, какой издает сдувающийся воздушный шарик. Вроде хриплого шипения, переходящего в тонкий свист.
— Я знала, что вы ему понравитесь! — Лаура захлопала в ладоши.
— Как мило, — проговорила Томка.
Понравитесь? Пес таращился на нее с любопытством тигра, присматривающегося к трепетной лани. Томка, впрочем, трепетать не собиралась и храбро выдержала взгляд. Девушке, которую выставили из зоопарка за попытку покормить ягуара, не к лицу пугаться собак, пусть и похожих на крокодилов. Пес фыркнул, признавая в ней равного противника.
— Снуппи у нас чемпион, — с нежностью в голосе сказала Лаура. — Три года занимал первые места на выставках.
— Ого! А какой он породы?
— Большей частью — бультерьер, — Лаура потрепала пса за ухом. — А еще Снуппи — самая уродливая собака в мире!
У него есть дипломы и медали.
Сказано это было с такой гордостью, словно речь шла о дипломах Оксфорда и Сорбонны и медалях Нобелевского комитета. Хозяева собак всегда найдут повод похвастаться питомцем. Томка же и подумать не могла, что где-то проводятся конкурсы на самую уродливую собаку.
— Снуппи, поздоровайся с синьориной! — громким шепотом сказала Лаура. — Не стесняйся…
Пес покосился на хозяйку. Что бы ни думала Лаура, но он был не из тех, кто станет чего-либо стесняться. Звук, раздавшийся из жуткой пасти, походил на урчание в животе голодного гиппопотама. Томка не поняла — то ли собака так рычит, то ли у нее действительно проблемы с желудком.
А затем Снуппи склонил голову и с пугающей отчетливостью произнес:
— Buon giorno!
В этой жизни Томке доводилось получать по голове тяжелыми предметами: то жонглерская кегля сорвется, то книги попадают с полки, то еще чего-нибудь в том же духе. И она представляла, какие чувства при этом испытываешь: растерянность, изумление, легкую дезориентацию… Это не считая искр из глаз и непреодолимого желания громко ругаться.
Сейчас же Томка почувствовала нечто подобное, хотя тяжелых предметов поблизости не наблюдалось. Даже чемодан стоял в ногах и падать не собирался.
Томка сглотнула.
Когда хозяева просят собак с кем-либо поздороваться, ожидаешь протянутой лапы или дружелюбного «гав-гав». Но «buon giorno»… Одно из двух: либо Томка слетела с катушек и у нее начались слуховые галлюцинации, либо собака в самом деле поздоровалась с ней на чистейшем итальянском. Выбрать первый вариант Томке не позволяло самомнение, второй — глас разума. Она еще могла принять говорящих попугаев или ворон, но говорящие собаки — уже слишком.
Снуппи же, как ни в чем не бывало, тяжело задышал, свесив язык на бок. Взгляд, которым пес наградил Томку, недвусмысленно говорил: «Чё вылупилась? Не в зоопарке».
Из оцепенения девушку вывел тихий щелчок, прозвучавший над головой. Томка мгновенно узнала звук спускового затвора фотоаппарата. А подняв взгляд, увидела в руке Лауры позолоченный смартфон; бородатая дама безо всякого стеснения снимала ее на камеру.
— Точно вы! — заявила Лаура. — А говорили, что не вы!
— Ваша собака, — с трудом проговорила Томка. — Она… Она поздоровалась со мной!
— Разумеется! Снуппи у нас вежливый песик, правда?
— Ma sì, certo! — подтвердила собака.
Томка подскочила, будто ее ужалила пчела, и прижалась спиной к окну. Прыжок удался на славу: будь между креслами чуть больше места, девушка бы сделала сальто.
— Браво! — с восхищением сказала Лаура.
— Она опять… — Томка указала пальцем на Снуппи.
В этот момент Джеппетто громко хихикнул, прикрыв рот ладошкой:
— Попались!
— Что?!! — часто моргая, Томка повернулась к мужу Лауры.
Тот едва сдерживал смех: уголки губ дергались, кончик носа дрожал… Лаура строго глянула на супруга.
— Мерзкий, мерзкий старикашка! — она легонько толкнула мужа. — Ты все испортил!
— Прости, — сказал Джеппетто, вытирая слезящиеся глаза. — Но ты же видела ее лицо! Прям как в том ролике.
— Да что вообще происходит?!! — выкрикнула Томка.
Единственное, что она понимала, так это то, что она встретила парочку сумасшедших и те втянули ее в нелепый розыгрыш. Выставили на посмешище перед всем вагоном. Томка же видела, как смотрят на нее остальные пассажиры, переговариваются и тычут пальцами. Оставалось только громко сказать: «Улыбнитесь! Вас снимала скрытая камера!». Правда, девушке было ничуть не смешно.
— Извините, — сказала Лаура. — Просто Джеппетто — вентролог. То есть чревовещатель. А вы и в самом деле поверили, что наш Снуппи умеет разговаривать?
Пес громко хрюкнул. Глядя на него, можно было поверить во что угодно. Значит, чревовещание?
— И вы считаете, что это смешно? — закипая, начала Томка. — По-вашему, я клоун, чтобы устраивать со мной подобные шуточки?
— А разве нет? — изумилась Лаура.
Томка опешила от подобной наглости.
— В смысле?
— Мы же сразу вас узнали! Мы с Джиппи ваши давние фанаты.
— За кого вы меня принимаете?!
Лаура и Джеппетто переглянулись. Видимо, только сейчас у них зародились подозрения, что они могли и обознаться.
— Ну как же, — осторожно сказал Джеппетто. — Вы ведь та самая…
— Сумасшедшая русская на ходулях, — закончила Лаура. — Мы тысячу и один раз просмотрели ваш ролик на YouTube!
— Какой еще ролик? — тихо произнесла Томка.
Слова «сумасшедшая русская на ходулях» прозвучали зловещим набатом. Хорошее выражение — «в груди зашевелились дурные предчувствия». Томка и впрямь ощутила, как эти предчувствия закопошились точно клубок холодных змей.
— Как же! — изумилась Лаура. — Разве вы не видели? Да как такое возможно!
— Представьте себе…
Лаура защелкала ногтями по экрану позолоченного смартфона.
— Сейчас, сейчас, — запричитала она. — Как же так… Вот это видео!
С опаской, будто дама предлагала ей живого тарантула, Томка взяла телефон.
Сердце екнуло, стоило взглянуть на число просмотров: больше полумиллиона. Первый же комментарий начинался со слова «фееричная». Читать дальше Томка не рискнула и запустила ролик.
Из крошечного динамика послышалась минорная мелодия — пианино и французская гармошка — не то вальс, не то шансон, в духе парижских кабаре. Томка уставилась на экран телефона, слабея с каждой секундой ролика. Под конец у нее даже задрожали руки.
Никакой ошибки не было, и Лаура с Джеппетто не обознались. «Сумасшедшей на ходулях» оказалась она, Томка Кошкина, собственной персоной. Чтобы развеять малейшие сомнения, ее перекошенное лицо несколько раз показали крупным планом.
Видео было снято прошлой весной — во время репетиций перед карнавалом на день города. Томка не помнила, какого черта она тогда встала на ходули. А вот какая сволочь сняла это на камеру и выложила в интернет, предстояло выяснить. Та часть мозга, которая сохранила способность рационально мыслить, сосредоточилась на списке мучительных смертей, которые ждут «режиссера» сего опуса, попади он Томке в руки.
Под музыку ее попытки удержать равновесие на ходулях и не грохнуться с трехметровой высоты и впрямь походили на чудовищный вальс. Так могла бы танцевать пьяная вдрызг цапля. Томку мотало из стороны в сторону, она выкидывала самые немыслимые коленца и в итоге рухнула на груду театрального реквизита. Из кучи вещей остались торчать ноги в полосатых гетрах, поднятые вверх буквой «V».
Пока длился ролик, Томка не смела вдохнуть. К счастью, видео оказалось коротким, полторы минуты, иначе Томка рисковала умереть от удушья. Но времени оказалось достаточно, чтобы девушка успела покраснеть до корней волос.
Полмиллиона просмотров… Это же чертова прорва народу! Даже если ролик смотрели по два-три раза, все равно людей хватит на целый город. Актриса в ее душе робко поинтересовалась: а разве это не слава? Томка приказала ей заткнуться. Если это и слава, то не та, к которой она стремилась. Пятьсот тысяч…
— Потрясающе, — сквозь гул в ушах пробился голос Лауры.
Томка еле заставила себя посмотреть на женщину. Ей очень хотелось провалиться сквозь землю.
— Вы настоящий талант, — сказала Лаура. — Я двадцать лет занимаюсь цирковыми артистами, но не видела такой грации, такого изящества и такого комического дарования. Вы приняли предложение от «Дю Солей»?
— Что?
— В комментариях к ролику писал их директор по кастингу. Они очень хотели с вами работать.
— Что?!!
Если бы сейчас на Землю рухнул гигантский метеорит, Томка бы этого не заметила. Она правильно расслышала? Предложение от «Дю Солей»? Ага… После кошмарного видеоролика? Ясно… Даже говорящая собака не могла с этим сравниться. Интересно, в итальянских поездах есть вагон-ресторан? Томке было крайне необходимо раздобыть пару глотков коньяка.
А лучше — целую бутылку.
Лаура и Джеппетто переглянулись. Будь Томка внимательней, то наверняка бы увидела, как женщина подмигнула мужу, а в ответ тот показал кулак с поднятым большим пальцем. Но девушка думала о другом, и перемигивания и тайные знаки прошли мимо нее.
— Та-ак, — протянула Лаура. Глаза ее вспыхнули. — Вы хотите сказать, что «Дю Солей» вас не нашли и сейчас вы свободны?
Устроившись в кресле напротив, Лаура оценивающе смотрела на девушку. Томка стушевалась. Выбить ее из колеи было не просто, но Лауре удалось это на сто процентов. Не каждый день узнаешь, что за тобой охотятся агенты самого знаменитого цирка на планете. И не важно, что Томка не цирковая артистка. На манеже выступала ее прабабка, и в девушке заговорил голос крови.
Джеппетто сидел на краешке кресла рядом с женой; собака Снуппи развалилась в проходе. Глаза ее были закрыты, а звуки, которые она издавала, могли сойти за храп. Если, конечно, пес не проглотил мотоциклетный двигатель без глушителя.
— Понимаете, я уже не работаю импресарио, — сказала Лаура. — Отошла от дел, когда на голову свалилось семейное счастье.
Она с нежностью взглянула на Джеппетто и погладила его по колену.
— Джиппи ведь тоже был моим клиентом. Его номер — говорящие куклы… Как сейчас помню: явился он на прослушивание, открыл дверь конторы, и все — попалась Лаура, как кур в ощип. Пришла она.
— Она? — не поняла Томка.
— Искра, — сказала Лаура. — Вспышка — и перед глазами темнеет, дыхание замирает, сердце останавливается…
— А! Инсульт? — уточнила Томка, истинная дочь врача.
Лаура прикрыла рот кончиками пальцев.
— Вроде того. Amore a prima vista — любовь с первого взгляда.
— Хм… Поздравляю!
— А вам довелось испытать подобное чувство?
— Вроде, нет, — честно призналась Томка. — То есть, может, и довелось, но я как-то не заметила.
— Его нельзя не заметить! — со знанием дела сказала Лаура. — Но не переживайте, вы молоды и все еще впереди.
Томка и не думала переживать, но решила не расстраивать Лауру. Та, похоже, свято верила в эту amore a prima vista.
— Джиппи у меня настоящий гений. Нужна была только правильная женщина, чтобы его направить. Он-то думал, его талант — вентрология, но тут он, прости дорогой, лишь любитель…
Остренькое личико Джеппетто засияло от гордости. А Лаура продолжила петь в его честь дифирамбы:
— На самом деле, Джеппетто делает механических кукол. Лучших механических кукол в мире. Даже в Нюрнберге нет мастеров его уровня.
— Ну… — протянул Джеппетто.
— Молчи, противный старикашка, — весело сказала Лаура. — Думаешь, я вложила все деньги в твой бизнес только из-за смазливой мордашки?
Физиономию Джеппетто никак нельзя было назвать смазливой, но о вкусах не спорят. Томка с уважением посмотрела на старичка. Одна ее знакомая тоже делала авторских кукол, и Томка представляла, о чем идет речь. А механические куклы родом из Венеции это и в самом деле здорово.
Томка решила, что эксцентричная парочка ей весьма симпатична. Конечно, не amore a prima vista, но что-то похожее. Она ничуть не ошиблась, поехав в Венецию раньше и в одиночку. Сколько всего она могла упустить, если бы поддалась на уговоры матери! Лежала бы сейчас в гипсе и знать не знала ни о «Дю Солей», ни о самой уродливой собаке в мире, ни обо всем остальном.
— Сейчас мы держим магазин на Сан-Поло, — продолжила Лаура. — Артистами я давно не занимаюсь… Но я еще не выжила из ума, чтобы упускать такую возможность. С вами, милочка, деньги плывут в руки. У меня остались кое-какие связи… Как вам мое предложение?
— Э… Какое еще предложение?!
— Скажем, двадцать процентов? И тридцать тысяч аванса, когда мы заключим контракт.
Томка не до конца разобралась, о чем толкует Лаура. Но кое-что сложно не заметить.
— Тридцать тысяч? Евро?
— Я понимаю, не самая высокая ставка, — развела руками Лаура. — Но это только аванс. И поверьте, в свое время я была очень хорошим импресарио. А талант, как говорится, не пропьешь. Или вас смущают двадцать процентов? Так это обычная ставка. В вашем праве обратиться к другому агенту, но не думаю…
— Нет, нет, — торопливо сказала Томка. — По-моему, это вполне… разумное предложение.
Для девушки с ее характером стоило усилий усидеть в кресле и сохранить хотя бы видимость спокойствия. Томка не была меркантильной, но, с другой стороны, сумма впечатляла. Девушка и не подозревала, что такие деньги существуют в природе на самом деле.
— Скоро приедем, — сказала Лаура, глянув в окно. — Да и поезд неподходящее место, чтобы обсуждать деловые вопросы. Мы могли бы встретиться в городе и в нормальной обстановке обговорить детали?
— О! Разумеется.
— Завтра будет прием у графини М., — деловым тоном сказала Лаура. — Ее палаццо рядом с Сан-Марко. Если у вас нет планов на вечер… Я бы познакомила вас с важными людьми.
— Прием у графини? — пискнула Томка.
— Я попрошу, чтобы вас внесли в список гостей, — и, смягчившись в голосе, женщина добавила: — Главное, не забудьте маску, все-таки это Карнавал.
— Да, конечно…
Томка покачала головой. Просто не верилось, что все это происходит с ней и на самом деле. Словно она вдруг перенеслась на вершину Эвереста. И теперь совершенно непонятно, как спуститься вниз, если из всего снаряжения у нее есть только домашние тапочки.
— Значит, договорились, — сказала Лаура. — И хватит о делах! Лучше я вам погадаю. На удачу?
Женщина улыбнулась. Томке еще не доводилось видеть настолько белоснежной улыбки — Лаура была сама элегантность. Вьющаяся бородка фавна только подчеркивала это качество. Лаура непринужденно накручивала ее на палец, как какая-нибудь кокетка накручивает локон волос. Выглядело это и стильно, и экстравагантно.
— Я не верю в гадания, — начала Томка, но Лаура улыбнулась еще шире, и это решило дело. Невозможно отказать человеку с такой улыбкой. — Но если вы настаиваете…
— Не упускайте свой шанс, — подал голос Джеппетто. — Лаура — потомственная предсказательница. Слышали про Кумскую Сивиллу? Это ее пра-пра-прабабка.
Лаура рассмеялась.
— Мерзкий старикашка! Не слушайте его, милочка, мы с этой Сивиллой не родственники. Моя бабка была цыганкой, от нее я и унаследовала пророческий дар. И кое-что еще…
Она погладила бородку и подмигнула Томке.
— Дорогой, — обратилась Лаура к мужу. — Подай-ка мои карты.
— Ваше желание для меня закон, синьора, — учтиво сказал Джеппетто, истинный рыцарь при прекрасной даме.
Из внутреннего кармана пиджака он вытащил потрепанную колоду и протянул Лауре с таким видом, будто это кольцо с бриллиантом. Карты оказались большого размера, с ярко-красной рубашкой, разрисованной астрологическими символами. Лаура бережно взяла колоду двумя пальцами.
— Это Таро? — спросила Томка, глядя на то, как изящно Лаура принялась тасовать колоду. Длинные пальцы оставались практически неподвижными, но карты замелькали, точно бумажные бабочки, перелетая из одной руки в другую. Лаура походила скорее на карточного шулера, чем на гадалку.
— Не только Таро… Закройте глаза и возьмите любую карту.
Лаура протянула девушке раскрытую веером колоду. Томка крепко зажмурилась и вытянула руку. И тут — девушка могла в этом поклясться — карта сама прыгнула ей в ладонь. Томка вздрогнула и открыла глаза; все же она не привыкла к тому, чтобы карты скакали точно кузнечики, да и вообще с подозрением относилась к скачущим предметам. На ощупь карта оказалась слегка шершавой и холодной, будто Джеппетто достал колоду из морозилки.
— Итак, это ваша карта, — сказала Лаура. — Переворачивайте, не бойтесь.
У Томки и в мыслях не было бояться. Пугаться куска картона? Вот еще!
Она перевернула карту. На картинке был изображен пляшущий Шут. Все как полагается — лоскутный костюм Арлекина, колпак с бубенцами и остроносые туфли. Лицо его скрывала черная полумаска, взгляд устремлен в небо. В одной руке он держал розу, в другой — котомку.
— Джокер?
— Почти, — кивнула Лаура. — Шут, Buffone.
— И что это значит?
Женщина задумалась.
— Просто это ваша карта. Шут символизирует радость жизни, открытость, любознательность и желание все испытать самому. Он познает мир через игру и всегда открыт для новых впечатлений. Но он не признает авторитетов и доверяет только своему инстинкту… И здесь есть большой риск остаться легкомысленным дураком. А то и свернуть себе шею: видите, он смотрит в небо и потому не видит, что у него под ногами… Осторожность не для этой карты.
— Хм… Что-то еще?
— Пожалуй, — кивнула Лаура, теребя бородку. — Шут никогда не сидит на месте, он все время в пути. Потому он с котомкой. У Шута нет своего дома, его дом — дорога.
— А что означает роза? — заинтересовалась Томка.
— Это то, что Шут несет людям. Для кого-то — это прекрасный цветок, символ любви и радости. Но при этом роза — цветок с шипами… А у древних римлян роза была символом тайны. Sub rosa dictum.
— В общем, — сказала Томка, — она может означать что угодно.
— Понимаете, — вздохнула Лаура. — Все это нельзя воспринимать чересчур буквально. Существуют тысячи разнообразных трактовок и прочтений… Например, учитывая ваши комические таланты, Шут может быть просто шутом, клоуном, безо всяких дополнительных смыслов. Или наоборот — дураком, который совершил самую большую глупость в своей жизни и теперь шагает в пропасть.
— А!
— Посмотрим, что идет дальше? — следующую карту Лаура вытащила сама и положила поверх первой. — Волшебник, Mago, он же Фокусник или Мошенник. Вторая карта означает что-то, что неразрывно с вами связано… Или кого-то.
— Тоже тысяча значений?
— Больше, — улыбнулась Лаура. — Мошенник… Вам стоит быть осторожной, милочка, и внимательно смотреть по сторонам. Шут — карта доверчивая, ее легко обмануть. С другой стороны, эта карта может и впрямь означать Волшебника… Признайтесь, у вас роман с фокусником?
— Чего?!
Нет, конечно, ее тайный ухажер Гарик Полоцкий умел показывать несколько трюков с монетами, но их отношения никак не тянули на роман. Человек он сильный, надежный, но почему-то Томка не могла представить его в роли спутника жизни. Не клеилось, и все тут. Остальные же молодые люди, с которыми ей доводилось встречаться, и вовсе были бесконечно далеки от высокого искусства иллюзий.
Встреч этих было не так много. Томка была девушкой симпатичной, даже красивой, что бы не говорили завистники про длинный нос, смешливый рот и оттопыренные уши. И недостатка в кавалерах она не испытывала. Но обычно отношения заканчивались на первом-втором свидании. В дело вмешивались опрокинутые столики, пролитые чашки кофе, нелепые падения и робкие попытки объяснить милицейскому патрулю, зачем в час ночи надо перелезать через ограду зоопарка. В итоге кавалеры куда-то исчезали, ставя безопасность и душевное спокойствие превыше высоких чувств. Рекорд между «Девушка, можно с вами познакомиться?» и паническим бегством составлял пятнадцать секунд.
— Шучу, шучу, — сказала Лаура. — Но мой совет — не связывайтесь с фокусниками. У них одно на уме: как бы распилить свою пассию двуручной пилой. Никакого уважения к дамам.
— Приму к сведению, — кивнула Томка.
Лаура положила карту Фокусника на Шута.
— Что ж, — сказала она. — Заглянем в будущее?
Третья карта выскользнула из колоды. На картинке красовался мужчина со связанными руками, повешенный за ногу на виселице.
— Хм… — по лицу Лауры скользнула тень. — Неожиданный поворот. Повешенный…
Она поскребла пальцем рисунок.
— Это плохо?
Лаура задумалась.
— Карта символизирует испытания. Трудности, которые предстоит преодолеть ради достижения цели. Но на этом месте она может означать и неприятности в ближайшем будущем. Которые поставят вас в сложное, даже безвыходное положение.
— Меня свяжут и повесят вниз головой? — не удержалась Томка. — Та еще неприятность.
— Не исключено, — Лаура прикусила краешек губы. — Повешенный вместе с Фокусником… Забавно.
Не утруждая себя объяснениями, она достала сразу две карты.
— О, diavolo!
Томка подалась вперед. На одной из карт и впрямь был нарисован черт — с козлиной мордой, рогами и черными крыльями за спиной. Из глазниц его вырывались языки зеленого и голубого пламени. В одной руке Враг Рода Человеческого держал зеркало, в другой — конец длинной цепи, сковывающей трех человек.
У Томки, безо всяких на то причин, екнуло сердце.
— Дорогой, ты только глянь, — Лаура повернулась к мужу.
Ворча, Джеппетто вытащил очки с толстыми стеклами и водрузил их на нос. Нагнулся к картам…
— Этого еще не хватало!
— Ты сюда посмотри, — Лаура указала на вторую карту. — Как тебе?
Джеппетто заморгал. Толстые очки увеличивали его глаза, сейчас они стали совсем огромными: любитель бильярда по достоинству оценил бы и размер, и форму.
— Ух, ты! Ты понимаешь, что это значит?
— Sottinteso.
О Томке они, похоже, забыли. Только Снуппи — самая уродливая собака в мире — на мгновение приоткрыл глаза и выразительно хрюкнул. Подсознательно чувствуя, что мимо нее проходит что-то очень важное, Томка вежливо откашлялась в кулак. Но Лаура и Джеппетто продолжали обмениваться многозначительными замечаниями:
— Это может быть только он!
— Не спеши с выводами. Еще ничего не ясно…
— Как же не ясно!
— Возможны разные толкования…
Томка откашлялась громче — несколько пассажиров в вагоне обернулись, участливо качая головами. А ее новые знакомцы разом замолчали, будто кто-то выключил звук. Лаура провела рукой по бородке, Джеппетто поправил сползшие на нос очки.
— А это что за карта? — спросила Томка.
На рисунке оказалась птица, похожая на очень большого голубя: в его клюве Томка разглядела маленького человечка.
И если пропорции соблюдены верно, сама птица была размером со слона. Томка плохо разбиралась в Старших Арканах, но, кажется, обычная колода Таро не включала подобной карты.
— Это Голубь, — объяснила Лаура. — Карта перехода. Голуби — птицы-посланники. Они же переносят души в царство мертвых.
— Что же она означает? — нахмурилась девушка.
Ей не понравились интонация, с какой было сказано про царство мертвых. Именно таким тоном дети рассказывают страшные истории: про гроб на колесиках, черную руку или зеленые перчатки.
Лаура так долго медлила с ответом, что Томка испугалась, что женщина вообще не заговорит.
— Не могу сказать. Эта карта для меня закрыта. Не ясно, к кому она относится… Изменение? Смерть и перерождение? Опасность потерять себя?
— Или просто голубя?
Женщина вмиг побледнела, словно увидела привидение.
— Надеюсь, это не так, — выдохнула она и торопливо собрала карты. — Что-то не получается у меня сегодня… Видать, давление. У вас, милочка, голова не болит? У меня прямо раскалывается. О! Смотрите — мы подъезжаем! Скоро будем на Санта-Лючии. Вы уже бывали в Венеции?
— Нет, — сказала Томка, разом отвечая на все ее вопросы.
Девушка внимательно посмотрела на Лауру. Ясно же, как божий день, что та недоговаривает и уходит от ответов. Но какой смысл юлить? Лаура сама вызвалась ей погадать, никто ее не заставлял. Томку злили подобные псевдо-мистические штучки: напустить туману, припугнуть таинственными угрозами… Все гадалки действуют по одному шаблону. Газетный гороскоп и тот был конкретнее.
— Чудесный город, — сказала Лаура. — Самый замечательный город на земле. Здесь живет настоящее волшебство… Тайны, загадки. А для amore a prima vista лучшего места не найти.
Томка презрительно фыркнула.
— Ну, до этого, уверена, не дойдет.
Венеция встретила Томку промозглой сыростью и запахом гнилой воды. Если бы не треск итальянской речи, можно было подумать, что она вовсе не уезжала из Питера. Или же поезд заплутал и вместо Королевы Адриатики привез ее прямиком на набережную Обводного Канала. Никогда нельзя исключать такую возможность: поезда живут по своим законам и не всегда подчиняются расписаниям и маршрутам.
Но потом Томка посмотрела на толпу, заполнившую платформы вокзала Санта-Лючии, и решила, что на этот раз обошлось. Это была Венеция: сложно найти другое место на Земле, где столь огромное количество людей пытается уместиться на столь ограниченном пространстве. Все толкались, кричали, суетились, вдохновенно ругались и дрались из-за багажа. Пара туристических гидов точно гиены набросились на одинокого немецкого туриста. Бедолага пытался отбиться зонтиком, но вскоре был повержен, и его уволокли осматривать площадь Святого Марка, Дворец Дожей и кататься на гондоле. В глазах рябило от ярких фотовспышек — это вездесущие японцы, не успев ступить на землю, переключались в режим «человек-фотоаппарат».
Поскольку ее новые знакомые путешествовали налегке, Джеппетто вызвался помочь Томке с багажом. Девушка привыкла сама отвечать за свои вещи, но Джеппетто был так настойчив, что пришлось уступить. Томка подозревала, что если бы она не согласилась, он вырвал бы у нее чемодан вместе с рукой. Раз итальянец решил быть обходительным кавалером, лучше не становиться у него на пути.
— Какой у вас интересный bagaglio, — сказала Лаура. — Гляжу, вы много путешествуете. И на Таити побывали, и в Оранжевой Республике…
Девушка потупила взор. Приятно, когда тебя принимают за нового Филеаса Фогга, но Томка не искала чужой славы. Тем более — славы чемодана.
— Это не я. Думаю, кто-то из предыдущих владельцев был путешественником. А я просто купила чемодан на толкучке.
— Достойное приобретение, — похвалила Лаура. — Люблю людей, которые ценят вещи с историей.
— Эх, — вздохнула Томка, проталкиваясь сквозь галдящую толпу. — Знать бы еще эту историю. Жаль, чемоданы не разговаривают.
Глядя на ее мучения, Лаура взяла девушку под локоть. Сама она шла с уверенностью ледокола, взламывающего арктические льды. Возможно, дело было в жизненном опыте — венецианка Лаура знала, как вести себя среди туристических орд. Но Томка подозревала, что не последнюю роль сыграла и внешность — люди опасались близко подходить к бородатой женщине. Да и Снуппи, семенящий за хозяйкой, вносил свою лепту.
— Знаете, милочка, — задумчиво произнесла Лаура. — Все вещи умеют разговаривать. Надо только научиться их слушать, и тогда они расскажут вам свою историю…
— Даже чемоданы?
— Особенно чемоданы. Они знают множество историй. Хотите узнать историю вашего чемодана?
Томка покосилась на Лауру.
— Новое гадание?
— Что вы! — рассмеялась женщина. — Просто милая светская беседа.
— С чемоданом?!
— Perché no?
— Да нет, просто…
Томка не нашлась, что сказать. Лаура не выглядела сумасшедшей, а тут такой финт!
В беседах с неодушевленными предметами нет ничего предосудительного. Томка и сама, бывало, орала на зависший ноутбук или на молоток, упавший на ногу. Но одно дело, когда с вещами говоришь ты, и совсем иное — когда они начинают тебе отвечать. Это уже попахивает шизофренией.
Лаура замахала рукой и крикнула, заглушая гомон толпы:
— Джиппи! Погоди немного, дорогой…
Джеппетто, который чудом умудрился протолкаться вперед, остановился. Лицо его блестело от пота. Он нес чемодан на вытянутых руках, совсем вымотался и был только рад маленькой передышке. Поставив чемодан на землю, он принялся вытирать лицо белым платком.
— Давайте я дальше сама понесу? — участливо предложила Томка.
Джеппетто аж задохнулся от возмущения.
— Как можно, синьорина! Таскать тяжести — мужская работа.
Спорить здесь было бесполезно.
— А наша юная superdonna, оказывается, не знает историю своего чемодана! — сказала Лаура таким тоном, будто Томка не знала о том, что Земля круглая. — Мы с ней решили посмотреть, что же он сам нам расскажет.
То, что все происходило посреди железнодорожного перрона, Лауру не остановило. Нагнувшись к чемодану, она погладила его по крышке, точно любимого пса. Заметив это, Снуппи ревниво запыхтел, как паровоз, спускающий пар. Томка, не думая, протянула руку, чтобы потрепать собаку за ухом и немного ее подбодрить.
Спасло ее только чудо: челюсти клацнули в считанных миллиметрах от пальцев. Томка резко отдернула руку, прижала ее к груди. Вот и проявляй после этого доброту к животным! Снуппи смерил девушку взглядом голодного крокодила и хрюкнул.
— Осторожно! — запоздало вскрикнул Джеппетто. — Снуппи сильно нервничает, когда вокруг много незнакомых людей.
Он указал на вокзальную толпу. Судя по выражениям лиц, куда больше нервничали именно люди. Снуппи же смотрел на них взглядом льва, который проснулся посреди отары овец. Словно раздумывал — с кого бы начать?
— Итак, что у нас, — проговорила Лаура, продолжая гладить чемодан.
Она закрыла глаза, на ее лице появилось задумчивое выражение. Словно женщина и в самом деле внимательно прислушивалась. Томка заметила, что Лаура что-то сжимает в кулаке — меж пальцев мелькнул металлический отблеск. Но что это было, девушка разглядеть не смогла.
— Раньше этот чемодан принадлежал одной актрисе, — наконец сказала Лаура. Глаза она не открыла. — Нет, не актрисе… Цирковой гимнастке. Надо же какое совпадение!
— Пожалуй, — согласилась Томка.
— Она жила очень давно, — продолжила Лаура. — В начале прошлого или в конце позапрошлого века. Тогда, когда все ходили в цилиндрах и фраках… И она много путешествовала. Объездила полсвета: Лондон, Париж, Сан-Франциско… Шумные, блестящие гастроли, поклонники и цветы. Ага, понятно, почему я приняла ее за актрису: она выступала на сцене, а не на арене…
Лаура замолчала, но не успела Томка вставить и слова, как «рассказ чемодана» продолжился. Девушка решила, что Лаура сочиняет историю на ходу, словно сказку для маленькой девочки. И даже обидно, что такая милая женщина думает, будто Томка примет эту самодеятельность за чистую монету.
— Она и в Венеции побывала. Город тогда был другим… Без туристов и китайских сувениров. Провинциальная дыра; прибежище всякого рода богемы: художники, скульпторы, поэты и романисты-неудачники. Так, так… Как интересно. С этой актрисой здесь случилась большая неприятность.
— Ее убили? — не удержалась Томка, вспомнив о пулевом отверстии в чемодане.
Лаура вздрогнула.
— Нет, не убийство — он не помнит крови. Что-то иное. Она… Она сошла с ума!!! Но я не могу понять, почему. Эта часть истории от меня скрыта. Он не хочет ее рассказывать.
Томка нахмурилась. А ведь не далее как вчера очень похожей семейной легендой мать отговаривала ее от поездки в Венецию… Мол, там ее прабабка, тоже циркачка, слетела с катушек. Томка была уверена, что мать выдумала байку, чтобы запугать впечатлительную дочь. И тут точно такую же историю сочиняет Лаура. Не может быть, чтобы они сговорились! Либо в Венеции все цирковые артисты сходят с ума, либо речь и впрямь шла об одном и том же человеке. Но раз так, выходит, мать ей не врала?
У Томки появилось странное ощущение, сродни щекотке или покалыванию в кончиках пальцев. Должно быть, что-то подобное испытывал Аладдин, первый раз разглядывая волшебную лампу.
Здесь была какая-то тайна, загадка — Томка кожей почувствовала ее присутствие и уже не могла о ней не думать. Девушка была обязана в ней разобраться. Иначе она будет ныть, как гнилой зуб, и не даст ей покоя. В списке Томкиных качеств следующей строчкой после «гипертрофированного самомнения» и «таланта вляпываться в истории» шло «жуткое любопытство». Если в поле зрения попадала какая-нибудь таинственная история, Томку тянуло к ней как магнитом. Кто-то назвал подобное явление «синдромом Фокса Малдера».
А сейчас история имела все признаки таинственности: старинная семейная легенда, призраки прошлого… Девушка замотала головой. Стоп, стоп, не увлекайся… Очень удобно взять и сплести все ниточки в одну веревку. Но так не бывает. Отбросим простой факт, что чемоданы не разговаривают. Но какова вероятность, что на блошином рынке Томка случайно нашла чемодан, принадлежавший ее прабабке? В лучшем случае — один шанс из миллиона.
— Как-то вы переменились в лице, — заметила Лаура. — Что-то случилось?
— Не знаю, — сказала Томка, косясь на чемодан. — Он не сказал, как звали ту женщину? Предыдущую владелицу?
— Нет, — покачала головой Лаура. — Никаких имен. На ее афишах было написано «Гуттаперчевая Принцесса». Вы ее знаете?
— Нет. Думаю, что нет. Хотя…
— Милая, — вмешался Джеппетто. — Как она может ее знать? Ты же сама сказала, что та синьора жила в начале прошлого века. Разве наша синьорина похожа на столетнюю старуху?
Томка как загипнотизированная смотрела на чемодан и потому не заметила, как мужчина пучит глаза, пытается шевелить бровями и строит самые загадочные физиономии. Жена его кивнула и нарочито громко рассмеялась.
— Какая же она столетняя старуха? Хотела бы я так выглядеть, когда мне самой стукнет сто лет! Но боюсь, тут не помогут ни пластика, ни лучшая косметика.
— Дорогая, поверь, ты и в сто лет будешь выглядеть очаровательнее всех женщин на Земле.
— Льстец! — ласково сказала Лаура. — Или ты узнал секрет Вечной Молодости? Мерзкий старикашка! Что же ты до сих пор молчал?
— Радость моя, — Джеппетто прижал руки к груди. — Тайна мне не ведома. Но даю слово, как только я узнаю рецепт эликсира…
Их певучая болтовня вывела Томку из оцепенения.
— Как вы узнали эту историю? — девушка тряхнула челкой. — Про хозяйку чемодана? Я понимаю — типа он сам рассказал, но это же для отвода глаз? А на самом деле…
— Ох, милочка, пусть это будет мой маленький segreto. В каждой женщине должна быть enigma, не так ли?
Небольшой металлический предмет незаметно скользнул в сумочку Лауры.
— Вы далеко остановились? — спросила Лаура на выходе с вокзала.
Томка назвала адрес отеля в районе Сан-Марко. Местечко было то еще. На сайте рядом с названием отеля стояло две звезды. Но уже по выложенным фотографиям было видно, что он не тянет и на четвертинку. Осыпающаяся штукатурка, покосившиеся стены и повсюду пятна сырости. Если здание и ремонтировали, то не позднее семнадцатого века. В другом городе такой дом, не задумываясь, отправили бы на слом. А в Венеции — стоит себе, и владельцы требуют за комнатушку, размером со шкаф, суммы, сопоставимые с бюджетом ряда государств. Когда же Томка в письме поинтересовалась: «А почему так дорого?», ей ответили, что это сердце прекраснейшего города на Земле, как можно думать о деньгах?
Услышав название отеля, Лаура нахмурилась.
— Что-то не припоминаю… О! В этой дыре?!
Томка смешалась.
— Это самый центр. Близко и до площади, и до Риальто…
— Милочка, это Венеция — здесь все близко. Нет, нет, вы должны переехать! Иначе вы простудитесь, заболеете, а потом вас съедят клопы — я не могу так рисковать!
Быть съеденной клопами Томке совсем не хотелось, но переехать… Номер уже оплачен, и вряд ли хозяева вернут деньги. А тех финансов, что у девушки были с собой, не хватит оплатить ночь в самой дешевой ночлежке. Конечно, существовали тридцать тысяч евро, обещанные Лаурой, но пока они существовали только теоретически. Так что единственный шанс уцелеть — озаботиться средством от насекомых.
— Так, дорогая, вы будете жить у нас, — сказала Лаура тоном, не терпящим возражений.
Томка окончательно смутилась.
— Ой! Спасибо, но… Не стоит беспокойства. Мне бы не хотелось вас стеснять. И вообще, я замечательно нахожу общий язык с насекомыми…
Женщина отнеслась к ней с удивительной теплотой и заботой. Видимо, это и называют гостеприимством… Но не стоит злоупотреблять чужой добротой. Томка и без того чувствовала себя обязанной, и потому немного злилась.
— Какие стеснения, милочка? — засмеялась Лаура. — У нас большой дом и для гостя всегда найдется место у очага. Джиппи!
— Да, дорогая? — Джеппетто выразительно поднял бровь.
— Наша замечательная попутчица остановится у нас, — сказала его супруга. — Будет жить в гостевой спальне, когда ты уберешь оттуда своих кукол. Давно пора использовать ее по назначению, а не как склад игрушек.
— О! Замечательно! — обрадовался Джеппетто. — Я закажу в «Fiore» большое ризотто с морепродуктами, устроим ужин при свечах. Вы обязательно должны попробовать risotto di mare — нигде в мире его не готовят лучше, чем в Венеции.
Стоило ему заговорить о еде, как в животе у Томки заурчало. Все-таки за день она, считай, ничего не ела, и сейчас ей казалось, что она в два счета сможет переесть самого Робина-Бобина. А одного названия «risotto di mare» достаточно, чтобы и у менее впечатлительного человека потекли слюнки. Томка сглотнула; все, что она смогла произнести, это:
— Grazie…
— Я только куплю спортивные газеты, — сказал Джеппетто.
— Очень надо, — подтвердил Снуппи. — Завтра играем с «Миланом».
Томка училась быстро и второй раз на трюк «говорящая собака» не попалась. Девушка заметила, как шевельнулись уголки губ кукольника.
— Иди, мерзкий старикашка, что с тебя взять, — Лаура снисходительно махнула рукой.
Джеппетто поставил чемодан и поспешил в сторону газетного киоска.
— Мужчины, — вздохнула Лаура, глядя мужу вслед. — Жить без футбола не могут…
Она на секунду задумалась.
— Милочка, можно попросить вас об услуге? Мне нужно отлучиться в уборную, вы не последите за Снуппи? Он не любит оставаться один.
Томка покосилась на пса. Куда вернее было сказать, что это его нельзя оставлять одного — в целях общественной безопасности. Но как можно отказать Лауре?
— Конечно. Не вопрос.
Лаура вручила ей поводок и нагнулась к своему питомцу:
— Веди себя хорошо, малыш, — она щелкнула собаку по носу. — Мамочка скоро вернется.
Снуппи что-то проворчал, но особых протестов не выказал. Лаура быстро удалилась, Томка же осталась стоять, предаваясь мечтам о risotto di mare. Она уже чувствовала его несравненный восхитительный запах.
Попутно она думала о будущей карьере; о том, куда можно потратить тридцать тысяч евро; о бале у графини и о своей маске; о том, что нужно выйти в Интернет и отправить SMS матери; и о том, как удивятся ребята из театра, когда узнают, что с ней приключилось; и еще о тысяче самых разнообразных вещей… Все-таки жизнь была прекрасна и удивительна.
Ровно две с половиной минуты.
Из блаженно-мечтательного состояния Томку вывел громкий рокот. Будто у ее ног заработал мотор без глушителя. Девушка удивленно посмотрела на Снуппи. Но тот и взглядом ее не удостоил. Приподняв голову, пес смотрел куда-то вдаль.
Девушка огляделась, однако не заметила ничего, что могло бы привлечь собаку. Вокруг толпились те же туристы, волнами выплескивающиеся из здания вокзала. Может, пес почуял кошку? Или жирного голубя, залетевшего с площади Святого Марка? Ни то, ни другое Томку совсем не радовало. Случись чего, и Снуппи она не удержит — в некоторых вопросах масса тела играет решающую роль. Томке же не хотелось волочиться на поводке по брусчатке. Это вредно и для лица, и для кожи.
Рычание пса стало громче, Снуппи напрягся, привстал… Глаза его метали молнии. Томка принялась быстро наматывать поводок на кулак. Ситуация развивалась по самому неблагоприятному сценарию. Хуже не бывает. И даже кавалерия не спешит на подмогу: Лаура с мужем куда-то подевались. Сколько Томка не всматривалась, она не смогла разглядеть их в толпе.
— Сидеть! Stare!
Томка постаралась, чтобы голос прозвучал твердо и жестко. Как утверждают эксперты, только так и нужно разговаривать с зарвавшимися домашними питомцами. К сожалению, Снуппи книжек по дрессуре не читал, и ему было глубоко плевать и на мнение экспертов, и на любые команды. Сейчас с ним бы не совладал десяток самых умелых укротителей. С хриплым лаем пес бросился в сторону от вокзала. В руках у Томки остался бесполезный поводок — она так и не поняла, каким образом тот отцепился от ошейника.
Девушка медлила лишь доли секунды, а затем с криками «Назад!», «Стоять!» и «Немедленно вернись!» кинулась за собакой. Пусть Снуппи ей не нравился, Томка прекрасно понимала, что Лаура не обрадуется тому, что девушка не уследила за ее любимцем. Решит, что если Томке нельзя доверить такую малость, разве можно говорить о более важных делах? И тогда — плакали ее денежки, и контракт, и вожделенное risotto di mare.
Для существа с лапами разной длины пес передвигался на удивление быстро. Чего нельзя сказать о Томке. По необъяснимым причинам все, кто толклись на привокзальной площади, устремились ей навстречу. Казалось бы: бежит человек, кричит и размахивает руками — нужно расступиться. Но, видимо, некие неведомые силы отдали приказ задержать девушку любой ценой, и толпа туристов радостно бросилась его исполнять.
На пути, словно джин из бутылки, появился упитанный японец.
— Rialto! Rialto! — залопотал он, тыча пальцем в разговорник.
За его спиной топтались человек двадцать его клонов — таких же толстеньких улыбающихся японцев с одинаковыми разговорниками. В другой раз Томка обязательно бы остановилась и подробно объяснила, что понятия не имеет, как пройти к мосту Риальто. Но сейчас у нее не было времени на добрые дела. Секунда промедления и пес окончательно затеряется в толпе.
Томка попыталась оббежать японца и на полном ходу толкнула бедолагу плечом. Тот отлетел прямиком в толпу своих клонов. Не ожидавшие подобного японцы попадали как костяшки домино, увлекая за собой и прочих туристов. В радиусе пяти метров почти никто не устоял на ногах; со всех сторон послышались возмущенные крики. За какие-то секунды Томка в два раза пополнила свой словарь иностранных ругательств.
— Извините, excuse me, scusate se disturbo…
Томка перепрыгивала через поверженные тела. К желанию догнать собаку прибавилась настоятельная необходимость убраться как можно дальше из эпицентра катастрофы.
Впереди, метрах в десяти, Снуппи врезался в чьи-то ноги в сапогах и отлетел назад. Такой удар свалил бы и быка, но ноги в сапогах остались неподвижны. Пес же упал на спину и остался лежать, дергая лапами. С победным воплем Томка бросилась к собаке и схватилась за ошейник.
— Попался, гаденыш, — прошипела девушка. Снуппи заскулил в ответ — похоже, он, как черепаха, не мог самостоятельно встать на ноги. Томка защелкнула поводок на ошейнике. — Еще раз…
Договорить ей не дали. Над головой прозвучало настойчивое покашливание. Настолько вежливое, что по коже пробежали мурашки.
— Эм…
— Это ваша собака? — пророкотал громоподобный голос.
Томка уставилась на блестящие сапоги. Немного подумав, она решила, что ничего хорошего подобные сапоги не предвещают. Над девушкой нависла грузная фигура, заслоняя собой небо. Томка невольно сжалась, точно мышонок при виде кота, и подняла взгляд.
Сперва Томка приняла фигуру за вставшего на задние ласты моржа. В пользу этой версии свидетельствовали и размеры, и пышные желтые усы… Но потом, сложив остальные факты (форма, фуражка, пистолет в кобуре и суровый взгляд), девушка решила, что это один из местных стражей правопорядка. Одно, конечно, не исключает другого, но все же Томка сомневалась, что в итальянскую полицию берут на службу моржей.
— Добрый день, — Томка улыбнулась самым виновато-дружелюбным образом.
Где-то она читала, что дружелюбные улыбки действуют на представителей закона как хорошее успокоительное. А Томка умела улыбаться так, что у любого нормального мужчины замирало сердце и перехватывало дыхание.
Но, кажется, сердце полицейского было выточено из камня; ни один мускул не дрогнул на его лице. Смерив Томку взглядом, он издал звук, который можно приблизительно описать, как долгое презрительное «пффсс». С таким звуком выходит воздух из проколотой шины. Улыбка Томки сразу скисла.
— Простите…
— Это ваша собака? — повторил полицейский-морж.
Пальцем, похожим на разваренную сосиску, он указал на Снуппи. Тот как раз перевернулся на лапы. Глаза его вращались независимо друг от друга, как у лунатиков в мультфильмах. После столкновения с законом весь его охотничий запал куда-то испарился.
— Э… Нет. Меня попросили за ней приглядеть… А хозяева…
Томка обернулась, но не увидела ни Лауры, ни Джеппетто. Куда, черт возьми, они провалились? Полицейский проследил за ее взглядом и снова издал это отвратительное «пффсс». Моржовые усы колыхнулись. Похоже, полицейский ей ни на грош не поверил.
— Присмотреть, — сказал он, насупив брови. — Ясно. Понятно.
Снуппи плюхнулся на зад и тяжело задышал, высунув огромный, как кусок вырезки, язык. Томка увидела кривые желтые клыки: каждый зуб торчал под каким-то нелепым углом, независимо от соседей. Видимо, в сложной родословной Снуппи наравне с крокодилами присутствовали и акулы.
— Ну, что у нас, — сказал полицейский. — Собака… без намордника и без поводка… бросается на прохожих…
— Это не собака! — честная Томка не могла не признать, что японцы и остальные туристы попадали, скорее, по ее вине.
Полицейский глянул на Снуппи и поежился.
— Гиенам тоже полагаются намордник и поводок, — сказал он. — Придется выписать штраф.
Томка застонала. Ее бюджет, более чем скромный, не предусматривал штрафов за чужих собак. В голове мелькнула шальная мысль: а может, взять ноги в руки и сбежать? Моржи, как известно, бегают плохо, так что у нее неплохие шансы улизнуть без особых потерь. Но благоразумие взяло верх.
— Сколько?
— Пятьдесят евро, — тут же ответил человек-морж, заставив Томку снова застонать.
Но делать нечего, пришлось лезть в карман за деньгами. Томка утешила себя мыслью, что святая женщина Лаура наверняка компенсирует расходы. Но все равно сердце екнуло, когда купюры перекочевали в карман полицейского. Тот выписал девушке сомнительного вида квитанцию на листочке блокнота и величественно удалился. Томка склонилась к псу.
— Еще раз попробуешь сбежать, — прошипела она. — Я… Я… Не знаю, что с тобой сделаю!
Сраженный этим аргументом, Снуппи зевнул в ответ.
Схватив пса за ошейник, Томка поволокла его обратно, попутно высматривая Лауру или Джеппетто. Ну, где же они? Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как они оставили ее с собакой и с… чемоданом.
Томка резко остановилась. Некоторое время она лишь хлопала глазами, глядя на то место, где стоял ее багаж. И где сейчас было пусто. Ее чудесный, замечательный чемодан, в котором лежали все-все-все ее вещи, исчез!
Из горла Томки вырвался хриплый вопль.
— Итак, — пророкотал полицейский-морж. — Вы оставили чемодан здесь?
Носком сапога он постучал по брусчатке, проверяя ее на прочность.
— Да, — в стотысячный раз сказала Томка.
Она вытерла со лба капельки пота. Разговаривать со стражем закона оказалось не легче, чем тягать пудовые гири. Когда надо было содрать с Томки штраф, он проявил удивительную прыть, но как только дело дошло до его прямых обязанностей — вмиг поглупел.
— А потом он пропал, — продолжил полицейский. — Интересно…
Потянув себя за край моржового уса, он впал в глубокую задумчивость. У его ног развалился Снуппи и громко пыхтел, демонстрируя глубочайшее презрение ко всему роду человеческому. Его хозяева так и не объявились, и Томка сильно беспокоилась. Она представить не могла, куда подевались Лаура и Джеппетто. Вокзал Санта-Лючия не такой большой, чтобы здесь можно было потеряться, а новые знакомые как сквозь землю провалились.
И именно тогда, когда ей так нужны помощь и поддержка!
Сама девушка, не в силах устоять на месте, бегала кругами и заламывала руки. Чувства, раздирающие Томкину противоречивую натуру, были написаны у нее на физиономии: растерянность, изумление, ужас и еще с десяток. Еще бы — в пропавшем чемодане были все ее вещи. И ноутбук, и фотоаппарат, и объективы, и одежда…
Видя ее страдания, даже самый жестокосердный человек предложил бы руку помощи. Мгновенно бросился бы на поиски грабителей. Но полицейский был холоден, как ледяная статуя. Во взгляде, которым он наградил Томку, не нашлось места для сочувствия.
— Думаю, я знаю, что случилось, — сказал он, тщательно взвешивая каждое слово.
— Правда? — с надеждой спросила Томка.
Полицейский кивнул.
— Да… Полагаю, ваш чемодан украли.
Томка резко остановилась, сраженная его дедукцией. Сам Шерлок Холмс не справился бы лучше. И это спустя каких-то пятнадцать минут, после того как Томка подбежала к нему с криками: «Меня ограбили!».
— Быть этого не может! — Томка подняла глаза к небу.
— Точно, — сказал полицейский. — Вы отлучились, а грабитель воспользовался вашей невнимательностью… Надо быть внимательнее. Такое время — Карнавал на носу… Воры едут из самого Бергамо, и из Палермо тоже бывает.
Полицейский повернулся и шагнул в сторону ближайшего фонаря. Весь его вид говорил о том, что свою миссию он считал завершенной. Сейчас же его ждут другие важные дела: необходимо помочь компании шведских пенсионеров, спорящих над картой города.
— Эй! — возмутилась Томка. — Мне-то что делать? Вы собираетесь искать вора?
— Я? — полицейский огляделся. — Вор же сбежал…
— С ворами такое бывает, — заверила его Томка. — Чуть что — и сразу в бега. А полиция их ловит. Разве не так?
Полицейский покачал головой.
— Не имею права гоняться за преступниками. Должен следить за порядком.
Томка вытаращилась на него, окончательно сбитая с толку его логикой. Полицейский не имеет права гоняться за преступниками, а должен следить за порядком? Разве одно не следует из другого?
— Вот если бы я увидел вора, я бы его задержал, — сказал полицейский. — А искать нельзя — вдруг чего случится, а меня нет на посту? Вам надо пойти в участок и написать заявление о пропаже. Да… и внимательнее надо быть…
— В участок? — жалобно спросила Томка. — И тогда мой чемодан найдут?
— Бывает и такое, — сказал полицейский. — Но сейчас Карнавал, людей не хватает… Все следят за порядком.
И оставив Томку в полной растерянности, страж закона удалился.
Томка вдоль и поперек исходила привокзальную площадь. Искала и на самом вокзале, и в соседних проулках. Будь Томкины ботинки тяжелее, на мостовой остались бы протоптанные дорожки.
Но поиски не принесли результата. Исчез чемодан, исчезли Лаура с Джеппетто… А главное: никто ничего не видел! Продавец газет не вспомнил человека с физиономией сказочного гнома. Прохожие, у которых Томка спрашивала о бородатой женщине, шарахались от девушки как черт от ладана.
Снуппи тоже подливал масла в огонь. Вначале пес еще пытался ходить, с трудом поспевая за мечущейся Томкой. Но в итоге он махнул лапой на это дело и плюхнулся на живот. Куда, спрашивается, подевалась та прыть, с которой собака неслась по площади? Сейчас Снуппи походил на соломенный тюфяк. Томка таскала его за собой, как беглый каторжник таскает пушечное ядро на цепи. Хорошо, что рядом не оказалось борцов за права животных, иначе бы Томке не избежать штрафа за жестокое обращение.
Через час безуспешных поисков Томка решила, что пора сдаваться. Площадь перед вокзалом Санта-Лючия и без того уродливое местечко, сейчас же Томка ненавидела ее всеми фибрами души. Она уже видеть не могла грязно-серое здание вокзала, похожее на плоскую бетонную коробку, от белой разметки под ногами рябило в глазах, а от неуместных здесь фонарных столбов ее тошнило. О толпах туристов и вовсе промолчим: девушке не пристало думать такими словами.
Доковыляв до фонарного столба, Томка прижалась к нему спиной, и опустилась на корточки. Беготня ее утомила, к тому же ей было нужно время, чтобы обдумать сложившуюся ситуацию. Томка была девушкой импульсивной и чаще поступала исключительно по наитию. Но сейчас без хорошего плана действий не обойтись.
Не учла она одного. Едва Томка села на корточки, как напротив ее лица появилась жутковатая морда Снуппи. Томка успела привыкнуть к собаке, а все равно вздрогнула, стоило посмотреть на пса под другим углом. Из-за нелепейшей формы черепа казалось, что пес ухмыляется. В сочетании с торчащими наружу клыками это производило неизгладимое впечатление.
— Да уж, — вздохнула Томка. — Попали мы с тобой, приятель… Впору давать объявление в газеты. Так и напишем: у самой уродливой собаки в мире пропали хозяева. Особые приметы…
Пес несколько раз кашлянул, словно подавился комом шерсти. Черные глазки влажно блеснули, с брылей капала слюна. Томка тут же прикусила язык. Пес смотрел на нее так внимательно, что девушке стало не по себе. Будто он всерьез обдумывал ту чушь, которую она несла, чтобы успокоить нервы.
— Нет, прости, с газетами не получится. Боюсь, денег не хватит.
Девушка покачала головой. Чего-чего, а денег, в самом деле, не хватит. В карманах у нее лежало около тридцати евро плюс пятерка мелочью, а с такими капиталами не пошикуешь. Остальная наличность осталась в чемодане: Томка часто теряла деньги из карманов, и хранить финансы в багаже ей показалось более надежным. Кто ж знал, чем оно обернется?
Впрочем, сказала она себе, разве это повод вешать нос?
— Ладно, не дрейфь. Найдем мы их. Твоя хозяйка весьма примечательная дама. Полагаю, ее многие знают.
В любом деле главное — определиться, с чего начать. Продолжая торчать на площади, она ничего не добьется, это факт.
А Томка Кошкина была не из тех, кто тратит время впустую. Можно, конечно, последовать совету полицейского и пойти в участок. Но, взвесив за и против, Томка решила, что это бесполезно. Она уже видела, как работает итальянская полиция. И вообще: хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо — сделай это сам.
Все силы Томка решила направить на поиски Лауры и Джеппетто. В то, что ее новые знакомые сбежали, бросив ее вместе с собакой, девушка не поверила. Какой смысл? Если это розыгрыш, Томка не видела ничего смешного; если они хотели ее обмануть — к чему столько сложностей? Не иначе, произошла чудовищная ошибка. Каким образом они разминулись на площади размером с гулькин нос, Томка не понимала, но всякое бывает…
В любом случае, чтобы найти ответ на этот вопрос, нужно сперва отыскать Лауру и Джеппетто. И тут у девушки была пара зацепок: Лаура вроде говорила, что они держат магазин игрушек в районе Сан-Поло. Значит, туда дорога и Томке.
У девушки были смутные представления о работе детектива. Пара книг о Шерлоке Холмсе и несколько романов Агаты Кристи — вот и вся теоретическая подготовка. Но Томка не сомневалась, что легко справится с этой ролью. Что сложного — найти магазин игрушек, в котором работает бородатая женщина? Шерлок Холмс раскрыл бы это дело за пятнадцать минут; скромная Томка рассчитывала уложиться в полчаса. Надо только добраться до места, а там любой прохожий укажет на нужную дверь.
Воодушевленная этой мыслью, Томка вскочила на ноги.
— Ну что, — сказала она Снуппи. — Пойдем искать твой дом. Надеюсь, когда мы доберемся, risotto di mare будет готово.
Попасть от Санта-Лючии в город можно несколькими путями. Обычно туристы первым делом бегут к кассе вапоретто. Этот венецианский аналог речного трамвайчика — самый удобный и быстрый способ передвижения по городу каналов. А заодно и уникальная возможность посмотреть на Венецию с воды: говорят, только так и можно увидеть истинное лицо Королевы Адриатики.
Прокатиться на вапоретто Томка мечтала давно, но билет на теплоходик стоил пять евро, а в ее положении разбрасываться деньгами было рискованно. Девушка не сомневалась, что еще до заката найдет Лауру и Джеппетто, но пока этого не случилось. Так что Томка свернула в противоположную сторону и зашагала к мосту через Канал. К счастью, Венеция не самый большой город и до любого места здесь можно добраться пешком.
До района Сан-Поло Томка дошла относительно быстро, хотя Снуппи и ковылял за ней со скоростью ползущей к вершине Фудзи улитки. На этом ее везение кончилось.
Чтобы узнать дорогу к магазину Джеппетто, Томка зашла в первую попавшуюся лавку — там торговали дешевыми масками из папье-маше и китайскими подделками муранского стекла. Продавщица, коренастая женщина лет пятидесяти, тут же бросилась к девушке. На Томку обрушился такой поток слов, что она едва устояла на ногах. Продавщица принялась расхваливать товар с яростью человека, который давно отчаялся что-либо продать:
— Посмотрите на эту маску-бауту, в такой маске Казанова… — и так далее в том же духе. Томка ждала минут десять, прежде чем ей выпал шанс вставить слово.
— Scusi, мне не нужны маски. Я ищу магазин кукол.
Продавщица мигом ухватилась за знакомое слово:
— Bambola! Marionetta!
Не успела Томка опомниться, как продавщица вывалила на прилавок гору арлекинов, коломбин и других марионеток. Снуппи, до сих пор безучастно лежавший у ног девушки, оживился.
— Нет, нет, — замахала руками Томка. — Мне не нужны куклы. Мне нужен магазин игрушек, где работает бородатая женщина. Ее зовут Лаура, ее мужа — Джеппетто…
— Кукла бородатой женщины? Такой у меня нет… Но если мы возьмем эту коломбину… Пять минут, синьорина, пять минут…
В руках у нее появились ножницы, и Томка с ужасом поняла, что продавщица собирается отстричь себе прядь волос, чтобы сделать коломбине бороду.
— Стойте!!!
Продавщица дернулась, кукла выскочила у нее из руки и упала перед Снуппи. Тот не стал упускать возможность: чудовищные челюсти сомкнулись с оглушительным хрустом. На тысячную долю секунды продавщица замерла с открытым ртом. И вновь затарахтела, вскидывая руки к небу.
— О нет! Нет! Эта кукла ручной работы! Она стоит сотни евро! Ваша собака ее испортила!
— Черт… — прошипела Томка.
В груди заклокотала ярость. Томка не считала себя вспыльчивой девушкой, но всему есть предел. Если разбрасывать горящие спички рядом с бензоколонкой, рано или поздно что-нибудь взорвется.
Схватив куклу за ноги, Томка вырвала игрушку из пасти Снуппи. С нескрываемым удивлением пес уставился на девушку, послышались первые такты грозного рыка… Не думая о том, что рискует пальцами, Томка отвесила Снуппи подзатыльник — если это слово применимо к собакам. Рык тут же стих, обернувшись жалобным «тяв!».
— Еще раз… — выдохнула Томка, глотая не слова, а фразы. — Ты понял меня…
Снуппи попытался втянуть голову в плечи. Наградив его взглядом, который испепелил бы целый город, Томка развернулась к продавщице.
— Кукла! — заявила женщина, еще не осознавая, что ходит по краю пропасти. — Bambola! Она стоит триста евро, в смысле — пятьсот.
В арсенале Томки имелось не меньше трех сотен улыбок на все случаи жизни. Большая их часть была вполне невинна. Однако в черных тайниках души хранились и образцы, запрещенные Женевской конвенцией. Друзья-приятели из театра при виде любой из этих улыбок прятались под диванами и в шкафах.
— Ручная работа? — процедила Томка, глядя женщине в глаза. — Пятьсот евро?
Надо отдать должное, продавщица не сбежала с криками «Полиция! На помощь!», а лишь задрожала, как осенний лист.
— Триста, — хрипло сказала она. — Ручная… работа.
Томка продолжала улыбаться улыбкой белой акулы, приметившей купающуюся блондинку. Чуя, что ситуация выходит из-под контроля, продавщица затеребила верхнюю пуговицу блузки.
— Неужели? — протянула Томка. — Почему же на ней висит ценник в три евро?
Продавщица не была бы итальянкой, если б не стала оспаривать очевидные факты.
— Три евро? Нет-нет-нет, это ошибка! Это ценник с другой куклы! Ваша собака его испортила — слюна разъедает чернила…
Ее монолог прервал громкий звук «чпок!», словно кто-то открыл банку газировки. Продавщица заткнулась и опустила взгляд.
Кукла-коломбина осталась в руках у Томки, но уже по частям — тело в левой, голова в правой. Девушка не поняла, как это случилось. И в этом не было никакого намека — просто Томка была в том состоянии, когда жизненно необходимо оторвать кому-нибудь голову.
Меж тем продавщица увидела в оторванной голове куклы знак. Это была угроза и никак иначе. Она тихо вскрикнула. Никогда еще ей так не угрожали, и женщина не понимала, что же теперь делать: сбить цену до сотни евро или же звать на помощь? Сто евро пока побеждали, но…
Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не звякнул дверной колокольчик.
— Buon giorno, синьора Розетти! — послышался голос. — Мой заказ привезли?
Голос был слишком вежливый и в нем сквозил чудовищный акцент, но сейчас для продавщицы не было звуков краше.
— О, синьор Тинкет! — вскричала женщина. — Как же вы вовремя!
— Простите, у вас покупатели… Я подожду снаружи.
— Нет, нет, — поспешно сказала продавщица. — Одну секунду. Только улажу небольшое недоразумение. На сто евро.
Томка была не из тех, кого могут сбить с толку голоса за спиной. Девушка не обернулась.
— Три евро, — сказала она, пытаясь приладить голову куклы на место. В конце концов, ей это удалось.
Разумеется, кукла была не ручной работы: так, китайская штамповка. В наше время сложно найти вещь, на которой не стоит клеймо «Сделано в Китае». Поднебесная исправно поставляет местные сувениры в самые отдаленные уголки Земли.
Если бы не вмятины от собачьих зубов, Томка бы швырнула куклу на прилавок и ушла из лавки. Сейчас же, как честный человек, она была обязана ее купить. Но платить в тридцать раз больше Томка не собиралась. Даже три евро выглядели непомерно завышенной ценой. Стоило признать, что собака слишком дорого ей обходится.
— Синьор Тинкет, — сказала продавщица, избегая встречаться взглядом с Томкой. — Позовите, пожалуйста, полицейского…
— Полицейского? — удивился человек за спиной.
Томка резко повернулась. Если продавщица хотела ее запугать, номер этот с треском провалился.
— Да. Будьте любезны, — процедила девушка. — Эта женщина хочет меня ограбить.
Продавщица подскочила на месте. Голос ее задрожал от праведного гнева.
— Я?! Ограбить?!
— Сто евро за вещь, которая не стоит и трех — это называется грабеж, — сказала Томка, разглядывая синьора Тинкета, или как там его назвала продавщица. — Вот вы как думаете?
У двери топтался тощий молодой человек с насмешливым лицом. В его взгляде сквозило легкое недоумение — он плохо понимал, что происходит, но ситуация его забавляла. Однако стоило ему взглянуть на Томку, как брови его приподнялись.
— Эй! — воскликнул молодой человек. — А я вас знаю!
— Нет.
— Я точно вас где-то видел! Погодите… Может, в кино? Или в рекламе? Вы, случаем, не актриса?
Томка, конечно, догадывалась, где он мог ее видеть. Полмиллиона просмотров это вам не фунт изюма. Но девушке не хотелось афишировать данный факт своей биографии.
— Нет, я в кино не снималась.
— А стоило бы попробовать, — сказал синьор Тинкет. — У вас лицо настоящей актрисы. Сейчас таких не штампуют.
Томка растерялась, не понимая, был ли это комплимент, либо незнакомец просто запутался в итальянских словах. Судя по акценту, он был не из местных.
Воспользовавшись возникшей заминкой, продавщица собрала силы и снова бросилась в атаку.
— Нет! Вы только послушайте! Это же какая наглость! Врывается в мой магазин, портит дорогие вещи и отказывается платить! Просто немыслимо, до чего…
Томка терпеть не могла удары в спину. А сейчас она как раз стояла к продавщице спиной, разглядывая синьора Тинкета. Но раз пошло такое дело, пришлось отвернуться.
— Знаете, что…
— Стоп-стоп-стоп! — громко сказал молодой человек. — Успокойтесь, синьоры! Синьора Розетти, зачем кричать? А вам синьорина — простите, не знаю вашего имени — не к лицу шипеть, как кобра…
Во все времена участь миротворцев была незавидной. Обе дамы зло уставились на молодого человека. Странно, но в этот момент мысли у них были схожими. Продавщица знала синьора Тинкета, относилась к нему хорошо, но не возражала бы, если б в молодого человека ударила молния. Томка видела его впервые в жизни, почувствовала к нему легкую симпатию и склонялась в пользу метеорита.
— Да она… — выкрикнули они хором.
Совместные желания имеют дурацкое свойство исполняться. Именно об этом и подумала Томка, когда в руке синьора Тинкета вспыхнул огненный шар. Томка рефлекторно отвела взгляд. Метеорит или молния?
Но когда, спустя мгновение, она снова посмотрела на молодого человека, то не увидела ожидаемой горстки пепла. Тот стоял, как стоял, улыбался, как улыбался, а в каждой руке держал по красной розе.
— Ну же, синьоры, не надо ссориться!
Он шагнул от двери, протягивая дамам цветы.
— Ой! — заулыбалась продавщица. — Как вы очаровательны, синьор Тинкет! Самый настоящий волшебник!
Томка смогла только пискнуть.
Продавщица была знакома с молодым человеком и знала, чего от него ждать. При всем ее умилении, эскапада синьора Тинкета не произвела на нее должного впечатления. Чего не скажешь о Томке.
Девушка застыла, как жена праведного Лота, которую, по слухам, обратили в соляной столп. Проще говоря — стояла и тупо таращилась на цветок.
На самом деле секрет трюка «роза из пламени» прост до безобразия: яркая вспышка является отвлекающим маневром. Когда перед глазами распускается огненный шар, человек невольно отводит взгляд. За это время из-за отворота пиджака можно достать, что угодно. Главное в этой иллюзии — научиться обращаться с пиробумагой.
Куда больше Томку поразил сам факт фокуса. Несколько часов назад Лаура размахивала перед девушкой картой Фокусника и сыпала предсказаниями. И вот здрасте: фокусник, как по заказу. А ведь еще в гадании фигурировала роза — цветок тайны, и что-то, связанное с amore a prima vista…
Только Томка не собиралась слушаться всяческих предсказаний. Не для того она появилась на свет, чтобы ее судьбой и прочими жизненными мелочами заправляли кусочки раскрашенного картона.
— Черт, — девушка попятилась к прилавку. — Ну, нет… Дудки! Не дождетесь!
Решив вставить и свое слово, Снуппи зарычал. Томка, не глядя, пихнула его под ребра. Ошалев от подобного обращения, пес возмущенно забулькал.
— Я точно вас где-то видел, — сказал фокусник. — Этот взгляд, такое не забывается…
— Вы обознались, — резко сказала девушка. — И вообще, я спешу.
У Томки плохо получалось брезгливо морщиться: форма губ придавала каждой гримасе удивленно-насмешливый оттенок. Но она приложила все усилия. Только синьор Тинкет оказался тупым, как пробка, и продолжал протягивать ей цветок.
— Снуппи, мы уходим, — сказала Томка. — Вот, синьора, десять евро за куклу. Это больше, чем она стоит, но так и быть — надбавка за моральный ущерб.
Голос, когда она произнесла «десять евро», напоминал хрип умирающего павлина. Продавщица сразу поняла, что попытка настаивать на большей сумме закончится смертоубийством. А у нее, в конце концов, были дети. Томка швырнула банкноту на прилавок и зашагала к двери, чувствуя себя последней дурой.
Продавщица быстро переключилась на синьора Тинкета.
— Ваша маска, — сказала она, доставая сверток из коричневой бумаги. — Все, как вы просили: во французском стиле, черный бархат, красный кант… Готовитесь к Карнавалу?
— Пригласили на прием, — сказал фокусник, глядя Томке вслед.
Он был озадачен. Трюк с «розой из пламени» простой, но действенный. Все дамы млеют, стоит его показать. А тут — полный провал. Что бы не почувствовала девушка, когда из пламени явилась роза, но точно не сомлела. Впервые на его памяти прекрасная дева отказалась принять цветок, и мало того — стоило этому цветку появиться, сбежала, точно Золушка, заслышав бой курантов.
— Идете на прием? — послышался голос продавщицы.
Дверь лавки открылась и закрылась. За стеклом витрины мелькнул силуэт и исчез. Со вздохом фокусник повернулся к женщине за прилавком.
— Предложили подработать на бале у графини М., а там обязательны маски.
Выскочив за дверь, Томка торопливо зашагала прочь от магазинчика. Что угодно, лишь бы как можно дальше оказаться от этого жуткого места. Случившееся в лавке выбило ее из колеи. Фокусники, розы, куклы… Замечательное дополнение к событиям сегодняшнего дня!
К счастью, Томка Кошкина умела быстро восстанавливать душевное равновесие. Крепкие нервы — говорили одни, плохая память — утверждали другие. Третьи считали, что причиной всему лень. Вместо того, чтобы разобраться с одной неприятностью, Томка просто вляпывалась в следующую, а первую отбрасывала за ненадобностью.
Спустя минут пятнадцать девушка выкинула из головы и противную продавщицу, и фокусника с его глупыми розами, переключившись на более важные вопросы. Уже темнело, а она ни на шаг не продвинулась в поисках магазина игрушек. Вот о чем надо было думать, остальное — суета.
Томка долго бродила по узким улочкам, заходила во все лавки, кафе и сувенирные магазинчики. Но постепенно ее энтузиазм сошел на нет. Обитатели района Сан-Поло как сговорились — никто и слыхом не слыхивал о магазине механических игрушек, в котором работает бородатая женщина. Видимо, это была страшная тайна, разглашать которую запрещалось под страхом смерти.
— Слушай, — Томка обратилась к Снуппи. — Помог бы немного! Ищи, где твой дом?
Носком ботинка она подтолкнула собаку. Томка знала немало историй о собаках, которые возвращались домой даже за сотни километров. Повинуясь инстинкту, они пробирались сквозь леса, поля и горы, чтобы увидеть любимого хозяина. Беда в том, что Снуппи не входил в число этих благородных животных. Находясь от собственного дома в паре кварталов, он не собирался этот дом искать. Куда больше его интересовала кошка, слишком нагло прогуливавшаяся по соседней калле. В ответ на пинок пес обиженно заворчал.
У Томки опустились руки. Упрямство упрямством, но ей все-таки пришлось признать поражение. К тому же девушка замерзла, а вездесущая венецианская сырость пробралась под одежду. Хорошо, конечно, чувствовать себя как дома — коренной петербурженке к холодной сырости не привыкать. Но даже человеку закаленному иногда хочется провести ночь в сухой и теплой постели. Мысль эта, зародившись около часа назад, уверенно вытеснила из Томкиной головы все остальные.
У девушки еще оставались пути для отступления. Бронь в отеле никуда не делась. Пусть это и дыра, но постели там наверняка сухие, а если повезет, там можно будет разжиться чашкой горячего бульона. Бульон окончательно решил вопрос.
Поиски Лауры и Джеппетто были отложены до утра, и Томка направилась в сторону моста Риальто. А оттуда до отеля было рукой подать.
Когда Томка нашла нужный дом, окончательно стемнело. В Венеции ночь наступает быстро. Вроде, ничего не предвещает беды, а затем словно кто-то щелкнул выключателем — и солнце погасло.
Хозяева отеля не удосужились обзавестись даже простенькой вывеской. Томка четыре раза проходила мимо дома, прежде чем догадалась, что покосившаяся зеленая дверь — та, что ей нужна. Чтобы ее открыть, потребовалась пара минут, так сильно она разбухла от влаги. С каждым рывком от стены отваливались куски штукатурки. И Томка всерьез опасалась, что если дернуть посильнее, фасад дома рухнет целиком, от фундамента до самой крыши. Наконец дверь поддалась, Томка проскользнула в сырой полутемный холл. У Снуппи проскользнуть не получилось, и он неуклюже протиснулся.
В приемной, за массивным антикварным столом восседал высокий бородатый мужчина в майке «Iron Maiden». Его мускулистые руки покрывали цветные татуировки — сплошь монстры, да девицы с пышными формами. Такому типу полагается гонять на «Харлее» по ночному хайвею с номером «666» или «13». Но в Венеции плохо и с хайвеями, и с «Харлеями». Поэтому мужчина прозябал в роли гостиничного портье, коротая время за книжкой Беатрис Поттер. Приключения кролика Питера и ежихи Ухти-Тухти настолько его захватили, что он даже не взглянул на вошедших. На столе высилась гора окурков, вывалившихся из переполненной пепельницы.
— Buona sera!
Портье вздрогнул, будто услышал глас с небес, и спешно спрятал книжку под стол.
— Добрый вечер, синьорина. Чем могу быть полезен?
В его голосе слышалось смущение. Можно понять: любой брутальный мужчина почувствует неловкость, если его застукают с книжкой для маленьких девочек. На такой случай ему бы хорошо иметь издание «Молота Ведьм» или пару засаленных номеров «Плэйбоя», чтобы в случае чего совершить подмену.
— У меня забронирован номер, — сказала Томка, пряча улыбку. — На фамилию «Кошкина». Кошкина Тамара, из Санкт-Петербурга. Это где-то в России.
— Одну минуту, — портье вытащил огромный гроссбух и принялся листать пожелтевшие страницы.
Надо же, подумала Томка, оглядывая обшарпанные стены, а ведь и впрямь — дыра дырой. Глядя же на портье, можно подумать, что и вовсе настоящий притон. У них даже компьютера нет… И как они умудряются сдавать номера по Интернету? Не иначе соседи помогают. За спиной громилы, в самом темном углу приемной Томка разглядела черный проем: там была лестница, ведущая к номерам. Надежда раздобыть здесь чашку горячего бульона растаяла на глазах.
— Все верно, — портье отыскал нужную графу. — Четвертый номер на втором этаже. Можно ваш паспорт?
Сказано это было тоном, каким бандиты в подворотнях требуют кошелек и мобильник. Томка порадовалась, что не убирала документы в чемодан. Не хватало, чтобы портье вкрадчивым голосом спросил: «А если я посмотрю?». Кролик Питер, конечно, хорош, но вдруг этот тип только-только встал на путь исправления и все еще держит в кармане финку с откидным лезвием?
Заполучив паспорт, громила-портье принялся переписывать данные в гроссбух. Не зная чем себя занять по ходу вынужденной паузы, Томка переминалась с ноги на ногу и вертела головой, как игрушка на пружинке. Хорошо Снуппи — упал на пол и захрапел.
— Миленький у вас отель, — сказала девушка. — Здание с историей?
Звуком, который издал портье, мог бы гордиться и сам Снуппи: это было что-то среднее между хрюканьем дикого кабана и фырканьем лошади-тяжеловоза.
— Да, синьора, очень древний дом… Сюда заходил сам Казанова.
— А! — сказала Томка. — Раньше здесь жила знатная венецианская красавица?
— Красавицы, синьорина, — хмыкнул портье. — Незнатные совсем.
Томка поперхнулась. Чутье ее не обмануло — притон он и есть притон.
— Ваш ключ, — портье протянул массивный деревянный брелок. — Подниметесь на второй этаж, ваш номер справа.
— Grazie.
Портье почесал бороду. Молчаливая угрюмость, по статусу полагающаяся огромному рокеру, боролась в нем с итальянской словоохотливостью, особо проявляющейся в присутствии лиц противоположного пола. Кровь победила имидж, и он произнес самым зловещим тоном:
— Ваш номер… Он тоже с историей.
— Там жила особенная незнатная красавица?
— Не… Это потом случилось, когда бордель разогнали. В начале века. В смысле того, двадцатого века.
— А что случилось?
— Жила там одна знаменитость, — из мятой пачки портье выбил сигарету, отправил в рот, однако не закурил. — Тогда здесь получше было, и всякие знаменитости, бывало, ошивались. Даже этот останавливался, как его… Король-Рыбак.
— Кто?!
— Писатель, он про рыбака написал, который акулу поймал, а ему премию дали — миллион баксов. Писателю, конечно, не рыбаку…
Томка наморщила лоб.
— Хэмингуэй?
— Он самый, — портье сверкнул золотым зубом, радуясь, что достигнуто взаимопонимание.
— Хэмингуэй жил в моем номере? — Томка взмахнула ключом.
— Нет же, синьора! Мингуэй комнату под крышей снимал. Он там автограф свой на подоконнике вырезал, только чужим именем подписался. Но мы эксперта по почерку приглашали, он все подтвердил. Мингуэй, говорит, зуб даю… А в вашем номере другая знаменитость жила. Актриса, что ли, тоже русская.
— Правда? И с ней что-то случилось?
— В точку, — сказал портье. — Она там того-этого — ку-ку.
Томка глубоко вдохнула. Судя по тому, как изъяснялся громила, за труды Беатрис Поттер он взялся слишком рано.
— Что значит «того-этого ку-ку»? Ее убили? Отравили, как у вас принято?
— Не, — отмахнулся портье. — Я ж говорю, она ку-ку, с катушек слетела. Покатилась на Сан-Клементе. Раньше там дурдом был.
Томка с трудом продралась сквозь путаные объяснения.
— В смысле, в моем номере сошла с ума русская актриса?
— Именно. Жуть история — все зеркала перебила. Бывает же: утром, вроде, звезда, а вечером бац — и слюни пускаешь… Жизнь она того — странная штука.
— И не говорите… — пробормотала Томка. Совпадения совпадениями, но не слишком ли их много? Мистика какая-то, так не бывает.
— Я к чему рассказываю-то. Вы там, наверху, не пугайтесь шибко. Мы в той комнате ничего не меняли, это ж того — история. У нас, чтоб историю менять, ремонт там сделать, разрешение от властей нужно. А без взятки его не получишь.
Портье щелкнул зажигалкой. Дрожащий язычок пламени осветил его лицо.
— А так — benvenuto!
Думая о теории вероятностей, и о том, когда случайное совпадение перестает таковым являться, Томка шагнула к лестнице. Но портье ее окликнул:
— Ээ… синьорина?
— Да?
— Вы, вроде того, с собакой?
Томка опустила взгляд.
— Можно сказать и так. Хотя, чтобы знать наверняка, нужен анализ ДНК.
— Но это… — бородач посмотрел в гроссбух. — В вашей заявке ничего нет про домашних животных. У нас нельзя со зверями-то…
— Правда? — Томка состроила невинную физиономию. Глаза ее округлились, ресницы захлопали… Прямо ангел наивности во плоти. — А я не знала. И что же делать? Оставить его снаружи?
Она рассчитывала, что человек, читающий книжки Беатрис Поттер, не выгонит бедную собачку на улицу в дождь. Определение «бедная собачка» к Снуппи подходило с большой натяжкой, но иногда стоит и рискнуть.
Глядя на девушку, портье поперхнулся дымом.
— Нет… кхм… конечно нет. Он всех распугает там, снаружи-то…
— А если увидит полиция — выпишут штраф, — со знанием дела сказала Томка.
— Ладно, — сжалился портье, — с полицией лучше не связываться.
Он поежился — видимо, связываться ему приходилось. Томка тепло ему улыбнулась: вот он, собрат по несчастью, безвинная жертва итальянской полиции.
— Но это… Вы из номера-то его не выпускайте. И следите, чтоб не погрыз чего.
— Само собой, — заверила его Томка. — Привяжу морским узлом к ножке кровати. Шагу лишнего не сделает.
Снуппи возмущенно хрюкнул, но с его мнением никто здесь не считался.
— И еще… Доплатить надо.
Томка замерла, уставившись на портье. Улыбка ее скисла, как у человека, который, откусив кусок шоколадного торта, вдруг обнаружил, что кондитер перепутал сахар с крысиным ядом. Портье же, как ни в чем не бывало, почесал свою жуткую бороду. Теплота к этому типу исчезла мгновенно.
— Сколько? — в горле неприятно запершило.
— Тридцать евро? — предложил портье.
Томка сдавленно вскрикнула. Сумма, может, и не крупная, особенно по венецианским меркам, но в любом случае она больше той, которую девушка могла себе позволить. Но Томка догадалась, что деньги отправятся прямиком в карман портье, минуя руководство отеля. А раз так, стоило поторговаться.
— Пять евро, — сказала она.
— Что?! — сигарета выпала из пальцев громилы. — Но… Синьора!!!
На этом слова у него кончились. Оскорбленный в лучших чувствах, портье забулькал, как закипающий чайник. На долю секунды Томке стало его жалко, но она не собиралась идти на поводу эмоций.
— Пять евро, — повторила она голосом тверже стали.
Приняв ответное бульканье за согласие, Томка положила банкноту на стол и быстро, пока портье не опомнился, прошла к лестнице. За спиной раздался мучительный стон.
— Buonanotte! — хихикнула Томка и затопала по ступенькам.
Едва девушка переступила порог номера, ноги враз налились свинцом; в остальном же Томка чувствовала себя так, будто ее придавило тонной кирпичей.
Прошедший день был по-настоящему безумным. На Томку обрушилось столько всего, что она едва поспевала за событиями. Думать же об усталости у нее не было времени.
Но, как выяснилось, усталость только караулила момент. Марк Аврелий как-то сказал, что с человеком не случается ничего такого, чего он не смог бы вынести. Сейчас Томка могла бы и в глаз дать за подобные утверждения. Девушке казалось, что еще минута, и она уже не сможет стоять на ногах.
В крошечном номере еле-еле уместились кровать, пара стульев и узкий шкаф. На одной стене висела пустая рама старинного зеркала, рядом красовались два цветных пятна. Опытным взглядом Томка определила афиши, но рассмотреть их не получалось — взгляд раз за разом обращался к застеленной кровати. Стоило ее увидеть, и Томка уже не могла думать о чем-либо ином.
Волоча ноги, Томка добралась до ложа. С каждой секундой мыслей в голове становилось все меньше.
— Прости, приятель, — Томка намотала поводок Снуппи на спинку кровати. — Я обещала тебя… чтобы…
Девушка зевнула, едва не вывихнув челюсть, а пять секунд спустя мирно посапывала, не удосужившись даже снять ботинки.
Проснулась она с первыми птицами. Это не было поэтическим сравнением: на узком карнизе два жирных голубя устроили свару, стучась в стекло и возмутительно громко воркуя. Томка застонала. Ну, нельзя же так! Будить людей в такую рань — бесчеловечно. Тут даже самый убежденный гринписовец поступился бы принципами.
Некоторое время девушка таращилась на потолок, пытаясь одновременно решить ряд философских вопросов. Кто она? Где она? И какого черта здесь делает?
За окном было привычно-серое питерское утро. Туман, мелкий дождь со снегом… Только комната совсем не походила на ее уютную квартирку на Петроградке. Та была больше и чище, с потолка там не осыпалась штукатурка, а главное — там не было столь отвратительного резкого запаха. Наконец память сжалилась и подбросила ей пару-другую образов: узкие калле, толпы туристов, темно-зеленая вода Большого Канала и парящий над городом купол собора Святого Марка… Она в Венеции!
На этом бы памяти остановиться, но та разошлась и заодно вывалила на Томку все обстоятельства прибытия в город. В мельчайших подробностях.
— О, черт… — девушка перевернулась на бок.
Сон — лучший целитель, но на сей раз он подкачал. Томка чувствовала себя совсем разбитой, будто из нее вытащили все внутренности, кости и мышцы, пропустили через мясорубку, а затем кое-как затолкали обратно. Хватило же ума уснуть в одежде, скорчившись, как знак вопроса! Теперь вот приходится расплачиваться.
Кое-как Томка заставила себя подняться. Первым делом она увидела Снуппи — не самое приятное зрелище со сна. Пес сидел у края кровати, глядя на девушку левым глазом. Правый был устремлен в пустоту. От кровати до двери растеклась лужа, огромная как Средиземное море.
— Черт… — повторила Томка, будто это могло исправить ситуацию.
Горничная, если в этой дыре такая имеется, не обрадуется, когда придет убирать номер. Томка посмотрела на следы ботинок на покрывале… Совсем не обрадуется.
Пес заворчал, приветствуя девушку.
— Доброе утро, — буркнула Томка.
Она проковыляла в ванную комнату — чулан размером с гроб. Над раковиной висел кривой осколок зеркала, и Томка уставилась на свое отражение. Хороша… Лицо помятое, волосы торчком, веки опухшие, и на всю щеку — узор из красных полос. С таким лицом впору играть маленькую Бабу-Ягу на детских утренниках.
Но пара горстей ледяной воды помогли прийти в чувство. Не сказать, чтобы Томка сразу посвежела и распустилась, точно роза поутру, однако она сделала большой шаг в эту сторону. Приведя себя в относительный порядок, Томка выбралась из ванной, готовая к новым подвигам. А еще — жутко голодная. Желудок, до сих пор лишь вежливо намекавший, что неплохо бы его наполнить, решил, что с него хватит. Ему обещали risotto di mare и обманули, но больше терпеть он не собирался. Должен быть предел издевательствам!
Глядя на Томку, можно было подумать, что питается она исключительно росой и цветочной пыльцой. Маленькая, худенькая, гибкая — как же иначе? Но молодые люди, приглашавшие ее в кафе, быстро узнавали, что на Томке не сэкономишь. Подобно птичке колибри, способной за день слопать нектара в два раза больше собственного веса, Томка не ограничивала себя в еде. Что, кстати, никак не сказывалось на весе и на фигуре. Как говорила мать — не в коня корм.
Без еды же Томка становилась раздражительной, вспыльчивой, несдержанной, нервной и склонной к необдуманным поступкам. По душевному спокойствию Томка приближалась к вулкану за несколько секунд до извержения, а урчание в животе подчеркивало сходство.
Темнокожие туземцы, живущие рядом с вулканами, знают — чтобы их успокоить, нужно что-нибудь бросить в жерло. Фрукты, дары моря, жаренную на вертеле свинью… На худой конец сойдет и пара-другая прекрасных девственниц. И если насчет девственниц у Томки были сомнения, то от жареной свиньи она бы не отказалась. Обглодала бы до последней косточки.
Томка выгребла из карманов всю имеющуюся наличность. После самых скрупулезных подсчетов выяснилось, что у нее есть двадцать два евро. Не густо, прямо скажем. Томка трижды пересчитала деньги, вывернула карманы в поисках затерявшейся монетки, но сумма не увеличилась. На завтрак этого хватит, но вот про обед можно забыть. А ведь еще нужно накормить собаку… И судя по взглядам, которые Снуппи бросал на девушку, лучше сделать это как можно скорее.
— Собирайся, — сказала Томка, рассовывая деньги по карманам. — Поищем, чем бы заморить червячка…
Пес тут же вскочил, радостно виляя хвостом. Томка даже не ожидала от него такой прыти.
Томка уже направилась к выходу, когда взгляд зацепился за два разноцветных пятна на стене. Точно! Афиши, которые остались от актрисы, снимавшей этот номер. Томка и думать о них забыла, занятая мыслями о хлебе насущном.
Развернувшись на пятках, Томка вернулась к стене.
Афиши и впрямь оказались очень старыми. Краска выцвела от летнего солнца и зимней сырости, изображение едва просматривалось.
На одной из них была нарисована темноволосая девушка в обтягивающем серебристом костюмчике, повисшая вниз головой на обруче. Внизу извивались рыжие языки пламени, а надпись огромными буквами гласила: «Гуттаперчевая Принцесса: Чудесное Спасение».
На второй афише та же самая девушка пыталась изобразить морской узел. У Томки ушло несколько долгих секунд, чтобы разобраться, где у Принцессы руки, где ноги, и каким образом человек может так изогнуться. Если бы Томка увидела девушку вживую, то, не задумываясь, направила бы ее на прием к своей матери — признанному травматологу. Однако девушка с афиши явно не испытывала неудобств и улыбалась широкой жизнерадостной улыбкой.
Текста на этом плакате оказалось немного больше:
«Гуттаперчевая Принцесса!
Спешите!
Только одно представление!
Невероятная гимнастка из России — Тамара Вегенер!
Звезда «Гран-Гриньоля» и «Лунапарка»!
Чудеса акробатики и магические иллюзии!»
Томка провела пальцем по лицу девушки. Вот оно как получается…
Томка даже не знала, что ее назвали в честь прабабки. И тут такой поворот. Считай, сто лет прошло, и вот она — тоже актриса, тоже Тамара, стоит в той самой комнате, где произошло несчастье… Да они и внешне похожи! Это было заметно даже на рисованном плакате.
Томка поежилась. Вдоль позвоночника словно пробежало липкое мохноногое существо вроде многоножки. Прабабка Тамара впрыгнула в ее жизнь точно чертик из табакерки, и теперь девушка спотыкалась об нее на каждом шагу. Томка знала, что некоторые родственники бывают чересчур назойливыми, но чтобы настолько… Должно быть, нечто подобное испытывал Гамлет, когда за ним стал расхаживать дух отца.
За спиной послышалось недовольное ворчание. Снуппи решил напомнить, что пора бы прекратить возиться с семейными тайнами и вплотную заняться поисками завтрака. От завтрака есть хоть какая-то польза, а от семейных тайн — одни неприятности.
— Погоди минутку, — сказала Томка. — Я сейчас…
Она поддела край афиши ногтем, и тот легко отошел от стены. Похоже, с годами клей рассохся и растерял все свойства. Томка остановилась. Вчера портье сказал, что в комнате ничего не меняли, сохраняя историческую достоверность. Вряд ли в администрации отеля ее похвалят за то, что она отодрала афишу. Но с другой стороны — у нее есть все права на этот плакат. Если не юридические, то, как минимум, моральные. Афиша принадлежала ее прабабке, а это, считай, то же самое, что фамильные драгоценности.
Томка потянула посильнее. Афиша громко хрустнула, в воздух поднялось облачко бумажной пыли. Девушка тут же расчихалась, кулачками утирая заслезившиеся глаза. Снуппи громко заскулил, забегал кругами, пару раз рванулся к выходу, пытаясь оттащить Томку.
— Погоди же ты!
Едва пыль улеглась, Томка продолжила работу. Под афишей она заметила темный прямоугольник, и любопытство не позволило остановиться на полпути. Старая бумага трещала и ломалась, но Томке все же удалось снять ее без особых потерь. Под одним плакатом оказался другой.
Томка отступила на пару шагов, разглядывая новую афишу. С этим плакатом время обошлось не в пример снисходительнее. Краски блестели так, будто афиша только выползла из типографского станка. Томка едва не зажмурилась. Мерзкая мохноногая многоножка страха вновь пробежала по спине.
Фон афиши был черным, словно рисовали его нефтью, а в шапке алели большие буквы в старинном цирковом стиле:
«ТЕАТР КОШМАРОВ ДОКТОРА КОППЕЛИУСА».
Томка не возражала против этих слов по отдельности, но вместе они заставили многоножку носиться как угорелую — и девушка не могла объяснить, почему.
Под заголовком был нарисован жуткого вида карлик в пелерине, цилиндре и с тростью в руке. Лицо его скрывала вытянутая маска — знаменитая «доктор чумы». Из всех масок Карнавала эта, пожалуй, самая страшная. Ни классическая «вольто», наводящая на мысли о покойниках, ни «баута», ни «капитан» с длинным носом с ней не сравнятся. У прочих масок лицо человеческое, а у «доктора чумы» — уродливая птичья голова. Черные провалы на месте глазниц не улучшали впечатления. Словно у карлика, доктора Коппелиуса, вместо головы оказался выбеленный птичий череп.
Сперва Томке показалось, что кроме этого типа на афише больше ничего нет. Но стоило приглядеться, как из черноты проступили перекошенные лица и фигуры. Некоторые из них были человеческими, некоторые — не совсем человеческими, остальные — совсем не человеческими. Подобную картину мог нарисовать художник, который учился живописи у Иеронима Босха, а вдохновение черпал прямиком из мозга Г. Ф. Лавкрафта. Неудивительно, что прабабка решила заклеить плакат. Увидишь такой посреди ночи и долго потом будешь заикаться.
— Жуть, правда? — Томка кивком указала на афишу. — Не хотелось бы мне встречаться с этим типом… По сравнению с ним даже ты выглядишь писаным красавцем.
Снуппи возмущенно зарычал. Сравнение ему не понравилось: сам он был очень высокого мнения о своей внешности. Пес снова потянул Томку к двери.
— Ладно, ладно, — сдалась она. — Пойдем.
Снуппи рванулся вперед, фактически вытащив Томку из номера.
Но девушке стоило немалых трудов не обернуться, и уходила она с твердым убеждением, что доктор Коппелиус смотрит ей вслед.
Найти в Венеции место, где можно подкрепиться, не сложно. Город сто лет живет исключительно за счет туристов, а турист — существо вечно голодное. Одуревшие от красот архитектуры и бесчисленных Тицианов и Тинторетто, гости города готовы на все ради тарелки zuppa di pesce, и предприимчивые венецианцы давно разобрались, что к чему. Однако, как вскоре выяснила Томка, чтобы нормально позавтракать в Венеции, нужно входить в первую десятку «Forbes». И далеко не факт, что к обеду ты в этой десятке останешься.
Когда Томка только готовилась к поездке, она собиралась первым делом наведаться в легендарное кафе «Флориан» на площади Сан-Марко. Томка читала про него в Интернете: старейшее кафе Европы, в котором бывали Гете, Байрон, Хемингуэй и сонмы других знаменитостей. А еще она читала, что чашка кофе размером с наперсток стоит там десять евро. Сейчас от этого заведения ей стоило держаться на расстоянии пушечного выстрела. Томка не могла поручиться, что не спустит всю наличность на кофе с микроскопической булочкой, поддавшись очарованию места.
Пришлось довольствоваться совсем не венецианским блюдом под названием гирос, которое ее вынудил купить словоохотливый грек. Томка — сама на одну восьмую гречанка — не устояла перед зовом крови. Гирос на проверку оказался обыкновенной шаурмой, вернее ее компонентами, которые продавец вывалил в картонную коробочку по принципу «все равно в животе перемешается». С этой коробкой Томка устроилась на крошечной кампо. Уселась на запечатанный колодец из пожелтевшего мрамора и то и дело подбрасывала кусочки мяса Снуппи.
Когда желудок получил ему причитающееся и успокоился, пришло время решать, что же делать дальше. Самым разумным казалось вернуться в Сан-Поло и продолжить поиски магазинчика Лауры. Но вчерашние блуждания здорово подорвали ее энтузиазм, и Томке не хотелось впустую потратить еще один день. Нужно разработать другой план… Томка задумалась. Случайный прохожий мог бы принять ее за миниатюрную копию роденовского «Мыслителя» — поза, в которой сидела девушка, наводила на подобные мысли.
Мимо прошел человек, одетый по последней моде восемнадцатого столетия — пышный камзол, треуголка с перьями и при шпаге. Удивительного в этом ничего не было: до Карнавала оставалось несколько дней, калле и кампо ломились от желающих похвастаться своими костюмами.
Томка скользнула взглядом по разряженному типу и вдруг в голове словно что-то щелкнуло. Это было именно то, что принято называть «вспышкой озарения». Обычно такие «вспышки» добром не заканчивались. Пример тому — идея забраться на ходули, ославившая ее на весь мир как «сумасшедшую русскую». Но сейчас мысль была что надо! Стопроцентная гарантия.
Как она могла забыть! Лаура говорила, что сегодня собирается на прием к графине М., и звала с собой Томку, обещала внести в список гостей… Вот где нужно ее искать, а не бегать по городу, скребясь в каждую дверь, точно слепой котенок. Найти палаццо графини куда проще, чем безымянный магазин игрушек. В чем девушка убедилась, спросив дорогу у грека, продавшего ей гирос.
— Дом графини? Конечно, знаю! — радостно воскликнул продавец и полчаса объяснял, как пройти к палаццо, которое находилось в паре кварталов. В Венеции не любят прямых путей и простых решений.
Решив этот вопрос, Томка заметно повеселела. А тут еще и ветер с Лагуны разогнал облака, на небе засияло солнце. В такой замечательный день просто преступление ходить с кислой физиономией. И Томка заулыбалась всему миру, сияя как свежеотчеканенная монета.
Оставалась, правда, одна небольшая проблема. В поезде Лаура обронила пару слов о том, что на вечере у графини нужна маска. А из того, что Томка читала о великосветских приемах, одно правило она усвоила твердо: не будешь соблюдать дресс-код, тебя на порог не пустят, будь ты хоть Папа Римский, хоть Королева Английская.
Томка и сама умела делать маски из папье-маше, но сейчас у нее не было ни красок, ни материалов, ни времени. Выход оставался один: купить. Благо, этого добра навалом в каждой сувенирной лавке. Надо только раздобыть денег.
Для актрисы существует не так много путей заработать. Самый очевидный — выйти на подмостки. А так как Томка — актриса уличного театра, их и искать не надо. Прямо перед ней раскинулась лучшая сцена во Вселенной. Поборники шекспировской школы могли бы поспорить, но Томка с детства больше любила комедию дель арте. Она могла показать пантомиму, изобразить живую статую, да мало ли способов выступления на улице? В конце концов, ради этого они с друзьями-комедиантами и собирались в Венецию.
Томка огляделась, выбирая подходящее место. Выступать, конечно, придется в одиночку и без костюма… Хотя почему в одиночку? Можно попробовать выступления с животными — публике это нравится.
— Ну, друг человека, — Томка требовательно посмотрела на Снуппи. — Умеешь ли ты показывать фокусы?
Пес ответил ей глубоким зевком. Пара туристов шарахнулась в сторону, заметив его коллекцию зубов.
— Посмотрим… Сидеть! — Томка подняла руку. Снуппи не шелохнулся. — Дай лапу! Голос!
По сообразительности пес не далеко ушел от бревна. Всем командам — на итальянском, русском и английском — Снуппи внимал со спокойствием статуи Будды. Тупо таращился на девушку, но ничего не делал. Томка приуныла. Все приходится делать самой…
Именно тогда девушка услышала громкий голос:
— Подходи, не робей! Евро на евро, десять на десять! Три стакана — один шарик, смотри-запоминай!
Крутила устроился на соседней калле, аккурат между лавкой, торгующей муранским стеклом, и магазином с сумочками от кутюр. Точно персонаж из сказок «Тысячи и одной ночи», он сидел по-турецки на маленьком коврике перед деревянным столиком. Так сидят сказители на восточных базарах, всегда готовые за пару монет рассказать поучительную историю. Сходство подчеркивала красная феска с кисточкой, но портило длинное мешковатое пальто табачного цвета.
Впрочем, и поучительных историй от этого типа ждать не стоило. Это был тощий человек неопределенного возраста, с лицом, наводящим на мысли о мелких грызунах, и кривой улыбочкой.
— Подходи-налетай! Глаза открой и не зевай! Евро на евро, сотня на сотню! Под каким стаканчиком шарик? Кручу-верчу…
Длинные красные пальцы мелькали над металлическими стаканчиками, под которыми перекатывался шарик размером с мячик для гольфа. Крутила даже не глядел на орудия производства, высматривая очередную жертву.
И жертвы не заставили себя ждать. Перед столиком остановилась пожилая семейная пара. Немцы, скорее всего — выражение лиц свидетельствовало о хроническом злоупотреблении тушеной капустой. Крутила сосредоточился на клиентах.
— Первая игра совсем бесплатно! Раз, два, три — где мячик? Вам ничего не стоит, не бойтесь… Абсолютно, совершенно бесплатно!
Помедлив, мужчина — похожий на преуспевающего бухгалтера — указал пальцем на левый стаканчик. Само собой, мячик оказался именно там.
— Какая удивительная, потрясающая наблюдательность! Да вы, папаша, прям Соколиный Глаз! А может, еще игру? Давайте, давайте… Раз-два-три, кручу-верчу…
Стаканчики заскользили по столику. Немцы зашептались, толкая друг друга локтями, но рыбки уже проглотили наживку.
На стене над головой крутилы висел старинный барельеф: круглощекое лицо с непомерно толстыми губами и выпученными глазами. В Венеции подобные каменные рожи встречаются на каждом углу. Шагу нельзя ступить, чтобы не наткнуться на десяток-другой безобразных физиономий. Этот барельеф отличался особенным уродством, однако выражение, застывшее на каменной морде, вполне подходило к сложившейся ситуации. Описать его можно простой фразой: «Вот идиоты-то!».
Перехватив поводок Снуппи, Томка подошла ближе. Жуликов она терпеть не могла, а этот тип ей особенно не понравился. Бывает такое: только взглянешь на человека и уже не можешь избавиться от неприязни. Видимо, это чувство — своеобразный антипод amore a prima vista. Томка ни секунды не сомневалась в том, что ее долг — спасти глупых немцев. Пусть даже они сами этого не хотят.
Не прошло и пары минут, как вокруг крутилы стояло около десяти человек. Любопытство — страшная сила; всем же охота поглядеть, что происходит. Люди возбужденно переговаривались, наперебой давая советы игроку. Особо усердствовал толстый негр в мохнатой шубе и золотыми часами на каждой руке. Томка сразу определила в нем сообщника крутилы.
— Смотрим-запоминаем — у Лучано все по-честному, без обмана… Кручу-верчу… Раз-два, где шарик?
Немец указал рукой на стаканчик и на этот раз угадал. Лучано вел игру умело — то давая туристу выиграть раунд, то проиграть, чтобы не возникло лишних подозрений. Каждый выигрыш обставлялся с помпой, проигрыши быстро заминались. Казалось, немец ведет в счете, на деле все держалось по нулям. Крутила с ловкостью умелого рыболова то и дело ослаблял леску, но медленно и верно подтягивал добычу к садку.
В глазах туриста огнем полыхала алчность. Наорав на супругу, проблеявшую про то, что им надо спешить, он вытащил кошелек и кинул на столик две купюры по пятьдесят. Игра пошла по крупному.
— Ого! — изумленно вскричал Лучано. — Да ты рисковый парень! Фортуна улыбается смелым! Раз-два-три — где шарик?
Томка поджала губы. Другой бы на ее месте махнул рукой: роет человек себе могилу — его право. Она не подписывалась спасать каждого встречного-поперечного и туристу этому ничем не обязана. Но обостренное чувство справедливости хуже, чем камешек в ботинке — от него так просто не избавишься.
Беда в том, что Томка плохо представляла, как помочь туристу. Сказать, что крутила жульничает? Так турист и сам это знает. Но в его голове занозой засела мысль, что можно перехитрить мошенника. Без фронтальной лоботомии здесь не обойтись.
Тем временем ставки за столом поползли вверх. Сто, двести, пятьсот… Во взгляде туриста промелькнуло беспокойство. Томка заметила, как напрягся Лучано. Сейчас главное не упустить добычу, вовремя подсечь рыбешку, пока та не сорвалась с крючка. Крутила быстро подмигнул толстяку-негру и тот вступил в дело.
— Слышь, брат, — негр фамильярно толкнул туриста кулаком в плечо. — У тебя глаз-алмаз-супер! Давай вскладчину, а?
— Что? — растерялся немец.
— Вот мои пять сотен, — из кармана шубы негр достал пачку мятых купюр. — Ты даешь пять сотен, выигрыш пополам, а?
— Но…
— Давай, брат! Верняк стопроцентный, йоу!
Предсказать дальнейшее развитие событий было не сложно. Разумеется, турист согласится — как не согласишься, когда деньги сами плывут в руки? Стаканчики закрутятся и на этот раз, он точно увидит, где мячик. Негр, конечно, предложит другой вариант, но примет выбор туриста: ты, брат, глаз-алмаз, я тебе доверяю. Только под выбранным стаканчиком мячика не окажется. Минус пять сотен. Но это не все — мячик окажется под тем стаканчиком, на который укажет негр. И тот устроит бучу: я тебе, доверял, брат, а ты… Ты в сговоре с этим гадом! Спорить здесь бесполезно: всем известно, что венецианские мавры — народ вспыльчивый и склонный к насилию. Как итог: минус еще пять сотен. Тысяча евро чистой прибыли.
— Эй! — вскрикнула Томка. — Я тоже с вами! Вот, десять евро.
Толстяк-негр вздрогнул; выглядело так, будто кто-то пнул наваристый холодец. Лучано метнул в сторону девушки злой взгляд — в таких играх лишние игроки ни к чему. Но Томка состроила физиономию наивной дурочки: глаза на пол-лица, ресницы так и хлопают. Ухмылочка Лучано стала кривее. Десять евро тоже деньги, а сейчас выигрыш был предрешен.
— О! Прекрасная синьорина захотела пощекотать нервы! — на слове «прекрасная» Лучано поморщился, девица была не в его вкусе. — Так и быть! Раз-два-три! Кручу-верчу, где шарик?
Руки замелькали над столом, стаканчики задвигались, шарик перекатывался из одного в другой. Высунув язык от усердия, турист следил за его перемещениями. Пот стекал по его лбу потоками, сделавшими бы честь Ниагарскому водопаду.
— Раз-два-три — готово! Где шарик?
Турист шумно выдохнул. На губах появилась довольная улыбка, что, впрочем, его не красило. Лицо, закаленное тушеной капустой, улыбкой не спасти. Но он не мог не улыбаться… Он же видел! В самом конце крутила допустил крошечную ошибку — слишком сильно наклонил один из стаканчиков, и на долю секунды турист успел заметить шарик. Как выразился его новый темнокожий друг, это был именно «стопроцентный верняк».
— Здесь, — дрожащим пальцем турист указал на средний стаканчик.
На самом деле мячика не было ни под одним из кубков. Крутила в последний момент убрал его из игры, чтобы вернуть, когда придет срок.
— Может, тут? — толстяк-негр указал на левый кубок. — Мне показалось…
— Нет, — прохрипел немец, лицо его пошло красными пятнами. — Я точно видел.
— Ну, брат, ты глаз-алмаз… А синьора что заметила?
Томка улыбнулась. Вот сволочь-то! Решил свалить часть вины на нее. Ладно…
— Точно под средним.
С этими словами, прежде чем кто-либо опомнился, Томка перевернула два крайних стаканчика. Под которыми ничего не было.
Существует легенда о девице, отец которой задолжал одному противному типу. И тот сказал: отдавай либо деньги, либо дочь. А чтобы придать легитимность сделке, он решил превратить ее в игру. Взял два камня и сказал девице: вытащишь из шляпы белый — прощу долги, вытащишь черный — отправляйся под венец. Только девица заметила, что на самом деле он положил в шляпу два черных камня.
Казалось бы, безвыходная ситуация, однако девица придерживалась мнения, что безвыходных ситуаций не бывает. Она достала из шляпы камень (черный) и вместо того, чтобы показать его судьям, зашвырнула как можно дальше. Противный тип начал возмущаться, однако девица заявила, что проблемы нет. Достаточно посмотреть, какого цвета оставшийся камень: если он черный, значит, первый камень был белым.
Именно этой методикой и воспользовалась Томка. Раз под крайними стаканчиками не оказалось шарика, он должен быть под средним. А то, что он находился в руке у Лучано, роли уже не играло. Единственный стаканчик, под который жулик мог подложить мячик, был именно тот, который назвал немецкий турист. А не класть его туда не получится: основное правило этой игры заключается в том, что она должна выглядеть честной. Вокруг них собралась небольшая толпа, и откровенного жульничества крутиле не простят. Кто-нибудь схватит за руку, другой позовет полицию…
Томка позволила себе торжествующую улыбку. Где-то рядом девушка услышала сдавленный хрип — это до немецкого туриста дошло, что он выиграл.
Остальная толпа притихла. Подобного поворота никто не ожидал. Прошло не меньше минуты, прежде чем за спиной кто-то зааплодировал. За это время Лучано успел мысленно четвертовать Томку, сжечь и развеять прах над Большим Каналом. Фантазия у него была богатая. Толстяк-негр громко глотал воздух, напоминая жабу, которую тошнит жуком. Окажись он сейчас на одной из тех выставок, где Снуппи брал призы, мог бы составить конкуренцию псу.
— Ух ты! — радостно сказала Томка. — Мы выиграли!
Скрипнув зубами так, что слышно было в Милане, крутила перевернул последний стаканчик. Мячик покатился по столу.
— Браво! — послышалось из толпы. — Ты сделал его, мужик!
Кто-то хлопнул ошалевшего немца по спине, кто-то громко расхохотался. Отовсюду доносились поздравления — кому не нравится смотреть на торжество справедливости?
Лучано уставился на Томку. Левый глаз его дергался. Казалось, еще немного, и бандит вцепится девушке в горло и будет трясти до тех пор, пока у нее не отвалится голова. Томка не удержалась и подмигнула.
— Йоу братан! — сиплым голосом сказал негр. — Во пруха пошла! Давай еще раз, глаз-алмаз… На все — миллионерами будем!
Немец беспомощно заморгал. Он не оправился от первого выигрыша, а фортуна уже манила его новыми деньгами. Рыбы на крючке отличаются редким слабоумием.
Жена туриста с мольбой посмотрела на Томку; видать, женским чутьем поняла, что они союзники. Девушка быстро кивнула:
— А у него есть, на что играть? Пусть за эту партию рассчитается, а потом покажет деньги.
Люди за спиной одобрительно загудели. Выигрыш выигрышем, но денег-то никто не видел. А речь шла о крупной сумме.
Стиснув зубы, крутила вытащил из кармана пачку мятых купюр. Еле-еле наскреб нужную сумму; о новой партии не могло идти и речи.
— То-то же, — сказала Томка, забирая деньги. — Приятно иметь дело с честными людьми!
— Эй! — возмутился негр. — Тут и мои бабки!
— Конечно, — согласилась Томка. Она быстро отсчитала свою долю и долю туриста, а остальное вернула на столик. — Пожалуйста, мне чужого не надо.
Толстяк засопел, косясь на Лучано. Но тот ничего не сказал, лицо его стало белее мела. Томка повернулась к супруге ошарашенного немца.
— Это ваше, — сказала она по-немецки, отдавая деньги. — Минус комиссионные. А теперь — уходите. Gehen schneller.
Та сразу смекнула, что к чему.
— Danke…
Схватив мужа под локоть, она поволокла его прочь. Томка и сама понимала, что нужно уходить. Но не успела она шагнуть в сторону, как рядом оказался толстый негр.
— Вот спасибо, сестра! Ты ж меня озолотила, йоу! Гадом буду, если не угощу тебя выпивкой!
Вцепившись Томке в плечо, он наклонился к самому уху.
— Слышь, коза, — прошептал он, влажно дыша. — Че за игры, а? Ты на кого работаешь?
— Пусти, — Томка попыталась вырваться, но толстяк сильнее сжал пальцы.
— Ты попала, слышь. На штуку фантиков попала. Я ж твои пальчики случайно, того…
— А ты вниз посмотри, — сказала Томка, взглянув негру прямо в глаза.
Тот опустил взгляд. Ойкнул… И вновь стал похож на холодец во время землетрясения. Вид самой уродливой собаки в мире оказывает на людей удивительное действие. До сих пор негр не замечал пса — был слишком увлечен игрой, но сейчас их глаза встретились. Снуппи с наслаждением зевнул. Послышался низкий рев. На самом деле Снуппи не зарычал, у него так бурчало в животе.
— А… — все три подбородка негра мелко задрожали.
— Он сегодня мало ел, — сказала Томка. — Осторожнее с ним. Вдруг откусит чего-нибудь? Например, ногу…
— А… — сказал негр, чей словарный запас сократился до одной гласной. — А…
— Так что прошу, — Томка мягко убрала его руку. — Мне нужно покормить песика. Ciao!
И гордо задрав нос, она пошла вниз по калле. Пьянящее чувство победы прямо распирало ее — того и гляди лопнет. Томка начала насвистывать одну боевую песенку из репертуара «White Stripes». Говорят, именно ее напевали Наполеон, Юлий Цезарь и Александр Македонский после каждой выигранной битвы.
Спустя несколько минут снизу донеслось басовитое гудение. То ли Снуппи решил, что они с Томкой созданы петь дуэтом, то ли у собаки опять начались проблемы с животом.
Теперь, когда у нее появилась наличность, вопрос с выступлениями отпал. Правда, половина денег сразу ушла на маску. Томка остановила выбор на «коломбине» — изящной полумаске из бархата и папье-маше, раскрашенной черными, белыми и красными ромбами. В такой маске не стыдно прийти на любой костюмированный бал.
Но пока до приема было далеко; Томка решила с толком провести время и поближе познакомиться с городом. Без особой цели и плана она бродила по узким улочкам, каждые пять минут натыкаясь на известные шедевры архитектуры и шедевры архитектуры неизвестные.
Зашла на почту, где обнаружился Интернет. Томка отправила SMS матери — мол, все хорошо, добралась, телефон забыла дома, ставить на уши итальянское консульство и Интерпол не надо. Отписалась и друзьям из театра. Приехать они должны были через пять дней, а к тому времени она будет сказочно богата. Потому Томка назначила встречу в легендарном «Флориане» на Сан-Марко, наобещала сюрпризов, но в детали вдаваться не стала.
Потом Томка опять гуляла, наобум сворачивая на первую же приглянувшуюся калле или рио. Наслаждалась вкуснейшим итальянским мороженым. Солнце сверкало, небо сияло, вода в каналах плескалась, и все в мире было хорошо.
Слежку девушка заметила спустя часа три.
Томка свернула в одну из щелей между домами (в Венеции они считаются улицами) и нос к носу столкнулась с крутилой Лучано. Ошибки здесь быть не могло. Томка отлично запомнила крысиную физиономию, дурацкую феску и мешковатое пальто. Лучано стоял, засунув руки в карманы, и явно поджидал девушку. Уголки его губ подергивались; он улыбался как тигр, встретивший на лесной тропинке трепетную лань. За его спиной была абсолютно пустая улица.
Томка резко остановилась, вытаращившись на Лучано. По ее расчетам, немая сцена тянулась не меньше получаса. Наконец девушка, пятясь, отступила. Бандит не двинулся с места.
После этой таинственной встречи все очарование прогулок по Венеции сошло на нет. У Томки пропало желание насвистывать, безвкусное мороженое она отдала Снуппи — пес проглотил его в один присест.
Совсем не верилось, что встреча была случайной. Вывод напрашивался сам собой — жулики за ней следили. Томка ведь не просто обвела их вокруг пальца и ударила по кошельку, так еще и подняла на смех. А в преступных сообществах такое не прощают.
Не успела мысль о слежке прийти в голову, как Томка заметила и второго бандита. Толстяк-негр стоял на углу, о чем-то толкуя с зевающим полицейским. Повернувшись к девушке, негр весело помахал рукой.
Томка тут же нырнула под ближайшую арку и прибавила шагу. Сердце застучало быстрее и быстрее… Черт! Как они ее нашли?
Арка вывела ее на набережную одного из малых каналов. Томка повернула направо и торопливо зашагала в сторону видневшегося вдалеке купола собора Святого Марка. Сейчас главное — добраться до площади, а там, среди толп туристов, она будет в безопасности. Что бы ни задумали жулики, на людях они высовываться не станут.
Однако прошла Томка совсем немного. Набережная оказалась перегорожена полукруглой ржавой решеткой с торчащими по краю шипами. Девушка тихо выругалась: вот кому и зачем понадобилось это делать? И что теперь?
Томка обернулась — вроде, никто по следу не идет… Но возвращаться она не рискнула. Лучано с приятелем могли поджидать ее в арке: там темно, никого нет — идеальное место для грязных делишек.
Как назло, на канале не было ни одной лодки. Хоть бы гондола проплыла, с охающими и ахающими японцами! С Томки бы сталось спрыгнуть в лодку, а туристы бы порадовались неожиданному приключению. Японцы — народ сентиментальный и не откажут в помощи девушке, за которой гонятся бандиты. Только где эти бесстрашные потомки самураев? Не иначе, их гондола перевернулась на соседнем канале.
Позвать на помощь кого-то другого тоже не получится: окна, выходящие на набережную, были закрыты плотными ставнями и находились на такой высоте, что ей не дотянуться.
Дела… Томка посмотрела на темную, цвета бутылочного стекла воду. Волны вяло плескались о набережную, от канала за версту несло сырой гнилью и мазутом. Хотя до противоположного берега было рукой подать, прыгать в канал девушка побоялась. Вода была настолько темной, что не поймешь, насколько здесь глубоко. Да и вообще: зима — не подходящее время для купания. Особенно, когда не во что переодеться.
Томка двумя руками подергала прутья решетки. Расстояние же между ними было слишком маленьким. При всем своем хрупком изяществе Томка не рискнула бы протискиваться. Не хватало еще застрять, как лиса в капкане.
А ведь еще был Снуппи. Пес мог пролезть через решетку только по частям и вряд ли он согласится на подобные эксперименты. Хотя… Кого интересует его мнение? В отношениях человека и собаки демократия неприемлема.
— Иди-ка сюда, — елейным голоском проговорила Томка. — Кис-кис… Тьфу!
Она запнулась, сообразив, что понятия не имеет, как правильно подзывать собаку.
Снуппи дернулся. Елейным голоскам он не доверял, и справедливо заподозрил неладное. Он сидел на краю набережной и любовался своим отражением в темно-зеленой воде, погруженный в думы самого философского свойства. А тут елейные голоса… Покосившись на Томку, пес решил, что связываться с этой двуногой не стоит. Слишком уж хитрющая рожа, жди беды. Лучше сидеть и не двигаться — может, тогда двуногая подумает, что его здесь нет?
Осуществлению этого блестящего плана помешал поводок, который Томка методично наматывала на кулак. Снуппи вдруг сообразил, что ему неудобно сидеть и таращиться в воду. Да и дыхание стало несколько затрудненным. Пес привстал, подвинулся, однако ему не полегчало.
— Кому сказала, иди сюда! — вдруг прогрохотал голос, который Снуппи, по простоте душевной, принял за глас Собачьего Бога. — К ноге!
Резкий рывок сбил его с ног. Не успел пес опомниться, неведомая сила поволокла его по камням. А спустя пару мгновений Снуппи сообразил, что висит в воздухе. Он в панике задрыгал ногами.
— Ай! — Собачий Бог был явно не в духе. — Черт! Ты мне чуть глаз…
Именно тогда пес увидел, куда же несет его неведомая сила. Перед левым глазом заплясали острые палки. Снуппи понятия не имел, что такое решетка ограды, но догадывался, что падение на острые палки добром не закончится. А неведомая сила оказалась не такой уж сильной, и с трудом удерживала его в воздухе. Пытаясь спастись, Снуппи извивался, скулил, рычал, клацал челюстями…
— Да не дергайся… Вот дрянь! Больно же!
Сила протолкнула его меж двух кольев и испарилась. На долю секунды Снуппи охватило пьянящее чувство свободы. Он же летит! «Ну-ну», — сказала гравитация, и с мягким «шмяк!» пес упал на землю. Где и остался лежать, крутя головой.
— Уф… — выдохнула Томка, наматывая поводок на ограду.
Пес был тяжелым, да еще и брыкался, как взбесившаяся лошадь. Он поцарапал ей щеку и только чудом не выбил глаз и пару зубов. Не со зла, конечно, но неприятный осадок остался.
— Сиди и не рыпайся, — рявкнула Томка и вытерла со щеки кровь. Снуппи жалобно булькнул.
Оставалось перелезть самой. Томка взялась двумя руками за торчащий вбок над каналом остроконечный прут. Трюк был элементарный: повиснуть, переставить руки и подтянуться. Делала и гораздо сложнее… Раз, два, три.
Но когда девушка уже висела, болтая ногами, над зелеными водами, в стене дома открылась неприметная дверь. На набережную, ухмыляясь, вышел Лучано.
Томка дернулась, будто по решетке пропустили электрический ток. Первым побуждением было разжать пальцы и спрыгнуть в воду. Однако она осталась висеть. Не могла же она бросить Снуппи! Пес был привязан, сбежать не мог, а с такого типа, как Лучано, станется выместить злобу на беззащитном животном. И пусть у Снуппи была пасть, которой завидовали все крокодилы к югу от Лимпопо, от аэрозоля в глаза она не спасет.
— Saluto, — крутила опустился на корточки рядом с решеткой, закурил сигарету. — Неожиданная встреча, а?
Он глубоко затянулся и выдохнул Томке в лицо облако вонючего дыма. Девушка промолчала. Думала она о том, как же Лучано ее выследил? Не может быть, чтобы она была настолько предсказуемой.
Лучано словно прочитал ее мысли:
— Хотела от нас сбежать? — проговорил он противным шипящим голосом. — От мафии никто не уходил, дура. Надо — из-под земли достанем. У нас свои методы. Особенные.
С этими словами Лучано подбросил в воздух что-то блестящее — то ли монету, то ли серебристый медальон. Томка не успела разглядеть, что именно. Крутила поймал брошенный предмет и спрятал в карман.
Томка сверлила его глазами. Ха! От мафии! Этот Лучано — мелкий уличный жулик, если он и связан с таинственной и зловещей организацией, то лишь самым краешком. Например — платил, чтобы его не трогали. А туда же…
Девушка удержалась от презрительного фырканья только потому, что в ее положении особо не пофыркаешь. Она уже начала уставать; время, которое можно провисеть на полусогнутых руках, не бесконечно. Дернешься вбок — можно напороться на один из острых штырей; повиснешь на расслабленных руках — тут же окажешься по щиколотку в воде. Глупо, конечно, думать сейчас о мокрых ботинках, но к чему приумножать неприятности?
Лучано не замедлил отпустить замечание по поводу ее положения:
— Клево смотреть, как ты извиваешься. Самый настоящий цирк!
Ответом ему был скрежет зубов. Ни слова она не скажет этому гаду! Лучано выдохнул ей в лицо еще одно облако дыма.
У Томки аж глаза защипало и засвербело в носу.
Тем временем на набережную вышел толстяк-негр в мохнатой шубе. Стоило ему увидеть Томку, лицо его растянулось в такой улыбке, что того и гляди треснет.
— Йоу! — негр хлопнул себя по коленям. — Круто ты ее подловил!
— Заткнись, а? — лениво протянул Лучано.
— Может того, брат, макнем ее? — предложил толстяк. — Подержим головкой в канале? Попьет водички… А?
— Бобо, ты идиот, — сказал Лучано. — На кой черт нам ее топить? Сними ее лучше.
— Как скажешь, брат, — негр пожал плечами. — А че с ней делать-то?
— Я думаю…
Негр шагнул к девушке и, схватив за руку и поперек талии, вытащил на набережную.
— Ну че, коза? — проговорил он. — Как теперь запоешь?
Снуппи приподнял голову и неодобрительно заворчал, но негр предусмотрительно держался от него на расстоянии. Томка молчала; дед, который в войну был разведчиком, всегда ей говорил — попадешь в плен, молчи как рыба. Пришла пора воспользоваться советом.
— Карманы ее проверь.
Негр быстро обыскал Томку, вытащил деньги и документы.
— Нет тут ничего. Скинула бабло. Так — мелочевка…
Он запихал наличность в карман, паспорт же перекинул Лучано.
— Где бабки, коза? — негр прижал Томку к стене, держа за горло. — На кого работаешь?
Томка бесстрашно, насколько позволяла ситуация и дрожащие коленки, встретила его взгляд. Даже заставила себя улыбнуться. Ей было страшно до жути, а улыбка не сильно прибавила уверенности. Но какого-то эффекта она добилась: негр зашипел как змея, которую переехали телегой.
— Че лыбишься? — венецианский мавр венецианским мавром, но изысканности слога ему стоило поучиться у предшественника. — Щас руку сломаю, ты у меня полыбишься…
— Погоди, Бобо, — сказал Лучано, листая паспорт. — У нас тут кое-что интересное.
— Мм? — протянул негр, слегка сжимая пальцы на шее девушки.
— Она, вроде, не местная. Из России приехала.
— Да ты че! — хватка Бобо ослабла. Томка жадно глотнула воздуха. Никогда еще смесь кислорода, азота и ряда других газов не казалась ей такой вкусной.
— Русская? Настоящая?
— Похоже на то, — Лучано взмахнул паспортом.
— А по-нашему шпарила будь здоров… Я все думал, откуда коза явилась — из Флоренции, что ль? А ты гляди — настоящая matreshka!
Томка едва не вскрикнула от обиды и возмущения. Душить ее, трясти, грозиться переломать кости — это одно. Но называть при этом матрешкой — толстой, пустой, деревянной куклой — уже слишком. Влепить бы этому типу пощечину, да рука увязнет в жирной роже.
— Слышь, не рыпайся, — негр сильнее прижал девушку к стене.
— Бойкая, — хмыкнул Лучано. — Я думал, они там от морозов, как вареные курицы.
Он задумался, разглядывая Томкин паспорт. Когда же он снова посмотрел на девушку, глаза его маслянисто поблескивали.
— Знаешь, — Лучано прищурился. — А я знаю, что мы подарим Маркизу завтра на день рождения…
Бобо потребовалась пара минут, чтобы догадаться, о чем толкует коллега.
— Ее?
— Именно, — Лучано гаденько улыбнулся. Томка никогда не видела улыбающихся крыс, но теперь точно знала, как они выглядят.
Бобо почесал за ухом.
— Слышь… А она в его вкусе? Ему ж нормальные бабы нравятся. Со всеми делами… А тут — ни рожи, ни кожи.
— Ты не понимаешь, — сказал Лучано. — Здесь же эта, экзотика. Маркиз любит такие штуки.
Лицо Бобо засияло.
— Diavolo! А ты прав… Ты, брат, прям гений какой-то!
Лучано хмыкнул.
— А че? — продолжил негр. — Маркиз порадуется… Только, давай, мы это. Купим бант, как на рождественских коробках, и на нее напялим? Подарок все ж…
Этого Томка вынести не смогла. Быть может, дедушка-разведчик и покачал бы укоризненно головой: «Где твоя выдержка, товарищ Кошкина?», но всему есть предел. Томка громко выдохнула, и слова сами сорвались с ее губ:
— Бант?!
Была у Томки знакомая — редкого ума барышня, которая однажды пришла на день рождения к молодому человеку с упаковочным бантом на голове и словами: «Лучший мой подарочек — это я!». Бывают на свете девицы, которые считают такие выходки забавными, очаровательными и милыми. Томка же была убеждена, что подобное могло прийти в голову только человеку с водянкой мозга. Кстати, того же мнения придерживался и сам молодой человек, который, взглянув на избранницу, решил не доставать из кармана коробочку с кольцом.
Так что отношение к подарочным бантам у Томки было однозначным. Возможно, в ее положении банты были меньшей из проблем. Но как актриса Томка всегда думала об эстетической стороне вопроса.
— Гляди-ка, — протянул Лучано. — Наша куколка заболтала. А я думал, она со страху говорить разучилась.
На языке вертелось не менее дюжины ответов — один неприличнее другого. Но Томка сдержалась; не стоило опускаться до уровня этой парочки.
— Йоу! Маркиз порадуется, — хмыкнул Бобо. — Я слышал, как он говорит Щербатому Марио, что, мол, любит, когда с бабой есть о чем поболтать.
— Вот что, — сказал Лучано. — Надо отвести ее в одно местечко… Знаю я квартирку в Кастелло, там вопросов задавать не будут.
— Не сбежит? — Бобо выпятил нижнюю губу.
— Куда денется? — хмыкнул Лучано. — Паспорт ее у меня… А если сбежит, ты знаешь, найду я ее быстро. Глазом моргнуть не успеет.
Он постучал по карману, куда убрал блестящий металлический предмет. А спустя мгновение в его руке появился нож. Со щелчком выскочило короткое лезвие.
— А когда найду, — продолжил Лучано, — не знаю, что сделаю… Может, улыбочку пошире, может, нос покороче. Но зуб даю, мать родная ее не узнает.
Может, стоило сказать, что ее мать — врач-травматолог, и узнает ее в любом виде, но шуточка показалась Томке неуместной.
— Эй! Что здесь происходит?!
В мемуарах одной средневековой принцессы, которая полжизни провела в заточенной башне, дожидаясь чудесного спасения, Томка как-то прочитала следующий пассаж:
«…И когда я решила, что настал мой смертный час, узрела я облако пыли и услышала глас рога. Это был он, мой спаситель — рыцарь Х. Сердце мое затрепетало, дыхание перехватило, глаза наполнились слезами радости, а душа воспарила, аки горлица…» т. д. и т. п.
Лучшей прививки от сентиментальной романтичности не придумаешь. Еще лет в двенадцать Томка выбила подобную дурь из головы. Вот и сейчас сердце ее ничуть не затрепетало, и никуда она не воспарила. Глаза же если и слезились, то исключительно из-за сигаретного дыма.
Вместо этого девушка обреченно застонала и выдохнула:
— Черт…
На набережной, спрятав руки в карманах длинного пальто, стоял давешний фокусник из магазина игрушек.
На рыцаря на белом коне он походил в самую последнюю очередь. У него и коня-то не было: на узкой набережной в лучшем случае мог уместиться только ослик. А это уже полумера.
Не было ни горящего взора, ни молодецкой удали… Фокусник выглядел скорее растерянным; он немного походил на известного актера Хью Гранта, после того, как тот прокатился на карусели под названием «Чудовищная Супер-Центрифуга». А как иначе объяснить, что его темные волосы торчат во все стороны, а на губах застыла нервная улыбочка? Возглас «Эй! Что здесь происходит?!», которому полагалось быть грозным вызовом на поединок, прозвучал слишком удивленно. Любая принцесса при виде такого спасителя надула бы губки и задумалась — не подождать ли еще годик-другой.
Блуждающий взгляд фокусника остановился на девушке.
— Вы?!
— Привет, привет, — кисло сказала Томка. Все-таки, Венеция — слишком маленький город.
Фокусник замотал головой, будто пытался прогнать наваждение. Потом посмотрел на Бобо, держащего Томку; на Лучано, поигрывающего ножом… Детали мозаики сложились в цельную картину.
— Эй!
— Это че за хлыщ? — спросил Бобо. — Твой приятель, что ль?
— Проваливай, а? — сказал Лучано, поднимаясь на ноги. — Не видишь — мы заняты.
— Вижу, — кивнул фокусник. — Чем-то вы не тем заняты.
Он повернулся к Томке.
— Вы… Простите, вы в порядке?
— А вы как думаете? — ехидно спросила девушка. Эффект был сильно подпорчен тем, что голос девушки дрожал. Получилось, скорее, жалобное блеянье.
— Заткнись! — рявкнул Бобо и тряхнул Томку. Девушка едва не прикусила язык. — Ты давай, топай отсюда, брат. По-хорошему просим. Не лезь не в свое дело.
— И это, — взмахом ножа Лучано рассек воздух. — Ты не видел ничего, понял? Скажешь кому хоть слово, я ж тебя из-под земли достану. От меня еще никто не уходил. Так что давай, начинай забывать.
Фокусник нахмурился.
— Что забывать?
Бандиты переглянулись.
— Гы! Сообразительный! — фыркнул Бобо.
Взгляд, который Томка метнула в сторону фокусника, должен был размазать его по набережной. Вот они, рыцари нашего времени: ни отваги, ни коня, ни даже ослика. Стоило бандиту погрозить ножичком, и парень сдулся.
Томка не верила, что он справится с двумя мордоворотами (ставки были где-то один к пятидесяти), но он мог бы хотя бы попытаться! Девушка сжала губы и они стали тоньше, чем ниточки. Ну и ладно… Не очень-то она на него надеялась!
— Молодец! — осклабился Лучано. — А теперь вали отсюда…
Фокусник продолжал стоять.
— Вы слишком быстро говорите. Я не поспеваю за ходом ваших мыслей. Что-то забыть, видел, не видел — чушь какая-то… На чем я остановился? Синьора, эти люди вам мешают?
— Представьте себе!
— Ясно… Простите, господа, но синьорине не по нраву ваше общество. Будьте любезны, оставьте ее в покое.
Бобо уставился на него, как голодный лев на кролика, вздумавшего вежливо заметить, что царь зверей нехорошо поступает с антилопой. Томка и та поперхнулась. Кто же так разговаривает с бандитами? «Будьте любезны», «не по нраву» — они и слов таких не знают. Толстяк-негр подтвердил ее догадку.
— Ты че, дебил? — взревел негр. Оттолкнув Томку, он шагнул навстречу фокуснику. — Вали отсюда, тебе грят! И забудь, че видел!
Лучано выдохнул сквозь зубы и отступил за спину приятеля. Он нутром почуял драку, а годами накопленный опыт подсказывал, что в такие моменты самое безопасное место — в слепом пятне позади Бобо.
— Как грубо, — фокусник поморщился. — Так выражаться в присутствии леди непозволительно. Будьте любезны — извинитесь.
— Че?! — очевидно, Бобо услышал еще одно незнакомое слово.
Фокусник глубоко вздохнул и повторил медленно, словно разговаривал с умственно неполноценным ребенком:
— Я говорю: извинитесь перед синьориной.
Глазки толстяка стали маленькими, точно булавочные головки. Он несколько раз фыркнул, щеки его затряслись… А затем, взревев как носорог, который сел на кактус, Бобо кинулся на фокусника.
Тогда Томка и испытала ту гамму чувств, о которых писала средневековая принцесса: сердце ее затрепетало, дыхание перехватило и, не исключено, что и душа не осталась на месте. Томка вскрикнула и рванулась наперерез толстяку, даже не думая, чем это может для нее закончиться. Разве это имело значение?
Но не успела Томка и дернуться, как ее ослепила яркая вспышка. В руках у фокусника полыхнул огненный шар, который он швырнул в лицо бандита.
Сложно сохранять спокойствие, когда в лицо тебе летит пылающий шар. Не удалось это и Бобо. Взвизгнув как поросенок, которого придавило дверью, толстяк резко затормозил, закрывая лицо руками. В ту же секунду пламя окутало его голову, превратив толстяка в этакий живой факел. Попадись он на глаза какому-нибудь огнепоклоннику, тот бы сразу опознал в нем посланца небес и рухнул бы на колени.
Длилось это считанные мгновения. Пиробумага (а это была именно она) сгорает очень быстро и без особого вреда для окружающих. Потому-то она столь популярна среди иллюзионистов. Но Бобо ничего об этом не знал.
— Я горю! Горю! — завизжал негр. — Мои глаза!
Размахивая руками, он с разбегу прыгнул в канал. Послышался громкий всплеск, взметнулся фонтан, как всегда бывает, когда в воду падает существо с габаритами гиппопотама.
Толстяка-негра можно понять. Когда кажется, что ты с ног до головы охвачен пламенем, самый верный способ избавиться от этого — искать спасения в воде. А раз под руку так удачно подвернулся канал, полный этой самой воды (пусть и холодной, грязной и дурно пахнущей), грех не воспользоваться ситуацией.
На мгновение Бобо пропал из виду, с головой погрузившись в пучину, но тут же всплыл, точно Левиафан, поднимающийся из бездны. К макушке его прилепился целлофановый пакетик.
— Я не умею плавать! — заверещал негр, молотя руками. — Я утону!
Утверждение спорное: в силу своих объемов Бобо обладал положительной плавучестью. Но в его положении сложно мыслить рационально.
Лучано ошалело уставился на фокусника. Ставки на то, что иллюзионист уцелеет в этой переделке, стремительно подскочили вверх. Где-то до одного к десяти, принимая во внимание нож в руке бандита.
— Ты… — выдохнул Лучано, пятясь от фокусника, как от прокаженного. — Ты…
Мир так и не узнал, что же он хотел сказать. Лицо жулика вдруг исказила жуткая гримаса, и над каналом пронесся вопль:
— Ау-ау-иииииии!!!
С самого появления Лучано и Бобо, Снуппи вел себя самым неподобающим для собаки образом. Пусть Томка и не его хозяйка, но она делила с ним и кров, и хлеб. Однако пес не сделал и малейшей попытки заступиться за девушку. Конечно, Томка посадила его на слишком короткий поводок, да и вообще — пес пережил сильный стресс после того как его перебросили через забор. Но он мог хотя бы гавкнуть! Вместо этого Снуппи лежал, прикрыв глаза, видимо, решив, что все уладится и без его участия.
Впрочем, насчет его участия у судьбы имелись свои планы…
Пятясь, Лучано не смотрел под ноги, и потому не заметил, как наступил собаке на лапу. Ни один пес не способен простить такую наглость. Думать Снуппи не стал, просто повернул голову, и крокодильи челюсти сомкнулись на лодыжке Лучано.
Лучано задергался.
— Аа! — продолжал он вопить. — Пусти! Мне больно!
Томка изумленно переводила взгляд с одного бандита на другого. Как-то слишком быстро поменялся расклад сил. Нож, которым ей угрожали мгновение назад, валялся под ногами; Томка пинком отправила оружие в воду.
Над головой громко хлопнул ставень. Из окна на втором этаже высунулась рыжеволосая дама.
— Прекратите же, наконец! — послышался визгливый голос. — Я сейчас полицию вызову!
Фокусник посмотрел вверх.
— Спасибо! Будьте так любезны.
Ответом ему стал град грубых ругательств. Запас слов и выражений у дамы в окне оказался весьма богатым, словно она заранее готовилась по словарю ненормативной лексики. Меньше чем за минуту Томка узнала столько нового о человеческой физиологии и отношениях, что даже покраснела. Но женщине этого показалось мало. В ее руках появился большой эмалированный таз, и на Лучано со Снуппи обрушился поток серой мыльной воды.
— Проваливайте отсюда!
Еще не родилась на земле собака, которая любит, когда ее обливают холодной мыльной водой. И Снуппи в этом отношении не был исключением. От неожиданности пес громко хрюкнул и разжал челюсти. Чем не преминул воспользоваться Лучано.
Одним прыжком бандит преодолел расстояние до стены, и прижался к ней всем телом, словно хотел просочиться сквозь кирпич. И откуда у человека с прокушенной ногой взялось столько прыти? Впрочем, крысы всегда отличались особой прыгучестью, а сейчас Лучано походил на грызуна даже больше обычного. Лицо его вытянулось, кадык на тонкой шее дрожал так, будто хотел выбраться наружу и самолично посмотреть, что же происходит. На Томку и фокусника бандит таращился затравленно, словно пытался сказать: «Пожалуйста, только не бейте!». Но единственные звуки, на которые он оказался способен — странные всхлипы, похожие на бульканье воды в закипающем чайнике.
Томке стало его жалко. Лучано был одним из самых мерзких людей, с которыми ей доводилось встречаться, но злорадства от того, что бандит получил по заслугам, она не испытывала. В детском саду ее как-то укусила одна вредная такса, и Томка могла представить, что пришлось пережить Лучано. А принимая во внимание размеры и количество зубов в пасти Снуппи, это был именно тот случай, когда принято говорить: «врагу не пожелаешь».
Жалость — лучшее лекарство от гнева. Смерив Лучано презрительным взглядом, девушка поморщилась. Несколько минут назад она думала исключительно о том, как свернуть ему шею, сейчас же мелькнула мысль, что надо бы дать ему платок — перевязать рану.
Толстяк Бобо приутих. Тонуть он передумал — на воде негр держался как огромный поплавок, однако плыть к берегу не спешил. Он же видел, что приключилось с его коллегой: огромный чудовищный пес буквально разорвал того на куски. И Бобо решил, что лучше уж помокнуть, чем быть заживо съеденным кошмарной псиной.
Томка шагнула к Лучано. Неверно истолковав ее намерения, жулик сильнее вжался в стену. Казалось, он вот-вот расплачется, и тогда без носового платка точно не обойтись.
— Мой паспорт.
Лучано молча протянул ей документы. На этом бы ему и остановиться, но неожиданно с ним приключился приступ храбрости.
— Я… — Лучано шумно засопел носом. — Я все равно тебя найду. От меня никто не уходил. И тогда тебе никто не поможет: ни твой приятель, ни псина твоя гадкая…
Томка опешила. В положении Лучано было бы неплохо хотя бы для видимости признать свою вину и, как минимум, извиниться. А вместо этого он сыплет угрозами. Жалость к этому типу завяла, как нежный цветок под палящим солнцем. От пощечины Томку удержало только то, что не хотелось пачкать руки.
— Эй! — сказал подошедший ближе фокусник. — Как можно разговаривать с синьориной в таком тоне? Вам мало полученного урока?
Томка наградила его хмурым взглядом. Она, конечно, была очень благодарна фокуснику за то, что он ее спас. Но сейчас девушка предпочла, чтобы он не вмешивался.
— Найдешь? — Томка прищурилась. — С помощью той металлической штуки, которую ты спрятал в карман?
Бандит не ответил, но по тому, как забегали его глазки, Томка поняла, что попала в десятку.
— Давай ее сюда, — сказала девушка.
Лучано вздрогнул, будто Томка все-таки отвесила ему пощечину, которую он так заслуживал.
— Кххх, — выдохнул он. Очевидно, таинственный звук в переводе означал «нет».
— Мне кажется, или нога — не худшее место, за которое может укусить собака?
Постепенно смысл угрозы дошел до ограниченного мозга Лучано. Лицо жулика исказила мучительная гримаса, будто он выпил стакан неразбавленного лимонного сока. Спустя какое-то время он нашел силы на очередное «кххх». Вот ведь упрямый гад!
— Давай, давай, — повторила Томка, требовательно взмахнув рукой. — Этот пес вкусил крови и требует продолжения банкета. Правда, Снуппи?
На ответ она не рассчитывала, однако именно в это мгновение пес громко зарычал. Звук был сравним с ревом мотора гоночного болида на старте. На Лучано он подействовал как холодный душ. Резонно решив, что дальнейшее упрямство может привести к самым печальным последствиям, он вытащил из кармана металлический предмет и швырнул Томке под ноги.
— Да подавись, — выкрикнул он. — Все равно он у тебя не будет работать.
Девушка подняла предмет. Ерунда какая-то… Это оказалась маленькая фигурка собаки из странного металла. Похоже на серебро. Томка повертела фигурку в пальцах. Какой-то амулет? С какой радости он должен был помочь Лучано ее выследить?
Девушка тряхнула челкой. Нет нужды забивать голову чепухой. В конце концов, она не собиралась прикарманивать фигурку.
— Не будет работать, — Лучано нервно хихикнул. — Даже не пытайтесь — в чужих руках он не действует.
— А мне чужого и не надо, — сказала Томка и с размаху зашвырнула фигурку далеко в канал. Практически без всплеска амулет скрылся под водой.
Стон, вырвавшийся у Лучано, можно было сравнить с воплем погубленной души. Сорвавшись с места, жулик бросился к краю набережной, забыв и о ране, и о риске оказаться слишком близко к челюстям Снуппи. Томке показалось, что сейчас он сиганет в воду, как те мальчишки, которые ныряют в море за брошенными монетами. Но что-то его удержало. Лучано рухнул на колени и обхватил голову руками.
— Ты… Ты…
Томка обворожительно улыбнулась.
— Вот теперь мы квиты. Всего хорошего. Ciao!
Задерживаться на набережной Томка не собиралась. Женщина из окна наверняка уже вызвала полицию, а встречаться со стражами правопорядка девушке не хотелось. Конечно, она была со всех сторон права, и закон должен был быть на ее стороне. Но какие-то сомнения не давали ей покоя. Причиной было то, что Томка видела Бобо мирно болтающим с полицейским. Не исключено, что у бандитов все куплено. Вот явится полиция, а в итоге, вместо справедливого наказания жуликам, за решетку отправится именно Томка — за нападение на честных граждан, нанесение тяжких увечий и грабеж.
Отвязав Снуппи, девушка поспешила покинуть поле битвы.
Не прошло и минуты, как за спиной послышались торопливые шаги. Обернувшись через плечо, Томка увидела, что ее догоняет фокусник. Выражение его лица было весьма озадаченным. Можно понять — трудишься, не жалея сил, спасаешь девиц от бандитов, а вышеупомянутые девицы при первой же возможности сбегают со всех ног. Такое кого угодно поставит в тупик.
Томка сжалилась и сбавила шаг.
— Да уж, — сказал фокусник, когда расстояние сократилось до приемлемого для светской беседы. — До чего неприятные личности. Они хотели вас ограбить?
— Не совсем, — сказала Томка. — Они хотели надеть на меня подарочный бант.
— …?!
— Запутанная история, — Томке не хотелось вдаваться в подробности.
— Мне кажется, — сказал фокусник, тщательно подбирая слова, — подарочный бант был бы вам не к лицу.
— Вот и мне так показалось.
Она поджала губы.
— Наверное, мне полагается вас отблагодарить, — сказала Томка. — В смысле, я и в самом деле вам очень-очень благодарна. Но я, честно, не знаю, как. «Спасибо» вас удовлетворит?
Фокусник обдумал предложение.
— Нет, пожалуй.
— Хм…
— Простите, — развел руками фокусник. — Но я спас вас от подарочного банта. Полагаю, это заслуживает большей награды, чем простое «спасибо»?
Томка кивнула. Ради нее фокусник рисковал жизнью. И не появись он так вовремя, все могло бы закончиться не только подарочным бантом… Простого «спасибо» действительно недостаточно.
Как принцессы благодарили рыцарей, спасавших их от драконов? Кажется, выходили за них замуж? Томка поперхнулась и споткнулась на ровном месте. Нет уж. Едва ли этот способ был уместен.
— Ох, — всполошился фокусник. — Ради Бога, извините. Вы пережили сильнейшее потрясение, а я…
— Нет, нет, — поспешила сказать Томка. — Я в порядке, чес-слово. Вот когда я прыгала с парашютом, и у меня заклинило кольцо, вот тогда действительно был шок. А здесь — семь из десяти максимум. Так что все тип-топ.
Тут Томка покривила душой: на самом деле, происшествие с бандитами тянуло минимум на восемь с половиной. И страху она натерпелась, будь здоров. Но беда миновала, а Томка была девушкой отходчивой. Пройдет еще пара часов, и столкновение с жуликами наверняка будет казаться забавным приключением.
Фокусник уважительно покачал головой.
— Вы прыгали с парашютом?
— Ага, — кивнула Томка, радуясь, что толстый, как гиппопотам, намек не остался незамеченным. Хвастовство — один из тех пороков, избавиться от которых невозможно. — Было дело.
— Вы очень храбрая девушка.
— Ну да. Сильная, храбрая, как ворона из пословицы. Но мы отвлеклись от темы. Простое «спасибо» в качестве благодарности вас не устраивает?
— Да. «Спасибо» мы отнесем к тому моменту, когда я выручил вас в первый раз. А сейчас уже второй, и ставки возросли.
— Второй раз?!
— Конечно, — кивнул фокусник.
— Когда же успел приключиться первый?
— Вчера, в магазине синьоры Розетти. Эта добрейшая женщина готова была разорвать вас на куски. Я по глазам видел. Если бы я вовремя не появился…
— Как и сегодня, — подсказала Томка.
— Да. Как и сегодня. Если бы я тогда не вошел в магазин…
— Кстати, интересный талант. Ну, появляться вовремя.
— Если бы я вовремя не появился в магазине… — настырно проговорил фокусник. Упрямства ему было не занимать: — …синьора Розетти съела бы вас живьем.
— У нее бы ничего не вышло, — уверенно заявила Томка.
— С чего вы взяли?
— Она собиралась разорвать меня на куски, сами сказали. Одно исключает другое.
Фокусник стушевался.
— Э… Пожалуй, некое несоответствие здесь присутствует…
— Простите, — хихикнула Томка. — Не удержалась. Сами понимаете — нервы, посттравматический шок, веду себя глупо и так далее. Вернемся к основной теме. «Спасибо» было за первое спасение, убедили. Что же вы попросите за второе?
— Обед вас устроит?
Томка хлопнула себя по карманам.
— Увы. Придется подождать, пока я выиграю миллион в лотерею.
— Нет, нет, — поспешил сказать фокусник. — Вы не поняли. Это я угощу вас обедом. Шикарный ресторан не обещаю, но я знаю в этом городе несколько заведений с приличной кухней.
— То есть, поправьте меня, если ошибаюсь: вы меня спасли и в благодарность за это предлагаете накормить обедом?
— Именно так.
Никогда еще Томка Кошкина не отказывалась от предложения ее накормить. И раз выпал шанс в кои-то веки нормально поесть, упускать его она не собиралась. Судьба, похоже, снова повернулась светлой стороной.
— Хм… Идет. До вечера я абсолютно свободна.
Фокусник радостно улыбнулся.
— Замечательно! Осталось только уладить небольшие формальности.
— Это какие же? — удивилась Томка.
— Я не обедаю с незнакомыми девушками. Принцип. А нас друг другу так и не представили.
— Мда… Действительно, проблема. Вас, я знаю, зовут синьор Тинкет — ваша знакомая людоедка из магазина игрушек проговорилась.
— Как любезно с ее стороны. И вы запомнили?
— У меня хорошая память, — сказала Томка, умело обходя ловушку, пока зловещий призрак amore a prima vista не успел опомниться. — Надеюсь, та страшная женщина не ввела меня в заблуждение?
— Нет, нет. Так и есть. Тинкет… Чарльз Уилмот Тинкет к вашим услугам.
— Смешное имя — Уилмот.
— Спасибо, мне оно тоже не нравится. А вас…
— Даже не знаю, кто бы мог меня представить, — Томка огляделась; взгляд остановился на ковыляющей за спиной собаке. — Может, Снуппи? Я как-то слышала, как он разговаривает.
И она слегка пихнула пса ногой под ребра. В ответ тот громко заворчал.
— Ну, — вздохнула Томка. — Почти получилось.
— То есть вас зовут Рр-ра? — уточнил фокусник.
— Я говорю — почти. Над некоторыми буквами ему надо поработать. Но направление он угадал верно. На самом деле меня зовут Тамара.
— Тамара… — сказал Тинкет и повторил еще раз, словно проверял, как слово держится на языке. — Тамара. Очень необычное имя. Кажется, я где-то его уже слышал, но не могу вспомнить, где именно… Оно что-то означает?
— О да! — сказала Томка. — Это финиковая пальма на каком-то древнем наречии… Мать говорит, что надеялась, что с таким именем я вырасту высокой и стройной. А получилась дочь тупая, как дерево, и обожающая финики.
— Мне не дает покоя один вопрос, — сказал Тинкет. — Все кажется, что я вас где-то видел, но не могу вспомнить, где именно. Может, подскажете?
— Хм… Надо подумать.
Томка уставилась в тарелку со spaghetti al nero di seppia — абсолютно черной пастой с чернилами каракатицы. Черной, как мысли у нее в голове.
Они сидели за столиком крошечного кафе, в двух шагах от площади Святого Марка. В помещении места на мебель не хватило, и оба столика были выставлены наружу, где они перегородили всю калле. Но, несмотря на микроскопические размеры, кухня в заведении была выше всех похвал. Достаточно почитать меню, в котором фигурировали слова orata, branzino и, конечно же, pesce spada.
Казалось бы — ешь и наслаждайся жизнью. Но нет. Тема «кажется, я вас где-то видел» действовала Томке на нервы. Как только Тинкет поднял вопрос, она сразу почувствовала себя, как угорь на сковородке — вся извелась. Потому что догадывалась, где фокусник мог ее видеть.
Конечно, в том жутком интернет-ролике; никуда не деться от этой проклятой славы. Оторопь брала, стоило вспомнить свое перекошенное лицо и глаза, как у совы, которую дернули за хвост. Хорошо еще, кудри скрывали уши, горят, небось, как два маяка.
Томка прикусила кончик языка, ковыряясь вилкой в черных спагетти. А с другой стороны, чего стесняться? Она же актриса, комедиантка. Именно этот номер, возможно, и вознесет ее к вершинам искусства. Какое ей дело, что фокусник о ней подумает? Чем он отличается от других людей? Только тем, что дважды ее спас? Да на его месте мог оказаться кто угодно! Лучше сразу выложить карты на стол и одним махом покончить с возможными недоразумениями.
— Вам что-то говорят слова «сумасшедшая русская на ходулях»?
Фокусник задумался.
— А должны?
— Нет, нет, — быстро сказала Томка. — Просто к слову пришлось.
— То есть, вы — это она? — спросил фокусник, которого оказалось не так легко сбить со следа.
Будь вилка в ее руках сделана из менее прочного материала, она бы сломалась. А так — лишь слегка погнулась. Кто, спрашивается, тянул ее за язык? Расхлебывай теперь…
— Кто? Сумасшедшая?
— Русская, — сказал Тинкет. — Вы очень хорошо говорите по-итальянски. Я думал, вы из Флоренции.
— Многие так думают, — кивнула Томка. — Почему — не знаю. А на самом деле, только вчера с берегов Невы. Но вы тоже не местный. Чарльз Уилмот Тинкет — не итальянское имя.
Мысленно Томка записала очко в свою пользу — ловко она перевела тему беседы. Ее немного раздражало и в то же время смущало, что разговор вертится исключительно вокруг ее персоны, в то время как про фокусника она ничего толком не знает. А здесь было немало вопросов, над которыми стоило задуматься. Взять хотя бы ее чудесное спасение. Как-то слишком удачно Тинкет оказался в нужное время в нужном месте.
— Да, — сказал Тинкет. — Совсем не итальянское. Быстро вы меня раскусили. А я думал, что прожил здесь достаточно долго, чтобы меня принимали за местного. Но нет — вы вывели меня на чистую воду, как настоящий детектив.
— Это было элементарно, Ватсон, — фыркнула Томка. — Ну так? Вы американец? Или англичанин?
Последнюю фразу она произнесла по-английски. Лучше говорить с человеком на его родном языке, чем мучиться, слушая жуткий акцент. Брови фокусника приподнялись.
— Ни то, ни другое, — ответил он так же по-английски. — Тут, мисс Холмс, ваш дедуктивный метод дал осечку.
— Хм… Австралия? Новая Зеландия?
— Отбросим Южное Полушарие.
— Жаль, — вздохнула Томка. — Будь вы из Новой Зеландии, могли бы ответить на пару важных вопросов: правда ли, что люди там ходят на руках и зовутся антипатиями, и что там до сих пор живут хоббиты?
Тинкет развел руками.
— Боюсь, это останется тайной. Мою родину с Новой Зеландией роднят только скалы да бурное море. Я из Шотландии.
Перегнувшись через стол, Томка посмотрела на его брюки.
— Непохоже, — строго сказала девушка. — Я по телевизору видела: всем шотландским мужчинам полагается ходить в клетчатых юбках и белых гольфах.
— А всем русским девушкам — в овечьих тулупах, шапках-ушанках и с автоматом Калашникова на перевязи, — парировал Тинкет. — Полезно иногда избавляться от стереотипов.
— Соглашусь. Хотя брюки могли быть и в клетку, как у меня, чтобы не вводить честных людей в заблуждение.
— Кстати, вы хорошо говорите по-английски.
— Еще по-французски, по-немецки и по-чешски, — похвасталась Томка и мысленно отвесила себе подзатыльник. — С испанским и шведским хуже.
— Ого! — сказал Тинкет. — Да вы талант! Откуда такие познания?
— У меня дед был разведчиком. Хотел, чтобы я пошла по его стопам. Вот и готовил с малолетства.
— И получилось?
— Что именно?
— Стать шпионом. Говорят, это увлекательная работа. Все время в разъездах, встречаешься с интересными людьми… Вы на шпионской работе прыгали с парашютом? А те ужасные личности, с которыми вы сегодня встречались — агенты конкурирующей разведки?
Томка рассмеялась.
— Боюсь, разведчика из меня не вышло. Что до тех двоих… Вы же сами их видели. Какие из них шпионы? Мелкие жулики и только.
— Печально, — вздохнул Тинкет. — Я уже обрадовался, что впутался в приключение в духе Джеймса Бонда. Компрометирующие фотографии, чертежи супер-бомбы, роковая русская красавица…
— Кстати, а как вы там оказались? — Томка поспешила перевести стрелки. — Прогуливались туда-сюда и тут раз — дева в беде?
— В том то и дело, что нет. Очень странный случай.
— Расскажите, — Томка подбодрила его улыбкой. — Обожаю странные случаи.
— Хорошо… Вы верите в знамения?
— Какие еще знамения? — спросила Томка, чувствуя, как у нее засосало под ложечкой. Последнее время это слово вызывало у нее неприятные ощущения.
— Таинственные. Знаки судьбы и подобные вещи?
— Нет, — резко сказала Томка. — Ерунда все это. И, кстати, о чудесах — я знаю, как делается фокус с появлением розы.
— О! — сказал Тинкет. — А я все думал: откуда у вас такой красивый цветок в прическе? Вам идет.
— Что?! — Томка быстро провела рукой по волосам. — Ой!
На столик упала белая розочка. Томка прижала к губам палец, который уколола о шип. Проклятье! Как он это сделал? Фокусник даже не приближался к ней на расстояние достаточное, чтобы незаметно вставить в волосы цветок. Если это вообще можно сделать незаметно.
— Ваших рук дело, да? — хмуро спросила она. — Очень смешно!
— Спасибо! — расплылся в улыбке Тинкет.
— Не за что. Это сарказм. Терпеть не могу фокусы.
— Почему?
— Не люблю, когда меня выставляют дурой. Предпочитаю справляться без посторонней помощи.
Улыбка фокусника скисла, как молоко в жару. Подняв розочку, он повертел ее в пальцах. Вид у него был такой, будто он обманулся в лучших ожиданиях.
Томка понимала, что поступила жестоко и несправедливо. На самом деле, фокусы она любила, независимо от того, знала она их секрет или нет. Но тут она не удержалась. Сейчас, за столиком милого маленького кофе, происходило то, чего она меньше всего желала. Зловещий призрак amore a prima vista выполз из тени, и шире и шире раскрывал над ней свои черные крылья. Бросая на фокусника хмурые взгляды, Томка то и дело ловила себя на мысли, что этот растрепанный тип ей нравится. Где-то посередине между «очень» и «жутко». Сердце периодически вздрагивало, готовясь снова затрепетать, как тогда на набережной. Видать, мерзкое трепетание вошло у него в привычку.
Томке стоило немалых трудов в зародыше давить эти порывы. Потому она и злилась сверх обычного. Однако сдаваться и идти на поводу у эмоций девушка не собиралась. Не для того она приехала в Венецию, чтобы втрескаться по уши в первого же встречного. Особенно — в первого встречного фокусника. Это шло вразрез с ее планами. Не говоря о неистребимом духе противоречия.
Томка представила ухмыляющуюся физиономию Лауры. «Признайтесь, милочка, у вас роман с фокусником?». Тьфу! Не дождетесь!
Самое обидное, что по всем признакам этот Тинкет не мог ей понравиться! Мужчина ее мечты и ростом повыше, и в плечах шире, подбородок его решительнее, а волосы светлее. И глаза у него голубые, а не цвета варенья из крыжовника. К тому же, он не бросает в людей огненные шары, как волшебник пятого уровня из компьютерной игры. Томка не была привередой, могла закрыть глаза на три-четыре параметра. Но здесь же несовпадение по всем пунктам!
Видимо, причина в том, что Тинкет ее спас. Подобные деяния каким-то образом влияют на женский организм. Вызывают резкий всплеск гормонов или чего-нибудь в том же духе. Не случайно спасенные принцессы первым делом без чувств падают на руки спасителям. Тема эта заслуживала отдельного научного исследования, однако Томка не желала становиться его участником. Еще чего.
— Ну так, — самым мрачным голосом сказала девушка, злясь на себя за подобный тон. — Как вы оказались на набережной? Что еще за знамения?
— Получилось так, что меня туда привели. Чуть ли не за руку.
— И кто же?
— Сложно сказать. Тут лучше начать сначала…
— Верное решение. Алиса как-то сказала: начни с начала и продолжай, пока не дойдешь до конца. Как дойдешь — кончай!
Тинкет глубоко вдохнул. Томка заметила, как он слегка шевелит губами — наверное, мысленно считал до десяти. Самый распространенный способ держать себя в руках.
— Во-первых, — сказал фокусник голосом буддийского монаха, на которого в процессе медитации вылили чашку горячего тибетского чая с маслом яка. — Это сказала не Алиса, а Червовый Король…
— Точно! Вылетело из головы… Но суть от этого не меняется?
— Во-вторых, — с нажимом продолжил Тинкет, — если вы и дальше будете перебивать меня через слово, я никогда не смогу договорить. Придется принять меры и заклеить вам рот суперклеем. У меня есть при себе тюбик.
Томка не раз попадала в неприятные и дурацкие ситуации, в которых, так или иначе, фигурировал суперклей. Так что к угрозе фокусника отнеслась серьезно. Она-то знала, сколько бед способен причинить тюбик суперклея в умелых (да и в неумелых) руках.
— А он сильный? Клей, в смысле?
— О да! — Тинкет злорадно усмехнулся. — Но если вы сомневаетесь…
— Нет, нет! — Томка подняла руки. — Я молчу! Рассказывайте.
Для верности она зажала рот ладонями и уставилась на фокусника, всем своим видом выражая готовность слушать. Угроза применения оружия всегда действеннее самого оружия.
— Хорошо, — сказал Тинкет. — Вы, наверное, догадались, что я фокусник? Артист иллюзионного жанра?
Томка не ответила. Ха! Так просто ее не проведешь — сказано молчать, значит, она будет молчать. Даже если вокруг будут грохотать бомбы, а с неба падать крылатые ракеты и метеориты — ничто не заставит ее открыть рот… Впрочем, на всякий случай, девушка незаметно прикусила ладонь. Не то, чтобы она себе не доверяла, но суперклей — аргумент, с которым лучше не спорить.
Фокусник удовлетворенно кивнул.
— Так вот, — продолжил он свой рассказ. — Сегодня мне предстоит одно важное выступление. Я бы с радостью вас пригласил, но, к сожалению, мероприятие закрытое…
Томка пожала плечами, мол, ничего не поделаешь. У нее и самой были другие планы на вечер.
— Не знаю, как другим артистам, но мне перед представлением надо подготовиться. Я не о технической стороне, а о внутреннем состоянии. Нужно привести голову в порядок, настроиться на выступление. Обычно помогают пешие прогулки — идешь туда, потом сюда, пока голова не освобождается от лишних мыслей. А Венеция для этого дела — самый подходящий город; подозреваю, он построен исключительно ради пеших прогулок. Одна беда: заблудиться здесь — раз плюнуть.
Тинкет прервался на глоток венецианского кофе, черного и вязкого, словно кто-то по ошибке налил в чашку сырой нефти. Лицо его скривилось, как у мартышки, которая сдуру разжевала целый стручок перца-чили. Венецианцы знают толк в ядах, и первым в их списке стоит именно кофе. Но фокусник выжил и, придя в себя, сказал:
— На Сан-Поло есть множество совершенно неприметных кампо — они даже на карте не обозначены. Найти их можно только случайно и только один раз в жизни… Особенности местной топографии, ничего не поделаешь. Вот на одной из таких кампо все и началось…
— Сейчас все кажется мне сплошной нелепостью, но тогда это больше походило на сон. Или на ожившую сказку в духе Гофмана или Гоцци… Я вышел на кампо и увидел гадалку. Сидит себе на коврике, карты Таро разложила и глядит по сторонам, кого бы облапошить. Скажу сразу — я в гадания не верю. Особенно на картах. Я иллюзионист, я знаю тысячу фокусов с картами. Все трюки, к которым прибегают гадалки, для меня — открытая книга. Обычно я с ними и не связываюсь, а тут прям как черт дернул — подойти посмотреть.
Лицо Тинкета приобрело задумчиво-меланхоличное выражение. В другой раз Томка бы умилилась, но сейчас ее мысли двигались в ином направлении. Гадалка с картами Таро? Что-то в этой истории заставило ее насторожиться. Знала она одну такую гадалку — это ее собака сейчас храпела у Томки под ногами.
— Наверное, это нехорошо, но тогда я думал о том, как ловко обставлю эту новоявленную Кассандру. Подошел к ней и задал один вопрос. Известно же, как они отвечают: спросишь о конкретном, а в ответ получишь ворох расплывчатых формулировок. Чем расплывчатей, тем лучше — больше вероятность с одного выстрела разнести мишень в клочья. Скажи она что-то подобное, я бы ее сразу поймал на слове… И тут я сел в калошу. Она достает из середины колоды одну карту — Джокера, и говорит: следуй за Белым Пьеро.
— Что?! — несмотря на предостережения о суперклее, Томка не выдержала. — Так и сказала?
— Слово в слово, — кивнул Тинкет. — Я не шучу.
— Круто, — только и смогла произнести Томка.
— Вот-вот, — согласился фокусник. — Я сам опешил. Нормального человека подобные ответы ставят в тупик. А гадалка на меня зыркнула, собрала свои карты и ушла. Даже денег не попросила, а для их племени это что-то невероятное. Не успел я опомниться, ее и след простыл.
— И тут появился Белый Пьеро? — подсказала Томка.
Фокусник замотал головой.
— Нет. Там была абсолютно пустая кампо, если не считать пары дюжин кошек. Ни одной белой. Я подождал немного, но в конце концов пришлось оттуда уйти.
— И тогда вы встретили Пьеро?
— Суперклей, — напомнил Тинкет. Томка спряталась за чашкой кофе. — Вы забегаете вперед, а от этого история теряет в драматизме. Как теперь рассказывать про то, как я бродил по темным калле, погруженный в мрачные думы? Придется эту часть опустить и сразу перейти к действию. Да, я встретил Белого Пьеро.
— Ух ты!
— Сперва я тоже подумал о чем-то подобном. Я увидел его на площади… Такой милый старичок в гриме, он выступал с говорящей куклой. Но только я решил к нему подойти и перекинуться парой слов…
Фокусник задержал дыхание, выдерживая драматическую паузу. Подобного издевательства Томка вынести не смогла. Она и так вся извертелась, будто под стулом установили газовую горелку.
— Он вскочил и с криком «Герцогиня не простит мне опоздания!» убежал прочь? Я угадала-угадала-угадала?
— Нет, — сказал Тинкет. — Я увидел другого Белого Пьеро.
Томка поперхнулась кофе.
— Интересный поворот.
— Это только начало. Присмотревшись, я насчитал на площади восемь с половиной Белых Пьеро. Никогда бы не подумал, что это настолько популярный образ.
— Может, у них был слет Белых Пьеро? И, кстати, почему восемь с половиной? Один оказался карликом?
— Один из Пьеро был не столько белый, сколько светло-голубой.
— Дела… — протянула Томка. — Прямо Феллини какой-то. Как же вы решили эту задачку? Нельзя одновременно следить сразу за восемью с половиной Пьеро! Так и разорваться можно.
— Как видите, обошлось. Поскольку семь с половиной Пьеро никуда не спешили, я пошел за тем, который хоть куда-то шел. Таскался за ним по городу битых полчаса… А потом он зашел в какой-то дом, закрыл за собой дверь и исчез.
— Неужели запертая дверь смогла вас остановить? — в голосе Томки прозвучало разочарование. Только история ее захватила и тут, бац, она закончилась самым банальным образом — запертой дверью.
— Стал бы я ломиться в незнакомый дом только потому, что туда зашел человек в костюме. Тут глазом моргнуть не успеешь, как окажешься в полицейском участке. Нарушение общественного порядка, вторжение в частное владение, хулиганство — одним штрафом не отделаешься.
— Вас остановила запертая дверь? — возмутилась Томка. — Как можно! Нельзя ввязаться в приключение, а потом бросить его на полпути. Это неспортивно. Прикинулись бы торговцем пылесосами или мормоном… Вы же фокусник, ваша работа — проникать сквозь запертые двери.
— Тише, тише, — Тинкет поднял руки. — Не кипятитесь. Ничего я не бросил… Я решил обойти вокруг того дома и посмотреть, нет ли другого способа попасть внутрь.
— И?
— И встретил вас, — сказал фокусник. — В компании тех мерзких типов. Дальше вы сами все видели.
— Мда… — сказала Томка. — Сразу и не разберешь, есть ли в этой истории какой-нибудь смысл, или это просто череда нелепейших совпадений.
Тинкет развел руками.
— Вот что непонятно, — продолжила девушка. — Пьеро привел вас к двери… Думаю, все же предполагалось, что вы в нее войдете, а не станете ходить вокруг да около, спасая подвернувшихся прекрасных дев от бандитов.
— Вы говорите так, будто вам не нравится, что я вас спас, — произнес фокусник с некоторой обидой в голосе. — Между прочим, это было непросто. Я чуть ладони себе не сжег.
— Нет-нет, — поспешила сказать Томка. — Очень даже нравится! И спасибо вам большое, и благодарность моя не знает границ, и… придумайте сами что-нибудь хорошее, и будем считать, что это я сказала. Но неужели вам не хочется узнать, какие тайны скрывает та дверь? Нельзя идти за Белым Кроликом и не прыгнуть в нору. Это не по правилам.
— Да ничего там нет, — раздраженно сказал Тинкет. — Обычный дом. Небось, сдают квартиры туристам — сейчас здесь все так делают.
— А вы уверены? — хитро прищурилась Томка.
Фокусник замялся. Слова, брошенные Томкой, попали на благодатную почву его собственных сомнений. В самом деле — что же было за той дверью? Ничто так не раздражает, как незавершенное дело. Если бы его не ткнули в это носом, Тинкет бы о двери забыл. Но сейчас избавиться от мысли о двери стало невозможно. Была здесь и загадка, и тайна, а как всякого фокусника, загадки и тайны притягивали Тинкета сильнее, чем электромагнит железные опилки.
Самое обидное, что сейчас ему не хотелось думать о двери. Существовали более важные темы для размышлений. Например, предстоящее выступление на приеме у графини М.
Еще приятней думать о сидящей напротив девушке. Она, конечно, со странностями, но Тинкету это даже нравилось. Странности придавали ей особый шарм. Шарм, впрочем, был не самой крупной монетой в копилке ее достоинств, уступая глазам и, особенно, улыбке. Чарльз Тинкет уважал профессионализм во всем, а русская девушка умела улыбаться именно профессионально. Раз увидишь и сложно думать о чем-то другом.
Но нет. Стоило прикрыть глаза, пред мысленным взором появлялась та самая дверь: потрескавшаяся, выкрашенная в зеленый цвет, с бронзовым дверным молотком в виде львиной головы… Существовал единственный способ с этим разобраться — вернуться и проверить, куда же его вел Пьеро.
— А что за вопрос вы задали гадалке? — спросила Томка.
Тинкет напрягся.
— Да так, — произнес он с показной непринужденностью. — Ничего особенного. Один из тех вопросов, что обычно задают гадалкам.
— Хм… — сказала Томка. Ответ ей не понравился, в первую очередь тем, что сперва он ей понравился. Как легендарная кошка Шредингера, девушка умудрялась одновременно пребывать в двух состояниях.
— Думаю, вы правы, — сказал Тинкет после некоторого молчания. — С той дверью надо разобраться. Завтра с утра этим и займусь.
— Завтра? — спросила Томка с разочарованием в голосе.
— Сегодня не успеть. Скоро у меня выступление, не хотелось бы на него опоздать.
— Конечно же! Нужно спрятать кролика в цилиндр?
— Да. И голубей в рукава. Но завтра я разберусь с той дверью. Кстати, — он глубоко вдохнул. — Не составите ли компанию? Вдвоем исследовать таинственные двери куда интереснее.
— Даже не знаю… — протянула Томка. — Предложение заманчивое, но…
В голову не приходило ни одной достойной отговорки. История с Белыми Пьеро ее захватила, и ей самой жуть как хотелось узнать, что же находится за той таинственной дверью. Пришлось ограничиться смущенной улыбкой (№ 14):
— Может быть. Посмотрим.
И прежде чем фокусник успел что-то сказать, Томка сменила тему:
— Кстати, у той… гадалки с кампо случайно не было бороды?
— Какой еще бороды? — удивился Тинкет.
— Такой вьющейся бородки, как у фавна? Выглядит очень элегантно.
— Не знаю, — покачал головой фокусник. — Может, и была, но точно сказать не могу.
— В смысле? Борода либо есть, либо ее нет — третьего не дано.
— На этой особе была чадра, или как там называется эта штука у женщин Востока? Видны только глаза — зырк-зырк… — для пущей наглядности Тинкет скосил глаза в одну, затем в другую сторону. — К слову, разноцветные.
— Однако, — задумчиво произнесла Томка.
— Издержки профессии, — объяснил Тинкет. — Гадалка должна выглядеть загадочно, а образ восточной предсказательницы — удачная маска. И очень удобная, если возникнут проблемы с законом. Ни один свидетель не опознает человека, лица которого не видел.
— И то верно, — согласилась Томка.
Если женщина хочет спрятать бороду, лучше чадры ничего не придумаешь — любая жена султана это подтвердит. Так она или не она? Образ Лауры, сложившийся у Томки в голове, плохо сочетался с образом уличной гадалки. Станет ли женщина, способная не глядя отстегнуть тридцать тысяч, работать на улице?
Тинкет посмотрел на наручные часы и поморщился, словно на циферблате вместо стрелок обосновалось противное насекомое.
— Эти минуты бегут слишком быстро! — он вздохнул. — Боюсь, скоро мне придется вас покинуть. Графиня не простит мне опоздания!
— Герцогиня, — автоматически поправила Томка, продолжая думать о Лауре.
— Нет, — засмеялся фокусник. — Я не перепутал цитату. Просто я выступаю на приеме у графини.
Томка вздрогнула, будто ее укололи булавкой пониже спины.
— Где? — переспросила она внезапно осипшим голосом.
— На приеме у графини М., — сказал Тинкет как ни в чем не бывало. — Закрытая вечеринка для местной и привозной богемы. Сложная публика: авангардные художники, нефтяные магнаты, актеры и продюсеры, звезды всякие… Этих ничем не удивишь. Но платят хорошо и неплохие перспективы встретить нужных людей.
— Много гостей будет?
— Да. Говорят, сама Сара-Джессика Паркер придет и пара голливудских знаменитостей. Будут люди из Вегаса, которые работали с Зигфридом и Роем.
Момент был самый подходящий.
— Еще я там буду, — сказала Томка самым непринужденным тоном.
— И этот, как его… Стоп! Что вы только что сказали?
— Только что? — Томка состроила задумчивую физиономию. — Так-так, дайте подумать… Кажется: «Еще я там буду».
— Где? — спросил Тинкет и тут же опомнился. — На приеме у графини М.?
— Именно, — кивнула Томка. — Мне обещали, что меня внесут в список гостей.
— О! — фокусник задумался. — Вот как… В список гостей? Так вы знаменитость?
— Наверное, можно сказать и так, — Томка вздрогнула, вспомнив про полмиллиона просмотров. Впрочем, у каждого свой путь к славе.
— То-то мне кажется, что я вас уже видел! А какая именно знаменитость? Вы певица? Или знаменитая романистка?
— Я актриса, — сказала Томка, смутившись от того, как это прозвучало. Актриса, как же! Но и иначе не скажешь.
— Погодите, — Тинкет нахмурился. — Но вы же сами говорили, что не снимаетесь в кино. Я отлично помню…
— А я и не снимаюсь. Я актриса уличного театра. Пантомима, клоунада… хм… танцы на ходулях. Еще я помещаюсь в зеленый чемодан.
Томка прикусила язык. Про чемодан можно было и не упоминать.
— Помещаетесь в чемодан? — растерялся Тинкет. — Зачем?
Но прежде чем Томка смогла подобрать достойный ответ, фокусник сам догадался:
— А! Каучук? — Тинкет употребил старинный цирковой термин, обозначающий это направление акробатики.
— Самую капельку.
— Не думал, что сейчас это популярно. Мне казалось, такие штуки вышли из моды в прошлом веке. Ох, извините, не хотел вас обидеть.
Томка отмахнулась.
— Никаких обид. До вчерашнего дня я и сама так думала.
Но лицо фокусника оставалось хмурым, словно на него упала тень от набежавшей на солнце тучки. На лбу появились морщины, взгляд затуманился…
Томке стало не по себе. Неужели новость о том, что она актриса уличного театра, шут и клоун, так его огорчила? Может, Тинкет на дух не переносит уличных артистов? Тогда все ясно. Сам-то он, поди, выступает только на сцене и на закрытых вечеринках, где платят хорошие деньги. Томка терпеть не могла зазнайства и потому обиженно надула губы и задрала нос. Кстати, не очень-то ей и хотелось произвести впечатление. Как такая идея вообще могла прийти в голову?
Тинкет, который не подозревал, какие черные мысли его мрачный вид вызвал у сидящей напротив девушки, продолжал хмуриться и морщить лоб. Как всегда, когда пытался что-то вспомнить или поймать ускользающую мысль. Исподлобья фокусник посмотрел на Томку… На мгновение показалось, что девушка чем-то огорчена или злится, но, видимо, только показалось. Тинкет не видел причин ни для того, ни для другого. Ее лицо, серьезное и смешливое одновременно, где он мог его видеть? Акробатка, каучук…
Тинкет хлопнул себя по лбу.
— Бинго!
От неожиданности Томка аж взвилась на стуле.
— Что вы кричите! Со мной чуть родимчик не приключился.
— Прошу прощения, синьорина. Просто я вспомнил, откуда я вас знаю.
— Откуда же?
— Я видел афишу с вашим портретом.
Томка склонила голову на бок.
— Мою афишу?!
— Ну! — сказал Тинкет, крайне довольный тем, что память над ним сжалилась. — Вы же эта… Резиновая Принцесса.
Томка была девушкой сообразительной. Ей понадобилось меньше минуты, чтобы понять, о чем говорит фокусник. Как же она могла забыть о фамильном привидении! Вот ведь настырное создание — даже за романтическим обедом (Томка упрямо твердила, что никакой романтики в этом обеде нет) от него не скрыться.
— Ах, афишу! Боюсь, вы ошиблись. Во-первых, Принцесса не Резиновая, а Гуттаперчевая — есть разница. А во-вторых, это не моя афиша… Моей прабабки. Она была знаменитой цирковой гимнасткой и когда-то выступала в Венеции.
Фокусник был озадачен.
— Прабабки? А для своего возраста она неплохо выглядит.
— Ну, это же старые афиши, — объяснила Томка. — Где вы их нашли? В антикварной лавке?
— Нет, — сказал Тинкет. — Афиша была свежая. Такая свежая, что краска еще не высохла.
— И чего только не придумают! — возмутилась девушка. — Использовать старинный плакат, чтобы сэкономить на дизайне!
— Почему старинный? Я такого не говорил. Дизайн там был современный… Такой — немного под ретро, но сразу видно, что никакое это не ретро, а сделано в фотошопе.
В фотошопе? Что ж, это многое объясняло. Видимо, кто-то просто использовал образ Томкиной прабабки со старинного плаката.
— Что же та афиша рекламировала?
— Театр, — сказал Тинкет. — Как же там… Театр Ужасов доктора Коппелиуса. Хорошо еще, не Калигари. Если я правильно понял, это что-то вроде старинных шоу уродов: Резиновая Принцесса, Самый Старый Человек на Земле, Белый Великан. Не люблю я такие штуки. Мне казалось, они вообще вне закона… Но нет, неделю назад гулял по Кастелло и наткнулся на афишу. Думал даже посетить мероприятие, но не смог себя пересилить.
Томка сжалась.
— А на плакате не было такого… карлика в маске «доктора чумы»?
— Как же не быть? Был. В маске, с тросточкой… Жуткий тип. Понимаю, что только портрет, а все равно мурашки по телу.
— Хм… Так где, говорите, вы видели ту афишу? Сможете показать?
— Завтра — несомненно. А сейчас нам пора бежать. Прием у графини скоро начнется. Опоздаем — рискуем пропустить закуски.
Когда они добрались до палаццо графини М., на Венецию уже опустились стылые сумерки. Небо оставалось чистым, но от Канала поползли хлопья удивительного тумана бледно-зеленого оттенка. Узкие и темные улочки из-за него становились еще темнее и уже, дома расплывались и дрожали — того и гляди исчезнут. Редкие прохожие превращались в беззвучные тени, и только на барельефы туман не действовал. Томке казалось, что она идет по призрачному лабиринту, из которого на нее то и дело выскакивают уродливые каменные рожи и таращат пустые глазищи.
Томка не была трусихой, но сейчас едва сдерживалась, чтобы испуганно не вскрикнуть и не схватить Тинкета за руку. Обыкновенный рефлекс, но Томка не собиралась идти на поводу у каких-то там рефлексов. На всякий случай, дабы не пасть жертвой соблазнов, она спрятала руки глубоко в карманы пальто.
За спиной пыхтел Снуппи, словно обиженный паровозик. Ему не нравилось то, что опять приходится куда-то идти, шевелить ногами и вообще двигаться. Говорят, собаки без ума от пеших прогулок; Снуппи глубоко презирал тех, кто так думает. Совсем недавно он спал под столом, никого не трогал, и каким же недолгим оказалось счастье! С этой двуногой никакого покоя — то пнет, то швырнет, то ногу отдавит, то куда-то тащит…
Томка же жутко злилась на то, что не может заставить пса идти быстрее. Утешала лишь мысль, что скоро она от него избавится.
— Вот и пришли, — сказал Тинкет.
Они вышли с неприметной калле на прямоугольную кампо и оказались перед высоким старинным особняком. Высокие узкие окна светились желтым светом, расплываясь в тумане дрожащими пятнами. Картина, достойная кисти импрессионистов, когда форма скорее лишь угадывается за игрой цвета и света.
— На самом деле, здесь черный ход, — объяснил фокусник. — Для прислуги. По всем правилам вам надо войти с другой стороны. Только для этого придется нанять гондолу. В Венеции богатые палаццо фасадами обращены к воде. Даже дома здесь любуются своими отражениями.
Они прошли к двери, рядом с которой маячила высокая и грузная фигура. Томку с самого начала насторожили странные угловатые очертания, подойдя же ближе, она с удивлением узнала Чудовище Франкенштейна. Именно того классического вида, в каком оно впервые появилось в фильмах с Борисом Карлоффом. Все как полагается: высокий лоб, швы, землистый цвет лица и штыри, торчащие из шеи.
Монстр переступал с ноги на ногу и крутил головой, очевидно, высматривая, кому бы свернуть шею. От подобного зрелища Томка растерялась и только потом сообразила, что на самом деле чудовище — обыкновенный швейцар в соответствующем костюме и гриме.
— Buon giorno, — поздоровалась Томка.
Швейцар опустил взгляд. Лицо его исказила мука. Он содрогнулся всем телом: от торчащих из шеи штырей до кончиков пальцев ног. Если бы его многочисленные швы были настоящими, какая-нибудь часть тела не выдержала бы нагрузки и отвалилась.
— Че надо? — замогильным голосом поинтересовался монстр.
Томка еще ни разу не общалась со швейцарами. Но она о них читала, а во всех книгах швейцары описывались как существа надменные, гордые и вежливые. Именно на последнем слове Томка и споткнулась. Вежливость и слова «че надо?» в ее голове не сочетались. А коренная петербурженка о вежливости знала все.
Томка вытянулась во весь рост, сколько в ней его было. Окинула швейцара взглядом и процедила:
— Простите? — удивительно, сколько язвительности может уместиться в одном вежливом слове.
— Че надо, грю? — повторил швейцар.
— Если я не ошибаюсь, это палаццо графини М.?
Швейцар потянулся; послышался хруст, словно монстр ненароком сломал себе пару костей.
— А то!
— Спасибо большое, — глаза Томки сверкнули. — Я чуть было не подумала, что ошиблась.
— Че?
Томка тряхнула челкой. И с улыбкой, с которой картежник выкладывает на стол «флеш-рояль», она сказала:
— Я иду на прием. Мое имя есть в списке гостей.
Швейцар снова вздрогнул, но на сей раз с почтением и ужасом. Мир, в котором он жил, делился на две части: тех, кто есть в списке гостей, и прочих. И не существовало худшего преступления, чем спутать одних с другими — оно ведь ставило под угрозу его чаевые.
— Прошу прощения, синьора, — голос швейцара еще звучал как из могилы, но градус почтительности подскочил до невиданных высот. — Не соизволите назвать ваше имя?
В руках монстра появился планшет. Томка продолжала ухмыляться. Приятно ставить на место заносчивых монстров:
— Тамара Кошкина.
— Одну секунду… — серо-зеленый палец чудовища двинулся вниз по списку.
Он проверил раз, другой. Хмурая физиономия становилась все мрачнее. Швейцар не любил, когда его обманывают, особенно в таком важном деле, как список гостей. Но чтобы не сесть в калошу, он проверил и через «Т», и через «С», и через «К».
— Нет такого имени в списке, — сообщил он.
— Вы хорошо посмотрели? — Томка забеспокоилась, но все еще старалась держать лицо.
— Да.
— А посмотрите «сумасшедшую русскую»? — предложила Томка. Вдруг Лаура записала ее под этим псевдонимом?
Швейцар проверил. Но судя по тому, как он посмотрел на девушку, результат был отрицательным.
— Сумасшедшая? Кхм…
— Меня должна была внести в список Лаура. Вы наверняка ее знаете, такая женщина с…
— Список составляет лично графиня, — отрезал швейцар. — Никакие Лауры не имеют к нему отношения.
Томка уставилась на швейцара. Чувствовала она себя как щенок, которому газетой дали по носу. И тут уже не до вежливости. Глаза ее влажно заблестели. Как же так… Она обязана попасть на этот прием! Должна найти Лауру и высказать все, что о ней думает. Мало того, что та сбежала на вокзале, так еще и в список не внесла! Это не лезло ни в какие ворота.
Девушка спешно попыталась исправить ситуацию. А в такие моменты хватаешься за любую соломинку.
— Я… Я ассистентка фокусника. У вас выступает фокусник, а я его ассистентка…
Мысль безумная, но лучшего в голову не пришло.
— Ассистентка фокусника? — прошипел швейцар. — Надо говорить сразу. Это же другой список — обслуживающего персонала.
Если бы презрение имело вес, слова «обслуживающий персонал» упали бы как две пудовых гири. Швейцар был оскорблен до глубины души. Конечно — принять дамочку за одного из гостей, когда на социальной лестнице она стоит ниже его самого. Обслуживающий персонал чаевых не дает.
Тинкет, который в стороне корчил рожи Снуппи, встрепенулся и удивленно посмотрел на девушку. Сложно подавать знаки, когда на тебя пялится чудовище из антикварных фильмов ужасов, но Томка сделала все возможное: подняла брови и с мольбой заглянула фокуснику в глаза. Надо отдать должное, выдержки Тинкету хватило. Истинный рыцарь, раз взялся спасать девицу, в беде ее не бросит.
— Да, да, — сказал он. — Моя ассистентка. Подает реквизит, иногда я ее распиливаю.
Томка едва удержалась от возмущенного «эй!». Про распиливание он мог бы не говорить!
— А вы, значит, фокусник? — хмыкнул швейцар. Идея распилить девицу показалась ему интересной.
— Разумеется, синьор, — Тинкет щелкнул пальцами. — Возьмите любую карту…
— Пфф… — выдохнул швейцар. Он бы с удовольствием посмотрел фокус, но швейцар на посту это швейцар на посту. — Ваше имя, синьор?
— Чарльз Уилмот Тинкет, — пискнула Томка.
— Иногда моя ассистентка работает конферансье.
Швейцар уткнулся в свой список.
— Все верно, — наконец сказал он. — Но здесь нет ничего про ассистентку.
— Ерунда, — сказал Тинкет. — Само понятие «фокусник» включает в себя кролика в цилиндре, голубей в рукавах и прекрасную ассистентку.
— Пфф! — у швейцара были иные представления о женской красоте. — Но в списке…
— Не верите? Можно позвать графиню, она объяснит.
Тинкет догадывался, что швейцару легче оторвать себе руку (а судя по внешнему виду, ему это вообще ничего не стоило), чем побеспокоить графиню во время приема. Расчет оказался верен.
— Ладно, — буркнул швейцар. — Проходите.
— Grazie…
— А это что? — швейцар содрогнулся, заметив Снуппи. — На прием нельзя с домашними животными…
Тут он погрешил против истины: многие дамы приходили на прием с собачками. Но одно дело крошечные эфемерные создания в бантах и блестках, и совсем другое — черно-белая помесь гиены с крокодилом.
— Это? Э… — фокусник метнул в сторону Томки суровый взгляд.
— Реквизит, — поспешно сказала девушка. — Для одной иллюзии.
— Да-а? — протянул швейцар, изучая Снуппи. Не ему было осуждать чужую внешность, но в иссеченной накладными швами и шрамами голове вертелась мысль, что вот он — настоящий монстр.
— Кстати, — Тинкет подошел ближе. — У вас из кармана торчит десятка. Так и потерять можно.
— О! Спасибо, что заметили, синьор. Проходите.
— Ну, знаете, — сказал Тинкет, едва монстр-швейцар скрылся за дверью. — Это уже… слишком! Вы понимаете, чем мы рисковали?
— Спасибо, — Томка потупила взор.
Тинкет ее не услышал.
— А если бы он уперся? Что тогда? Я вам скажу — мы бы оба остались на улице. Знаете, какие в этих домах строгие правила?
— Спасибо, — повторила Томка погромче.
— Надо же додуматься! Ассистентка! Умно, с одной стороны, но с этим теперь надо что-то делать! У меня нет продуманного номера с ассистенткой! И тем более с собакой…
Выбора, похоже, не оставалось. Привстав на цыпочки, Томка быстро поцеловала фокусника в щеку:
— Спасибо.
Тинкет дернулся, будто кто-то (например, Снуппи) укусил его за ногу, и уставился на девушку.
— Ээ…
— Это сойдет за извинения и благодарность? — прикусив кончики пальцев, Томка часто заморгала. Со стороны — невинная, как ангел.
Собрав все силы, Тинкет смог справиться с голосовыми связками:
— Сейчас мне полагается на вас злиться. Если бы вы понимали, в какое положение нас поставили… Черт. Так нечестно!
— Извините, — сказала Томка. — Но мне, правда, очень нужно было сюда попасть.
— Попасть! — фокусник потер щеку. — Ну, хорошо. Но вы знаете, что здесь проходит маскарад? Без маски среди гостей лучше не появляться — наш друг Франкенштейн мигом выставит вас на улицу.
— Маска у меня есть! — радостно сказала Томка. — Все тип-топ. Я подготовилась.
Она с гордостью показала фокуснику свою «коломбину».
— Маловато для полного костюма… — покачал головой фокусник. — И с вашими брюками совсем не сочетается.
— Но не могу же я выйти в зал без брюк! — возмутилась Томка, которая очень любила свои клетчатые джинсы. — Это же неприлично!
— А являться на прием к графине без приглашения — это прилично? — Тинкет махнул рукой. — Ладно, придумаем что-нибудь. Но давайте дальше играть с открытыми картами?
У меня такое чувство, что вы втянули меня в какую-то авантюру. И хотелось бы знать, во что мы играем и каковы ставки.
— Хорошо, — сдалась Томка. — Но это долгая история…
— Придется рассказать ее покороче, — сказал Тинкет.
В коридор вышла девушка в черном костюме. Судя по бледному лицу, тонким клыкам над нижней губой и нарисованной в уголке рта капельке крови — вампир. Если ориентироваться на поднос с бокалами — официантка. Костюм из блестящей кожи и шелка поскрипывал и шелестел, словно по коридору ползла змея.
— О! — обрадовался Тинкет. — Buona sera, синьорина…
Официантка окинула фокусника взглядом, будто примерялась, как бы половчее впиться ему в горло.
— Да, синьор? — томно произнесла она.
— Где я могу найти графиню?
— Оу… — простонала официантка. — Синьора сейчас в зале с гостями. Скоро должна приехать Сара-Джессика Паркер. Все ждут… А вы?
— Иллюзионист. Графиня пригласила меня выступить на сегодняшнем приеме.
— Оу… Тогда вам нужен синьор Каппети. Это он занимается обслуживающим персоналом, дорогуша.
Вампирша повела обнаженными плечами и заговорщицки подмигнула Тинкету.
— Поднимаетесь по лестнице и направо. Он скажет, что делать. Если его там не будет, дождитесь Винченцу — это я — и я вам помогу…
Алый язычок скользнул по тонким черным губам.
Томка только пожалела, что под рукой нет осинового кола. Ну нельзя пялиться на людей, как голодная кобра… И наклоняться так близко тоже нельзя, особенно если носишь столь тесные корсеты.
К счастью, Томка не единственная придерживалась подобного мнения. О моральных принципах Снуппи известно мало, но вот высокие кожаные сапоги, замаячившие перед мордой, ему совсем не понравились. И особенно — мускусный запах от этих сапог. Слишком сильно он напоминал о кошках. А если что-то пахнет как кошка и при этом двигается, как кошка… Снуппи зарычал.
Официантка опустила взгляд и, коротко взвизгнув, отскочила к стене. Бокалы на подносе задребезжали. Томка не стала скрывать злорадной ухмылки. Жаль, за гримом не разглядеть, как эта дамочка побледнела.
— Снуппи, тихо, — сказала девушка, прекрасно понимая, что слушать ее пес не станет. — Сидеть!
Снуппи взглянул на нее левым глазом и громко хрюкнул. Другим глазом он продолжал сверлить официантку, ясно давая понять, что той не стоит подходить ближе.
— Не бойтесь, — сказала Томка. — Он и мыши не обидит. Летучей…
Официантка придержала бокалы рукой, но они продолжали позвякивать.
— Ох, ты… Вы меня до полусмерти напугали! — странно слышать такие слова от вампира. — Мне пора бежать. Гости жаждут шампанского.
Ее смех прозвучал хрипло, точно ворона откашлялась. Натянуто улыбаясь, официантка поспешила дальше по коридору. Томка только и успела услышать слова: «Каппети это совсем не понравится…»
— Миленько тут, — сказала Томка, провожая официантку взглядом. — Вампиры, Франкенштейн… Кто следующий?
— Да кто угодно, — сказал Тинкет. — Вы разве не знали? Тема сегодняшнего вечера — всякие ужасы и мистика. Думаете, почему им понадобился фокусник?
Синьор Каппети оказался невысоким человечком в костюме Мефистофеля из дешевой оперетки: красный плащ со стоящим воротом, красное трико, изящные рожки и бородка клинышком. Когда Тинкет и Томка вошли в зал, Каппети дирижировал трезубцем перед толпой вампиров-официантов, поваров-зомби и прочей нечистью, отдавая распоряжения направо и налево. Голос у распорядителя, или кем он там был, звучал по-детски пискляво, но в то же время на удивление строго.
Нечисть благоразумно жалась к стенам. Не столько потому, что их пугали речи распорядителя — говорил Каппети о закусках и напитках, — сколько из опасения быть ненароком насаженным на вилы. В целом же к залу вполне подходило определение «адская кухня». Для полноты картины не хватало только пары-тройки кипящих котлов с вопящими грешниками.
— Синьор Каппети? — спросил Тинкет, подходя к распорядителю.
Опереточный Мефистофель резко повернулся. Фокусник едва уклонился от удара трезубцем, нацеленного прямо в сердце. Лицо Каппети было пунцово-красным, под стать костюму, и блестело от пота.
— Вы! Кто?!
— Чарльз Тинкет, — галантно поклонился фокусник. — Иллюзионист.
— Фокусник! — взвизгнул распорядитель. — Отлично! Только вас и ждем!
И он быстро огляделся, не переставая следить за всем и сразу. Пригрозил кулаком какому-то чертенку, пытавшемуся улизнуть с блюдом сашими:
— Выше! Выше держи! Так… Сыр нарезаем ровными кубиками…
На долю секунды взгляд распорядителя задержался на Томке.
— А это?! — Каппети указал на девушку трезубцем.
— Моя ассистентка, — объяснил Тинкет. — Знаете, у каждого иллюзиониста…
— А! Понял! Ясно! Отлично! Тогда приступайте! — отсутствие Томки в списках его ничуть не беспокоило. Развернувшись к вампирам, распорядитель что-то заверещал про количество бокалов, тут же переключился на канапе, отчитал повара, неправильно разложившего ветчину…
Фокусник откашлялся в кулак.
— Простите, синьор Каппети…
Распорядитель подскочил.
— Вы?! Что! А, фокусник!
— Прошу прощения, что отвлекаю, — сказал Тинкет. — Но мне нужна комната, где можно подготовиться к выступлению и переодеться. Желательно с зеркалом. Что-то вроде гримерной.
— Комната? А! Да, конечно!.. Так! Тринадцать бокалов, запомнили?! Тринадцать!
— И еще, — поспешил сказать Тинкет, пока заботы мира сего окончательно не увлекли распорядителя. — Нужен костюм для моей ассистентки. Точно такой же, как у ваших официанток. Чтобы она не выделялась.
— Костюм?! Понял! Подсадная утка, да?! Я видел по тиви… Ясно! Будет!
Томке не понравилось, что ее назвали уткой. Да и перспектива надевать вампирские шелка да корсеты ее не обрадовала. Но она решила, что не стоит упрямиться. Тинкет прав: переодевшись официанткой, она действительно станет незаметной. Как в истории с пропавшим письмом у Эдгара По или с почтальоном у Честертона — хочешь что-то спрятать, держи это на виду.
Беспокойный взгляд Каппети остановился на Снуппи.
— Ой! А это что за… существо?!
Наверняка ответить на этот вопрос не мог никто в этом мире. Не рискнул и Тинкет.
— Реквизит, — уклончиво сказал он. — Нужен для главной иллюзии.
— А! Что?! Но графиня… Синьора не любит… э… собак!
— Тогда главный номер ей точно понравится, — загадочно улыбнулся Тинкет. — Где искать гримерную?
— Уф… — Каппети рукавом вытер вспотевший лоб. — Понравится?! Черт… Нет времени! Луидзи! Проводи их в комнату рядом с чуланом! Донна! Найди костюм для синьорины ассистентки, живо! Паоло, ты с ума сошел! Что я говорил о креветках?
Как всякий великий человек, Каппети думал о тысяче вещей одновременно.
— Итак, — сказал Тинкет, когда дверь гримерной закрылась. — Рассказывайте.
— Что именно?
Томка с сомнением разглядывала наряд, который принесла ей одна из официанток. И как справиться с таким количеством шнуровки?
— Вы обещали объяснить, зачем вам так нужно попасть на прием, — напомнил фокусник.
Томка кивнула — обещала, было дело.
Историю о ее злоключениях, начиная с прилета в Италию и заканчивая пропажей чемодана, фокусник выслушал внимательно, как Шерлок Холмс рассказ очередного клиента, который услышал вой на болотах.
— Да уж… — протянул он, когда девушка замолчала.
— Что значит «да уж»? — взвилась Томка.
— Все же ясно, как дважды два, — сказал Тинкет. — Вас одурачили жулики. Готов поспорить, они и стащили чемодан.
У Томки было, что на это ответить:
— А зачем они оставили мне собаку? Это нелогично.
— С чего вы взяли, что это была их собака? Небось, они взяли ее в приюте и тут же от нее избавились. Собака была нужна для отвода глаз. Ну что это за конкурс на самую уродливую собаку в мире? Вы о таком раньше слышали?
— Я много о чем не слышала, — надулась Томка. — Но это не значит, что этого не существует. И вообще… Не похожи они были на жуликов.
— Жулики никогда не похожи на жуликов. Иначе кто им доверится?
Томка фыркнула. Только что она пережила крайне неприятное приключение с жуликами, которые выглядели именно как жулики.
— Ерунда, — сказала девушка. — Для жульничества слишком много лишних ходов. Они могли украсть мой чемодан тысячей куда более легких способов.
И кое-что еще… Томка не стала рассказывать фокуснику всей истории. Умолчала она о гадании на Таро и о намеках на «роман с фокусником». Нечего поднимать эту тему. Не сказала она и о таинственных «воспоминаниях» чемодана, странным образом перекликавшихся с историей ее прабабки. История и без того была слишком запутанной.
— Лишних ходов никогда не бывает, — сказал Тинкет. — Поверьте специалисту: чтобы отвлечь внимание, все средства хороши. Сомневаюсь, что вы встретите здесь свою бородатую даму. Ей только и надо было — направить вас по ложному следу.
— Но попытаться ведь стоит? — уперлась Томка.
Тинкет не стал спорить.
— Почему бы и нет? Все равно вы уже здесь… Только не увлекайтесь поисками. Нам еще нужно работать. На сегодняшний вечер вы моя ассистентка.
— Ха! И что же я должна делать? Отвлекать внимание?
— По большей части. Строить удивленные физиономии. Сумеете?
— Я же актриса! — задрала нос Томка.
— Вот, держите, — Тинкет вытащил игральную карту и протянул девушке. — Спрячьте в одежде. Когда я подам знак, вытащите с удивленным видом. Это карта номер один…
— Будет и вторая?
— Да. С этой картой малость сложнее. Итак, запоминайте…
И Тинкет подробно рассказал, как делается трюк «карта через стекло».
— Так просто? — удивилась Томка, когда он закончил. — Только и всего?
— Все фокусы объясняются просто, — Тинкет скривился. — Тот случай, когда загадка настолько лучше отгадки, что отгадку хорошо бы и не знать.
Он щелкнул пальцами и на его ладони заплясал голубой огонек. Тинкет подбросил его, поймал, резко дунул и огонек обернулся блестящей монетой. Зажав ее большим и указательным пальцами, фокусник крутанул монету волчком и оставил вращаться в воздухе вопреки всем законам физики.
— Видите — ничего сложного. Voilà!
Тинкет хлопнул в ладоши, и монета рассыпалась разноцветными блестками. Томка обреченно покачала головой. Красуясь перед дамой, птица-фрегат раздувает уродливый горловой мешок; олень-марал ревет, как паровозная сирена; а о том, как ведут себя некоторые креветки, подумать страшно… Так что ей, можно сказать, повезло. Фокусы — не самый плохой вариант, хотя креветки-девушки ее бы не поняли.
— В общем, что делать с картами я уяснила, — сказала Томка.
— Прекрасно. Только, ради Бога, постарайтесь их не перепутать.
— Приложу все усилия, — клятвенно пообещала девушка. — Надеюсь, мне хватит ума не перепутать…
Она перевернула карты. И коротко вскрикнула, вмиг побледнев.
— Что-то не так? — обеспокоенно спросил Тинкет.
— Нет-нет, все в порядке, — хрипло сказала Томка, таращась на карты.
Самые обыкновенные, очень удобные для фокусов, поскольку легко запоминаются… Джокер и пиковый валет. Шут и Обманщик. Прямой эквивалент тех карт Таро, которые показывала ей Лаура. Если это не совпадение, то как еще это можно назвать? На ум приходило только одно слово — заговор. Томку охватило неприятное чувство, какое бывает, когда вагончик на американских горках, взобравшись на самую вершину, срывается вниз. Кажется, это и называется паранойей.
— Вы уверены, что все в порядке? Как-то на вас лица нет.
— Все замечательно, — натянуто улыбнулась Томка.
Тинкет понимающе кивнул.
— Не бойтесь, — сказал он, не совсем верно истолковав причины ее бледности. — Страх сцены — нормальное явление. Опытные люди говорят, что помогает немного коньяка. Я могу попросить нашего демонического друга Каппети принести немного. Пары бутылок вам хватит?
— Нет у меня страха сцены! — Томка едва не взорвалась. — Я играла на улице, а это быстро избавляет от боязни публичных выступлений…
Девушка перевела дыхание и немного смягчилась.
— Но коньяк, пожалуй, лишним не будет…
Когда Тинкет вернулся с бутылкой, Томка успела переодеться в вампирский костюм. Будь ее воля, она бы предпочла одеяния менее обтягивающие, с меньшим количеством шнуровки и с большим количеством ткани. Однако, глядя на себя в зеркало, девушка признала, что выглядит весьма эффектно. Томка крутанулась на носках. Ее мать подобный костюм точно бы не одобрила. Но ведь это только на один вечер, и мать не увидит…
Дверь скрипнула, на пороге появился фокусник. Томка повернулась к нему и улыбнулась. С тем же результатом она могла бы швырнуть в него половинкой кирпича. Тинкет споткнулся и замер, во все глаза глядя на девушку.
— Ээ…
— Ну как? — спросила Томка, вертясь перед зеркалом.
Тинкет приложился к бутылке. Удивительное лекарство коньяк, помогает справиться не только со страхом сцены.
— Вам… идет, — проговорил он, когда алкоголь разомкнул связки.
— Ах! Подлецу все к лицу, — Томка откинула челку со лба и надела маску, добавив своему образу необходимую капельку загадочности. — Вы, кстати, решили, что делать со Снуппи?
Она посмотрела на пса. Тот ответил ей уважительным взглядом — новый Томкин образ произвел впечатление даже на него.
— Лучший вариант — запереть его в комнате и не выпускать, пока гости не разойдутся.
— Разумно, — согласилась девушка. — А как же «реквизит для главной иллюзии»?
— Не стоит так рисковать… — сказал Тинкет. — Иначе главной иллюзией станет исчезновение любимой левретки кого-нибудь из гостей.
Снуппи громко клацнул челюстями, словно упоминание левреток пробудило в нем дремлющие инстинкты.
— Что ж, если вы готовы, пора спуститься к гостям.
Томка забрала у фокусника бутылку и сделала большой глоток из горлышка. Наверное, это было кощунством по отношению к столь благородному напитку — коньяк-то в доме графини был дорогой, — но угрызений совести девушка не испытывала. Иногда коньяк это просто коньяк.
— Готова, — Томка прижала тыльную сторону ладони к губам. Опыта хватило не закашляться.
— Тогда подождите меня пару минут за дверью, и в бой.
— Угу, — Томка сделала еще один глоток из бутылки. На всякий случай.
Долго себя ждать Тинкет не заставил. Неизвестно, что он делал в комнате, и имела ли к этому отношение бутылка французской aqua vita, но из гримерной вышел совсем другой человек. Растерянность и растрепанность исчезли, уступив место аристократическому изяществу и лоску. Волосы не торчали во все стороны, во взгляде появилась твердость, от извиняющейся улыбки не осталось и следа. Каждый шаг, каждый взмах руки или поворот головы был выверен и точен.
Томка много читала про людей, которые источают некий «внутренний свет», но впервые увидела, как это выглядит на самом деле. Словно кто-то щелкнул переключателем, и внутри Тинкета зажглась лампочка на тысячу киловатт. Сейчас Томка прекрасно понимала тех мотыльков, которые летят на пламя свечи. Жалела она только о том, что коньяк остался в гримерной.
Томка нервно поправила упавшую на глаз прядку волос. Призрак amore a prima vista только что не потоптался на поверженной девушке. Если бы Тинкет предложил бежать на край света, она бы не медлила и секунды. Оставалось порадоваться, что он не предложил: в бегстве на край света есть одна неприятная сторона — потом приходится думать, как оттуда выбираться. Томка стиснула зубы и мысленно трижды проговорила: «Держи себя в руках и улыбайся».
Фокусник тоже переоделся и щеголял теперь в черном сюртуке в красную полоску. В тех же цветах был выдержан и остальной костюм: невысокий цилиндр, полумаска, узкий галстук и прочее. Непонятно, где он только прятал всю эту одежду: пришел он с небольшой сумкой через плечо.
— Пойдем? — Тинкет щелкнул пальцами и из воздуха материализовался пиковый туз.
Томка захлопала в ладоши, хотя, казалось бы — совсем простенький фокус. Тинкет учтиво поклонился.
В то же мгновение из-за поворота выскочила вампирша Винченца с подносом, полным бокалами. Не иначе как караулила. Заметив Тинкета, официантка остановилась:
— Оу!
Томка напряглась, улыбка ее стала холодной. Девушке совсем не понравилось, что эта особа шастает поблизости. На земле есть тысяча мест, где ее «оу!» будет куда уместнее — в Африке, например, или Антарктиде. И Томка искренне желала Винченце там оказаться.
Меж тем официантка стала подкрадываться к фокуснику. Во взгляде появилась целеустремленность, глаза стали узкими как щелочки, в уголке рта задрожала нарисованная капелька крови.
— Оу! Ну вы и выглядите, дорогуша! — вампирша оглядела Тинкета с головы до ног с тем выражением, с каким гурман смотрит на блюдо, полное устриц. — Шик и блеск! Настоящий франт!
— Благодарю, синьора, — улыбнулся фокусник.
— Нет-нет, — Винченца отмахнулась ладошкой и хрипло засмеялась. — Никак не синьора. Синьорина.
— О, прошу прощения!
— Шампанского? — предложила вампирша, скалясь во всю пасть.
Винченца провела пальцем по краю одного из бокалов и низко наклонилась, видимо, пытаясь выскользнуть из своего корсета. Позиция очень удачная, чтобы огреть дамочку по затылку, но под рукой не оказалось ничего подходящего. В который раз Томка с тоской подумала о бутылке в гримерной.
— Кхм… — девушка громко откашлялась.
Спустя пару секунд официантка снизошла до того, чтобы посмотреть на Томку. Во взгляде промелькнуло легкое раздражение — словно в ботинок ей попал камешек, но приличия не позволяют вытряхнуть его на людях.
— Оу! Вы, кажется, простудились?
— Нет-нет, — заверила ее Томка, глядя прямо в глаза. — Першинка в горло попала. Такая, неприятная…
Те, кто обвиняет женщин в болтливости, забывают о простом факте: когда надо, женщина может сказать все, не проронив ни звука. Томка и Винченца только обменялись взглядами, и в воздухе отчетливо запахло озоном.
— Мдау? Но если вы плохо себя чувствуете, лучше вам пойти домой. Нельзя рисковать своим здоровьем. Вы так легко одеты, что можете серьезно заболеть.
Томка с лязгом захлопнула рот. Вот ведь гадюка! Кто бы говорил про костюм! Винченца же, решив, что вопрос исчерпан, снова повернулась к Тинкету.
— Берите шампанское. Графиня угощает, — она склонила голову. — Какой у вас симпатичный галстук… Шелк?
Тинкет, похоже, и не собирался ставить эту мымру на место. Вместо этого он изящно взял бокал и отпил небольшой глоток.
— Благодарю.
— Оу! — простонала официантка, наклоняясь ближе, хотя, казалось, это невозможно. — Надеюсь, вам понравится…
— Разумеется. Очень вкусное шампанское.
Томка заскрипела зубами так, что эхо заметалось по коридору. К желанию треснуть Винченцу бутылкой по голове прибавилась твердая убежденность, что одним трупом здесь не обойтись.
И тщетно глас разума пытался сказать, что ее это не касается. Томка обошлась с ним как взбесившийся слон с туземной деревушкой — растоптала и не заметила. Еще как касается.
— Кажется, нам пора, — напомнила Томка. Одного тона было достаточно, чтобы температура в коридоре упала на пару градусов. — Гости уже заждались.
Официантка повернулась, кровавая капелька дрогнула.
— Не беспокойтесь. Гости заждались Сару-Джессику Паркер, а вашего отсутствия они даже не заметят.
Но пока Томка думала, как бы поприличнее выцарапать ей глаза, Тикет уже поставил бокал на поднос.
— Боюсь, моя ассистентка права, — покачал он головой. — Нельзя заставлять синьору графиню ждать.
— Какая жалость, — Винченца отстранилась. — Но вечер длинный. Увидимся.
И с улыбкой довольной акулы она удалилась вниз по коридору.
— Вот дрянь… — беззвучно сказала Томка, глядя вслед вампирше.
— Что?
— Я говорю — какая милая девушка!
— Главное, — сказал Тинкет, когда они поднимались по лестнице, — не пугайтесь графини…
— Что? — хмуро спросила Томка.
Она шла позади фокусника, уставившись под ноги. Окажись на ее месте Зевс-Громовержец, уже вовсю бы сверкали молнии. И никак иначе: палаццо, по которому расхаживают Винченцы, должно быть разрушено. К счастью, не всегда желания совпадают с возможностями. И вместо того, чтобы сеять смерть и разрушение, Томка дулась и обиженно сопела.
Тинкет если и заметил ее состояние, то вида не показывал. Оно и к лучшему: если бы ему хватило ума спросить, что случилось, Томка бы не удержалась. Даже не верится, насколько тупыми бывают некоторые мужчины. Как он мог посмотреть в сторону этой… этой… Тут словарный запас ее подвел. Она знала множество слов, которыми могла бы охарактеризовать Винченцу, но все они были какими-то добрыми.
— Я говорю: увидите графиню — не пугайтесь.
— Она страшная? Строгий взгляд, античный профиль? — живых графинь Томке видеть не доводилось, пришлось довольствоваться теоретическими познаниями. — Смотрит на людей так, что мурашки по телу?
— Нет. Просто она… большая. Очень большая.
— Великанша?
— И это тоже, — кивнул Тинкет. — Во всех отношениях. Карты спрятали?
— О да, — буркнула Томка.
— Тогда пойдем. Будьте готовы…
— Всегда готова, — отозвалась Томка и улыбнулась. Улыбкой № 57, кислой, будто девушка разжевала лимон.
Тинкет толкнул высокие застекленные двери, и они вошли в бальную залу.
Первым делом Томка подумала, что она волшебным образом перенеслась на шабаш на Лысой Горе. Гостей на приеме было много и сплошь чудища да монстры: ведьмы, вампиры, черти и сумасшедшие изобретатели… Хватало и классических венецианских масок — мелькали бауты, коломбины, вольто, моретты. Впрочем, из общего настроения они не выпадали. Есть в венецианском карнавале что-то жуткое, наводящее на мысли о призраках и мертвецах. Венецианские маски созданы, чтобы беззвучно появляться из тумана и так же беззвучно исчезать, оставляя случайного свидетеля дрожать от страха. Это не разудалые бразильские танцы под грохот жестяных барабанов, здесь все серьезно.
Звучала музыка. Струнный квартет, загримированный под зомби, играл дикое попурри из Эдварда Грига, Денни Эльфмана и заставок к фантастическим сериалам. Получалось не очень: музыканты надеялись, что придется исполнять Вивальди, как это заведено на венецианских приемах, а приходилось импровизировать.
Томка оглядела гостей, но ни Лауры, ни Джеппетто не заметила. Впрочем, ничего страшного — людей было много и все в масках. Надо только присмотреться повнимательнее, пройтись по залу, задать пару вопросов и тогда она их найдет…
И тут Томка увидела Огромную Женщину. На секунду девушка замерла. Потом пришла мысль, что стоять и таращиться на хозяйку неприлично; Томка отвела взгляд, хотя это заняло время.
— Это графиня? — прошептала девушка, голос ее дрогнул.
— Да. И не говорите, что я не предупреждал.
— Вы сказали, что она большая!
— Разве это не так?
— Так… Но… — Томка не нашлась, что сказать.
Слово «большая» и впрямь не подходило графине. Даже «огромная» было преуменьшением. Росту в ней оказалось больше двух метров, одного этого достаточно, чтобы привлечь внимание. Однако в придачу графиня была такой толстой, словно ее накачали воздухом. Шея у нее отсутствовала, зато подбородков было не меньше шести; щеки выпирали, будто во рту она держала пару грейпфрутов, пальцы походили на сардельки… Единственное сравнение, которое приходило на ум — это дирижабль.
У графини был костюм Мертвой Невесты. Учитывая тематику приема, лучше ей было предстать в образе тролля или великана-людоеда. Но корпулентные дамы любят легкие и воздушные образы. А тут такая возможность появиться на людях в подвенечном платье! Пусть даже в белом гриме и с аккуратно нарисованными шрамами. В руках графиня М. держала мерзейшего вида лысую кошку, озиравшую гостей с презрением египетского сфинкса.
Графиня повернулась, и Томке показалось, что содрогнулось все здание палаццо. Зазвенели люстры муранского стекла, штукатурка посыпалась с потолка. Очень медленно она подняла руку, подзывая к себе фокусника.
У Томки по спине пробежал неприятный холодок. Графиня ее пугала, предупреждения Тинкета не особо помогли. Однако сам фокусник держался спокойно, будто каждый день встречался с гигантскими Мертвыми Невестами. В его взгляде Томка не увидела ни жалости, ни смущения — на графиню он смотрел так же, как и на остальных людей. Если бы Томка не злилась, то наверняка записала бы на счет Тинкета пару очков.
— Buona sera, синьора, — фокусник галантно поклонился. — Выглядите очаровательно.
В горле графини зародился странный звук, похожий на медленное бульканье. Так кипит очень густая каша, лопаясь пузырями. Это был самый удивительный смех, который Томке доводилось слышать.
— Льстишь, Чарли, — графиня легонько ударила его по руке. Тинкет вздрогнул.
— О! Вы меня помните, синьора, — сказал он, растирая плечо. — Мы же встречались всего один раз.
— Конечно, помню, дурилка, — фыркнула графиня, в общении тактичная, как ледокол. — У меня же идиотическая память, или как там правильно.
— Я польщен. У вас чудесный прием, синьора.
Графиня снова забулькала, на сей раз возмущенно.
— Чудесный! А тощая лохудра куда-то запропастилась. Все только ради нее собрались, знаю я эти морды, и где она, спрашивается?
— Осмелюсь предположить, тощая лохудра — это несравненная Сара-Джессика Паркер?
— Она самая. В канале, поди, утопла? Так дальше пойдет — гости взбесятся. Одна надежда на тебя, Чарли, будешь их развлекать.
— Приложу все усилия, — Тинкет почтительно склонил голову.
— Уж постарайся, — сказала графиня. — За те деньги, что я тебе плачу, я бы тоже все усилия приложила… Селедка с тобой?
Пальцем-сарделькой она указала на Томку. Девушка выпрямилась; щеки ее вспыхнули. Но синьора улыбалась вполне дружелюбно и, похоже, не хотела ее обидеть.
— Тамара. Моя ассистентка, — представил девушку Тинкет. — Исключительно одаренная девушка из России.
— Может, и одаренная, — не стала спорить графиня. — Да больно тощая и мелкая. На таксу похожа. Не следишь ты за ней, Чарли, нехорошо. А мы, женщины, заботу любим… Покорми ее и приступайте к делу.
— Благодарю, — сказал Тинкет.
Графиня снова хлопнула его по руке (чудом обошлось без перелома) и повернулась к двери, обратившись в статую, которую искусствоведы нарекли бы «В ожидании Сары-Джессики Паркер». Тинкет потянул Томку за рукав.
— Пойдем, — шепнул он. — Аудиенция окончена.
Однако Томка так не считала.
— Синьора, — спросила девушка. — Можно вопрос…
Графиня посмотрела на Томку со снисходительным выражением, с каким гиппопотам смотрит на квакающую по соседству лягушку.
— Валяй.
— Я ищу одну даму, она должна быть на вашем приеме. Ее зовут Лаура…
— Не помню, чтобы среди моих гостей была какая-то Лаура, — нахмурилась графиня. — Привел, что ли, кто?
— У нее примечательная внешность, — сказала Томка. — У нее есть бородка, такая вьющаяся, как у фавна…
Графиня медленно моргнула.
— Что? Бородатая женщина? Как в цирке, что ли?
— Да, синьора, — кивнула Томка.
— Ну ничего ж себе! — графиня мотнула головой. — Лаура с бородой! Если б я знала, что такая есть, я б ее сама за бороду сюда притащила. А то все только на меня и пялятся, будто я экспонат какой. Нет, милая, никогда я о твоей Лауре не слышала, и видеть ее не видела. А теперь беги и поешь. Не хочу, чтобы на моем приеме кто-нибудь отбросил копыта с голодухи.
Пошатываясь, Томка отошла к дальней стене. Ей нужно было немного побыть одной, собраться с мыслями… Но не успела она перевести дыхание, из воздуха сгустился вампир-официант с подносом, полным канапе из креветок.
— Синьорина? — оскалив в улыбке фальшивые клыки, он поиграл бровями. — Угощайтесь.
И шепотом добавил:
— Быстрее, пока хозяйка не смотрит… Новенькая, да? Не видел тебя раньше. После приема, как? Ко мне поедешь?
Томка ответила ему рассеянным взглядом.
— А? — она не сразу поняла, о чем толкует этот извивающийся хлыщ.
— Не тупи, — ухмыльнулся официант. — Я клевый парень, ты — симпотная девчонка. Почему бы нам…
— А! — протянула Томка. — Извините, я не…
— Спешишь домой? Так тут много пустых комнат. Как тебе клевая идейка, а?
Он снова задвигал бровями. Томка глубоко вдохнула.
— У вас есть знакомые с медицинским образованием?
Брови замерли.
— Не понял?
— Кто-то должен о вас позаботиться, когда я сломаю вам нос.
Вообще-то Томка обошлась с ним по-доброму, могла и не предупреждать.
Официант громко икнул. Что-то в Томкиной улыбке подсказало ему, что девица не шутит. Может, стоило рискнуть и предложить еще какую клевую идейку, но он слишком дорожил своим носом. Никакая девица не стоит таких жертв: их-то полно, а нос у него один. И официант испарился — вампиры это умеют.
Томка прислонилась к стене, глядя на прохаживающихся по залу гостей. Человек в красном костюме палача чокался бокалами с компанией ведьм в остроконечных шляпах; толстый тип в маске акулы-людоеда нарезал круги у большой миски с икрой; дамы в роскошных платьях à la восемнадцатый век увивались за Человеком-Осьминогом, известным кинопродюсером; некий Казанова, в бауте и треуголке, шептал на ухо Медсестре-Убийце в окровавленном халатике. Сумасшедший дом во всей красе.
Томка хмурилась и кусала губы. Она рассматривала гостей, все еще надеясь, что среди них окажется Лаура. Но надежда таяла быстрее, чем эскимо на сковородке. В конце концов, Томка сдалась. Оставалось признать, что Лауры здесь нет, никогда не было, а ее саму развели как последнюю дуру.
Томка не знала, на кого ей злиться: на Лауру, которая оказалась обыкновенной воровкой, на себя — что так легко повелась на льстивые речи, или на Тинкета — за то, что тот оказался прав. И обманули-то ее по-детски: поманили не конфетой, а пустым фантиком. «Дю Солей», тридцать тысяч евро… А она развесила уши. Как уличных шарлатанов выводить на чистую воду, так Томка Кошкина в первых рядах, а как сама…
Томка шмыгнула носом и сжала кулачки. И что теперь? Утопиться с горя в канале — не вариант. Снова бродить по улицам в поисках бородатой воровки? Глупо. Шансов никаких… Бросить все и забыть? Это не позволяли гордость и уязвленное самолюбие.
Томка прекрасно понимала, что обязана найти Лауру и ее муженька-чревовещателя. Нельзя, чтобы подобные вещи сходили с рук. Иначе обостренное чувство справедливости выест ее изнутри; проще выпить бутыль серной кислоты. К тому же девушке был дорог ее чемодан, не говоря о содержимом.
Справа раздалось вежливое покашливание. Задумавшись, Томка не заметила, как подошел Тинкет.
— Вы в порядке?
— Не очень, — честно призналась Томка. — Вы были правы: Лауры здесь нет. Она оказалась воровкой.
— Сочувствую, — вздохнул Тинкет. — Жаль, ничем не могу вам помочь.
— Да? Наверное… Что, пора начинать шоу?
— Пожалуй, — сказал Тинкет. — Голливудская гостья еще не появилась, а хотелось бы перед ней выступить… Но дальше тянуть нет смысла. Вы последовали совету хозяйки и успели подкрепиться?
— Я не голодна.
— Взяли бы креветок. Тут один милый молодой вампир разносит…
Томка не выдержала. Нельзя же бесконечно сохранять лицо?
— Креветки? — зашипела девушка. — Какие, к чертям, креветки? Я влипла по уши, а вы говорите о креветках!
— Но это хорошие креветки…
Томка его не слушала. Иногда девушке необходимо выговориться, и чужие реплики только портят процесс.
— Одна в чужом городе, без денег. Меня ограбили, чуть не убили. Креветки! Права была мать — нужно было сломать ногу и оставаться дома. Не пришлось бы теперь думать, что делать и как из всего этого выкручиваться.
— Раз речь зашла об этом… — Тинкет вдохнул. — Завтра у меня выступление еще на одном мероприятии. И ассистентка мне не помешает. Много обещать не могу, но пятьдесят евро за вечер вас устроит?
Томка осеклась.
— Что?
— Это будет не такой прием, как сегодня. Место, скажем так, попроще, но…
— Вы предлагаете мне работу ассистентки? На полном серьезе?
— Почему бы и нет? Каждому фокуснику нужна ассистентка, вы правы — это как кролик из шляпы. А поскольку место вакантно…
Что-то похожее Томка испытала во время достопамятной истории с парашютом. Только что она с визгом падала в объятья бездны, отсчитывая последние секунды своей такой короткой жизни, и вдруг раз — кольцо сработало, над головой раскрылся белый купол, и мир стал восхитительно прекрасным. Томка уставилась на фокусника, чувствуя, что еще немного, и она не сможет сдерживать радостную улыбочку. Глаза ее заблестели.
— Э… А… Вы уверены, что вам нужна ассистентка, которая выглядит как селедка похожая на таксу?
Тинкет насупился.
— Вы не похожи на селедку.
— А на таксу? — прищурилась Томка.
— Ну… — в поисках поддержки фокусник посмотрел на графиню. — Все, пора начинать выступление.
— Чарльз Уилмот Тинкет! Если ты думаешь, что я оставлю этот вопрос…
Тинкет развернулся к залу.
— Дамы и господа! Минуту вашего внимания…
Выступление иллюзиониста было в самом разгаре. Всех гостей на приеме оно не привлекло — чтобы тягаться с отсутствующей Сарой-Джессикой Паркер, фокусов недостаточно, — но как минимум две трети его смотрели и даже хлопали. Тинкет начал с фокусов с монетами, потом были ленты, меняющие цвет, летающий бокал и мобильный телефон, который Тинкет утопил в шампанском, затем расколотил, а после — целым и невредимым — достал из шляпки одной из дам. Дело двигалось к фокусам с картами.
— До чего хорош! — услышала Томка голос у самого уха. — Прямо лапушка. Так и хочется…
Девушка резко повернулась. Вампирша Винченца приветливо ей улыбнулась, но Томка ни на грош не поверила ее улыбке.
— Простите?
Тинкет как раз провернул свой излюбленный трюк с розой из пламени.
— Какой он милый! — воскликнула официантка. — Я бы с ним замутила. Надо нам познакомиться поближе…
— Что?!
Возможно, существовал и лучший ответ, например: «Только попробуй, и я оторву тебе ноги». Но врожденное красноречие в сей раз Томке изменило. Хоть она и попыталась вложить в это «что?!» все, что думала о девице, но вышло не ахти. Винченца даже внимания не обратила.
— У нас наверняка получится. Такому фокуснику нужна хорошая ассистентка, — сказала вампирша. — Чтобы было на что посмотреть, понимаете?
И Винченца передернула плечами, аж корсет затрещал. От подобной наглости Томка лишилась дара речи.
— Вам плохо, дорогая? — участливо поинтересовалась Винченца. — Так дышите, будто у вас астма.
Звук, вырвавшийся у Томки, походил на свист пара из готового взорваться котла. Видимо, шестое чувство подсказало официантке, что самое время смыться.
— Извините, должна работать, — покачивая бедрами, официантка ушла разносить шампанское. Томка проводила вампиршу взглядом, думая о том, что Ван-Хельсинг, в сущности, был мягким и добрым человеком.
Если бы девушка не смотрела вслед официантке, то ничего бы не заметила. Но именно в этот момент открылась дверь, и в зал вошел маленький человек в черной пелерине и маске «доктора чумы». Остановившись на пороге, он огляделся по сторонам.
Томка замерла. Быть этого не может…
Девушка не удивилась. Удивляется человек, который утром в собственной ванной находит труп с перерезанным горлом. Томка же была в шоке. За миллиардную долю секунды она забыла и о гадкой Винченце, и об обманщице Лауре, и о Тинкете. В мире не осталось никого, кроме жуткого карлика в маске, похожей на птичий череп.
Вокруг было полно всяческих монстров и чудовищ, но до сих пор Томка не думала пугаться. Какой смысл бояться папье-маше и акриловой краски? Но сейчас девушка не могла пошевелиться. Хотелось закричать, но смогла она лишь тихо пискнуть.
Страх — обширное понятие. Бояться можно чего-то конкретного, как боятся, например, высоты (акрофобия), мышей (мусофобия), числа «тринадцать» (трискаидекафобия) или клоунов (коулрофобия). Сама Томка считала, что не боится ничего, и раз за разом пыталась это доказать, в первую очередь — самой себе. Прыгала с парашютом (борьба с акрофобией), надевала рыжий парик и поролоновый нос (борьба с коулрофобией) и ввязывалась в самые нелепые авантюры (просто борьба).
Но кроме страхов конкретных, вызванных объяснимыми причинами, есть и другие, объяснить которые не так легко. Ужас, охвативший Томку, не имел под собой никаких оснований. Ну карлик, ну в маске… Томка же смотрела на него и тряслась, как восточная танцовщица, наступившая на оголенный провод. Спина стала мокрой, а по коже словно забегали пауки. Это был именно тот страх, который ценил и уважал писатель Г. Ф. Лавкрафт. Окажись он рядом, то понимающе похлопал бы Томку по плечу.
Карлик меж тем продолжал топтаться на пороге, оглядывая зал. При этом он странно дергал головой, резко поворачиваясь то в одну, то в другую сторону. Так мотают головой некоторые птицы, голуби, например. От этих дерганых движений девушке стало дурно. И лучшим людям порой хочется испариться, но никогда Томка не желала этого так сильно.
На негнущихся ногах Томка двинулась в сторону высокого толстяка в маске, известной как «нос турка». Человек этот был поперек себя шире, и миниатюрная девушка вполне могла за ним спрятаться.
Лучше бы она этого не делала. Карлик словно почувствовал движение и мигом к ней повернулся. В черных глазницах маски полыхнул огонь. Тут и человек с нервами, как стальные канаты, не удержался бы и подпрыгнул. Уже в полете Томка сообразила, что это свет люстр отразился в черных стеклах. Но легче ей от этого не стало.
Огни в черных глазницах лишили ее остатков храбрости. Самым ужасным было то, что карлик ничего не делал. Только стоял и смотрел, постукивая по полу тростью с набалдашником в виде какой-то серебристой фигурки. Несмотря на гул голосов, музыку, аплодисменты и смех, этот стук Томка слышала так отчетливо, словно карлик колотил ее прямо по черепушке. У девушки подкосились ноги.
Спасение пришло внезапно, и откуда она его не ждала. Дверь снова открылась и в зал проскользнула расплывчатая белая фигура, мгновение спустя обернувшаяся тощим Белым Пьеро. Склонившись к карлику, Пьеро что-то зашептал, картинно взмахивая руками. Томка не сразу поняла, что он указывает на графиню М.
Карлик повернулся, едва не ударив Пьеро по лицу длинным клювом маски. Что он сказал, Томка не услышала, но Пьеро заскакал на месте, будто хотел в уборную. Он снова указал на графиню, хотя мог бы этого не делать — не заметил бы ее только слепой.
Едва карлик перестал на нее таращиться, Томка почувствовала странную легкость. Как Гарри Гудини, сбросивший сковывающие его цепи. Страх остался, но девушка, по крайней мере, могла двигаться. И упускать такую возможность она не собиралась. Томка попятилась. Сейчас у нее было одно желание — убраться из этого дома как можно дальше. Лучше всего — на другой континент.
Сбежать не получилось. Не успела Томка сделать и пары шагов, как рядом появился Тинкет. На девушку он не смотрел, но она сразу поняла — пришел ее черед выступить в роли ассистентки. И как бы Томка не тряслась от страха, уйти и подвести Тинкета она не могла.
— Синьор, — обратился фокусник к толстяку с «носом турка». — Выберите карту.
Он протянул толстяку раскрытую веером колоду. Тот фыркнул, как сенбернар при виде болонки, но карту вытащил.
— Запомнили? А теперь вложите карту в колоду и сами перемешайте.
Продолжая фыркать, толстяк выполнил указания. Тасовал он старательно, словно это доставляло ему физическое наслаждение. Сделал все, чтобы карту невозможно было найти — так он думал.
— Вот, — злорадно сказал толстяк, возвращая Тинкету колоду.
— Благодарю, — фокусник поклонился. — Но фокус я покажу без помощи рук. Подбросьте колоду вверх…
Едва заметно он кивнул Томке. В то же мгновение ворох карт посыпался на девушку. Томка замахала руками, как Алиса в последней главе «Страны Чудес».
— Ой!
— Простите, синьорина, — всполошился толстяк. — Я не хотел, но этот…
Томка еще пребывала в полуобморочном состоянии от встречи с жутким карликом. И ей не пришлось разыгрывать удивление — лицо говорило само за себя. Она вытащила из корсета заранее спрятанную карту и уставилась на нее как баран на новые ворота. Джокер… Черно-красный шут ехидно ухмылялся, словно знал какую-то тайну, которой ему очень хотелось поделиться. На мгновение девушке показалось, что шут на картинке пляшет по-настоящему, хотя причиной тому были дрожащие руки.
— А? Что? Я? Откуда?!!
— Ух ты! — воскликнул толстяк, разглядев карту в руке девушки. — Это ж моя! Ловко… А, дает!
Он снова фыркнул, на сей раз одобрительно. Хотел что-то сказать, но на горизонте появился официант с блюдом креветок. Толстяк тут же забыл о волшебстве.
— Эй! Погоди, приятель! — он поспешил вслед за деликатесами.
Тинкет тихо выругался. Всегда так: трудишься, не покладая сил, несешь людям свет и радость, воскрешаешь детскую веру в чудо… А выясняется, что нужны им только креветки. Он глянул на Томку. Девушка оторопело таращилась на карту, будто и в самом деле увидела ее впервые в жизни.
— Отлично держишься, — шепнул Тинкет. — Молодец. Только не переигрывай.
— Я не…
Томка обернулась, ища взглядом карлика. Но тот исчез вместе с Пьеро; не было в зале и графини. Томка замотала головой. Не может быть, чтобы ей померещилось. У нее, конечно, богатое воображение, но не до такой же степени!
— Ты видел? — громким шепотом спросила девушка. — Он здесь!
— Кто? — растерялся Тинкет. — А! Нашла бородатую мошенницу? Она все-таки пришла?
— Нет! Здесь он! Карлик из Театра Ужасов. Как его… доктор Калигари.
— Правда? И где он?
— Вышел куда-то…
— Ничего, — утешил ее Тинкет. — Еще вернется. Спросишь его про ту афишу?
Томка совсем не успокоилась. Думала она о том, как бы поскорее убраться с этой вечеринки. А задавать карлику какие-либо вопросы у нее и в мыслях не было. Легче снова прыгнуть с неисправным парашютом, чем подойти к карлику ближе, чем на пятьдесят шагов.
— Я…
— Поговорим позже, — сказал Тинкет. — Нас не должны долго видеть вместе.
И галантно поклонившись, как совершенно чужому человеку, он исчез среди гостей. Томка осталась стоять. И что теперь делать? Уйти нельзя, а оставаться — нарываться на новую встречу с карликом. Томка понятия не имела, почему ей так страшно от одного его вида. Но искать ответ на этот вопрос не было ни малейшего желания — при всем ее любопытстве.
Томка топталась на месте, кусая губы и заламывая руки, точно позировала для статуи музы Нерешительности. Одиночество ее, впрочем, было не долгим — к девушке подошла Винченца.
И судя по тому, как сияло лицо официантки, она только что выиграла в лотерею.
— Вот вы где! — заявила Винченца, как Холмс при виде Мориарти.
— Да? — Томка постаралась придать лицу строгое выражение.
— Вас все ищут! С ног уже сбились!
— Ищут? Кто?
Единственной мыслью было то, что ищет ее жуткий карлик в маске. Внутри все похолодело, словно она за раз съела пять порций мороженого.
— Каппети, конечно! Он там рвет и мечет.
— Из-за меня?!
— Ага, — ухмыльнулась вампирша. — Там ваша псина учинила какой-то разгром и сбежала. Каппети грозился шкуру спустить…
— Видите?! Нет! Вы видите?!
Распорядитель Каппети громко пыхтел, размахивая трезубцем. Бутафорские рога тряслись — того и гляди отвалятся. Доброе, в сущности, лицо сейчас наводило на мысли о царе гуннов Аттиле.
— Вижу, — сказала Томка. Не притворяться же слепой, в самом деле.
Комната, в которой они оставили Снуппи, выглядела так, будто арабские террористы собирали здесь бомбу, да что-то у них не заладилось со взрывателем. Даже не верилось, что всего одна собака способна учинить такой разгром. Сложно сказать, что именно пес порушил, поскольку порушил он все. Умудрился даже отгрызть ножку у стула и опрокинуть шкаф.
Девушка подняла с пола клетчатую тряпку и на глаза навернулись слезы. Томка не была излишне сентиментальной и за вещи не цеплялась. Но это же были ее любимые, а главное — единственные, джинсы! Вся прочая одежда пропала вместе с чемоданом. Сейчас последние штаны выглядели так, будто они побывали у портного-маньяка и тот долго пытал их ножницами. Остались лишь жалкие лохмотья.
Теперь ей даже на улицу не выйти! Костюм официантки-вампира уместен на закрытом приеме, но появляться в таком виде снаружи и неприлично, и, главное, холодно.
— А потом она сбежала! — продолжал кричать Каппети. — Я услышал грохот, открыл дверь… И тут он как выскочит!
— Вы его поймали?
— Я?! — Каппети сглотнул. — Я похож на укротителя, да?
Томка промолчала. Сложно ответить на такой вопрос — с официантами Каппети обращался именно как умелый дрессировщик. Можно не сомневаться: по одному взмаху его трезубца они прыгали через горящие обручи. Но одно дело официанты, и совсем другое — Снуппи в ярости. От него и в спокойном состоянии шарахались люди.
— Теперь ваша собака носится по дому! А если она нападет на кого-нибудь из гостей? Представляете, что напишут в газетах? Сару-Джессику Паркер укусила бешеная собака! А потом она набросится на синьору графиню, так?
— Сара-Джессика Паркер? — тупо спросила Томка. Она подозревала, что голливудская звезда со странностями, но не до такой же степени?
Застонав, распорядитель дернул себя за мефистофельскую бородку, оторвал ее и в сердцах отшвырнул в угол. Судя по цвету лица, давление его шло на мировой рекорд.
— Это катастрофа! Ваша псина перевернет весь дом!
— Мне очень жаль, — виновато сказала Томка.
— Жаль! — вскричал Каппети. — Только послушайте: ей жаль!
— А чем я могу помочь?
— Она спрашивает! Это ваша собака, вы должны немедленно ее найти, и чтобы духу ее в этом доме не было!
Томка могла бы возразить, что на самом деле это не ее собака. Что псину ей подбросила одна обманщица и воровка. Но объяснение заняло бы слишком много времени. К тому же, и тут ничего не попишешь, это она ввела пса в дом графини. Собаки не в ответе за своих хозяев, а вот Томка за Снуппи в ответе — такой вот поворот.
— Куда он убежал?
— Туда, — трезубцем Каппети указал вглубь коридора. — Немедленно ею займитесь!
— А вы разве не пойдете?
— Нет у меня времени! Сейчас приедет Сара-Джессика Паркер, а еще не готовы сырные канапе!
И распорядитель удалился. Томка осталась стоять, держа в руках нечто клетчатое, что когда-то было ее джинсами. Где-то минуты через три она скомкала их и с яростью отшвырнула в дальний угол комнаты. Ну, попадись он ей…
Но найти собаку оказалось не просто. Даже снаружи палаццо графини впечатляло размерами, внутри же казалось бесконечным. Причиной этой иллюзии, скорее всего, были зеркала; это они зрительно увеличивали расстояние, превращая палаццо в некое подобие лабиринта. А зеркала в доме графини были повсюду — даже в чулане для швабр. Наследие славного прошлого, когда муранские зеркала ценились дороже золота. Дешевле было заказать свой портрет Рафаэлю, чем купить зеркало соответствующих размеров. Позже, когда французы узнали секрет изготовления амальгамы, они упали в цене. Но, говорят, ни одно французское зеркало не сравнится с настоящим венецианским. Мастера с острова Мурано знали некий секрет, который и делал их работу по-настоящему волшебной.
Томка долго ходила по пыльным коридорам, заглядывала в многочисленные комнаты и залы и картинные галереи, спускалась и поднималась по лестницам — все без толку. Похоже, ей суждено было блуждать здесь до конца дней своих. А лет через сто кто-нибудь найдет ее пожелтевшие кости аккурат под утерянным шедевром Тициана. Но когда Томка окончательно отчаялась и решила, что никогда не найдет гадкого пса, до уха донеслись весьма подозрительные звуки.
Девушка остановилась. Звуки раздавались из-за приоткрытой двери одной из комнат. Из тысячи голосов Томка узнала бы этот голос… Снуппи! Ни одно другое живое существо не способно одновременно хрипеть, пыхтеть и булькать как старая кофеварка.
Прокравшись на цыпочках, девушка заглянула в комнату. Пес сидел посреди зала и таращился в огромное старинное зеркало с таким видом, словно впервые увидел собственное отражение. И увиденное потрясло Снуппи до глубины души. Пес так и этак поворачивал голову, чтобы посмотреть на себя то одним, то другим глазом — двумя сразу не получалось.
Ступая тихо, как мышь в кошачьем питомнике, девушка подкралась к собаке. Не хватало еще спугнуть мерзкую тварь и опять искать ее по всему дому. И лишь когда от пса ее отделяло полшага, Томка решилась заговорить.
— Ага, — язвительно процедила она. — Вот ты где…
Снуппи хрюкнул в ответ — мол, проходи, раз пришла. Томка тут же схватила пса за ошейник. Прошло то время, когда она боялась к нему приближаться.
— Знаешь, что я с тобой сделаю? — прошипела она в оттопыренное ухо. — Слышал про кошачьи консервы?
Однако угроза не подействовала. Пес продолжал пялиться в зеркало и урчал, точно мотороллер на холостом ходу. Томка дернула за ошейник.
— Пошли отсюда. Нечего свою морду разглядывать…
В ворчании Снуппи ей почудились обиженные нотки. Томка проследила за его взглядом и от удивления даже присвистнула.
Зеркало на стене было вытянутой овальной формы, высотой метра полтора. Но из-за массивной бронзовой рамы оно казалось гораздо больше — Алиса могла бы пройти на ту сторону не пригибаясь. Известно, что зеркала лишь отражают свет, но это зеркало не столько отражало, сколько само излучало мягкое золотистое сияние. И в этом призрачном свете комната и все, что в ней находилось, преображались самым причудливым образом.
За двадцать лет Томка видела столько своих отражений, что и сотой части не упомнишь. Она видела себя во всей красе, блеске и славе; видела и в самом неприглядном виде — с красными глазами, опухшими веками и прической, похожей на драную мочалку. Казалось бы, тут ее ничем не удивишь. Но ничего подобного отражению в этом зеркале ей не встречалось.
Томка всегда была высокого мнения о своей внешности, но сейчас ей пришлось признать, что в зеркале она выглядит лучше, чем это есть на самом деле. Черты лица слегка исказились, кожа приобрела приятный оттенок, а глаза заблестели, как звезды. Это не столько радовало, сколько озадачивало. Отражение хотелось разглядывать до бесконечности. Томка же прекрасно помнила, до чего самолюбование довело Нарцисса и ведьму из «Белоснежки». Себе она такой судьбы не желала.
С усилием девушка заставила себя отвернуться. Она пришла сюда не для того, чтобы разглядывать свою физиономию — пусть и чертовски симпатичную. У Снуппи, к сожалению, не было такой силы воли. Томка боялась представить, что же видит пес в этом странном зеркале, но отражение его явно пленило. Пришлось брать дело в свои руки. Девушка пихнула собаку кулаком в бок.
— Налюбовался и хватит. Уходим отсюда…
Понимая, что просто увести пса не получится, Томка схватила его поперек туловища и потащила к выходу. Снуппи засучил лапами, но Томка сильно встряхнула его и прошипела:
— Не рыпайся!
Снуппи тут же обмяк, как куль с мукой, странным образом став от этого тяжелее раза в два. Томка едва его не выронила, чувствуя себя, как цирковой силач, которому подменили гирю. В этот момент она и услышала голоса. Кто-то шел по коридору в ее сторону.
Томка замерла, прислушиваясь. Слов она не разобрала, но один из голосов определенно принадлежал графине М. Он рокотал и булькал, как прибой, грохочущий о скалы. Томка быстро огляделась. Не то, чтобы она испугалась, но ей не хотелось, чтобы графиня застукала ее в этой комнате. Еще примет за воровку, а лишние расспросы и объяснения совсем ни к чему.
В критических ситуациях Томка умела соображать быстро.
У стены стоял массивный шкаф темного дерева. Не прошло и секунды, а девушка уже сидела внутри, крепко прижимая к себе собаку и затаив дыхание.
В шкафу было темно, тесно и душно; от крепкого нафталинового духа у девушки заслезились глаза. Томка устроилась на чем-то мохнатом и жестком, подозрительно похожем на шкуру гигантской обезьяны. Скорее всего, это была шуба, которую не удосужились повесить на вешалку. Размеры же одеяния наводили на мысли о том, что Кинг-Конг существовал на самом деле, и конец его был печальнее, чем принято думать. Над головой девушки колыхалось еще несколько тяжелых шуб — графиня определенно любила меха.
Снуппи задергался, пытаясь вырваться на свободу, и девушке стоило немалых трудов его удержать. К тому же пришлось зажать ему пасть, чтобы возмущенное рычание звучало не столь громко. К счастью, меха заглушали лишние звуки.
Полностью закрыть дверь Томка не успела — осталась крошечная щель, сквозь которую девушка видела небольшой участок комнаты справа от зеркала. В тонкой полоске света кружились мириады блестящих пылинок. Когда Томка только запрыгнула в шкаф, пыль поднялась столбом, и если бы не сильный запах псины и нафталина, девушка бы расчихалась. А так — минус на минус дают плюс, и Томка держалась.
Звуки шагов быстро приближались. Графиня топала как слон, будто целью ее жизни было переломать паркет в собственном доме. Сложно было ее не услышать. Томка надеялась, что графиня пройдет мимо и не будет заглядывать в комнату. Но нет — так далеко ее везение не распространялось.
Дверь комнаты хлопнула, послышалось шумное сопение.
— Уф… Проходите, доктор. Нам сюда, — сказала графиня М. с интонациями кита, всплывшего из пучины перевести дыхание.
— Благодарю, синьора.
Есть звуки, которые вызывают чисто физиологическое отвращение. Например, скрип гвоздя по грифельной доске, визг разрезаемого пенопласта или тот мерзкий сосущий звук, когда кто-то допивает остатки молочного коктейля через соломинку.
Прозвучавший голос был из той же когорты. Он походил на скрип ржавых дверных петель, забитых песком. На очень вежливый скрип — именно с такой вежливостью палач интересуется, удобно ли подсудимому на плахе. Томка не видела говорившего, но перед мысленным взором сразу возник образ белой птичьей маски. Так мог говорить только жуткий карлик, и никто другой.
Томке показалось, что шкаф вместе с ней рухнул в пропасть. Дыхание у нее перехватило, под ложечкой образовалась неприятная пустота. Девушку бросило в жар, затем спина и шея покрылись ледяным потом, в висках застучала кровь…
Первым желанием было с визгом выскочить и бежать прочь из этой комнаты. Но крошечная часть сознания, которая не впала в панику, успела подсказать: стоит выйти из укрытия и Томка первым делом столкнется с карликом. Вряд ли после этого она сделает хотя бы шаг. Как пить дать — замрет, точно кролик под взглядом удава. Девушка не понимала, почему карлик вызывает у нее такую реакцию, но факт остается фактом — она в жизни не боялась ничего и никого так сильно, как этого типа в маске, похожей на птичий череп. Любые доводы разума здесь были бессильны.
Томка зарылась в шубу, мечтая превратиться в маленькое, незаметное существо. Сгодилась бы, например, мышь-невидимка — говорят, такие есть в секретных лабораториях ЦРУ. Отличным выходом стала бы и скрытая в шкафу дверь в Нарнию — по крайней мере, Томка знала, к кому там обратиться за помощью. Но шубы остались шубами и не спешили превращаться в зачарованный лес. А скрипучий голос карлика звучал все ближе и ближе…
— Так, так, так, — проговорил он. — И что тут у нас?
Томка приготовилась к тому, что доктор распахнет дверь шкафа и уставится на нее пустыми черными глазницами маски. Но нет — карлик разговаривал с графиней.
— Самое старое зеркало в этом доме, — с придыханием заявила графиня. — Оно принадлежит моей семье несколько столетий. Я не делала экспертизу, но полагаю, к нему приложил руку сам Челлини. Слышали историю про зеркало мадам де Пуатье?
— Челлини? Сомневаюсь, синьора, — голос карлика был абсолютно спокоен. — Это более поздняя работа: середина восемнадцатого века, не раньше. Скорее всего, зеркало работы мастера Пьетро Аретти, но нужно посмотреть клеймо на оборотной стороне.
— Что?! — графиня засопела. — Хотите сказать, что это — подделка?
Карлик громко скрипнул. Томка не поняла, что означает этот звук. Может, карлик усмехнулся, возможно — расхохотался, не исключено и то, что это скрипнула маска, когда доктор повернул голову.
— Почему же подделка?
— Только что вы сказали, что Челлини… — начала графиня, но карлик ее перебил.
— Челлини! — язвительно воскликнул доктор. — Что в имени, синьора? Челлини не знал и половины того, что полагается знать зеркальщику. Аретти же настоящий мастер. Он понимал, что и для чего делает. Последний из тех, кто действительно понимал.
Томка услышала несколько звонких ударов — карлик постучал тростью по раме.
— Настоящий мастер, — повторил он и в голосе послышались довольные нотки. — Да, синьора, это одно из тех зеркал.
Графиня запыхтела и минуты две не могла уняться. Было слышно, как она мечется по комнате. Пол дрожал, а вместе с ним дрожал и шкаф, в котором прятались Томка и Снуппи.
И если девушка еще могла это вынести, собаке шкафотрясение пришлось совсем не по душе. Пес задергался сильнее, царапнув лапой по задней стенке. Если б он ворвался в оркестровую яму, кусая подряд всех музыкантов, и то было бы тише.
— Вы слышали? — резко спросил карлик.
Томка попрощалась с жизнью.
— Что? — удивилась графиня.
— Кто-то скребется…
— Это мыши. Старый дом, развелось, как грязи. Чем только не травили… Видите, как Мими разволновалась? Она их чует — кошачий инстинкт.
— Ах, мыши… — протянул карлик.
Даже сквозь дверцу шкафа Томка почувствовала его взгляд: он жег точно кислота. Девушка не сомневалась — карлик знает, что в шкафу кто-то прячется, и знает, кто именно. Казалось бы: что ему стоит подойти и открыть дверь? Сейчас Томку можно брать голыми руками. Но ничего подобного карлик не сделал. Он ни на шаг не приблизился к шкафу, и от этого Томке стало еще страшнее.
— Значит, одно из тех зеркал, — задумчиво произнесла графиня. — Похоже, мои благородные предки подкинули мне еще один скелет в шкафу…
— О да, синьора, — скрипнул доктор. — Именно так.
Томка прикусила руку, чтобы не вскрикнуть. Он издевается? Да, ее можно назвать худой, даже тощей, но «скелет» — уже слишком. Томка представила, как уголки клювастой маски изгибаются в злорадной ухмылке. Непросто вообразить усмехающуюся птицу, но ей это удалось.
— Что ж, — сказала графиня. — Это многое объясняет. Выходит, зеркало волшебное?
Как бы Томка ни была напугана, она прислушалась. Волшебное зеркало? Так-так… Карлик сухо закашлял:
— Нет, синьора, конечно, нет. Мы живем в двадцать первом веке, какое волшебство? Любому, самому невероятному чуду существует рациональное объяснение…
— Неужели? — графиня громко хмыкнула.
— Да, синьора. Секрет этого зеркала в особой амальгаме, которую умели делать старые мастера с Мурано. Эту амальгаму еще называют египетской. Считается, что венецианцам секрет достался по наследству от римлян. Римлянам, соответственно, от египтян… Существует легенда, что Клеопатра рассказала его Юлию Цезарю при довольно пикантных обстоятельствах. Хотя сомневаюсь, что при тех обстоятельствах они обсуждали технологию производства зеркал. Откуда секрет амальгамы стал известен египтянам — еще большая тайна. Вполне возможно, они узнали его от беженцев из Атлантиды…
— Римлянам? Сказки рассказываете. Я же не дура — древнеримские зеркала делались из полированной бронзы. Амальгаму, хоть египетскую, хоть китайскую, изобрели гораздо позже.
— Заблуждаетесь, синьора, — в голосе карлика прозвучала такая твердость, что только полный псих решился бы ему перечить. — Раньше умели хранить тайны и понимали, что настоящая тайна — удел избранных.
— Как скажете, доктор, — сдалась графиня. — Вам виднее.
И в чем же секрет этого зеркала?
— Удачное сочетание компонентов и формы. Частично это достигается добавлением в амальгаму золота — отсюда мягкий блеск… Есть и другие особенности. В целом это дает тот удивительный эффект, что отражение в таком зеркале выглядит лучше оригинала.
— Кривое зеркало наоборот?
— Можно сказать и так, синьора, — не стал спорить карлик.
— А вы неплохо разбираетесь в вопросе.
— Разумеется, синьора. Как говорится, на старинных зеркалах я собаку съел.
Хорошо еще Снуппи его не понимал. Иначе после этих слов пес затрясся бы, как молочный кисель. Томка задрожала за двоих.
— Мне нравится, как я выгляжу в этом зеркале, — протянула графиня. — Хотела бы я выглядеть так на самом деле.
На долгую минуту в комнате воцарилась тишина. По громкому сопению графини Томка догадалась, что последняя фраза произнесена не просто так, а с подвохом. Но девушка была не в том состоянии, чтобы ломать над этим голову. Куда больше ее занимала мысль о том, как бы в эту минуту затишья окончательно не выдать своего присутствия.
Шансов, с какой стороны ни посмотри, не было никаких. Сердце Томки грохотало, как кузнечный молот, слышно, поди, до австрийской границы. Прибавить сюда ворчание Снуппи — и готово. С тем же успехом можно прятать в шкафу оркестр мексиканских марьячос, распевающих серенады.
Карлик кашлянул.
— Выглядеть, как в этом зеркале? А разве не ради этого вы меня пригласили?
— Конечно, — сказала графиня, и в голосе ее прозвучало смущение. — Понимаете, доктор… Мне говорили, что вы можете… В общем, ходят слухи…
Графиня шумно перевела дыхание. По комнате словно пронесся маленький ураган.
— Слухами земля полнится, синьора, — скрипнул карлик. — Что ж, в данном случае они не беспочвенны.
Графиня восторженно пискнула. Если бы Томка не услышала это собственными ушами — никогда бы не поверила, что такое возможно.
— Правда?
— У меня есть особые методы, синьора.
— А они… безопасны? — Томка представила, как графиня поджимает губы. — Понимаете, я столько перепробовала: диеты, таблетки, несколько раз ложилась под скальпель… Без толку. Обмен веществ, чтоб его, и дурная генетика. Приходится расплачиваться за благородное происхождение и то, что мои прадеды женились исключительно на своих кузинах.
— Боюсь, возникло недоразумение, — несколько резко сказал карлик. — Я не врач, который занимается похуданием.
У меня другие интересы.
— Но… Вы только что сказали…
— Я сказал, что могу сделать так, чтобы вы выглядели, как отражение в этом зеркале. Надеюсь, вы понимаете разницу?
Судя по голосу, графиня растерялась.
— А… Э… Да, думаю, я вас поняла…
— Очень хорошо, синьора. Это снимет ряд вопросов, которые могут возникнуть в дальнейшем. Вы окончательно решили?
— Знаете, — вздохнула графиня. — Я так долго терпела. Жуткие взгляды… «О! Вы только посмотрите на это! Это кто, мамаша Кинг-Конга?» А еще хуже те, кто пытается вести себя прилично. Мол, все нормально — каждый имеет право выглядеть как отожравшаяся самка гиппопотама. Как бы я хотела от всего этого избавиться!
— Вот этого я обещать не могу. Смотреть на вас будут.
— Но это будут уже другие взгляды? Восхищенные и удивленные, так?
— Несомненно. Смотреть на вас будут по-другому.
— Что ж, — голос графини стал твердым, как гранит. — Ради такого я готова на что угодно. Хоть продать душу дьяволу…
— Как вам угодно, синьора, — сказал карлик. — Прошу, становитесь напротив зеркала и закройте глаза.
— Только и всего? Как я понимаю, это что-то вроде гипноза? А вы уверены, что он поможет?
— Можете не сомневаться, синьора. Мой метод проверен веками. И к гипнозу он не имеет никакого отношения.
— Ладно. Вроде, ничего сложного, — графиня хмыкнула. — Посмотрим на ваш проверенный веками метод.
Томка сжалась. Там, за дверцей шкафа происходило что-то чудовищно неправильное. Что-то, чего не должно было быть. Девушке хотелось крикнуть: «Не делай этого!». Но горло словно сдавили крепкой рукой. Она не могла даже дышать.
— Интересная у вас трость, — сквозь гул в ушах донесся голос графини. — Очень необычный набалдашник. Какая-то птица?
— Это Голубь, синьора, — ответил карлик. — Очень древний предмет. Прошу, встаньте здесь. Вы должны видеть свое отражение целиком… Замечательно. Закройте глаза…
Снуппи снова дернулся. Неизвестно, какие мысли ворочались в собачьих мозгах, но, похоже, они были близки мыслям Томки: чтобы не творилось снаружи, этому нужно помешать.
А жуткого карлика пес не боялся. Истинный рыцарь, он стремился на выручку прекрасной даме.
Впрочем, возможно и более простое объяснение: Снуппи осточертело сидеть в душном шкафу. К тому же, как бы ни был силен нафталиновый дух, пес учуял и другой запах. Кошка! Здесь!
Пес рванулся с такой силой, что его не удержала бы чемпионка по вольной борьбе. Томка успела только громко охнуть, заработав сильный удар в солнечное сплетение. Она судорожно вдохнула и тут же закашлялась. Казалось, она проглотила целую пригоршню сухой пыли. В то же мгновение дверца шкафа распахнулась, и Снуппи вырвался на свободу, рыча как взбесившаяся циркулярная пила.
Сила рывка была такова, что Снуппи промчался через всю комнату и врезался в дальнюю стену. Грозное рычание сменилось обиженным повизгиванием — такой подлости от гравитации пес не ожидал. Но Томка на него уже не смотрела.
Перед девушкой, точно гора, возвышалась графиня М. К Томке она не повернулась, даже не вздрогнула от шума. Уставившись на свое отражение, графиня раскачивалась, подобно маятнику гигантского метронома. Подвенечное платье Мертвой Невесты колыхалось волнами, словно с горы одна за другой сходили снежные лавины.
Рядом, держа женщину за рукав, топтался жуткий карлик, доктор Коппелиус. На фоне великанши-графини он выглядел даже меньше, чем был на самом деле. Ростом он едва доставал ей до пояса, считая вместе с высоким цилиндром. Прямо ожившая картинка с афиши старинного фрик-шоу: карлики и великаны, добро пожаловать в «Театр Кошмаров».
Карлик мотнул головой. Лишь на мгновение взгляд его задержался на Томке, но этого оказалось достаточно, чтобы девушка почувствовала себя как гусеница под тяжелым башмаком. Томка сразу поняла, что ее присутствие здесь неуместно. Каким образом ему удалось это выразить, осталось загадкой — маска не передавала эмоций, а за черными глазницами глаз не видно.
Неприятно, когда тебя застают в чужом шкафу. Положение двусмысленное и требует хотя бы минимальных объяснений.
— Простите… — проблеяла Томка. — Я просто… Случайно…
Она запнулась. Пусть девушка была напугана до смерти, но в голове зазвучал гневный голос. «Эй! — сказал он. — Возьми себя в руки, Тамара Кошкина! Ведешь себя как какая-то квашня!».
Это слово — «квашня» — всплывшее из глубин памяти, подействовало как пощечина. О том, что такое «квашня», Томка имела смутные представления, но ей хватило одного звучания. Никому непозволительно называть ее такими словами. Особенно ей самой. А после того, как внутренний голос добавил слово «размазня», Томка разозлилась.
Когда она снова посмотрела на карлика, глаза ее метали молнии. Перед кем она оправдывается? Перед графиней? Так та ее не слушает! А объясняться с доктором Коппелиусом Томка не собиралась. Пусть сначала сам объяснит, что здесь происходит.
Насколько это было возможно в ее положении, Томка выпрямилась:
— А что, собственно…
Доктор метнул в ее сторону быстрый взгляд, но Томка была к этому готова. Резким движением головы откинула со лба прядку волос. Картинный жест пропал втуне — карлик успел отвернуться.
Доктор Коппелиус опустил руку графини и сделал шаг в сторону. И тут же женщина пошатнулась и упала на спину. Должно быть, именно так падает подстреленный слон. Вся комната содрогнулась, подпрыгнули и шкаф со стульями, под потолком закачалась люстра. Лысая кошка вырвалась из рук графини и метнулась на шкаф, шипя, как масло на сковороде. Томка смотрела только на графиню. Фата соскользнула, и девушка увидела ее лицо. Графиня счастливо улыбалась.
— Синьора! — взвизгнула Томка, бросившись к упавшей женщине.
Несколько разделявших их шагов Томка преодолела одним прыжком, будто внутри нее распрямилась пружина. Сама не поняла, как все случилось — только что она сидела в шкафу, и вот уже стоит на коленях перед огромным телом графини и трясет ее за плечи.
— Синьора?! Что с вами, синьора?!
Графиня улыбалась, уставившись на девушку невидящими глазами. Томка отлично разбиралась в типах и классификации улыбок, ей не составило труда разгадать и эту. С одной стороны, улыбка графини была счастливой и радостной, но настоящего счастья и радости в ней не было. Так улыбаются пациенты сумасшедшего дома, если их накачать препаратами.
— Синьора! Вы…
Томка тряхнула графиню что было силы. С места не сдвинула — для этого требовалась лебедка — но голова графини слегка дернулась.
— Ыа… — прогудела женщина.
Томка отпрянула. Подняв взгляд, девушка посмотрела на доктора Коппелиуса.
За время этой кошмарной сцены карлик даже не шелохнулся. Стоял, опираясь на трость, и глядел на девушку. Нелепая черная пелерина колыхалась, смятый гармошкой цилиндр съехал на бок. Томка уставилась на диковинный набалдашник трости в виде птичьей фигурки из серебристого металла. Фигурки Голубя…
Перед мысленным взором появились две карты Таро из гадания Лауры: «Черт» и «Голубь», каким-то образом связанные между собой. И теперь Томка видела, каким именно. Пусть Лаура оказалась подлой мошенницей, подбрасывающей собак и похищающей чемоданы, но ее предсказания сбывались с пугающей точностью.
— Что… — Томка задохнулась от ужаса. — Что вы с ней сделали?
Карлик молча указал на зеркало на стене. Томка повернула голову.
Сначала она даже не поняла, что не так. Зеркало как зеркало, пусть и с диковинной амальгамой, отражающей все в лучшем свете…
Осознание приходило медленно, со скоростью черепахи в болоте. Томка таращилась на зеркало и с каждой секундой глаза ее становились круглее, пока девушка окончательно не уподобилась какому-то ночному зверю вроде лемура.
Сталкиваясь со сверхъестественным, мозг первым делом пытается найти рациональное объяснение. Но бывают случаи, когда оно не находится, хоть ты тресни. Раз за разом мозг тщетно пытается объяснить происходящее, но, в конце концов, сдается. И тогда приходит черед паники. А паника такой зверь, справиться с которым не могли и самые сильные люди.
Томка взвизгнула, словно ее окатили из холодного душа.
— Там, там…
Девушка вытянула руку и застыла в этой позе. Видимо, это позабавило доктора Коппелиуса; карлик коротко скрипнул — с огромной натяжкой данный скрип мог сойти за усмешку.
То, что отражалось в зеркале, никак не соответствовало тому, что происходило в комнате. Томка не увидела своего отражения, как не увидела и карлика или Снуппи. А графиня с той стороны зеркального стекла не лежала на полу, точно огромный куль с мукой. Вместо этого она твердо стояла на ногах, и на лице ее не осталось и тени идиотской улыбки… Будто зеркало сработало как фотоаппарат, и запечатлело комнату, какой та была несколько минут назад.
За тем исключением, что фотография обязана быть статичной, чего нельзя сказать про отражение.
Графиня — из — зеркала подняла руки и ощупала свое лицо. Принялась мять его пальцами-сардельками, как скульптор мнет глиняную заготовку; сжимала щеки и растягивала губы. Словно пыталась вылепить на своей физиономии выражение безграничного ужаса, но вместо этого у нее получалось растерянное удивление и почти детская обида.
Сейчас графиня как никогда походила на Мертвую Невесту. Нарисованные шрамы выглядели как настоящие и, похоже, настоящими и стали; мертвенная синева кожи объяснялась вовсе не гримом, а в спутанных волосах закопошились мохноногие создания вроде пауков. Темные круги под глазами были именно темными кругами под глазами, а не косметическими тенями. Подвенечное платье и то стало похоже на полуистлевший саван, в хлопьях паутины и пятнах плесени.
Губы графини шевелились, но Томка не услышала ни звука. Впрочем, девушка по выражению лица прочитала вопросы: «Где я?» и «Что случилось?». Вопросы, на которые при всем желании Томка ответить не могла. Как и графиня, девушка совершенно не представляла, что же произошло.
Неужели доктор Коппелиус отправил графиню в Зазеркалье, как известную Алису? Чушь собачья! Во-первых, так не бывает, а во-вторых — если графиня в Зазеркалье, кто же лежит на полу, пускает пузыри и идиотски хихикает?
— Чудный образец, не правда ли? Он станет одной из жемчужин моей коллекции.
Скрипучий голос карлика резанул по ушам.
— Вы… вы… — девушка сглотнула. — Что вы с ней сделали?
— Дал ей то, о чем она просила, — карлик так мерзко захихикал, что Томку передернуло. — Обыкновенное исполнение желаний.
— Ыыы… — прогудела графиня. Томка схватила ее за запястье. — Ыа!
— Исполнение желаний?! Но разве… Она просто хотела…
— Она хотела выглядеть как отражение в этом зеркале. Она это получила, не так ли?
Другая графиня, та, что была в зеркале, с тоской посмотрела на девушку. Губы ее изогнулись в печальной улыбке, которую испортила тоненькая многоножка, выскользнувшая из уголка рта. Конечно, она хотела выглядеть как в зеркале… А в зеркале отразилась Мертвая Невеста, пусть с этой стороны это был лишь карнавальный костюм.
Томка зажмурилась. Это сон, сказала она себе, галлюцинации от нервов… От нервов ведь бывают галлюцинации? Иначе придется признать, что все происходит на самом деле. А так не бывает, и точка.
Томка приоткрыла один глаз. Ничего не изменилось. Одна графиня по-прежнему хихикала на полу, другая обреченно улыбалась, а между ними радостно скакал карлик в птичьей маске — точно пингвин, получивший наследство.
Карлик остановился напротив зеркала. Графиня с той стороны стекла отшатнулась.
— Вот и все, синьора, нам пора, — скрипнул карлик.
Со всей силы доктор Коппелиус ударил по зеркалу тростью. Стекло разлетелось на тысячу осколков. На пол брызнул сверкающий дождь, переливающийся серебром и золотом. И вторя звону, графиня расхохоталась в голос.
Смех загрохотал подобно пушечной канонаде, он рвался наружу, сметая все на своем пути. У Томки вмиг заложило уши, но она продолжала слышать хохот. Словно кто-то стучал по вискам резиновым молотком. Грудь графини раздувалась, сквозь белый грим проступили красные пятна… Графиня замахала руками, точно отбивалась от стаи летучих мышей.
Томка быстро отползла в сторону. Даже в нормальном состоянии графиня-великанша могла отправить ее в нокаут щелчком по носу. Сейчас же ей ничего не стоило прихлопнуть девушку как муху: взмахнет рукой и не заметит.
Впервые в жизни девушка увидела чистое, ничем не замутненное безумие.
— Печальное зрелище, — сокрушенно сказал доктор Коппелиус. — Не правда ли? Но что поделаешь — искусство требует жертв.
Двумя пальцами карлик поднял один из осколков. Заглянул в него и удовлетворенно кивнул.
— И потом, это всего лишь тело…
Он спрятал осколок зеркала в своих одеяниях.
— За сим позвольте раскланяться, синьора, — набалдашником трости карлик поправил цилиндр и протянул: — Ciao! Еще увидимся! Поиграем…
Доктор поклонился и зашагал к выходу. Томка даже не попыталась его остановить. Взгляд карлика и безумный смех графини лишили ее и силы, и воли. Томка сидела и смотрела на закрывшуюся дверь; перед глазами стояла печальная улыбка Мертвой Невесты.
А потом она вдруг вскочила и кинулась в коридор, вопя, что есть мочи:
— На помощь! Кто-нибудь! Графиня… На помощь!!!
Последующие час или два Томка запомнила плохо. Отчасти потому, что девушка с трудом понимала, что же происходит, отчасти потому, что не хотела запоминать. Существуют в жизни моменты, которые хочется старательно вымарать, не жалея черной гуаши. В кино все можно решить с помощью ножниц, клея и приема, известного как «монтажная склейка». А так приходилось, стиснув зубы, ждать, когда же оно закончится.
Как известие о несчастье с графиней восприняли гости на приеме, Томка не знала. Все это время она провела в комнате рядом с хихикающей женщиной. Уйти девушка не могла и в то же время ничем не могла помочь, как бы ей ни хотелось.
Когда на крики о помощи сбежались официанты-вампиры во главе с опереточным чертом Каппети, начался сумасшедший дом. Странный и страшный сон, который должен был закончиться с уходом карлика Коппелиуса, вступил в новую, более абсурдную фазу. Все бегали и суетились, как муравьи в горящем муравейнике. Кто-то порывался окатить графиню холодной водой, кто-то — напоить коньяком или дать нюхательной соли; все орали друг на друга и отчаянно размахивали руками.
Томка старалась не высовываться. Она-то знала, что не помогут ни коньяк, ни нюхательная соль, но никто ее не слушал.
Потом Каппети ценой нечеловеческих усилий сумел организовать это безумное действо. Он был шокирован, но оставался организатором, а такой талант не пропьешь. С его подачи, наконец, вызвали врачей и полицию.
Приехали они быстро. Но полиция вскоре отбыла под предлогом, что дело не попадает под их юрисдикцию. Вот если бы убийство или, на худой конец, ограбление — тогда да… А тут обыкновенный несчастный случай, даже трупа нет.
Версию с несчастным случаем поддержали и врачи. Они прибыли целой бригадой, в компании с дюжиной санитаров. Однако чтобы справиться с хохочущей и размахивающей руками графиней, этого оказалось мало. С огромным трудом им удалось ее спеленать и вынести из комнаты, после чего женщину увезли. Куда — Томка не имела ни малейшего понятия. Со слов медиков, Томка поняла, что подозревают микроинсульт, вызванный «сильным нервным потрясением». Более глупого объяснения Томке слышать не приходилось, но почему-то все в него поверили. Люди склонны безоговорочно верить типам в медицинских халатах, какую бы чушь они не несли.
Наконец в комнате остались только Томка и Каппети. Распорядитель рухнул на стул и обхватил голову руками. Сказать, что он был подавлен — не сказать ничего. Человек, которого дорожным катком вкатали в асфальт, и тот выглядит жизнерадостнее.
— Проклятье! — Каппети схватился за рога. — Это вы! Вы во всем виноваты!
Щеки Томки вспыхнули. Она всегда болезненно и остро воспринимала любую несправедливость, особенно на свой счет.
— Я ни при чем! Я уже сто раз говорила…
Снуппи, чтобы ее поддержать, зафыркал, как испортившийся сифон. Едва из комнаты унесли лысую кошку графини, на пса напала обычная апатия. Пока вокруг творился настоящий бедлам, он умудрился уснуть, проснуться, и теперь вальяжно развалился у Томкиных ног.
— Ни при чем?! — простонал Каппети. — Вас надо отдать под суд! О боги, почему не я сочиняю законы?
— Да, ни при чем я, — упрямо повторила Томка, готовая за правду стоять до последнего. — Я вам все рассказала. Синьора графиня была с карликом, доктором Коппелиусом. И это он…
— Чушь! — распорядитель перебил ее взмахом руки. — Бред! Вы думаете, вам кто-то поверит? В те сказки, что вы наплели?
— Я же сказала правду.
— Ха! — вскричал распорядитель. И на случай, если Томка не поняла с первого раза, добавил: — Ха!
— Это не сказки, — Томка надула губы. — Я понимаю, это очень необычно и странно. Но так все и было! Зачем мне вас обманывать?
— А давайте я расскажу, как все было? — язвительно поинтересовался Каппети. — Я же говорил, предупреждал — графиня не выносит собак. И тут она видит это… это… это чудовище!
От избытка чувств Каппети трясло. Томка не решилась его перебивать.
— Она слабая женщина, — продолжил распорядитель. — С виду синьора большая и сильная, но у нее больное сердце, давление… Когда ваша псина на нее набросилась, синьора этого не вынесла. И как сказали врачи — сильное нервное потрясение и приступ, инсульт… О боги, что теперь делать?!
Он снова обхватил голову руками и завыл.
— Вы должны найти карлика Коппелиуса, — твердо сказала Томка. — Я не знаю, зачем ему это нужно, но…
Она осеклась. Каппети смотрел так, словно еще мгновение и он вцепится ей в горло. Что бы она сейчас не сказала, распорядитель ее не услышит.
— Убирайтесь, — холодно сказал он. — Сейчас же убирайтесь из этого дома. Чтобы ноги вашей здесь не было! Если… Если я снова вас увижу, я за себя не ручаюсь.
Бывает такой тон, после которого любые дальнейшие слова бессмысленны.
— Простите, — хрипло сказала девушка. — Простите, я…
Схватив Снуппи за ошейник, Томка пулей вылетела из комнаты. Ее трясло, как в лихорадке, лицо горело, в голове же заезженной пластинкой вертелась единственная мысль: «Но я же сказала правду! И я… Я докажу это! Умру, но докажу!».
Когда Томка маленьким торнадо ворвалась в гримерную, она застала там Тинкета и Винченцу.
Официантка-вампирша сидела на столике, закинув ногу на ногу, и смотрела, как Тинкет показывает карточные фокусы. Видимо, в комнате было очень душно — корсет Винченца ослабила так, что тот держался лишь на честном слове. На фокусника она уставилась с томным восхищением. А тот и рад — надулся как павлин, карты в руках так и мелькают:
— Пятерка пик? Нет, это не ваша карта… Но если мы ее потрем, оп, и готово — четверка пик…
— Вау! — простонала Винченца. — Волшебник!
— Стараюсь, стараюсь, — улыбнулся Тинкет. — Никакой магии. Ловкость рук…
Томке показалось, что она с разбегу влетела лицом в кирпичную стену. Несколько мгновений она не могла вдохнуть. Стояла и тупо открывала рот, точно рыба на берегу.
Сейчас ей, как никогда, были нужны помощь и поддержка.
И она рассчитывала на Тинкета. А он, вместо того, чтобы броситься к ней с утешениями, стоит и крутит хвостом перед мымрой из дешевого фильма ужасов. Тут кто угодно потеряет самообладание.
Томка изо всех сил прикусила нижнюю губу. Девица с менее крепкими нервами могла бы разреветься или того хуже — закатить истерику. Но Томка смогла взять себя в руки. Лишь незаметно шмыгнула носом. Ну и ладно… Нравится ему эта Иезавель — его личное дело. И вовсе ей не обидно даже…
Тут противный внутренний голосок ехидно пискнул: «Что, сдалась? Переиграла тебя ведьма? Кто бы мог подумать: Томка Кошкина сдалась, и даже глаза не попыталась выцарапать! Скоро свиньи полетят, и наступит мир во всем мире…»
«Заткнись!» — беззвучно сказала Томка и захлопнула дверь ногой так, что с потолка посыпалась штукатурка.
Винченца повернулась к девушке; на лице ее появилась кислая мина, словно она надкусила гнилой банан.
— Эу… Это вы… — протянула она, не скрывая досады.
— Да я, — сказала Томка тем тоном, которым и полагается разговаривать с Иезавелями. Тон этот сам по себе мог спровоцировать новое оледенение. Но Винченца и бровью не повела. Вампиры по своей природе существа хладнокровные.
— Мне Чарли фокусы показывал, — доверительно сообщила Винченца, невзначай поправляя одежду. — Он очень талантливый…
— Правда? — изумилась Томка. — Кто бы мог подумать!
Думала она о судьбе исторической Иезавели. Кажется, та кончила жизнь тем, что ее разорвали собаки? Томка посмотрела на Снуппи. Какое удивительное совпадение…
Проследив за ее взглядом, Винченца мигом изменилась в лице. Все же есть польза от самой уродливой собаки в мире, и приятно иметь в колоде такой козырь.
Как все мужчины, Тинкет ничего не смыслил в дуэли недосказанных фраз.
— Вот ты где! — воскликнул фокусник. — Нашлась, наконец. Я начал беспокоиться, не случилось ли чего.
Томка изумленно посмотрела на Винченцу. Но та едва заметно развела руками — мол, тут она ни при чем.
— Ага, — Томка кивком указала на дверь.
Винченца ответила таким же быстрым кивком. Она была той еще стервой, но не дурой. Приближение бури почувствовала, как хороший барометр.
— Оу! — вскричала официантка. — Заболталась я с тобой, Чарли, а мне давно пора бежать. Ускакала, завтра увидимся! Ciao!
И она выскочила из комнаты, словно за ней гналась стая голодных гиен. Миг, и топот шагов стих в коридоре.
— Ты была права, — сказал Тинкет, глядя на захлопнувшуюся дверь.
— Да? — Томка осмотрелась в поисках тяжелых предметов. На всякий случай, чтобы были под рукой. — В чем же?
— Действительно милая девушка. Учится на социолога. А официанткой подрабатывает, чтобы платить за обучение.
— Удивительная тяга к знаниям, — никакого желания обсуждать жизненные обстоятельства Винченцы у Томки не было. — Так говорите, мое отсутствие вас обеспокоило?
— Я удивился, — признался Тинкет. — Я рассчитывал на тебя: трюк с картой сквозь стекло, не забыла? А тут половина иллюзии сделана, а тебя нет. Еле выкрутился.
Как бы Томка не злилась на фокусника (а злилась она сильно), она почувствовала себя виноватой. В самом деле — она ведь подвела его. На фоне последовавших событий это выглядело совершеннейшей мелочью, но девушке стало неловко.
— Прости… те, я не хотела ставить вас в неудобное положение.
— Пустяки, — отмахнулся Тинкет. — Во-первых, подобные повороты заставляют держать себя в форме. А во-вторых, у тебя была уважительная причина.
— Да… — проговорила Томка. Стоило подумать об этой «уважительной причине» и ее затрясло.
— Винченца мне рассказала, что тебя вызвали из-за собаки. Тарарам она тут устроила жуткий, — широким взмахом Тинкет обвел комнату, еще хранившую следы буйства Снуппи. — Хорошо, что ты его нашла, пока он не разгромил весь дом. Графиня могла бы расстроиться, а мне совсем не хочется ее злить…
Томка уставилась на фокусника. Он серьезно? Хотя какие здесь шутки… Девушка была уверена, что все палаццо, да что там — вся Венеция уже знает о несчастье с графиней. Пусть не в подробностях, но как минимум в общих чертах. Но, похоже, Каппети оказался более великим организатором, чем ей представлялось. Одно дело руководить толпой поваров и официантов и следить, чтобы гостям хватило креветок, и совсем другое — скрыть ото всех, что с хозяйкой вечера приключилась беда. Но распорядитель не мог допустить, чтобы прием закончился скандалом.
— Да, — сказала Томка, тщательно подбирая слова. — Я нашла Снуппи. А еще я встретила графиню.
— Серьезно? Проклятье! И она…
Нет ничего приятного в том, чтобы оказаться в шкуре гонца, который приносит дурные вести. Но кто-то должен выполнять и черную работу.
— С графиней произошло несчастье. Она… Ее увезли в больницу.
— Несчастье? Из-за собаки?! — вытаращил глаза Тинкет.
— Нет, Снуппи не виноват. Там были… другие причины.
— Надеюсь, ничего серьезного? — обеспокоенно спросил фокусник и по глазам Томки догадался, каким будет ответ. — Но… Как?! Что случилось?!
Томка едва не выложила ему все как на духу. Однако после общения с Каппети она побоялась рассказывать всю историю. Если бы Тинкет посмотрел на нее как распорядитель, всем видом показывая, что в подобные сказки он не верит, девушка бы этого не вынесла. Правда — никому не нужна; нужно убедительное объяснение, вписывающееся в представления людей об устройстве мира.
— Врач говорит — микроинсульт, вызванный сильным нервным потрясением.
— О, Господи! Она…
— Не уверена насчет «микро». Когда я ее видела в последний раз, синьора, извините за грубость, походила на хихикающий овощ. Она не только не могла сосчитать, сколько пальцев ей показывает доктор, но не понимала, что такое пальцы.
Новость настолько шокировала Тинкета, что он схватился за край стола, лишь бы устоять на ногах.
— И давно это случилось?
Томка кивнула.
— Damn! А внизу в это время шел бал-маскарад… Прямо пир во время чумы!
— Можно сказать и так.
— Умеешь же ты выбирать время и место, — Тинкет посмотрел на Томку как на заморскую диковину. — Что же случилось потом?
— С графиней? Врачи и увезли ее. В больницу или куда там забирают графинь с микроинсультом.
Тинкет тихо выругался.
— Проклятье… Неприятная ситуация. Черт! И где теперь достать газет?
— Не думаю, что новость успела попасть на первые полосы, — вздохнула Томка. — Подождите до утра.
— До утра нужно дотянуть. А из авторитетного источника мне известно, что когда ночуешь на улице, без газет не обойтись.
Томка удивилась.
— На улице? Разве вам негде ночевать? Мне казалось, раз вы здесь живете, у вас должна быть квартира или что-то в этом роде.
Тинкет печально покачал головой.
— Чисто теоретически квартира у меня есть. Беда в том, что я два месяца за нее не платил. Пришлось клятвенно пообещать хозяину, что сегодня рассчитаюсь с долгами. Я надеялся на гонорар за выступление… А его не будет: графине сейчас не до счетов.
Томка кивнула, фокусник же продолжил:
— Если я вернусь домой без денег, хозяин квартиры выпотрошит меня голыми руками и продаст органы на черном рынке. Когда дело доходит до финансов, венецианцы превращаются в диких зверей. Лучше я проведу ночь на улице, укрывшись парой вечерних газет.
— Вы простудитесь, — заметила Томка.
— Из двух зол я выбираю меньшее. Может, мои почки и не лучшие на этом свете, но они мне дороги.
— Что ж, — Томка развела руками. — Могу только посочувствовать… Почему бы вам не обратиться за помощью к милой девушке Винченце? Она наверняка сможет приютить вас на ночь.
Один поэт как-то сравнил сарказм с каплями яда. Но если перенести сравнение на Томкин голос, речь шла уже не о каплях, а о целом водопаде. Даже Тинкет — чурбан чурбаном — и тот что-то почувствовал. На девушку он посмотрел несколько озадачено.
— С какой стати ей это делать? Мы же едва знакомы.
— Вряд ли это будет проблемой. Завтра вы и так собираетесь встретиться, — Томка не упустила ничего из слов официантки. — Зачем же откладывать?
— А! — воскликнул Тинкет. — Нет. Завтра она будет работать на той вечеринке, где мы выступаем. В Венеции не так много официантов по найму.
— Вот как? А мы завтра выступаем на вечеринке?
Интересно, он действительно идиот или умело прикидывается? По лицу не поймешь. Томка не заметила, когда фокусник успел сбросить маску спокойной уверенности, которую надевал перед выступлением, и на физиономии снова появилось растерянное и удивленное выражение. Будто специально — знает, поди, что когда он делает недоуменное лицо, злиться на него невозможно. Хотя Томка и старалась изо всех сил.
Сейчас девушка разрывалась между тремя противоречивыми желаниями. С одной стороны, ей хотелось оторвать Тинкету голову, и от желания своего она не отказалась. Человек, который показывает фокусы официанткам с четвертым размером, большего не заслуживает.
В то же время Томке хотелось его как-то утешить. Кому-то неприятности фокусника могли бы показаться сущей безделицей; особенно в сравнении с тем, что случилось с графиней. Но не Томке. Ей самой приходилось задерживать оплату за квартиру и она не понаслышке знала, на что способны квартирные хозяева, если вовремя не получают свою мзду.
А в-третьих, Томке все еще хотелось, чтобы он утешил и успокоил ее саму. И это притом, что он один из самых отвратительнейших людей на земле. Голова шла кругом. Кошке Шреденгира было легче — ее выбор хотя бы лежал в одной плоскости.
— Разумеется, мы выступаем. Мы же договорились. Нам нужно успеть отрепетировать несколько новых номеров. Есть у меня пара интересных задумок.
— Мне показалось, вы забыли о своем предложении.
— Почему я должен о нем забыть?
Томка мысленно сосчитала до десяти.
— Да так, — сказала она. — Не берите в голову. Завтра мы выступаем на вечеринке. Тяжко вам будет, если простудитесь.
Тинкет развел руками, мол, что поделаешь.
— Ладно, — обреченно сказала Томка. — Раз мы деловые партнеры, то оба должны думать о пользе дела…
Тинкет удивленно приподнял бровь.
— То есть, — продолжила Томка, — если вы заболеете, и завтрашнее выступление сорвется, я окажусь внакладе? Похоже, ради общего дела придется приютить вас у себя в номере. Газет не обещаю, но какой-то коврик там был.
— О! А это будет прилично?
Томка прищурилась. И после того, как он крутился тут перед официанткой, он еще говорит о приличиях? Что ж… Свое право на месть она заслужила.
— Вы у Снуппи спросите. Вам же с ним придется делить коврик.
Некоторое время Тинкет смотрел на собаку. Выбор между ночью на улице и ночью под крышей, но рядом с этой псиной, далеко не так очевиден. Снуппи ответил ему тем же задумчивым взглядом и хрюкнул.
— Хорошо, — сдался Тинкет. — Тогда, если вас ничего здесь не задерживает, мы можем идти.
— Сначала решим одну крошечную проблему… — Томка сжалась и выпалила на одном дыхании: — Вы не одолжите мне запасные штаны?
Всю дорогу до отеля Томка мучилась мыслью: рассказать Тинкету, что же случилось с графиней или не стоит? Рассказать хотелось — история прямо вертелась на кончике языка. Но каждый раз Томку что-то останавливало. Девушка вся извелась, и даже штаны, которые Тинкет одолжил ей из сценического гардероба, не способствовали поднятию духа.
Эти замечательные брюки, к несчастью, оказались на три размера больше, чем Томка могла себе позволить. Чтобы они не свалились, приходилось их постоянно поддерживать. А еще они кошмарно пузырились, где только возможно, и девушка через шаг спотыкалась о чересчур длинные штанины. Томка не видела себя со стороны, но подозревала, что похожа сейчас на загулявшую утку.
Томке, конечно, нравилось выглядеть смешной, но не такой ценой. Масла в огонь подливал Тинкет. Стоило ему только взглянуть на девушку, черты лица искажала едва заметная ухмылка. Томка только-только и с огромным трудом поборола желание треснуть его по голове, а тут оно вспыхнуло с новой силой.
— Есть у меня мысль по поводу завтрашнего выступления, — сказал Тинкет.
— Да неужели?
— Знаешь, чего ждет публика, когда на сцене появляются фокусник с ассистенткой?
— Волшебства?
— Это тоже, — кивнул Тинкет. — Но в первую очередь они жаждут крови. Самый известный в мире фокус — «распиливание женщины». Его, кстати, изобрел один шотландец, как и трюк с кроликом из шляпы. То есть это были два разных человека, но оба — шотландцы. Фокусы у нас вроде национального спорта.
— Погодите, погодите. Вы собрались меня распилить? Не уверена, что это хорошая идея.
— Распиливание не получится, — с сожалением сказал Тинкет. — Нужна специальная аппаратура и еще одна ассистентка…
— Слава Богу. Я очень дорожу своими ногами, не хотелось бы с ними расставаться даже на время.
— Тут важна сама идея: прекрасная девушка в смертельной опасности. Вот что я придумал… Кажется, ты говорила, что помещаешься в чемодан?
— Было дело, — осторожно сказала Томка. — В зеленый.
У нас в театре есть такой кофр.
— Думаю, цвет чемодана не столь важен. Смотри, какая схема. Берем чемодан, в который ты забираешься. Запираем и подвешиваем на канате. После этого фокусник — то есть я — начинает бросать в чемодан ножи… А лучше металлические копья, чтобы они пробивали его насквозь. Затем чемодан опускаем, и ты выходишь оттуда живая и невредимая, с очаровательной улыбкой на устах.
— С очаровательной улыбкой?
— Думаю, эта часть фокуса получится лучше всего, — уверенно заявил Тинкет.
Томка далеко не сразу вынесла вердикт.
— Звучит безумно.
— Да? — уголки губ фокусника опустились.
— Не в том смысле, — поспешила сказать Томка. — Мне нравятся безумные идеи… А как я уцелею после того, как меня пронзят копьями?
— Еще не придумал, — признался Тинкет. — Но к утру управлюсь. Технические детали — дело десятое. В искусстве иллюзий главное придумать, что делаешь, а остальное приходит само собой.
— Надеюсь, оно и в самом деле придет, — сказала Томка. Как бы она не любила безумные идеи, есть же границы! Не хотелось начинать карьеру, истекая кровью. Улыбка от этого теряет половину очарования.
— Кстати, о технических деталях… В фокусах же используются всякие зеркала?
— Сплошь и рядом, — сказал Тинкет. — Собственно я потому и перебрался в Венецию из Глазго. Здесь о зеркалах и отражениях знают все. На Мурано сохранилось несколько старых мастерских, с амальгамой они творят настоящие чудеса… Хотя, если честно, перебрался я из-за климата, но зеркала — очень красивое оправдание.
— А могли бы вы сделать такой фокус, — отстраненно сказала девушка. — Допустим, некто становится перед зеркалом, а его отражение вдруг начинает жить собственной жизнью?
— Чисто теоретически… Можно взять фальшивое зеркало. Фокусник становится перед пустой рамой, а его ассистент-двойник повторяет за ним движения, а потом начинает вести свою игру. Если фокусник и ассистент — близнецы, может получиться весьма эффектно. Можно использовать и маски, но это хуже.
— А без близнецов и двойников?
— Если правильно расставить зеркала, можно использовать скрытый проектор. Как в иллюзии с театром теней.
— Мм… Понятно.
Ни двойниками, ни скрытым проектором объяснить то, что случилось с графиней М., было нельзя. Да и вообще, при всем старании Томка не находила ни одного рационального объяснения.
— А почему ты спрашиваешь? — насторожился Тинкет. Видимо, понял по голосу, что вопрос не праздный.
— Любопытство, — фальшиво улыбнулась Томка. — Слышали истории про всяческие таинственные отражения? И мне стало интересно, откуда они берутся?
— У нас в Шотландии распространено одно суеверие. Считается, если перед зеркалом трижды произнести «Кровавая Мэри», то появится ее призрак.
Томка озадачилась.
— Призрак водки с томатным соком? Но…
— Да нет же, — отмахнулся Тинкет. — Призрак королевы Марии Английской. Говорят, она похищает детей.
— Забавно, — сказала Томка. — В России схожим образом вызывают Пиковую Даму… Или сразу Пушкина.
— Он тоже похищает детей?
— Нет, конечно! — возмутилась Томка и задумалась. — Хотя наверняка сказать нельзя… Нет, стоп. Зачем призраку Пушкина похищать детей?
— Понятия не имею. Это же у вас в России происходит.
— А зачем похищает детей ваша Кровавая Мэри?
— По легенде, Мария Английская сошла с ума, потеряв собственных детей, вот и охотится за чужими.
— И как она это делает? Вылезает из зеркала?
— Понятия не имею, — сказал Тинкет. — Легенды и суеверия обычно не отличаются проработкой деталей. В суде бы сказали, что показания свидетелей расходятся. То она вылезает из зеркала, то забирает отражение…
— А что будет с человеком, у которого похитили отражение? — продолжала допытываться Томка. — Раз вы приехали в Венецию изучать зеркала, наверняка слышали подобные легенды.
— Слышал, — кивнул Тинкет. — Их много, и не только в Венеции. У Гофмана была «История с пропавшим отражением»… Это очень распространенное суеверие: если долго смотреться в зеркало, дьявол утащит твою душу. Именно поэтому всяческая нечисть в зеркалах и не отражается.
— Точно! Похитит душу! — Томка подпрыгнула так, что едва не выскочила из штанов. — Голубь — птица, которая переносит души; если долго смотреться в зеркало — душу можно потерять; сумасшедших называют душевнобольными… Все сходится!
Тинкет откашлялся в кулак.
— Что сходится?
Томка посмотрела на фокусника. Пожалуй, все-таки не стоит его впутывать. Не сейчас…
— Да так, мысли вслух… Не обращайте внимания, — и она торопливо сменила тему: — Кстати, мы пришли. Вон в том отеле я живу.
— Где? — Тинкет завертел головой. — О… Но это не отель! Это бывший…
— Я знаю, — ледовитым голосом сказала Томка.
— Buona sera, синьорина, — прорычал громила-портье, оторвав взгляд от книжки про кролика Питера. За сутки он не сильно продвинулся, но, судя по глубоким морщинам, избороздившим лоб, старался, как мог. Вокруг его головы клубилось облако табачного дыма. — Снова припозднились?
— Вроде того.
В отель, озираясь, вошел Тинкет. Заметив фокусника, портье обижено надулся и принялся разглаживать бороду.
— О… Так вы не одни. Весело проводите время?
— Si, — сказала Томка, глядя ему прямо в глаза. Сказала таким тоном, что портье прикусил язык. Парень сообразительный, он сразу понял, что любая шуточка про «город романтики» будет стоить ему бороды.
— Кстати, днем ваши друзья приходили, — сказал портье, прячась за облаком вонючего дыма.
— Какие еще друзья? — не поняла Томка. Вообще-то ее друзья должны были приехать в Венецию только через пять дней. Никаких гостей она не ждала.
— Я не видел, — ответил портье. — Мне сменщик передал. Принесли ваши вещи, мы их в номер поставили.
Томка изумленно уставилась на рокера. Он что, издевается? Или это такой венецианский юмор? Голос девушки едва не сорвался на хрип:
— Какие еще вещи?!
— Как, какие? Чемодан ваш, а что там внутри, не знаю. Не успел посмотреть…
Портье выглянул из дымного облака и снова исчез. По его лицу Томка не поняла — говорит он серьезно или же упражняется в сарказме. Сама она стояла ошеломленная, как человек, который в собственной спальне повстречал единорога. Как же так… Получается, ее чемодан нашелся? Кто-то принес его в отель?
— А… А ваш сменщик ничего не говорил про «моих друзей»? Как они выглядели, или может что-то ему показалось необычным?
— Это же ваши друзья, — сказал портье. — Вы что, не знаете, как они выглядят? А я не спрашивал.
Впрочем, Томка его не слушала. Ясно же, как день, что чемодан могла принести только Лаура. Она же знала адрес Томкиного отеля.
Девушка поджала губы. Проклятье! А ведь она с самого начала знала, что бородатая женщина ей не врет! Так нет же, поддалась навету, поверила в то, что та воровка… А теперь выясняется, что случившееся на вокзале и в самом деле досадное недоразумение. Глупая ошибка, над которой можно только посмеяться — ха-ха! Все это время Лаура сама искала Томку. И нашла…
Утешало только то, что сейчас женщины нет рядом. Иначе бы Томка не выдержала и провалилась бы со стыда сквозь землю. А так — лишь покраснела, словно на нее вылили ведро томатного соуса. Как же она могла так плохо думать о Лауре?! Нельзя настолько не доверять людям!
Выхватив у портье ключ от номера, Томка чуть ли не взлетела по лестнице. Руки дрожали, пришлось собрать все силы, чтобы попасть в замочную скважину. Но когда она, наконец, справилась, то была вознаграждена по полной.
Посреди комнаты, целый и невредимый, стоял ее чемодан.
Обхватив себя за плечи, Томка стояла на пороге и смотрела на чемодан, как адмирал смотрит на давно потерянную подлодку, которая, гляди-ка, входит в порт. Даже слезы на глаза навернулись.
В том, что это именно ее чемодан, можно не сомневаться. В целом мире другого такого не сыщешь. Томка с умилением глядела на выгоревшие наклейки со всего света, на латунные накладки на углах и на потертую кожу… Сколько ей пришлось из-за него вытерпеть!
Но теперь все позади. Жизненная кривая резко поползла вверх. И дело было не в самом чемодане — он послужил, скорее, символом. Напоминанием о том, что все не так плохо, есть в жизни и светлые стороны. Главное не отчаиваться и верить в счастливый конец.
Радостно улыбаясь, Томка шагнула к чемодану и положила его на кровать. Тут бы ей удивиться — багаж оказался чересчур легким, но Томка была слишком впечатлена чудесным возвращением и не обратила на это внимания. Мысленно сосчитав до трех, она щелкнула застежками. На мгновение у нее перехватило дыхание. Герои «Криминального чтива» открывали свой таинственный кейс с меньшим благоговеньем.
К тому, что открылось глазам, Томка оказалась совсем не готова. Челюсть ее упала; девушка знала, что открытый рот ее не красит, но и закрыть его была не в состоянии.
Нет, бесспорно, в чемодане лежали ее вещи — что-то из одежды, косметичка, полотенце, зубная щетка и прочие туалетные принадлежности. Но… Где, черт возьми, остальное? Будучи порой девушкой несдержанной, молчать Томка не стала. Портье внизу подскочил на стуле, а Тинкет, который поднимался со Снуппи по лестнице, споткнулся и едва не упал.
— Эй! Где мои деньги? Где фотоаппарат и вообще?! Где ноутбук?!
От криков вещи не появляются, не появились они и сейчас. Вместо них в чемодане лежал большой пакет собачьего корма. Если бы оттуда выскочил чертик на пружинке, Томка удивилась бы меньше. Подобного цинизма она никак не ожидала. Акции Лауры рухнули столь стремительно, что разлетелись вдребезги. Одно дело принять, что бородатая ведьма — обыкновенная воровка. Так ведь она еще и издевается! Смеется прямо в лицо!
— Вот дрянь! — прошипела Томка. — Только попадись она мне!
Неизвестно, что имела в виду графиня М., когда сравнила девушку с таксой — взгляд, выражение лица или другие таинственные признаки. Но сейчас Томка и впрямь почувствовала родство с этими представителями семейства собачьих. Таксы, как известно, собаки, выведенные для лисьей охоты. Любую таксу хлебом не корми, дай только вцепиться лисе в глотку.
А Лаура была именно что лиса, самой высшей пробы.
Схватив чемодан, Томка с размаху швырнула его о стену. Вещи, какие были, разлетелись по комнате. Чемодан же упал прямо под плакатом «Театра Кошмаров доктора Коппелиуса». Томка зло уставилась на афишу. Жуткий карлик ответил ей пустым взглядом, но Томка не собиралась пугаться.
— И до тебя я доберусь, — она ткнула в афишу пальцем. — И мало тебе не покажется…
Она шагнула к плакату. Плевать она хотела на историческую ценность и прочую ерунду — ночевать в одной комнате с портретом птицеголового Карлика Носа Томка не собиралась…
За спиной послышалось вежливое покашливание и не менее вежливое похрюкивание.
— Что еще?! — возопила Томка, разворачиваясь на пятках.
На пороге номера стоял Тинкет, озадачено глядя на девушку и разбросанные по номеру вещи. Та же озадаченность читалась и во взгляде Снуппи.
У Томки опустились руки. К счастью, она не видела себя в зеркале, хотя и догадывалась, что похожа сейчас на разбушевавшуюся фурию. Наверняка и волосы стоят торчком, как иглы дикобраза.
Многих девушек ярость украшает, но Томка не входила в их число. Когда злилась, она слишком сильно морщила нос, да еще и скалилась, отчего злосчастное сходство с таксой только усиливалось. Причем с таксой, которой дверью прищемили хвост. А Томке не хотелось, чтобы человек, к которому она испытывает чуть более чем просто дружеское расположение, видел ее такой. У девушек есть свои причуды.
Чтобы немного исправить ситуацию, Томка улыбнулась уголками губ, на большее ее не хватило.
Тинкет снова откашлялся.
— Прости, не хотел тебя беспокоить, но…
— Да ладно, — Томка вяло махнула рукой. — Проходи.
Она присела на угол кровати, с тоской смотря на разбросанные вещи. Одна радость — можно хотя бы привести себя в порядок и переодеться. А то в костюме вампирши и позаимствованных у фокусника штанах она сама себе напоминала Чарли Чаплина в роли графа Дракулы.
— Уютный номер, — Тинкет огляделся. — По венецианским меркам, конечно…
— Ха! — одним простым словом Томка сказала все, что она думает и об этом номере, и о Венеции в целом.
Следом за фокусником в комнату ввалился Снуппи. Энтузиазма Тинкета по поводу комнаты он не разделял. Мог бы — вставил бы в диалог и свое «ха!». Пес покрутил головой, выискивая местечко, где бы упасть и забыться сном. Взгляд скользил по каким-то тряпкам, раскрытому чемодану, пакету собачьего корма…
Мгновение спустя Снуппи повернулся. Может быть, он был не самым сообразительным псом на этой планете, но и его мозгов оказалось достаточно, чтобы понять, что рыжий сеттер на упаковке неспроста так радостно скалится.
Снуппи терпеть не мог других собак, признавая право на существование лишь за бульдогами, бультерьерами и китайскими хохлатыми собачками (и у животных бывают свои причуды). Сеттеров же он на дух не переносил, считая их грязным пятном на истории всего собачьего племени. Однако на этого сеттера Снуппи уставился, как на посланца небес: рыжего, длинношерстного и длинноного ангела, даром что без крыльев.
Пес застыл с раскрытой пастью. Никогда еще Томке не доводилось видеть настолько удивленной собаки. Глаза его заблестели. Можно понять — весь день он довольствовался лишь тем, чем делилась с ним Томка, а люди, как известно, едят всякую гадость и ничего не смыслят в высокой собачьей кухне.
Медленно и с почтением, как подходят к святыне, Снуппи шагнул к пакету с кормом. Лапы его дрожали.
— Сидеть! — рявкнула Томка. Вскочив с кровати, она хлопнула собаку ладонью по носу.
Пес настолько ошалел от грубости, что, в самом деле, сел. Вернее, попытался, но запутался в ногах и завалился на бок. Думал он о том, что этот мир слишком жесток по отношению к честным собакам, и радостно скалиться в нем могут лишь рыжие сеттеры.
— Держи себя в руках, — нравоучительно сказала Томка. — То есть в лапах. Запомни — порядочные собаки не набрасываются на еду и не едят с пола!
Снуппи, который до сегодняшнего дня и не подозревал, что существует такое понятие, как собачий этикет, заскулил. Томка повернулась к фокуснику.
— Вас не затруднит сходить к портье и раздобыть миску для этого троглодита?
Тинкет не ответил; похоже, он не услышал, что Томка к нему обратилась. Он смотрел на афишу на стене, ту самую, на которой Гуттаперчевая Принцесса крутилась в обруче над пылающим озером.
— Это ты? — Тинкет вытянул руку. — Здорово выглядишь…
— Не-а. Этой афише сто лет в обед. А нарисована здесь моя прабабка, я те… вам про нее рассказывала. Знаменитая цирковая гимнастка. С ней произошел…
Томка прикусила язык. Она хотела сказать «несчастный случай», но еще до того, как слова сорвались с губ, поняла, насколько они неуместны. Несчастный случай?! Как же! Все было настолько очевидно, что Шерлок Холмс не стал бы даже браться за такую задачку. Конечно: прабабка сошла с ума, то же самое случилось с графиней М. Получается, мерзкий карлик Коппелиус похитил и ее отражение, а, может, даже душу. Об этом свидетельствовала и пустая рама зеркала на стене номера.
— Прабабка? Да, говорили… — Тинкет подошел к афише ближе. — Вы действительно похожи…
— Ага… — отрешенно ответила Томка и тут же вздрогнула. — Похожи?!
— Ну, фигура, прическа, выражение лица, как у… симпатичное.
Очень похожи… Вот почему карлик так на нее смотрел! Он знал, кто она такая; понял сразу, как только заметил Томку в бальном зале палаццо. И именно потому доктор Коппелиус позволил ей увидеть похищение графини. Была ли эта угроза, предупреждение, чтобы Томка не лезла не в свое дело, или карлик руководствовался иными мотивами — оставалось гадать. Как и о том, почему он так легко отпустил девушку…
Хуже всего, что с каждым новым вопросом история становилась более запутанной. Ответов же не наблюдалось даже на горизонте. Томке казалось, что она ногой раздавила осиное гнездо и теперь пытается уследить за кружащим над головой роем крайне раздраженных насекомых.
Например — как доктор Коппелиус смог похитить и графиню М., и ее прабабку? Разница во времени между двумя событиями составляла около ста лет… Конечно, не исключено, что под птичьей маской скрывается древний старикашка, но подобная версия представлялась девушке сомнительной.
Или еще вопрос — зачем ему это? Почему именно графиня и ее прабабка? Что в них такого особенного? Тут долго ломать голову не пришлось — «особенного» в них было выше крыши. Одна — Гуттаперчевая Принцесса, вторая — настоящая великанша из детских сказок, вместе — бродячий цирк на выезде.
Томка напрягла память. Что там сказал Коппелиус, забирая осколок с «отражением» графини? Что-то вроде: «Она станет жемчужиной моей коллекции»… Томка с отвращением посмотрела на афишу доктора Коппелиуса. Так вот что такое этот «Театр Кошмаров»! Тинкет говорил, что видел новую афишу в городе, и упомянул Самого Старого Человека и какого-то Великана…
Картина начинала проясняться. Получается, каким-то образом — может, при помощи старинных зеркал или же жуткой трости с набалдашником в виде фигурки Голубя — доктор Коппелиус похищал «особенных» людей. А после, за деньги, показывал их в «Театре». Классическое фрик-шоу в худшем из своих проявлений.
Образ жуткого доктора обретал более четкие черты. За таинственной инфернальной внешностью скрывался компрачикос! Самый настоящий Карабас-Барабас, только без бороды и плетки о девяти хвостах.
Томка замотала головой. Глупость какая-то! Но чем больше она об этом думала, тем более убедительной казалась ее версия. Пусть она противоречила Томкиным представлениям об устройстве вселенной, но зато все объясняла. И плевать на Шерлока Холмса, который умолял начинающих детективов первым делом отбрасывать невозможное.
Томка вдруг заметила, как Тинкет что-то говорит. А она, погрузившись в собственные мысли, его даже не слышит.
— А?
Слова фокусника прозвучали несколько глухо.
— Ты тоже так можешь? — Тинкет постучал пальцем по краю нарисованного обруча, на котором крутилась Гуттаперчевая Принцесса.
— Что? — Томка вздрогнула. — Не знаю… Но раз моя прабабка так могла, то и у меня должно получиться. Была бы огненная яма…
— Хм… Что, если… Смотри, есть у меня одна идея. За основу берем этот номер — обручи, огонь и копья. И представь: в самый ответственный момент трос обрывается, и ты падаешь вниз. Я почти придумал, как это провернуть технически, осталось проработать детали.
Томка растерянно моргнула.
— Одного не понимаю, — произнесла девушка, — откуда такое желание отправить меня на тот свет таким количеством столь извращенных способов? Ну, правда? То чемодан и копья, теперь огненная яма… Вас в детстве укусила прекрасная миниатюрная брюнетка, и вы затаили злобу на прекрасных миниатюрных брюнеток как класс?
Тинкет поперхнулся и громко закашлялся. Пока кашлял, окончательно пришел к выводу, что с ассистенткой он не прогадал.
Наконец, Томке удалось выставить фокусника за порог.
Тинкет все порывался рассказать схему иллюзии, которую без лишней скромности назвал «Прекрасный Феникс». Загоревшись идеей, он мог говорить о ней часами. Однако Томка, как бы ей не льстило название, была не в состоянии слушать о веревках настоящих и веревках фальшивых, ступорах, блоках и прочей тайной кухне иллюзионного жанра. Несколько раз она недвусмысленно намекнула Тинкету, что собирается в душ и, если ему дорого здоровье, не стоит становиться у нее на пути. Да и собаку пора кормить, пока та не захлебнулась слюной.
Того же мнения придерживался Снуппи, и именно его голос оказался решающим. Пес скулил так жалобно и так настойчиво, что этого не вынес бы самый жестокосердный человек. Царь гуннов Аттила и тот отправился бы на поиски собачьей миски, сжигая по пути города.
Не успел фокусник закрыть за собой дверь, а Томка уже собрала полотенце, мочалку, шампуни и прочие принадлежности, необходимые девушке, чтобы принять душ, и отправилась в ванную комнату. Снуппи она привязала к спинке кровати, благоразумно убрав пакет с кормом подальше от его глаз. Не хватало, чтобы он и здесь учинил разгром, как в палаццо графини. На удивление, пес принял это с безропотной покорностью.
Душ в номере только назывался этим словом, но едва ли его заслуживал. Мыться под ним могла бы только цапля, и та — стоя на одной ноге. Томке еще повезло с фигурой — девушка корпулентная с задачей бы не справилась. Ржавая сантехника не менялась с тех времен, когда в номере жила Томкина прабабка. Минут пять девушка воевала с кранами, выбирая между водой ледяной и водой кипящей, прежде чем достигла компромисса. Вода пахла ржавчиной и тиной, но после всего, что Томке пришлось вытерпеть, на подобные мелочи она уже смотрела сквозь пальцы.
Довольно долго она просто стояла под горячими хлесткими струями. Вокруг нее клубился пар, громко шипела вода, и расшатавшаяся вселенная постепенно стала приходить в порядок.
Томка старалась ни о чем не думать и, в конце концов, добилась определенных результатов. Как бы упрямо не лезли в голову мысли — о Лауре и Снуппи, о карлике и графине, о Тинкете и фокусах, — Томка гнала их со всей безжалостностью, на какую была способна. Ей хотелось просто отдохнуть. А ничто так не приводит в порядок голову, как полчаса под горячим душем. К тому же душ согревал, а за пару дней в Венеции Томка успела продрогнуть, как ездовая лайка на подходах к Северному Полюсу.
Но все хорошее рано или поздно заканчивается. Как бы комфортно Томка не чувствовала себя под душем, она прекрасно понимала, что нельзя оставаться под ним вечно. Иначе рискуешь превратиться в распаренный розовый студень. Пришлось наступить на горло собственной песне и закрутить краны.
Растирая волосы полотенцем, Томка вышла из-под душа. Пар и водяная взвесь постепенно рассеивались. Девушка рассеяно посмотрела на запотевший осколок зеркала на стене… И подскочила на месте, визжа, как сигнальная ракета. Если, конечно, бывают сигнальные ракеты «ню».
На свете существуют тысячи вещей, которые могут заставить впечатлительную девушку скакать, точно горная серна, и верещать, словно ее ужалила пчела. Если верить статистике, то первым номером в списке окажутся мыши, второе место честно поделят пауки, тараканы и обручальные кольца. Однако ни в одном исследовании не указано, на каком же месте стоит «загадочная надпись, таинственным образом появляющаяся на стене». Самый известный случай «таинственной надписи на стене» имел место на пиру вавилонского царя Валтасара, но в летописях не сохранилось данных о том, сколько же девиц завизжало, увидев, как невидимая рука чертит: «Мене, мене, текел, упарсин».
Томка, скача и вереща, о статистике не думала. Думала она как раз о надписи, проступившей на запотевшем осколке зеркала. Надписи, в отличие от древнего пророчества, простой и понятной:
«Помоги мне!!!»
Не успели ее ноги коснуться земли, дверь с грохотом распахнулась, и в ванную ворвался Тинкет.
— Что слу… О, черт!
Томка взвизгнула еще громче и, кое-как прикрывшись полотенцем, забилась в угол. Возвращаясь к статистике: мужчина, врывающийся к девушке в душ, как повод для визга стоит на двенадцатом месте.
— Прости, я не… — забормотал Тинкет, тщетно пытаясь на Томку не смотреть. — Я услышал, ты кричала… И подумал, что…
Томке было не до его мыслей. Протянув руку, она указала на надпись и выдохнула:
— Там… Слова! На зеркале…
Тинкет повернулся. Запотевшее стекло постепенно возвращалось к нормальному виду, но надпись еще можно было разглядеть. Впрочем, не похоже, чтобы она впечатлила фокусника. Глядя на исчезающие слова, Тинкет лишь нахмурился.
— И что? — осторожно произнес он. — Это какие-то особенные слова?
— Они появились! Из… ниоткуда! — выкрикнула Томка, поражаясь его бесчувственности.
Тинкет поднял руки.
— Без паники, — сказал он, обращаясь больше к себе, чем к девушке. В некоторых ситуациях сохранять хладнокровие очень сложно. — Все в порядке, ничего страшного не случилось…
— Не случилось?! Да если бы ты смотрел на зеркало, ты бы сразу понял, что случилось! — Томка возмущенно засопела, изо всех сил пытаясь плотнее укрыться не таким уж большим полотенцем.
— Хм… Все объяснимо. Кто-то написал эти слова раньше и на зеркале остался след, который не виден, пока стекло не запотевает. Понимаешь, как бы чисто мы не мыли руки, всегда остается…
Неизвестно, что больше взбесило Томку — его успокаивающий тон или же его непроходимая тупость. Не нужно было бы придерживать полотенце — всплеснула бы руками, а так — всплеснула руками мысленно.
— Всегда?! Да я видела, как эта надпись появляется! Как ее пишут… Буква за буквой!
— О! А как пишут? В смысле — кто?
— Откуда я знаю? — огрызнулась Томка. — Я просто увидела, как она появляется. Спроси меня, откуда — я скажу, что с той стороны. И я знаю, что это невозможно, можешь не говорить.
Тинкет подошел к осколку зеркала.
— А что здесь написано? — спросил он. — Это по-русски?
— По-русски, — кивнула Томка. — А написано здесь «Помоги мне», восклицательные знаки не переводятся.
— Помоги мне? Кому?
— Понятия не имею, — ответила Томка. — Подписи здесь нет.
Тут она покривила душой, ибо догадывалась, кто мог оставить послание. Девушка была растеряна, смущена и напугана, но не настолько, чтобы не решить столь простую задачу. Надпись появилась с той стороны зеркала — раз; она была на русском — два; само собой, первым делом на ум приходила вездесущая Томкина прабабка. Вот и сходила в душ, проветрила голову… Мало ей прочих проблем, а тут еще такой подарочек.
Тинкет протянул руку, дотронулся до исчезающей надписи. И, вскрикнув, отдернул ладонь.
— Что? — Томка рванулась к фокуснику, едва не забыв, в каком она сейчас виде.
— Dammed! — Тинкет замахал рукой. — Холодная, как…
Не подобрав подходящего сравнения, фокусник ограничился тем, что облизал палец. После чего посмотрел на зеркало с куда большим подозрением.
— Пожалуй, ты права, — согласился он. — Что-то действительно странное…
— Ха! — ехидно сказала Томка, что в переводе означало:
«Я всегда права!».
— Надо рассмотреть получше, — пробормотал Тинкет. — Какое-то это зеркало необычное… Жаль, света здесь маловато.
— Так снимай его, и выметайся отсюда! Я скоро выйду.
— О, конечно… Извини.
Тинкет аккуратно снял зеркало со стены и шагнул из ванной комнаты, стараясь не глядеть на Томку. Но на пороге все же не выдержал и обернулся.
— Кстати, замечательно выглядишь. Полотенце тебе очень идет…
— Пошел вон!
Мочалка шмякнулась о захлопнувшуюся дверь.
Когда Томка вышла из ванной комнаты, сменив полотенце на пижаму фисташкового цвета, Тинкет стоял под люстрой и вертел в руках осколок зеркала. Желтое пятно отраженного света скакало по потолку, как взбесившийся заяц.
Что бы Тинкет не увидел в зеркале, ему это не нравилось — он едва заметно покусывал губы, а на переносице появились морщинки. А вот Снуппи был спокоен, точно статуя Будды. Пес лежал кверху пузом, в обнимку с пустой миской. И судя по тому, как он елозил хвостом по полу, до нирваны ему оставалась пара шагов.
— Вот и я, — сказала Томка, откидывая со лба влажные волосы. — Говорила же, что скоро… Что там с зеркалом?
— Странное оно, — сказал Тинкет, поворачивая осколок к свету. — Не понимаю, почему хозяева держат в номере осколок вместо того, чтобы купить новое зеркало? Не так дорого они сейчас стоят. С конца пятнадцатого века цены заметно упали. А о такой осколок кто-нибудь может пораниться.
— Думаю, он от того зеркала, — Томка указала на пустую раму. — Здесь же все историческое-историческое. Зеркало разбилось, но выбросить его не решились… Вот и повесили на стену то, что осталось. Этому осколку, небось, уже сто лет.
— Сто лет? — Тинкет усмехнулся. — Бери выше. Я не большой специалист, но кое-чего нахватался. Думаю, это работа середины или конца восемнадцатого столетия, старая школа… Смотри, здесь на обороте есть печать мастера… Большая ее часть. Зеркало сделано в мастерской некоего «ретти».
— Аретти, — сказала Томка. — Его звали Пьетро Аретти.
— Ты знаешь мастера?
— Кое-что про него слышала, — уклончиво ответила Томка. — Что был такой зеркальщик, и работы его очень высоко ценятся. Вроде, он умел делать особую амальгаму.
— «Особая амальгама» — это любимый прием муранских мастеров, — объяснил Тинкет. — Они все утверждали, что владеют неким секретом, и их зеркала не такие, как у соседа по улице. Конкуренция была бешеная, вот и выдумывали подобные сказки. Хорошая реклама — основа торговли.
— Но особенная амальгама существует, — возразила Томка. — Ее называют египетской. Клеопатра в минуту нежности выболтала ее секрет Юлию Цезарю, а ей его рассказали древние атланты.
— Вот видишь. Столько веков прошло, а прием работает. Венецианцы — гении торговли. Они бы продали эскимосам айсберг, снабдив его соответствующей этикеткой. Мол, это тот самый айсберг, на который напоролся «Титаник» и так далее.
— За каждой легендой всегда что-то стоит, — упрямо заявила Томка.
Фразу эту любил повторять один ее родственник по материнской линии, некий Вильгельм, он же Вим, Вегенер. В семье его считали вроде штатного дурачка — носится по свету, как угорелый, связан с какими-то подозрительными личностями и явно замешан в темных делишках. Когда же он появлялся, то травил байки в духе барона Мюнхгаузена. Послушаешь его историю о путешествии аргонавтов, так будто он сам там был и выдавал себя за Орфея. Вот этот Вим и утверждал, что всякая легенда имеет под собой основание твердое, как скала.
И сейчас Томка готова была подписаться под каждым его словом. Она же собственными глазами видела эту особую амальгаму.
Привстав на цыпочки, девушка заглянула в зеркальный осколок. Отражение как отражение, ничего особенного… На удивительное зеркало из палаццо графини М. совсем не похоже. И выглядела она в нем как в обычном зеркале — то есть выше всяких похвал, но не более того.
— Тем не менее, это зеркало очень странное, — продолжил Тинкет.
— Куда уж страньше! — сказала Томка. — Тебе мало таинственной надписи?
— Надпись это еще не все… Вот, смотри.
Он повернул осколок, чтобы девушка могла лучше видеть свое отражение.
— И что? — спросила Томка, приглаживая растрепавшиеся после душа волосы.
— Ничего не замечаешь?
Томка всмотрелась в зеркало как могла внимательнее. Изучила свое лицо до мельчайшей черточки, от кончика носа и карих глаз до крошечной родинки рядом с ухом.
— Нет. Не вижу…
— На стены посмотри, — подсказал Тинкет. Томка послушно посмотрела на стены, — а теперь обернись…
Томка выполнила и это указание. Зачем это было нужно, она не понимала, но, может, Тинкету нравится, как она поворачивает голову, всякое ведь бывает?
— И все равно, — неуверенно начала девушка, — ничего не… Ой!
— Ага.
— Обои! Они другие!
— Не совсем, — покачал головой фокусник. — Сперва мне тоже так показалось, но потом я присмотрелся — нет, обои те же самые… Разница в другом. Здесь, — Тинкет постучал по осколку, — они выглядят лучше. Смотри: и цвета ярче, нет подтеков и пузырей…
— Как? — только и смогла произнести Томка.
— Если б я знал! — сокрушенно заметил Тинкет. — Оптическая иллюзия? На ней можно было бы построить отличный фокус…
У Томки тем временем появилось некое подобие объяснения.
— Не забыл, что я тебе говорила про особую амальгаму?
— Египетскую, от Клеопатры?
— От нее самой. Эта амальгама заставляет вещи выглядеть лучше, чем они есть на самом деле. Не знаю, как это получается… Вроде, туда добавляют золото и еще какие-то элементы. Правда, мне казалось, действует это только на людей… — Томка вспомнила о Снуппи перед зеркалом графини. — И на собак. Но не на обои же!
— Та еще загадка, — протянул Тинкет. — Кстати, когда ты смотришься в это зеркало, у тебя нет странного ощущения?
— Какого именно?
— Не могу понять, — сказал фокусник. — Такое чувство, что не только я в него смотрю, но и оттуда кто-то за мной наблюдает. Как бы подглядывает из-за угла. Не сочти меня параноиком…
— И не подумаю! — с горячностью воскликнула Томка. — Скажешь тоже — параноик… В этом зеркале взаправду кто-то есть. Кто-то же написал на нем ледяными буквами «Помоги мне» и поставил три восклицательных знака! Зуб даю, там кто-то прячется. И, кажется, я знаю кто именно.
— Кто? — фокусник удивленно приподнял бровь.
Ответила Томка не сразу.
— Вот скажи, — проговорила она после минутной паузы. — Ты веришь в привидений?
— Я же шотландец!
— Это ответ на вопрос?
— В какой-то мере, — кивнул Тинкет. — Понимаешь, в Шотландии не верят в призраков…
— А… — разочаровано протянула Томка, но Тинкет продолжил:
— Еще мы не верим в дождь, овец, «Глазго Рейнджерс» и лох-несское чудовище — какой смысл верить в очевидные факты? Если ты родился шотландцем, с первого дня тебя сопровождают пять-шесть фамильных привидений плюс призраки, живущие в родильном доме, призраки, живущие в доме родителей, призраки из домов соседей, призраки младшей школы, средней и старшей, призраки, которые воруют по утрам молоко, и призраки, которые воют по ночам…
— Какая у вас в Шотландии насыщенная потусторонняя жизнь!
— Не то слово, — согласился Тинкет. — Так что ты говорила про привидений?
На всякий случай Томка повернулась, чтобы не встречаться взглядом с доктором Коппелиусом, таращившимся с афиши. Почему-то казалось, что нарисованный карлик внимательно слушает каждое произнесенное ею слово.
— Я думаю, в зеркале заточен призрак моей прабабки, — сказала Томка зловещим шепотом. — Это она просит о помощи.
Если Тинкет и подумал, что у Томки не все дома, то вида не показал. Наоборот — понимающе кивнул и с серьезным выражением посмотрел на осколок зеркала.
— Твоей прабабки? Той, которая гимнастка?
— Именно, — кивнула Томка.
— Знаешь, призраками просто так не становятся. Нужно соблюсти некоторые формальности. Твою прабабку кто-то жестоко убил, однако преступник остался безнаказанным?
— Нет, но…
— Тогда она кончила жизнь самоубийством от неразделенной любви?
— Нет, но…
— Есть еще вариант: смерть в результате трагического несчастного случая.
— Нет, но… — собравшись духом, девушка выпалила: — Думаю, с ней случилось то же, что и с графиней М.
При упоминании имени графини глаза Тинкета блеснули. Слишком поздно Томка поняла, в какую ловушку сама же себя загнала.
— А что именно случилось с синьорой графиней?
— Э… Это запутанная и долгая история…
— Но мы никуда не спешим, правда? — Тинкет присел на спинку кровати. — Если думаешь, что я не заметил, как ты что-то скрываешь, ты ошибаешься. С твоим лицом нельзя хранить секреты.
— Эй! — возмутилась Томка. — Что не так с моим лицом?
— Все замечательно, — сказал Тинкет. — Самое прелестное лицо, которое мне когда-либо доводилось видеть…
Томка кивнула — сурово, но удовлетворенно, а фокусник продолжил:
— Просто оно, как бы сказать, слишком живое. Слышала выражение — «на лице написано»? Это про тебя. Я с самого начала понял, что про графиню ты знаешь куда больше, чем рассказала. А мне не нравится, когда вокруг меня происходят важные события, а меня даже не ставят в известность.
— Прости, но…
— Если мы собираемся работать вместе, — сказал Тинкет, — между нами не должно быть никаких тайн и секретов. Полное абсолютное доверие — краеугольный камень в отношениях… фокусника и ассистентки. Может, стоит выложить карты на стол?
Томка пристыжено уставилась в пол. Фокусник прав, это тот самый груз, который лучше нести вместе. Что за приключение, если его нельзя разделить на двоих? Ввязываясь в опасную авантюру, важно знать, что кто-то прикрывает спину. Тинкет же был единственным человеком, которого Томка могла представить в данной роли. Он уже доказал это. Страшно представить, где бы она сейчас была, если б не фокусник. Сидела бы на холодном и сыром чердаке, и с бантом на голове дожидалась дня рождения Маркиза.
То, что она до сих пор ничего не рассказала, объяснялось исключительно упрямством и тупостью, и еще некоторыми чувствами, в которых ей не хотелось себе признаваться. Но, видимо, срок пришел…
— Это все он, — Томка указала на афишу. — Мерзкий карлик, доктор Коппелиус…
Тинкет склонил голову, приготовившись слушать.
Все оказалось проще, чем Томка думала. Стоило открыть рот, и она уже не могла остановиться. Историю о своих злоключениях в палаццо она рассказывала вдохновенно, не жалея красок и эпитетов. Получался настоящий жуткий триллер — Стивен Кинг, не задумываясь, вручил бы Томке свою корону Короля Ужасов.
— В общем, как знаешь — можешь считать меня ненормальной. Можешь думать, что у меня галлюцинации… Но все было именно так, как я рассказала.
Тинкет задумался.
— Что меня смутило в твоей истории… — наконец сказал он. — Есть два интересных момента… Во-первых, ты сказала, что на прием карлик заявился в компании Белого Пьеро?
— Да. Но после я Пьеро не видела…
— Помнишь, я рассказывал про уличную гадалку? Может быть, она имела в виду этого Пьеро?
Томка пожала плечами.
— С этими гадалками никогда не поймешь, что у них на уме…
— И то верно, — согласился фокусник. — Но что я подумал. Нам действительно стоит наведаться в тот дом, про который я тебе рассказывал. Не уверен, что здесь есть какая-то связь, но чем черт не шутит? Иногда связи находятся там, где их меньше всего ждешь.
— Нам?
— Конечно. Не надейся лишить меня такого приключения.
Я всю свою сознательную жизнь ждал, когда же на горизонте появится прекрасная незнакомка и втянет меня в безумную авантюру. И упускать этот шанс я не собираюсь. Не родился еще шотландец, который усидит на стуле, когда вокруг творятся такие дела.
— Здорово! — сказала Томка, чьи взгляды на мир до мельчайшей детали совпадали с предложенной концепцией. До сих пор ей не приходило в голову взглянуть на ситуацию под таким углом. А ведь это и вправду самое настоящее приключение, о котором романтично настроенная девушка может только мечтать. Конечно, полное опасностей, но без опасностей приключений не бывает.
— А что за второй момент? Который тебя смутил?
Тинкет кивнул.
— Смотри. По роду службы мне полагается замечать детали, на которые обычно не обращают внимания.
— Как с обоями?
— Именно. Помнишь типа в феске, который на тебя напал?
Томка кивнула. Нужно очень сильно ударить ее по голове, чтобы она забыла Лучано.
— Он сказал, что найдет тебя. Ты же забрала у него какую-то серебристую фигурку и выбросила в канал.
— Ну?
— А теперь вспомни карлика и серебристую фигурку у него на трости. Собственно, чего вспоминать — вот она нарисована на афише. Тебе не кажется, что между ними есть сходство?
— Да нет вроде, — Томка задумалась. — У бандита была фигурка Собаки, у карлика — Голубь. Хотя… Ух ты! Действительно!
Фигурку Лучано Томка держала в руках; ту, что была у карлика — видела в непосредственной близи; и не заметить между ними сходства практически невозможно. Обе фигурки выглядели так, будто их сделал один и тот же мастер-ювелир.
— Мне, почему эта мысль пришла в голову, — сказал Тинкет. — Я уже видел подобную фигурку. Давно, еще в Глазго, я побывал на выступлении одного фокусника. И он делал трюк, секрет которого я не смог разгадать. Он брал апельсиновое семечко, сажал в горшок, и за несколько минут из него вырастало апельсиновое дерево с плодами.
— Это же классический фокус, — сказала Томка. — Я знаю, как он делается. Рассказать?
— Вот именно, что классический, — подтвердил Тинкет. — Его показывал еще Робер-Уден. И я тоже знаю, как он делается. Но тот фокусник делал все по-другому. Если бы имелись какие-нибудь секретные механизмы, я бы сразу увидел. Я сидел в первом ряду, и кроме меня там сидела дюжина других иллюзионистов. Никто из нас не заметил подмены. Тот фокусник действительно выращивал дерево из косточки на глазах у публики. Однако всякий раз перед фокусом он сжимал в кулаке маленькую серебристую фигурку Жирафа. Тогда я не придал этому значения — мало ли, у кого какие суеверия — но сейчас мне кажется, что стоило бы присмотреться к тому амулету.
— Возможно, — согласилась Томка. — Только где теперь искать того фокусника?
— Не фокусника нужно искать, — сказал Тинкет, — а бандита, который на тебя напал. Раз у него была фигурка, он что-то про нее знает.
До сих пор Тинкет не давал ни малейшего повода усомниться в его умственном здоровье. Но сейчас, Томка посмотрела на него с той опаской, с которой нормальные люди смотрят на буйно-помешанного, у которого развязались рукава смирительной рубашки.
— Найти бандита?! Из всех безумных идей, что я когда-либо слышала — эта самая ненормальная.
— Не спеши с выводами, — серьезно сказал фокусник. — Я не спорю, риск есть. Но нельзя идти к доктору Коппелиусу, не зная, какой козырь он прячет в рукаве. Из того, что я понял — связываться с ним опаснее, чем с шайкой наемных убийц. Мы же не можем завалиться в его «Театр Кошмаров» и заявить: «Ха! Мы знаем все!»… Мне бы не хотелось попасть в то положение, в которое угодили синьора графиня и твоя прабабка. И еще меньше мне хочется, чтобы подобное случилось с тобой. Нет, прежде чем начинать военные действия, нужно досконально изучить противника.
— Да, но…
Несмотря на убедительные доводы, мысль о новой встрече с Лучано Томку не обрадовала. Но фокусник прав: лучше встретиться с десятком бандитов, чем оказаться один на один с доктором Коппелиусом.
— Хорошо, — сдалась она. — Только где нам искать того жулика? Не станем же мы бегать по улицам, надеясь на случайную встречу?
— Если честно — понятия не имею, — сказал Тинкет. — Можно навести справки в полиции, наверняка он есть у них в картотеке…
— Этот Лучано кое о чем обмолвился, — сказала Томка. — Завтра они с приятелем собираются на вечеринку к некоему Маркизу. Как я поняла, это местный криминальный авторитет. Венецианский дон Корлеоне или кто-то в этом роде. Не знаю, что это дает, но…
— На вечеринку к кому? — переспросил Тинкет.
— К Маркизу, — Томка нахмурилась. — Да, точно к Маркизу… Вообще-то мне бы не хотелось с ним встречаться, особенно после того, как эти бандиты собирались меня ему подарить на день рождения. С подарочным бантом на голове — представляешь, какая гадость?
— Представляю, — Тинкет замялся. — Тут такое дело… Мы завтра выступаем на этом мероприятии. На дне рождения Маркиза Де Морта.
О предстоящем выступлении Томка почти не думала, хватало и других проблем. Кто же знал, что именно с этой стороны и стоит ждать подвоха?
— Я не ослышалась?! На дне рождения Маркиза?
— Именно, — кивнул фокусник. — Как интересно складывается. Стоило подумать, где искать наших друзей-бандитов, и пожалуйста — готовое решение.
— Не вижу никакого решения. Я туда не пойду. Ты тоже.
— Почему это? — насупился Тинкет. — Глупо упускать такой шанс.
— Потому что идти туда — самоубийство. Лезть прямо в бандитское гнездо — это перебор. После того, что мы сделали с дружками этого Маркиза, я бы не рассчитывала на теплый прием. Они нас ждут, не дождутся и уже разводят цемент в тазике.
— И это говорит девушка, которой ничего не стоит прыгнуть с неисправным парашютом! — с легким укором сказал Тинкет. — Где ваш здоровый авантюризм, синьорина?
— Я думала, он исправный! И не вижу ничего здорового в том, чтобы лезть в клетку с голодным львом, размахивая куском мяса.
— Не преувеличивай, — отмахнулся Тинкет. — Уверен, риска практически нет.
— Ха! — сказала Томка. — И еще раз: ха!
— Сама посуди: во-первых, приглашение у нас официальное, а Маркиз не станет портить вечеринку в свою честь неприятными сценами. Потом, наши друзья-бандиты нас не узнают… Костюмы, маски, грим — и дело в шляпе. Мы первыми нанесем удар… А заодно заработаем на выступлении.
— Да нас разоблачат сразу, как только мы там появимся!
— Вот еще. Сложнее всего заметить то, что находится у тебя под носом.
Томка нахмурилась. На каждое ее слово у этого фокусника заранее был готов ответ.
— А этот Маркиз… Он в самом деле главарь местной мафии?
— Я с ним не знаком. Так, кое-что слышал… Вообще-то он владелец нескольких частных клубов, но поговаривают, что он замешан в каких-то делишках. Ничего конкретного, только слухи, но сама понимаешь — такие вещи не афишируют. Кстати, «Маркиз» это не титул, его так зовут.
— Знал бы ты, как мне это не нравится, — покачала головой Томка.
— Да не трусь. Все пройдет замечательно.
Вот этого ему говорить не стоило. Томка задрала нос.
— Я не трушу! — с вызовом сказала девушка. — Я пытаюсь проявить хоть капельку благоразумия.
— Завязывай с этим делом, — сказал Тинкет. — Благоразумие никого еще не довело до добра. Где была бы цивилизация, если б все подряд проявляли благоразумие? Сидели бы по веткам и ели бананы. Лучше продумаем завтрашнее выступление… И раз зашла об этом речь: я знаю, как сделать трюк с чемоданом. Все элементарно.
— Правда? — мигом заинтересовалась Томка.
— Делаем отверстие в боковой стенке и прячем его за резиновой прокладкой, покрашенной в соответствующий цвет. Снаружи выглядит как обычный чемодан, но отверстие достаточно большое, чтобы через него выбраться. Ты залезаешь в чемодан, я закрываю крышку. Пока я готовлюсь, у тебя будет около минуты, чтобы вылезти и спрятаться в фальшивой тумбе. Операцию с копьями проворачиваем с пустым чемоданом… Затем ты преспокойно забираешься обратно, я открываю крышку. Изумленные крики, аплодисменты, как полагается. Ну?
— Здорово, — сказала Томка. — Действительно просто. Но у нас нет чемодана, в котором я должна прятаться — мой слишком мал. И копий тоже нет…
Тинкет отмахнулся от столь несущественной проблемы.
— С утра поедем на Мурано, — сказал фокусник. — Там живет мой знакомый, мастер на все руки — он поможет с реквизитом. Кстати, в зеркалах он разбирается лучше меня. Может, скажет что-нибудь и про это?
Фокусник еще держал в руках осколок. Взглянув на него последний раз, Тинкет передернул плечами и отложил в сторону.
— Знаешь, — сказал он. — С тех пор, как мы познакомились, меня не покидает странное чувство…
— Какое же? — затаив дыхание, спросила Томка.
— Будто я по собственной воле забрался в бочку, которую сбросили с водопада. Не ясно, куда меня вынесет, нутром чую, что дальше будет только хуже, но остановиться нет никакой возможности.
— Что ж… В этой бочке ты не один. Прости, что втянула тебя, сама не понимаю, во что. Я не со зла.
— Нет-нет, — замахал руками Тинкет. — Я не жалуюсь. Все, что приключилось, и что приключится, это самое…
— А я думаю, что пора спать, — перебила его Томка. — Время позднее, завтра нам предстоит тяжелый день.
— Мм… Ты права. Где же обещанный коврик?
— Как сказать, — смутилась Томка. — Боюсь, Снуппи занял большую его часть. Но если дашь слово, что будешь вести себя прилично, я, так и быть, могу немного потесниться.
— Слово шотландца и слово джентльмена, — фокусник галантно поклонился. — Вам не придется усомниться в моей порядочности, леди.
Одним глазом Снуппи покосился на Томку и фыркнул. Жаль, под рукой не всегда есть тяжелые хрупкие предметы. Томка бы с огромным удовольствием расколотила о собачью голову, например, фарфоровую вазу. Но пес уже отвернулся и закрыл глаза, прогрузившись в мысли о китайских хохлатых собачках. Как говорится — каждому свое.
— Просыпайся, — голос ворвался в Томкин сон с бестактностью носорога, круша и ломая хрупкую конструкцию.
— И не подумаю, — буркнула девушка, натягивая на голову одеяло. — Я сплю.
Голос не сдавался.
— Пора вставать, — повторил он с мягкой настойчивостью. — Уже поздно, а нам нужно очень много сделать…
Томка мысленно застонала. Вот зануда… Неужели не видно, что она спит? Нельзя проявить хоть капельку участия? Девушка решила прибегнуть к проверенной годами уловке:
— Мм… Все нормально. Мне ко второму уроку.
Ход был настолько удачным, что голос заткнулся. Зевнув, Томка плотнее закуталась в одеяло. Что за глупость вставать в такую рань? «Сова» до мозга костей, Томка была убеждена, что мир станет только лучше, чище и благороднее, если перестать будить честных людей ни свет, ни заря.
Но, как выяснилось, голоса так легко не сдаются. Едва Томка успела вновь задремать, как над ухом прозвучало:
— Просыпайся!
— Еще чего…
— Не вынуждай меня прибегать к экстренным мерам.
Об «экстренных мерах» Томка знала не понаслышке. Ее мать разработала целую методику того как будить дочь-соню. Например, ей ничего не стоило мимоходом сдернуть с Томки одеяло, или же случайно хлопнуть по лицу холодным мокрым полотенцем.
— Каким еще экстренным мерам? — с опаской спросила Томка, высовывая нос из-под одеяла.
— Не знаю, — сказал Тинкет. — Есть множество способов.
Фокусник сидел на краю кровати. Вид у него был до неприличия свежий и бодрый, аж тошно стало. Томка, которая по утрам чувствовала себя как лимон после встречи с соковыжималкой, поморщилась. Нельзя же так, в самом деле! У него совсем нет жалости?
Собрав все силы, девушка приподнялась на локтях.
— Каких же? — хмуро спросила она.
— Шарль Перро утверждает, что лучший способ заставить девушку проснуться — это поцелуй. Но современные исследователи говорят, что достаточно стакана холодной воды.
— Если бы ты вылил на меня стакан воды, — заметила Томка, — это был бы последний день твоей жизни.
— Мне и самому не по душе новые веяния. Классические методы надежнее и эффективнее.
— Пф! — только и смогла сказать Томка.
Выбравшись из-под одеяла, она пошлепала в ванную комнату приводить себя в порядок.
— И зачем было вставать в такую рань? — сказала она спустя полчаса, переодевшись и практически собравшись. Среди вещей, которые соизволила вернуть Лаура, к счастью, обнаружились узкие темно-красные джинсы. Не чета любимым клетчатым, но в них Томка чувствовала себя все же гораздо комфортнее, чем в брюках Тинкета. Да и выглядела не в пример лучше: если приподнятую бровь можно считать комплиментом, то своего Томка добилась.
Фокусник стоял у окна и делал гимнастику для пальцев. Монета в два евро крутилась в ладони, распадаясь на две монеты по евро, но лишь затем, чтобы волшебным образом слиться в одну.
— Нам нужно многое успеть, — сказал Тинкет. — Сначала добраться до Мурано. Там — подготовить реквизит и отрепетировать иллюзию. Вернуться в город до начала представления… В общем, предстоит насыщенный денек.
— Тогда чего мы ждем? — спросила Томка с тем наивным удивлением, которое доступно только девушкам, которых-то все и ждут.
В холле отеля вместо рокера, любителя детских книжек, дежурил другой портье — прыщавый юнец с физиономией снулой рыбины и волосами настолько прилизанными, словно на них вылили бутыль оливкового масла. Увидев Томку и Тинкета, он расплылся в широкой улыбке, так что голова его едва не развалилась надвое.
— Buon giorno, синьорина. Синьор, — портье подмигнул Тинкету. — Надеюсь, вам понравился наш отель?
Томка не решила, чего же ей хочется больше — треснуть этого типа по башке или хихикнуть в ответ. Как девушка приличная, она терпеть не могла прозрачных намеков, но нельзя сказать, чтобы на этот раз она сильно обиделась.
— Вчера, когда принесли мой чемодан, вы дежурили?
— А то! — сказал портье. — Прямо тут сидел, на этом самом месте.
— А кто его принес, вы не помните?
— Как сейчас, — сказал портье. — Пришла восточная синьора и говорит: «Вот вещи русской синьорины из четвертого номера, извольте забрать».
— Восточная синьора? — удивилась Томка.
— Ну да, — кивнул портье. — Знаете, как у них — повязка на лицо, только глаза и сверкают.
— А! — сказала Томка. — Понятно…
Теперь ясно, что чемодан принесла Лаура. Томка даже обиделась — неужели мошенница о ней такого невысокого мнения, что думает, будто ее можно провести столь нелепой маскировкой?
— А вы правда из России? — спросил портье, приглаживая волосы. Томка кивнула. — В жизни бы не поверил! У меня дядя троюродный ездил в Россию. Столько наплел про pampushki… Вот ведь врун!
Томка поперхнулась. Метнув в сторону портье взгляд, от которого поежился бы и полярник, Томка зашагала к двери, сопя точно обиженный еж. Тинкет и Снуппи догнали ее только на улице.
День выдался облачный, но теплый. Обошлось без стылой мороси, пробирающейся сквозь одежду, и холодного тумана. Солнце то и дело выглядывало сквозь прорехи в облаках, золотистыми бликами отражаясь в темно-зеленой воде канала. Томка, как кошка сощурилась от яркого света.
Мимо, громко тарахтя, проплыла моторка, груженная ящиками с фруктами. Лодочник, коренастый тип в матерчатой кепке, во все горло орал похабную песню, в подробностях объяснявшую, чем же венецианские девушки отличаются от девушек из Милана, Неаполя и особенно — Генуи. Толпа японских туристов, сгрудившись на соседнем мостике, радостно снимали его выступление на видеокамеры. Радость их не убавилась даже после того, как лодочник ловко ввернул куплет про девушек японских, после которого любой уважающий себя потомок самураев должен был выхватить фамильную катану и изрубить певца на мелкие кусочки.
— Куда теперь? — спросила Томка подошедшего фокусника.
— К Большому Каналу, — сказал Тинкет. — Там сядем на вапоретто и доберемся до Мурано…
Томка сразу увидела ошибку в его расчетах. Проплывшая лодка напомнила о проблемах насущных:
— Эй! Погоди! А кормить ты меня не собираешься?
— Что? — оторопел Тинкет.
— Ты сам взял меня в ассистентки, — напомнила Томка. — Тем самым принял на себя определенные обязательства. В частности — кормить меня завтраками, обедами и ужинами. В любой энциклопедии написано, что ассистентки нуждаются в регулярном полноценном питании. В противном случае они становятся вспыльчивыми, раздражительными и злыми, бросаются на людей и могут кого-нибудь укусить. И вообще — графиня поручила тебе следить за моим питанием. Мы в ответе за тех, кого приручили.
Все красноречие, которое девушка вложила в свой вдохновенный монолог, пропало даром. Тинкет лишь смущенно откашлялся.
— Мы перекусим у Бруно, — сказал фокусник. — У него наверняка что-нибудь найдется… А готовит он — пальчики оближешь. Надеюсь.
Томка вздрогнула, уголки ее губ печально опустились. Прекрасное видение завтрака в уютном венецианском кафе, с горячим кофе и горячими булочками растаяло, как дым, и даже не помахало на прощание.
— Что, у нас совсем нет денег?
— Практически. Хватит только на билеты на вапоретто.
— А на яблоко? — спросила Томка, решив, что в отношениях главное — искать и находить компромиссы.
Тинкет посмотрел в ее большие и грустные глаза. Томка медленно-медленно моргнула.
— На билеты и на яблоко, — обреченно сказал фокусник. Царь Трои Парис тоже бы не смог ей отказать.
— Кто такой этот Бруно? — спросила Томка, когда приземистый теплоходик вапоретто выходил из Большого Канала в Лагуну.
Они стояли на носу кораблика. Томка с упоением вгрызалась в огромное зеленое яблоко, которое Тинкет купил ей на рынке Риальто; фокусник смотрел на удаляющийся город, размышляя о выступлении на дне рождения Маркиза Де Морта; Снуппи разглядывал собственные лапы и думал, что если бы не левая была короче правой, а наоборот, мир стал бы чуточку лучше.
— Бруно? — Тинкет повернулся. — Забавный такой старичок. Как это принято говорить — затворник. Живет на Мурано и в жизни оттуда не выбирался… Он изобретатель или что-то в этом роде.
— А что он изобретает?
— Все подряд, — сказал Тинкет. — Велосипеды, кофемолки, водопроводные краны, межконтинентальные баллистические ракеты… Мне он помогает с иллюзиями, где одной ловкостью рук не обойтись и требуются другие уловки.
— Как с чемоданом, — подсказала Томка.
— Именно, — согласился Тинкет. — Еще у него самая большая в Италии коллекция хлама и барахла.
— Что значит «коллекция хлама и барахла»? — нахмурилась девушка.
— То и значит. Представляешь, что такое «блошиный рынок»?
— Само собой, — Томка вспомнила толкучку в Удельной. Там она нашла свой чемодан, там же, при желании, всегда можно найти самые волшебные вещи.
— А теперь вообрази самый большой блошиный рынок, какой только можешь, и запихни в один дом.
— Ого! Твой приятель Бруно… он антиквар?
— Хуже. Он старьевщик. Старьевщик-изобретатель, если ты можешь такое представить.
— Могу, — сказала Томка. — Мне это даже нравится. Есть в этом здоровая эксцентричность. А как он собирает свой хлам, если безвылазно живет на острове?
— Не спрашивай. Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам.
Бруно жил в самой глубине острова Мурано, с одной стороны — рядом с базиликой Дуомо ди Мурано, но достаточно далеко от основных туристических троп. С виду это был обычный двухэтажный дом, цвета среднего между розовым и рыжим, с закрытыми ставнями окнами и кованым балкончиком над входной дверью. В классическом венецианском стиле, даже дверной молоток сделан в форме львиной головы. На Мурано таких зданий предостаточно; единственное, что выделяло этот дом и свидетельствовало о наклонностях хозяина — пара ржавых велосипедных колес на балконе.
Тинкет минут пять колотил в дверь, прежде чем с той стороны раздались шаркающие шаги.
— Кого еще черти принесли? — голос прозвучал, будто слова выкрикивали в огромную кастрюлю.
— Открывай, старый мусорщик. Я битый час пытаюсь до тебя достучаться, совсем оглох на старости лет?!
Томка, не ожидавшая от фокусника столь фамильярных выражений, вскинула брови. Однако из-за двери послышался хохот; Бруно, похоже, обрадовался, что беседа началась в таком ключе.
— А! Это ты, Карлито. Явился к старику… avanti, avanti, — дверь приоткрылась, и из щели показались красный нос и растрепанная седая бороденка, вся в табачных крошках. — Да ты, погляжу, с невестой…
— Это моя ассистентка.
— Вижу, вижу. Buon giorno, синьорина. Дайте-ка я погляжу, что за красавица снизошла до этого дурня…
Вслед за носом и бороденкой появилось морщинистое красное лицо. Чем-то Бруно напоминал старого, умудренного жизнью бульдога. Некоторое время он подслеповато щурился, разглядывая Томку. Сообразив, что она стоит против солнца, девушка вежливо отступила в тень.
Едва ли она ожидала, что это произведет такой эффект. Глаза старика чуть не выскочили из орбит, словно кто-то хорошенько ударил его по затылку. Челюсть задрожала, кадык ходил ходуном. Бруно стал похож на бульдога, который подавился котлетой.
— Ты… Ты… — прохрипел он, тыча в Томку узловатым пальцем. — Ты… Как…
— Простите?
Бруно сглотнул.
— Марш в дом! — рявкнул он так, что любой армейский сержант лопнул бы от зависти. — Быстро!
У Томки и мысли не возникло перечить. Сжавшись, как мышка, она юркнула в дом.
— Ты чего разорался, друг? — спросил Тинкет, проходя следом. — Что-то случилось?
— Где ты ее нашел, дурень? Ты хотя бы понимаешь, кто это?
Посмотрев на Томку, чтобы удостовериться, что за время поездки та не превратилась в сказочное чудище вроде единорога, Тинкет выдвинул свою версию:
— Моя ассистентка?
Бруно запыхтел.
— Как тебя только земля носит… Ты хотя бы понимаешь, во что вляпался?
— Конечно… — протянул Тинкет, продолжая глядеть на Томку. Та уставилась себе под ноги, носком ботинка ковыряя дыру в досках паркета.
Бруно затоптался на месте, будто в штаны ему запустили пригоршню муравьев.
— Ни черта ты не понимаешь! Это же Гуттаперчевая Принцесса!
Тут Томка решила, что пора ей вставить слово.
— Нет, не я.
— Что?!
— Гуттаперчевая принцесса — это не я, — повторила Томка. — Вы перепутали.
— Ха-ха! — с надрывом произнес Бруно и попытался выдрать из головы клок волос. По тому, как перекосило его лицо, ему почти удалось. — Это ты этому дурню будешь сказки рассказывать!
— Я не рассказываю сказок, — Томка начала злиться. — Никакая я не принцесса…
— Ха-ха!
— Хотя ошибка понятна, — настойчиво продолжала Томка. — Вас ввело в заблуждение некоторое внешнее сходство…
— Некоторое? Ха-ха!
— Но оно объясняется тем, что синьора, которую вы называете Гуттаперчевая Принцесса — моя прабабка.
Томка рассчитывала, что новость огорошит Бруно, и не ошиблась. Едва слова о родстве со знаменитой артисткой сорвались с ее губ, сардонические смешки встали у старика поперек горла. Старьевщик-изобретатель стал похож на бульдога, который хорошенько разогнавшись, преследуя кошку, впечатался мордой в дерево. А кошка, легко запрыгнув на это самое дерево, сидит себе наверху и посмеивается — такой кошкой и чувствовала себя Томка.
— Что? Но… Прабабка?! Как прабабка?
— Так прабабка. По материнской линии.
— Ах… Вот оно как… — Бруно затряс головой, и табачные крошки посыпались на пол, точно конфетти. — Правнучка Гуттаперчевой Принцессы?
— Именно. Меня тоже зовут Тамара… Назвали в ее честь.
— В ее честь!
— Теперь, — влез в разговор Тинкет, — когда мы разобрались, кто есть кто, может, ты соизволишь принять нас, как полагается? Открывай закрома и неси дорогие яства, выкатывай бочки вина.
— Какое, к чертям, вино?! — произнес Бруно таким тоном, словно фокусник предложил ему слизняка. — У меня, дурень, чуть разрыв сердца не случился. Пойду хлебну граппы… Это же надо — правнучка Гуттаперчевой Принцессы!
— А что… — начала Томка, но Бруно уже пошаркал вглубь дома. Тинкет посмотрел на девушку и развел руками.
До сих пор у Томки не было возможности оглядеться. А сделать это стоило — жилище Бруно впечатляло. Назвать его домом язык не поворачивался. По сути это был большой шкаф, разросшийся до невероятных размеров. И в этом шкафу никто и никогда не наводил порядок. Сравнив это место с блошиным рынком, Тинкет не погрешил против истины, а кое в чем даже преуменьшил. Томка первым делом подумала о заброшенной свалке.
Чего тут только не было: старые велосипеды, разбитые часы, пыльные керосиновые лампы, свернутые ковры, вазы, клетки для попугаев, чучело гагары и похожие на гробы радиоприемники, коробки с пластинками… В некоторых местах горы хлама достигали потолка, поддерживаемые лишь парой хрупких стремянок. Казалось, одно неверное движение — и они рухнут, сметая все и вся, как снежная лавина. Отовсюду слышались зловещие скрипы и треск.
Каждый раз Томка нервно вздрагивала — ей бы не хотелось заканчивать жизнь под грудами барахла, которое не на всякую помойку возьмут. Чтобы этого не случилось, видимо, стоило соблюдать максимальную осторожность, передвигаться исключительно на цыпочках и говорить шепотом.
Бруно вскоре вернулся, с бутылкой в одной руке и грязным стаканом в другой. Делиться выпивкой с гостями он, похоже, не собирался. Плеснув себе граппы на три пальца, старьевщик-изобретель выпил ее одним глотком, и некоторое время кривился и морщился, будто хотел показать Томке и Тинкету, какие он умеет корчить рожи. Диапазон у старика оказался широкий. За первым стаканом последовал второй и только после этого Бруно решился заговорить.
— Говори, зачем приехал? — Бруно вытер губы рукавом. — Только без сказочек, мол, хотел показать старику свою пассию, чтобы тот порадовался за дурака.
— Нужна твоя помощь, — сказал Тинкет. — Я задумал одну иллюзию и нужно сделать оборудование. Выступление сегодня вечером.
Бруно фыркнул так, словно в животе у него был спрятан воздушный шарик, из которого вдруг выпустили воздух.
— Рехнулся? А раньше ты где был?! Нельзя готовить оборудование за полдня до представления.
— Раньше у меня не было ассистентки. Так что придется поработать.
— О, Господи! — Бруно снова налил себе граппы. — Будь проклят тот день, когда я с тобой связался. Вы, шотландцы, сумасшедшие, все до единого… Ты же в жизни не работал с ассистентками!
— Не встречал подходящей, — возразил фокусник. — Сам знаешь — легче найти жену, чем хорошую ассистентку.
— И когда же она у тебя появилась?
— Вчера, — признался Тинкет. — Так вышло, что я спас ее от бандитов.
Буравя Томку взглядом, Бруно осушил стакан. Добрая девушка обеспокоилась за старика, о чем не преминула ему сообщить:
— Нельзя столько пить, особенно с утра. В вашем возрасте стоит подумать о печени…
— Лучше бы ты жену себе нашел, — Бруно сплюнул под ноги. — От стакана доброй граппы, милая, никому вреда не было. От нее одна только польза: и кости согревает, и в голове порядок наводит. Хочешь, и тебе налью?
— Нет, благодарю, — поспешила отказаться Томка. Она была не в том настроении и не том возрасте, чтобы по утрам глушить стаканами виноградную водку.
— А прабабка твоя никогда от граппы не отказывалась. Могла за раз бутыль выпить, глотка у нее была луженая. И представь себе — никогда не пьянела, вообще никогда. Талант!
— А вы откуда знаете? — Томка не подозревала о подобных способностях своей родственницы.
— Да так… Знаю.
Не сказать, чтобы новость обрадовала девушку. Томка знала, что артисты, а особенно циркачи, много пьют. За все приходится расплачиваться. Не так-то просто вертеться вниз головой над острыми копьями и языками пламени, рискуя в любой момент сорваться. После такого самому убежденному трезвеннику захочется пропустить стаканчик чего покрепче… Но когда смотришь на выступление артиста, никогда не думаешь об оборотной стороне медали. Видишь, как в воздухе порхает что-то легкое, гибкое и сверкающее, и не подозреваешь, что это легкое и сверкающее за кулисами бочками поглощает горючие жидкости.
— Ты бы лучше девушке еды предложил, — сурово сказал Тинкет. — Нечего спаивать мою ассистентку.
— Еды?! — возмутился Бруно. — По-твоему, здесь бесплатный ресторан, чтобы ты сюда девиц водил?
— Часто водит? — уточнила Томка.
Бруно смерил девушку взглядом.
— До сих пор не было такого, — недовольно сказал он. — Но и одного раза достаточно… Ладно, пойдем, посмотрим — может, найдем сухарей да корочку сыра. Только что тебе мои стариковские крохи? На один зуб, поди? Прабабка твоя ела как лошадь, даром что сама была как спичка. А ты, погляжу, костью в нее пошла.
Он взмахнул бутылкой, призывая следовать за собой, и пошаркал вглубь дома.
— Какими судьбами правнучку занесло в Венецию? — спросил Бруно, когда Томка подошла ближе. — Пошла по семейной стезе? Захотелось славы, цветов и поклонников?
— Нет, я… — Томка запнулась. Она же собиралась в Венецию на гастроли с родным уличным театриком… И что? За последними перипетиями ни разу она о нем не вспомнила. Девушке стало стыдно. — Я захотела посмотреть город… Как туристка.
— Посмотреть? Ну-ну… — Бруно усмехнулся. — Туристка, говоришь. А стала ассистенткой этого криворукого дурня? Ловко, ловко.
— Так получилось, — Томка тряхнула челкой. — И не называйте Чарльза криворуким! Он талантливый, способный иллюзионист.
— При тебе больше не буду, — пообещал Бруно. — Если ты в прабабку пошла, то и покалечить можешь. А я уже не молод, чтобы так рисковать.
— Мудро, — согласилась Томка.
— Но и ты дай обещание…
— Какое? — удивилась девушка.
— Головой так не тряси, хорошо? А то слишком на прабабку похоже. У меня прям мурашки по коже забегали.
Томка нахмурилась.
— Вы так странно о ней говорите…
— Странно?
— Да. Про то, как она трясла головой, или как… хм… ела. Будто сами видели.
— А если и видел? — прищурился Бруно.
Девушка рассмеялась, хотя и немного нервно.
— Шутите? Моя прабабка была в Венеции сто лет назад.
— А знаешь, что с ней здесь случилось?
— Знаю, — кивнула Томка и, чуть помедлив, добавила: — Даже больше, чем хотелось бы.
— Жуткая история, — вздохнул старьевщик-изобретатель. — Врагу не пожелаешь… Она же совсем юной была, немножко старше, чем ты сейчас. Приехала на гастроли… А в России у нее осталась пара прелестных детишек, она могла часами о них говорить. И как все обернулось.
Томка внимательно посмотрела на старьевщика-изобретателя. Показалось, или в его голосе промелькнула горечь, словно он говорил о знакомом и близком ему человеке? На вид Бруно было не больше шестидесяти. Томка, конечно, не отличалась выдающимися математическими способностями — интегралы и логарифмы ей вообще не давались, — но такой простейший пример оказался ей по силам. Бруно не мог лично знать ее прабабку, несмотря на все его намеки.
Поймав взгляд девушки, старик выразительно подмигнул.
Кухня Бруно соответствовала прочей обстановке дома. Томка заметила не менее дюжины старинных холодильников.
И все они гудели на разные голоса, кто-то стучал, кто-то тарахтел, а парочка подпрыгивала на месте, видимо, от избытка чувств.
— Ну-с, посмотрим, — сказал старьевщик-изобретатель. — Чем бы угостить прекрасную синьорину…
Он распахнул дверцу одного из холодильников. Томка заглянула ему через плечо… Сверху донизу рефрижератор был заставлен большими кругами вонючего сыра с плесенью. Очень вонючего сыра.
У Томки перехватило дыхание, в голове помутилось, а на глаза навернулись слезы. Запах, который она почувствовала, можно было сравнить только с прямым ударом по носу. Томка слышала, что бывают вонючие сыры, но не представляла, насколько мягким может быть это слово. Аромат был резким, плотным и весомым, как тонна кирпичей, обрушившаяся на голову. Сложно представить, как запах может пробирать до костей, но именно это и случилось.
Жалобно посмотрев на Тинкета, девушка увидела, что и его глаза блестят от влаги. А какие муки испытывал Снуппи с его тонким обонянием, невозможно представить. Наверняка пес решил, что он попал в собачий ад. Тихо скуля, Снуппи попятился от порога кухни.
— Так-с, — сказал Бруно, доставая покрытую белой плесенью головку сыра размером с небольшую кастрюльку. В плесени определенно кто-то копошился, видимо, пауки или карликовые мыши-мутанты. — Твоя прабабка очень любила этот сыр. Знаешь, что каждый вид сыра положено запивать своим вином?
Томка молча кивнула — открыть рот она бы сейчас не рискнула.
— А этот сыр полагается запивать граппой, — сказал Бруно. — Это мое собственное изобретение.
Томку раздирали самые противоречивые чувства. Она всегда была готова попробовать что-нибудь новое и необычное. Но предел есть любому любопытству. Сыр выглядел и пах так, будто ко времени их знакомства с Томкой новые формы жизни в нем не только зародились, но и успели вымереть.
— Ничего другого нет? — проговорила Томка, стараясь не разжимать зубов.
— Есть, конечно, — сказал Бруно. — Но этот сыр ты обязана попробовать. Твоя прабабка говорила, что он пахнет, как… dohlaya koshka, но съешь кусочек и мир становится прекраснее.
Прижав сыр к груди, Бруно полной грудью вдохнул жуткий аромат и счастливо заулыбался.
— Да… Старушка умела ценить жизнь.
Закрыв холодильник, старьевщик-изобретатель заметался между остальными рефрижераторами, и вскоре на крошечном кухонном столике выросла гора продуктов.
Судя по запасам, Бруно готовился к ядерной войне, однако не удосужился прочитать ни одной книжки о выживании. Никакой тушенки, прессованных сухарей и обезвоженных бульонов в кубиках в его доме не было. Нет уж — приход ядерной зимы старьевщик-изобретатель собирался встретить с шиком, объедаясь деликатесами. Холодильники ломились от сыров и колбас, копченой рыбы и маринованных моллюсков, всевозможных солений и прочее, и прочее… Даже не верилось, что это чудо существует на самом деле. В завершение Бруно достал две винные бутылки из черного стекла.
Если бы Томкины глаза не слезились от запаха кошмарного сыра, она бы расплакалась именно сейчас. Все-таки есть на земле справедливость, и рано или поздно добро торжествует. Она дождалась: вот она — награда за ее мучения и беды! Как во сне, девушка протянула руку к столу с едой.
Грубый окрик вернул ее на землю. Бруно едва не ударил ее по пальцам, а смотрел так, словно еще шаг, и он это сделает.
— Сперва — мой особый сыр, — сказал он тоном, не допускающим возражений.
Томка замерла, сглатывая слюну. Для девушки с ее аппетитом испытание не из легких. Перед ней — стол, ломящийся от яств, о которых она и мечтать не могла, и все что нужно — съесть кусочек сыра… Казалось бы, куда проще? Однако, как она ни старалась, решиться не могла. Без толку говорить себе, что это просто сыр, и что камамбер тоже пахнет не лучшим образом… Доводы разума против этого запаха были бессильны.
В конце концов, Томка не выдержала:
— Так нечестно!
— Такова жизнь, — вздохнул Бруно. — Я вам отрежу по кусочку?
Сыр Бруно резал с осторожностью сапера, перерезающего красный провод в бомбе с часовым механизмом. Едва нож вскрыл плесневелую корку, запах стал еще сильнее. Будто кто-то разлил в крошечной кухне ведро нашатырного спирта. Изнутри сыра что-то брызнуло и зашипело на лезвии ножа. Девушке стало не по себе.
— Вы уверены, что это можно есть?
— Конечно! — заявил Бруно. Таким же тоном Цезарь Борджиа отвечал на вопрос, все ли в порядке с вином.
— Да? А это законно?
— Кхм… Возможно. Вот, держите…
Бережно, как пробирку с нитроглицерином, Томка взяла ломтик.
— Смелее, — подбодрил девушку Бруно. — Ваша прабабка глотала этот сыр, не моргнув глазом.
— Не верю, — сказала Томка. — Это невозможно.
— А зря, — сказал старьевщик-изобретатель. — Она крепко зажмуривалась и не могла моргать.
— Хм…
— И все равно. Она набрасывалась на него, как львица.
— Хорошо, — Томка зажмурилась так сильно, как могла, и положила ломтик сыра в рот.
Сперва, она ничего не почувствовала. Томка прожевала кусочек сыра, и все было в порядке. Сыр как сыр, похож на горгондзолу, может, малость островат. Видимо, аммиачный запах на время притупил ее чувство вкуса.
А невидимый таймер уже начал отсчет: три, два, один… Коротко вскрикнув, Томка взвилась в воздух и заскакала по комнате, как кошка по раскаленной крыше.
Она не могла даже описать свои ощущения. Во рту точно взорвалась бомба, начиненная гвоздями, битым стеклом и кайенским перцем. Томка закружилась на месте, отплевываясь и ругаясь на всех языках, какие только знала:
— Тьфу! Черт! Дрянь… Какая гадость! Muck! Dreck! Saleté! Porcheria!
Все, что ей хотелось — как можно скорее прополоскать рот щелочью. Она не верила, что это поможет избавиться от гадкого вкуса, но нужно было сделать хоть что-то!
Ответом на ее молитвы стала рука, появившаяся перед лицом и сжимающая стакан. Видимо, та самая пресловутая «рука помощи», о которой так много говорят и пишут. Недолго думая, Томка схватила стакан и осушила одним глотком. Сколько градусов было в граппе — неизвестно, но Томка выпила ее легко, как стакан воды.
И на землю снизошла благодать.
Словно девушка из самой бездны ада воспарила прямиком на небеса. Мир вдруг стал невыразимо прекрасен, краски обрели потрясающую яркость, а поскуливание Снуппи зазвучало как пение райских птиц. Потом девушка сообразила, что причиной всему стало то, что противный вкус исчез, будто его и не было. Полными изумления глазами Томка уставилась на старьевщика-изобретателя.
— Ну как? — было видно, что ему не терпится узнать ее мнение.
— Это… это… — на большее Томку не хватило.
— Вот теперь, — сказал Бруно, — я уверен, что ты правнучка Гуттаперчевой Принцессы. Всякий раз, попробовав этого сыра, она скакала по дому один в один как ты. И слова употребляла похожие…
— Зачем она его ела? — Томка не могла поверить, что человек, хоть раз попробовавший этого сыра, решится повторить эксперимент.
— Видимо, он ей нравился, — предположил Бруно.
На это у Томки был однозначный ответ:
— Вранье.
— Тогда так, — Бруно не стал спорить с очевидным. — Ты же знаешь, чем она зарабатывала на хлеб с маслом? Выполняла чертовски опасные трюки… Крутилась там под куполом безо всякой страховки. Она говорила, что если съесть кусочек моего сыра, то любой риск покажется детской забавой.
— Хм…
Свой резон в словах старьевщика-изобретателя определенно был. После того, как Томка попробовала сыра, ее собственный прыжок с парашютом с неисправным кольцом выглядел именно детской шалостью. Да и в предстоящем выступлении на вечеринке у Маркиза она уже не видела ничего опасного. Ну да, там будут Лучано и Бобо, и что с того? Томке доводилось читать истории про «эликсир храбрости», но она и не думала, что выглядит этот эликсир как круг плесневелого вонючего сыра.
— А теперь прошу к столу, — Бруно приветственно взмахнул рукой. — Заодно расскажите, какую иллюзию вы там задумали, и что за помощь требуется…
Так, за поздним завтраком, Тинкет рассказал старику о фокусе под названием «Смертельный Чемодан». Бруно сразу включился в обсуждение. Идею трюка он уловил еще до того, как Тинкет рассказал и половину, и с ходу предложил пару усовершенствований. В «коллекции» старика имелось все необходимое, чтобы подготовить реквизит, включая дюжину рыбацких острог, которые решили использовать вместо копий, и тумбочку, где должна была прятаться ассистентка.
Томка в обсуждении не участвовала, сосредоточившись на деликатесах. Сейчас каждый кусочек ветчины или копченой рыбы казался ей подобным нектару и амброзии, и она не собиралась тратить время на болтовню. Поэт Гораций сказал бы — вот человек, который понимает, что такое «carpe diem».
— Но ведь это не все, — сказал Бруно, когда с деталями фокуса было покончено. — Вы же явились не только ради чемоданов с резиновыми вставками.
— Твоя правда, старик, — согласился Тинкет. — Ты ведь все знаешь о зеркалах?
— Так, так… — проговорил Бруно, переменившись в лице. — О зеркалах, говоришь?
— Да. Тебе не знаком такой мастер… Как его звали?
— Аретти, — подсказала Томка. — Пьетро Аретти.
Как раз в этот момент Бруно глотнул из стакана с граппой. Слова Томки подействовали так, словно она с размаху ударила старика по спине, и выпивка попала не в то горло. Бруно громко закашлялся…
— Знаком?! Еще как знаком, — проговорил Бруно, тяжело дыша. — Но вы-то откуда о нем знаете?
Тинкет вытащил из сумки осколок зеркала и протянул старику. Некоторое время Бруно разглядывал свое отражение, затем перевернул осколок и посмотрел на печать мастера.
— Давненько я не видел ничего подобного.
— Значит, ты знаешь этого Аретти?
— Да… Мастер Аретти. Настоящий зеркальщик, последний, кто с полным правом носил этот титул.
— Титул? — удивилась Томка.
— Именно. Во времена Республики «зеркальщик» — это была не просто профессия. Зеркальщиков принимали в самых лучших домах. Их дочери имели право выходить замуж за аристократов.
— И дочь Аретти тоже? — предположила Томка.
— Не было у него детей, — вздохнул Бруно. — Только маленький и глупый ученик, жалкий трусишка, который не смог защитить своего мастера…
— Защитить? — удивилась Томка.
Бруно кивнул, потягивая граппу.
— Темная история, — сказал он.
— А она имеет отношение… к египетской амальгаме? — Томка заерзала на стуле.
Бруно ответил не сразу.
— Для обычной правнучки, — наконец сказал старьевщик-изобретатель, — ты слишком много знаешь.
— Я и не говорила, что я обычная правнучка, — парировала Томка.
— И то верно, — согласился Бруно. — Будь ты обычной правнучкой, было бы легче. Откуда ты знаешь про египетскую амальгаму?
— Слышала от кое-кого, — уклончиво ответила Томка.
— А разве это не сказки? — спросил Тинкет. — Истории про Клеопатру, атлантов и прочее?
— Карлито, Карлито, — покачал головой старик. — Для волшебника ты слишком мало веришь в волшебство.
Тинкет, казалось, обиделся.
— Я не волшебник. Я иллюзионист.
Он щелкнул пальцами, и на подушечке указательного волчком закрутилась монета.
— Может, в дремучем средневековье подобное могло сойти за волшебство, — сказал фокусник, — но ничего сверхъестественного здесь нет. Только ловкость рук и долгие тренировки.
— В дремучем средневековье прекрасно понимали, в чем разница между колдовством и ловкостью рук, — буркнул Бруно. — Нечего считать людей идиотами только потому, что они жили пятьсот или тысячу лет назад. Во многих вещах они разбирались куда лучше, чем те, кто живет сейчас. Египетская амальгама — не сказка, можешь поверить.
— Я верю. Я просто хочу понять, каким образом она заставляет вещи выглядеть лучше, чем они есть на самом деле, — Тинкет заставил монету исчезнуть. — Чисто профессиональный интерес. Сам понимаешь, чего можно добиться, если в арсенале фокусника появятся такие зеркала. У меня уже есть идеи на три иллюзии…
— Не стоит, — резко оборвал его Бруно. — Поверь на слово, ничего хорошего из этого не выйдет. С такими вещами не шутят.
— Кто говорит о шутках? Я к своему искусству отношусь серьезно.
— Все равно у тебя ничего не получится. В наше время только один… хм… человек знает этот секрет. И он сделает все возможное, чтобы тайна осталась тайной. Не советую становиться у него на пути.
— Доктор Коппелиус, — тихо сказала Томка.
Старьевщик-изобретатель печально посмотрел на девушку.
— Но боюсь, с советами я опоздал.
— Вы что-нибудь про него знаете? — спросила Томка.
Она сидела на краешке стула, ломая пальцы. Как только в разговоре всплыла тема жуткого карлика, у нее пропал всякий аппетит.
— Эх… — покачал головой Бруно, щедро посыпая пол табачными крошками из бороды. — Я бы полжизни отдал, чтобы про него не знать, а это, поверь, не мало.
— Кто он такой?
— Никто не знает… Кто он, откуда появился и чего на самом деле хочет — вопросы, на которые я не нашел ответов.
— Он похищает души, — шепотом сказала Томка, удивляясь тому, что Бруно этого не знает. — И заключает их в зеркала.
А потом… Не знаю, мне кажется, он показывает их в своем «Театре Кошмаров» как в шоу уродов или кабинете восковых фигур. Я сама не видела, только афиши, но мне кажется…
Бруно прервал ее взмахом руки.
— Когда я узнал о Коппелиусе, никакого «Театра Кошмаров» не было и в помине. Он появился много позже… Как же он тогда назывался? «Удивительные и ужасные фигуры, представленные посредством волшебного фонаря», вот. Потом доктор свернул лавочку, затем открыл под новым названием. Но на самом деле театр ему не нужен. Это такая же маска, как и его птичья морда, а что под ней скрывается — никому не известно.
— Он всегда ходит в «докторе чумы»?
— Да. Никто не видел его без маски. Когда-то я даже думал, что их несколько — не масок, а Коппелиусов… Очень удобно, когда никто не видит твоего лица.
От мысли, что существует целое тайное общество, состоящее сплошь из кошмарных карликов в масках, Томке сделалось дурно. Она представила, как они собираются вокруг круглого стола, в комнате, освещенной лишь тусклыми свечами, качают птичьими головами… К счастью, Бруно развеял ее страхи.
— Но он такой один, — сказал старик. — Земля бы не вынесла второго доктора Коппелиуса.
В этом вопросе Томка была согласна с ним на тысячу процентов.
— Но если не ради театра, — спросила она, — зачем же он похищает души?
— Если бы я только знал! — с тоской в голосе сказал старьевщик-изобретатель. — Я много лет бьюсь над этой тайной, но не приблизился к разгадке ни на шаг.
— А освободить их можно?
— Для этого нужно понять, как он это делает… Я видел десятки зеркал с тайной амальгамой и сами по себе они души не забирают. Думаю, они в состоянии их хранить и удерживать, как рыбок в аквариуме. Но чтобы поместить их туда, нужно какое-то средство, которым владеет только доктор Коппелиус.
И вот это, друг мой Карлито, и есть настоящее колдовство, с которым в дремучем средневековье церемониться бы не стали.
Тинкет хмыкнул.
— Ты что-нибудь знаешь про его амулет? — задал он вопрос, не дававший ему покоя.
— Какой еще амулет?
— У него есть трость с фигуркой птички, — объяснила Томка. — Кажется, Голубя. Возможно, с ее помощью он и проворачивает свои делишки.
— А… Помню я эту трость. Думаешь, душу можно похитить при помощи волшебной фигурки? — Бруно покачал головой.
— А чем этот метод хуже прочих? — сказал фокусник. — Или, по-твоему, его жертвы подписывают контракт кровью?
По тому, каким взглядом Бруно наградил Тинкета, было видно, что именно так он и считал. Все же старьевщик-изобретатель был человеком стереотипов.
— Зачем же обязательно кровью? — сказал он, насупившись. — Достаточно личного согласия… Колдуны в Вест-Индии прекрасно обходятся безо всяких волшебных амулетов. Посыплют на голову особого порошка — и готово.
— В Вест-Индии? — переспросила Томка. — Разве они похищают души?
— Конечно, это любой дурак знает. Похищают души, засовывают их в тряпичных кукол, а людей превращают в живых мертвецов. Как это называется, Карлито?
— Вуду, — услужливо подсказал фокусник. — А живые мертвецы — это зомби.
— Точно, — обрадовался Бруно. — Именно вуду-юду.
Томка не собиралась обсуждать тонкости вест-индийской лингвистики. Но кое-что в этом вопросе ее заинтересовало:
— Погодите… Так значит, душу можно заключить и в куклу?
— Наверное, раз эти колдуны так делают, — сказал старьевщик-изобретатель. — Граппу ведь можно налить и в стакан, и хрустальный бокал, и в мыльницу. Был бы сосуд. Так и здесь… Правильное отражение может быть таким сосудом. Но не вижу причин, почему им не может стать кукла. Или… Карлито, как звали того типа, душа которого хранилась в портрете?
— Дориан Грей? Это вымышленный персонаж.
— Правда? — изумился Бруно. — Хотя, какая разница? Главное принцип.
— Получается, — задумчиво сказала Томка, — можно вытащить душу из зеркала и поместить ее в куклу? Перелить граппу из стакана в бокал?
— Или в портрет, — подсказал Бруно, которого эта мысль зацепила. — Я бы не советовал. Зазеркалье — та еще темница, но оно не сравнится с куклой. Представь, какой это кошмар — торчать внутри куклы, не имея возможности пошевелить рукой или, там, ногой…
Томке потребовалось ровно шестнадцать секунд, чтобы решить задачку.
— А если кукла механическая? — предложила она. — С шестеренками внутри и всякими пружинами. Я знаю одного человека, который делает кукол, которых нипочем не отличить от живых людей… Так он говорил.
Бруно медленно оглядел Томку сверху вниз и обратно. Затем повернулся к фокуснику.
— Где ты ее нашел? Не на Сен-Клементе? Помнится, там была больница для таких девиц с безумными идеями.
— Там давно шикарный отель.
— Правда? — Бруно почесал затылок. — Кому в голову пришло устраивать гостиницу в сумасшедшем доме?
— Надо же где-то размещать туристов? Бывший дурдом не так плох. Моя ассистентка, например, живет в бывшем…
— Я знаю! — громко сказала Томка. — Лучше скажите, что не так в моей идее?
— Если начать с начала… — Бруно насупил брови. — Я не знаю. Звучит совсем нелепо.
— Не нелепее карлика, похищающего души и заключающего их в зеркала, — парировала Томка и была права. — Есть другие возражения?
Тинкет, добрая душа, заступился за друга.
— Не бывает таких механических кукол, — сказал он. — Тут нужна сложная электроника. А механика — это чересчур. Такие куклы есть только в рассказах Гофмана.
Однако Бруно, как выяснилось, его убежденности не разделял.
— Не скажи, — проговорил старьевщик-изобретатель, поглаживая бороду. — Знавал я одного типа… Кукольника. Так он делал механических кукол, которых от живых людей вовек не отличишь.
— Ага! — вскричала Томка. — Вот видите!
Бруно пожевал нижнюю губу.
— Как же его звали? Джузеппе, вроде… Со странностями был тип, как и все кукольники. Он еще женился на цыганке из бродячего цирка. Я со стула упал, когда ее увидел… Вот ты, Карлито, дурень дурнем, а привел такую красотку. А Джузеппе этот, представляешь, обвенчался с настоящей бородатой женщиной!
Слова Бруно подействовали на девушку похлеще его сыра. Томка подскочила, будто кто-то запустил ей за шиворот паука. И если существует такой вид спорта, как вскакивание со стула, олимпийское золото ей было бы гарантировано.
Беда в том, что вскакивая, она зацепилась за ножку стула. Чтобы сохранить равновесие, схватилась за столешницу и зачем-то дернула ее вверх — как ковбой из дешевого вестерна перед началом драки в салуне. Томка вообще была девушкой талантливой.
Стол и без того раскачивался под грузом деликатесов, подобного же обращения он не вынес. Что-то треснуло, стол отлетел к стене, с грохотом ударившись о дверцу одного из холодильников. Деликатесы покатились по полу. И это было лишь первым актом развернувшейся трагедии, ибо на сцену выступил Снуппи.
Не родилась на земле собака, способная вынести, когда вокруг нее разбрасывают колбасу, ветчину и копченую рыбу. Что-то одно — пожалуйста, но не все вместе. Снуппи держался, как мог, но когда его по носу ударила палка салями, в голове его что-то щелкнуло. Глаза заволокло туманом.
Состояние, в которое скатился Снуппи, викинги охарактеризовали бы словом «берсерк». Как и древние воины, пес думал лишь о том, как крушить врагов — и не важно, что врагами оказались колбасы, сыры и ветчина. С хриплым лаем он бросился на противника, жалея лишь о том, что не может разорваться на части и вцепиться зубами в каждого.
Бруно оказалось не по силам пережить вторжение ополоумевшего пса. Редкий человек сохранит самообладание, оказавшись в тесной комнате с собакой, с клыков которой брызжет белая пена. Бруно не стал и пытаться. Повторив Томкин трюк «прыжок со стула», старик отскочил к стене… И врезался спиной в холодильник.
С грохотом и звоном на Бруно посыпались лежавшие сверху ржавые кастрюли и сковородки. Какого черта он их там хранил, оставалось загадкой, но попадали они знатно. Те, что потяжелее — прямо на голову старьевщика-изобретателя.
Последовавший за этим монолог Томка рискнула бы воспроизвести лишь предварительно ударив себя молотком по пальцу или еще раз попробовав вонючего сыра.
Единственный, кто остался спокоен среди этого разгрома, был Тинкет. Глотнув вина из бутылки, он с шотландской невозмутимостью произнес:
— Как мило…
Томка вырвала у него бутыль и за два глотка осушила ее наполовину. Нервы звенели как струны арфы, по которым кто-то с размаху врезал длинной палкой. С горящим взором девушка уставилась на старика.
Проклятье! Этот тип знает Лауру и наверняка знает, где ее искать! С этого и надо было начинать!
— Ох… — простонал Бруно, потирая макушку. — Карлито, что же я тебе такого сделал?
— Мне? Ничего плохого…
— Зачем же ты тогда привел эту женщину? Она хотела меня убить.
— А! Не преувеличивай, — отмахнулся Тинкет. — Просто тебе на голову упала сковородка. С кем не бывает?
— Со мной — еще не было, — заметил Бруно. Подняв большую сковороду, он осмотрел ее на предмет вмятин. — Ха! Ой…
— Приложи лед, — посоветовал Тинкет. — Говорят, помогает. Еще помогает кусок сырого мяса.
Стон, сорвавшийся с губ старьевщика-изобретателя, видимо, должен был показать, что он думает о льде и сыром мясе. В углу кухни Снуппи, громко чавкая, поглощал исполинских размеров окорок, спеша съесть, как можно больше, пока его не оттащили от еды. На его счастье, Томка была не состоянии заниматься этим вопросом.
— Вы… — проговорила девушка охрипшим голосом. — Вы знаете Лауру?
— Что? О чем вы, синьорина? Только посмотри, что ты наделала! Даже твоя прабабка…
Сбить Томку с главной темы было невозможно.
— Вы знаете Лауру! — сквозь хрипы стали пробиваться металлические нотки. — Я о женщине с бородой, которая женилась на кукольнике!
Бруно опешил. Сперва его пытаются убить посредством кастрюль и сковородок, а когда коварный план проваливается, на него еще и орут? Все-таки женщины — существа странные и нелогичные — Бруно пожил на этой земле достаточно, чтобы увериться в этом окончательно и бесповоротно.
— Лауру? Ну да. Вроде так ее и звали…
— Вот дрянь, — выдохнула Томка.
Бруно решил заступиться за синьору.
— Не скажите. Женщина она была эксцентричная, но… Она не громила мой дом и не швыряла мне на голову тяжелых сковородок…
— Вы знаете, где она живет? — несколько грубо перебила его Томка.
— Пф… Очень давно о ней не слышал. Полагаю, где-то на Сан-Микеле.
— А конкретней? Улица, дом?
Тинкет покашлял в кулак, чтобы привлечь ее внимание.
— Что?!
— Прости, — сказал фокусник. — Ты здесь недавно и не все знаешь…
— И?
— На Сан-Микеле находится старое городское кладбище.
— В смысле? — спросила Томка, когда до нее дошел смысл сказанного. — Какое еще кладбище?
— Обыкновенное. По приказу Наполеона остров Сан-Микеле был преобразован в место захоронения венецианцев и там их теперь хоронят, я ничего не путаю?
— Если только самую малость, — подтвердил Бруно.
На Томку новость подействовала вроде ледяного душа. Мысль о том, что старьевщик-изобретатель знаком с Лаурой, вспыхнула в ее голове как римская свеча, шипя и разбрызгивая искры. И Томка была абсолютно уверена, что теперь-то точно выведет бородатую женщину на чистую воду. Кладбище в эту концепцию никак не вписывалось.
— А что она делает на кладбище? — спросила Томка, сама понимая, что глупее вопроса не придумаешь.
— В этих вопросах я не специалист, — Бруно развел руками. — Я там никогда не был.
— Но… Не может быть! Я же видела ее позавчера.
— Прости? — растерялся Бруно.
— Даму с бородой, Лауру, и ее мужа-кукольника — я встретила их позавчера в поезде из Милана, — сказала Томка. — Не знаю, какие порядки в Италии, но в России людей, которые ходят, разговаривают и воруют чемоданы, на кладбище не отправляют. В худшем случае — в тюрьму.
Бруно коротко булькнул.
— Встретила? — переспросил он. Девушка кивнула.
— В поезде из Милана? — Томка кивнула еще раз.
Старьевщик-изобретатель схватил себя за бороду.
— Позавчера? — предпринял он третью попытку. — Высокая женщина с бородой и ее муж, кукольник Джузеппе? Он похож на… гнома, лицо такое хитрющее, как у хорька?
— Именно. Только представился он Джеппетто…
Пару секунд Бруно растеряно моргал, а затем вдруг взревел так, что все холодильники на кухне разом подскочили, а лампочка под потолком замигала.
— Джеппетто! Ах ты… Мерзкий кукольник! Двуличная гадина! Да чтоб собаки вырвали твой поганый язык, да чтоб… — тут у Бруно кончились слова. Лицо его пошло красными пятнами.
Томка недоуменно посмотрела на Тинкета. «И часто с ним такое?» — спросила она одними губами. Фокусник дернул плечом, мол, не исключено, хотя и ему в новинку.
— Так вот зачем он вокруг меня вертелся! — выдохнул Бруно, когда к нему вернулся дар речи. — Да чтобы черти его печенку… Выходит, они были заодно! Проклятье! Обвели меня, как последнего…
— Кто? — не поняла Томка.
— Кто?! Ха-ха! Джеппетто, мерзкий сын гадюки, и это исчадье ада — доктор Коппелиус!
— С чего вы взяли, что они как-то связаны?
— Да это же последнему ослу ясно! — Бруно с размаху ударил по дверце холодильника. — Кто еще мог помочь этому двуличному гаду столько протянуть? Да я последние зубы поставлю на то, что за этим стоит Коппелиус!
— «Столько» это сколько? — тихо спросила Томка.
— А который сейчас год? — нахмурился Бруно.
— Две тысячи девятый…
— Тогда получается, — старьевщик принялся загибать пальцы, — последний раз мы виделись без малого сто лет назад. Как раз тогда, когда здесь появилась твоя прабабка.
Томка замерла с раскрытым ртом. Не то чтобы новость о знакомстве Бруно с ее прабабкой сильно удивила девушку. Старик отпускал столько намеков, что к финальному аккорду Томка была подготовлена. Но все же, прямое чистосердечное признание ее несколько ошарашило.
— И знаешь, что самое главное? — сказал старьевщик-изобретатель, вытирая со лба пот. — Это же я их познакомил!
— В смысле?
— Во всех. Впервые твоя прабабка и Джеппетто встретились под крышей этого дома.
— А… Э… Что значит встретились? Они были знакомы?
Бруно осуждающе посмотрел на Тинкета.
— Знаешь, — сказал он фокуснику, — я не вправе осуждать твой выбор. Но почему ты не мог найти себе кого-нибудь более сообразительного?
Тинкет пожал плечами. К счастью для фокусника, Томка была не в том состоянии, чтобы отвлекаться на мелочи. Девушка чувствовала себя как Алиса, которая по совету Черной Королевы попыталась поверить в десяток невозможностей до завтрака, но ее подвело отсутствие опыта.
— Разумеется, они были знакомы! — сказал Бруно. — Как же иначе? Я их представил друг другу. Твоя прабабка и эта бородатая ведьма, жена Джеппетто, очень сдружились. Обе были из цирка, это их и сблизило. Они, вроде, думали что-то делать вместе, но меня, конечно, в детали не посвятили… Проклятье! Если б я знал, что она работает на Коппелиуса, да я бы ее и близко к своему дому не подпустил!
— А? — отозвалась Томка, пытаясь выстроить в голове цельную картину происходящего.
Беда этой истории в том, что все в ней оказывались не теми, за кого себя выдают. Это уже не просто маскарад, а маскарад в квадрате, а то и в кубе. Стоило сорвать с кого-нибудь маску, как под ней обнаруживалась другая, а под той — третья. Взять ту же Лауру… Когда Томка с ней познакомилась, та была обыкновенным театральным агентом, затем обернулась жуликом-грабителем, потом таинственной гадалкой, а теперь выясняется, что она сообщница отвратительного карлика Коппелиуса и прожила на свете более ста лет. К тому же Лаура оказалась в приятельских отношениях с Томкиной прабабкой. Раз так, она не могла не узнать Томку… Узнала, поди, еще по тому интернет-ролику.
Игра, которую вела эта женщина, с каждым новым открывающимся фактом становилась все более запутанной. А что, если встреча в поезде не была случайной? И даже вся ее необдуманная поездка в Венецию — часть некоего грандиозного и зловещего плана? Внутри все сжалось от острого приступа паранойи. И как это часто бывает с девушками, Томка окончательно убедилась в том, что мать всегда права. Надо было не упрямиться, не закатывать глаза, а тихо и безропотно сломать себе ногу.
— Наверняка это Лаура и виновата в том, что случилось с твоей прабабкой, — Бруно озвучил мысль, которая Томке и самой пришла в голову. — Думаю, они с Джеппетто заманивают к Коппелиусу людей… А что он с ними делает, ты знаешь.
— Что он с ними делает, я видела, — мрачно заметила Томка. — Собственными глазами. И вот что я скажу: я сделаю все, чтобы это прекратить.
Бруно с нежностью посмотрел на девушку.
— Эх, видела бы тебя твоя прабабка! Это все мой сыр, он всегда так действует на людей!
— Думаю, надо придерживаться первоначального плана, — сказал Тинкет спустя некоторое время.
— Был какой-то план?
Старьевщик-изобретатель остановился рядом со Снуппи, раздумывая, как отнять у пса палку колбасы. Снуппи лежал, охватив ее передними лапами, и смотрел на старика с таким видом, словно заранее знал о его коварных планах и собирался пресечь их на корню.
— Разумеется, — сказал Тинкет. — И первым пунктом в нем — выступление у Маркиза ДеМорта. Там будут люди, которые знают о таинственных фигурках… Думай, что хочешь, но я уверен, что именно они — ключ к тайнам Коппелиуса.
— Не стал бы я связываться с этим Маркизом, — покачал головой Бруно. — Ничего личного, но я знал его деда… Вернее, кое-что о его деде.
— Он работал на тайную полицию Муссолини?
— Не исключено, — сказал Бруно. — Но знаменит он не этим. Этот дед вообразил себя турецким султаном. Толстый был, маленький… И ходил в чалме и расшитом халате. Вернее не ходил — его по городу в паланкине носили. Говорили, что у него в городе спрятан настоящий дворец — как это бывает в Венеции, за фасадом не узнаешь, что же находится внутри.
И там целые комнаты завалены золотом и жемчугами, а заодно и гарем на триста жен. Если он замечал в городе какую-нибудь красавицу, вечером она оказывалась у него в спальне. Неважно, венецианка она или иностранка, богатая или бедная, знатная или нет… Поговаривали, что ему даже удалось заполучить одну знаменитую актрису — его люди похитили ее прямо из Голливуда. А тех, кому такое было не по нраву, в мешках топили в Лагуне.
— Слишком похоже на обычную городскую легенду.
— Пф! — фыркнул Бруно. — Если б за каждую вещь, которая слишком похожа на городскую легенду, мне давали по медному сольдо, я бы стал миллионером.
— Разбогател бы на антикварных монетах? — усмехнулся фокусник.
— Тоже вариант, — не стал спорить старьевщик-изобретатель. — Но ты осторожнее будь. Яблочко от яблони недалеко падает.
— Спасибо, — сказал Тинкет с самым серьезным видом. — Приму к сведению.
— Ох, — покачал головой старик. — Тебе было бы гораздо легче, если бы ты не был таким самоуверенным.
— А тут — извини. Иллюзионист должен быть уверен в себе. Сомнения недопустимы.
— Иллюзионист! — скорбно сказал Бруно. — Слово-то какое… В мое время таких, как ты, называли шутами. А то и мошенниками или жуликами.
— Заметь, — Тинкет потер кончик носа. — Мы друг другу не противоречим. А теперь, может, займемся делом?
На то, чтобы подготовить необходимый реквизит, ушло почти два часа. Пока Тинкет с Бруно что-то мастерили, резали, строгали, пилили и орали друг на друга, Томка сидела на кухне. Она, конечно, рада была помочь, но толку от нее было не много. Могла разве что постоять со свечкой за спиной у Тинкета, и, восхищенно охая, смотреть, как он натягивает пружины. А подобные вещи раздражают не меньше, чем слащавое сюсюканье.
Чтобы себя занять, Томка решила изучить осколок зеркала работы Пьетро Аретти. Таинственная надпись, проявившаяся в ванной комнате, не шла у девушки из головы, и Томка подумала: нельзя ли сделать так, чтобы она появилась снова? Когда пытаешься кого-то спасти из зазеркального плена, неплохо бы установить контакт. Оставался вопрос — как?
Томка начала с того, что подышала на зеркало. Когда амальгама запотела, девушка всмотрелась в нее, дожидаясь появления новых надписей, но с мертвой точки дело не сдвинулось. Дыхание растаяло, но никаких признаков того, что в зеркале есть кто-то еще. Томка постучала ногтем по стеклу, и опять без результата.
Томка плохо представляла, чего она хочет добиться. Что ее прабабка вдруг появится внутри? Встанет рядом с ее отражением и дружески похлопает по плечу? Хотя Томка дважды видела, как зеркало отражает то, чего не должно, девушка рациональная, она не могла с этим смириться. И все же… Должен существовать способ достучаться до той стороны?
Томка провела рукой по волосам, поправляя прическу. То же самое сделало и ее отражение. Затем она отвела взгляд и осмотрела комнату. Потом опять посмотрела в зеркало… Это напоминало старинную игру «Найди десять отличий».
Томка любила эту игру, и в детстве у нее неплохо получалось справляться с двумя картинками. Сейчас же она не видела ни одного отличия. Видимо, нужен был наметанный взгляд фокусника, чтобы заметить хоть что-нибудь. Но Тинкет был занят, и Томке не хотелось его отвлекать. Конечно, он с радостью придет ей на помощь — в этом Томка не сомневалась. Только последствия этого шага могут быть весьма печальными. Что, если он собьется и перепутает что-нибудь в аппаратуре для иллюзии? И в самый ответственный момент Томка не сможет выбраться из чемодана? Она будет плохо выглядеть с рыбацкой острогой, торчащей из груди.
— А ты что думаешь? — спросила девушка, показав осколок Снуппи. Пес отвернул морду, мол, даже связываться с этим не желаю.
Томка вздохнула.
— Всегда с тобой так. Никакой помощи, одни убытки…
Пес смерил ее взглядом, словно хотел сказать: «Кто бы говорил!».
— Умел бы ты разговаривать! Ты же наверняка все видел… Знаешь все коварные планы этой бородатой ведьмы.
Снуппи засопел. Томка напряглась; на мгновение ей показалось, что сейчас пес и впрямь заговорит, как это случилось в поезде из Милана. Но нет — Снуппи лишь громко сглотнул и повернулся мордой к стене. Секунды не прошло, а он уже храпел.
— Не очень-то и хотелось! — надулась Томка.
Вот было бы здорово, если бы существовала такая штука, которая позволяла бы заглядывать животным в голову. Но об этом оставалось только мечтать. Томка вздохнула и снова посмотрела в зеркало.
Из глубины амальгамы на нее смотрела девушка с усталыми припухшими глазами и насмешливо вздернутым носом. Взъерошенные кудри почти не прикрывали оттопыренные уши, а сладки в уголках губ выглядели так, будто еще чуть-чуть и эта девица расхохочется… В общем: там была Томка Кошкина собственной персоной и никого больше.
От досады Томка едва не швырнула осколок в стену. Она-то знала, что это не так! Наверняка ее прабабка сейчас глядит на нее с той стороны. Бывают же прозрачные зеркала? В любом полицейском боевике обязательно есть сцена, где подозреваемого рассматривают через такое одностороннее зеркало…
Томка поежилась. Роль «подозреваемого» ей не нравилась, да и вообще неприятно, когда за тобой подглядывают. Девушка быстро отложила осколок и откинулась на спинку стула. А что, если кроме прабабки, через этот осколок за ней следит жуткий карлик доктор Коппелиус?
Томка представила, как Коппелиус стоит по ту сторону стекла и в глазницах маски вспыхивают багряные отблески. Вот он поднимает трость с набалдашником в виде фигурки Голубя… Томка отпрянула так, что едва не свалилась со стула. Что ни говори, а воображение у нее было чересчур богатым.
Когда Томка снова рискнула посмотреть на зеркало, то уже не сомневалась, что кто-то за ней наблюдает. Есть у человека особое, шестое чувство, позволяющее безошибочно определить, что на него смотрят. И это шестое чувство сейчас прямо вопило: «Эй, сестра, на тебя точно глядят! Можешь поверить мне на слово. Я хоть раз тебя подводило?».
Томка ближе и ближе склонялась к зеркалу. Всматривалась в него что было сил, так что заболели глаза, а по вискам поползли капли пота. Еще немного и она увидит…
Голос фокусника развеял наваждение.
— Можно тебя на минутку? — Тинкет заглянул в кухню.
— А? — Томка вздрогнула.
От резкого движения показалось, что в глубине амальгамы что-то мелькнуло, но скорее всего, просто показалось. Девушка так себя накрутила, что уже шарахалась от любой тени.
— Что-то случилось?
— Пойдем, проверим аппаратуру, — сказал фокусник. — У нас кое-что готово, но нужно провести испытания… Без ассистентки тут никак.
— Уф, конечно… Я сейчас.
Повинуясь внезапному порыву Томка схватила осколок, дыхнула на него, и быстро написала пальцем: «Ау?». Ничего лучше не пришло в голову.
— Вы уже все сделали? — сказала Томка, вслед за фокусником проходя в комнату.
— В основном, — кивнул Тинкет. — Осталось отрепетировать номер и навести последний лоск. Подкрасить, наклеить блестки и прочие мелочи, на которые в первую очередь обращают внимание зрители.
— Отвлекающие маневры? — Томка подмигнула фокуснику.
— Они самые. Кстати, об отвлекающих маневрах… А другой одежды у тебя нет? — Тинкет критически оглядел девушку. — Для номера лучше подобрать что-нибудь более… хм…
— Откровенное? — без обиняков спросила Томка.
— Я бы сказал — более обтягивающее.
— Чарльз Уилмот Тинкет! — всем своим видом Томка изобразила возмущение.
— Исключительно в целях безопасности! — Тинкет поднял руки. — Одежда ассистентки фокусника должна быть красивой, легкой и удобной. Но главное — она не должна ни за что цепляться.
— Всегда выкрутишься, — покачала головой Томка. — Скользкий, как угорь! Но ничего у тебя не получится — нет у меня более обтягивающего. Вампирский костюм остался в отеле.
Она показала фокуснику язык.
— Так я и думал, — сказал Тинкет. — Потому попросил Бруно подобрать тебе что-нибудь подходящее.
— Что?!
Томка догадывалась, что за костюм способен подобрать старьевщик-изобретатель. Наверняка что-нибудь, истлевшее до состояния паутины и украшенное дырами, прогрызенными молью. Наденешь такой костюм, и он прямо на ней и развалится.
Решив, что Томка не в настроении обсуждать сценические костюмы, Тинкет сменил тему:
— А правда, что для того, чтобы кости достигли нужной гибкости, артистов-клишников с младенчества вымачивают в горячем молоке?
— Не припомню, чтобы мать меня в чем-то вымачивала, — Томка задумалась. Возможно, она не все знала о своем детстве.
— Я почему спрашиваю, — сказал Тинкет. — Чемодан мы нашли, но он не такой большой, как хотелось бы. Придется постараться, чтобы незаметно из него выбраться.
— Он зеленый? — спросила Томка.
— Скорее, болотного цвета.
— Тогда никаких проблем. Не существует такого зеленого чемодана, из которого я бы не смогла выбраться.
Однако когда девушка увидела чемодан, уверенности у нее поубавилось. Цвета он был, конечно, подходящего, но тут Томка задумалась, может, дело не только в цвете? Томка сомневалась даже в том, сможет ли она в него забраться. Но отступать было поздно.
— Смотри, — сказал Тинкет, показывая ей внутреннее устройство. — Вот в этой стенке отверстие. Видишь резиновую прокладку? Твоя задача по моему сигналу пролезть через него в тумбу…
— Что за сигнал? — спросила Томка.
— Я дважды стукну по крышке. Ага, вот и Бруно…
Томка повернулась и на мгновение зажмурилась от яркого серебристого блеска. Старьевщик-изобретатель нес на вытянутых руках нечто сверкающее и переливающееся, сшитое не иначе как из осколков зеркал и солнечного света. Если бы не рукава, которые Томка разглядела сквозь блеск, ни за что не поверила, что это нечто может называться одеждой.
— Знал же, что он еще пригодится, — с гордостью сказал старик, протягивая девушке серебристое одеяние. — Держи… Это, как говорится, твое наследство.
— Наследство? — Томка совсем растерялась.
— Конечно. Это сценический костюм твоей прабабки.
— О, Господи… Откуда он у вас? — Томка, наконец, сообразила, что это за вещь. Разумеется, тот самый костюм, который она видела на афише.
— Так, — отмахнулся Бруно. — Лежал с тех пор, когда я делал всякие штуки для ее выступлений.
— Погодите! — воскликнула Томка. — Вы и для моей прабабки разрабатывали сценическое оборудование?
— У меня это неплохо получается.
— Конечно, — сказала Томка, беря костюм с тем благоговением, с которым и положено брать реликвию. — Я сейчас…
И она упорхнула в поисках места, где переодеться. Когда же она вернулась во всем сиянии и блеске, мужчины так и замерли. И было с чего: Томкина прабабка отлично разбиралась в одежде и знала, как произвести впечатление. Костюм же сел идеально, именно так, как нужно. Прекрасно понимая, что выглядит потрясающе, Томка из-под челки посмотрела на Тинкета. И что он на это скажет?
— Отлично, — с трудом проговорил фокусник. — То, что надо…
— То, что надо?! — Бруно дернул себя за бороду. — Ты что не видишь? Это же она!
— Кто она? — Томка крутанулась на носках, давая присутствующим возможность увидеть ее со всех сторон. Сделала она это не иначе, как назло фокуснику, и своего добилась. Тинкет заметно вздрогнул.
— Гуттаперчевая Принцесса, — с придыханием сказал Бруно. — Она вернулась.
— Принцесса… — повторил Тинкет. Видимо, в это слово он вкладывал куда больше, чем старьевщик-изобретатель. Но он взял себя в руки. — Раз все готово, можно начинать репетицию. У нас осталось не так много времени.
Голос прозвучал несколько холодно, и Томка обиженно надула губы. Но спорить не стала, признавая правоту фокусника. Одного серебристого костюма мало, чтобы вступление прошло удачно.
— Итак, начнем… Вступительную речь опустим, сразу переходим к сцене, в которой ты забираешься в чемодан…
Чтобы поместиться в чемодане, Томке пришлось чуть ли не завязаться узлом. К счастью, у нее был опыт размещения в чемоданах, и это здорово помогло. Но все равно, когда над ее головой закрылась крышка, Томка чувствовала себя не лучше, чем сардина в банке. Дальше было хуже: чтобы пробраться к отверстию, ей пришлось извиваться змеей, ежесекундно рискуя свернуть себе шею. И когда она почти добралась до заветной цели, послышался голос Тинкета.
— Стоп!
— Что-то не так? — спросила Томка, выглядывая из чемодана.
— Все не так, — сказал фокусник. — Твои движения должны быть совершенно незаметны снаружи. А этот чемодан трясется как желе. Никуда не годится. Когда будешь перелезать сквозь отверстие, постарайся не так сильно оттопыривать свою…
— Я поняла! — резко сказала Томка, обиженная тем, что ее усилия не оценили по заслугам.
— Вот и отлично. Тогда сначала.
Вторая попытка также провалилась. Как и третья с четвертой. На пятой попытке Томке удалось перебраться из чемодана в тумбу, но заняло это слишком много времени. Тинкет совсем ее не щадил, заставляя раз за разом повторять трюк. И за все это время Томка так и не увидела одобрения в его взгляде. Фокусник стоял, скрестив руки на груди, и то и дело раздраженно поджимал губы. Единственные слова, которые срывались с его языка, это «давай сначала». Сперва Томка обижалась, потом стала злиться, пока не дошла до состояния гранаты с выдернутой чекой — могла взорваться в любой момент. Тинкет же, словно не догадываясь, что отплясывает чечетку на минном поле, продолжал над ней издеваться.
Первым не выдержал Бруно.
— Пойду-ка я промочу горло. Смотреть больно, как он тебя гоняет. Перфекционист шотландский. Разве можно так обращаться с принцессами?
— Точно, — тихо поддакнула Томка.
— Если бы ты знала, как на самом деле обращаются с принцессами, ты бы не возмущалась.
— И как же? — язвительно спросила Томка. — Подкладывают горошины в постель?
— Это тоже, — спокойно сказал Тинкет. — Еще усыпляют на сто лет, заточают в башнях, скармливают драконам, превращают в лягушек и оленей… Тебе грех жаловаться. Так что давай сначала.
Томка клацнула зубами, словно где-то рядом щелкнули кастаньеты. Все слова, которые она хотела сказать Тинкету, застряли в горле. Пробормотав что-то неразборчивое, Бруно поспешил убраться из комнаты.
Однако не прошло и трех минут, как старьевщик-изобретатель вернулся. Бегом ворвался в комнату, держа в руках осколок зеркала. Выглядел он как человек, который разом повстречал с десяток фамильных привидений: лицо бледное, глаза навыкате, волосы стоят дыбом.
— Что… Что…
— Успокойся, друг, — мягко сказал Тинкет. — Что-то случилось?
Бруно разразился такими ругательствами, что у человека впечатлительного завяли бы уши. Но Томка выдержала и даже смогла понять, о чем говорит старик. Если вычеркнуть три четверти слов, фраза звучала так:
— Что вы сделали с зеркалом?!
— Ничего… Что с ним? — напряглась Томка. Выбравшись из чемодана, она подошла к старьевщику-изобретателю.
Бруно молча протянул ей осколок. Через все зеркало протянулась надпись, сделанная чем-то темно-красным.
В глазах у девушки защипало. Зеркальный осколок едва не выпал из задрожавших рук. Кровь? Не может быть, чтобы она писала кровью…
Всего два слова, по-русски: «Я здесь!».
Слова были написаны с той стороны стекла.
Вопрос, на который нет однозначного ответа. Во-первых, конечно же, первая догадка Томки верна, и доктор похищает души для своего «Театра Кошмаров». Не буду сейчас раскрывать всех карт, и говорить, зачем же ему собственно понадобился именно «Театр», но, как сказал Винни-Пух: «Это «Ж-ж-ж» — неспроста!..»
Об истинной причине Коппелиус обмолвился при встрече с Аретти. Человек ведь не только душа, но и тело…
В общем, причины есть.
Ну, слово «жить» здесь не совсем уместно. Все-таки жизнь подразумевает какое-то развитие и изменение. А здесь скорее имеет место что-то вроде «живой фотографии» или, вернее, голограммы. Более правильным будет слово «пребывать», в неком состоянии безвременья, оставаясь такими же, какими их взяли. В чем-то это напоминает классический «день сурка». Время есть снаружи, но не внутри.
Об этом состоянии безвременья более полно рассказано в другой серии «Этногенеза», собственно, в «Пангее».
Могут. Ну а зачем — вопрос простой. Нет ничего приятного в том, чтобы бесконечно пребывать в заточении. Все они, так или иначе, хотят выбраться. И готовы ради этого на что угодно. Так что надписи кровью — еще цветочки… Подкину очень странную подсказку: и Кровавая Мэри и Пиковая Дама упоминаются не просто так.
Здесь действует приблизительно тот же механизм, как и с обычной голограммой. Если разбить голограмму, то каждая ее часть будет хранить информацию обо всем изображении. Но при этом, она хранит информацию с собственным углом обзора. Для примера представьте себе окно, которое замазали черной краской. Если сделать в ней несколько «глазков», то через каждый можно будет увидеть то, что происходит снаружи, но в разной перспективе. В какой-то мере осколки «изначального» зеркала и являются такими вот «глазками».
В книге много отсылок и намеков на известных литературных персонажей: героев итальянской комедии масок, персонажей «Пиноккио», Дориана Грея и т. д… Это попытка «объяснить» эти истории или просто, что называется, для колорита…
Немножко того, немножко другого. Но в первую очередь это, конечно же, подсказки. Как по синему цвету кусочка пазла можно догадаться, что это, например, море или небо. Так и здесь — та или иная отсылка упрощает решение задачи.
Напрямую. То зеркало, которое использовала для ритуала Мария Фон Белов — «огромное, в два человеческих роста, в массивной раме из черного дерева» — как раз одно из тех старинных венецианских зеркал с «египетской» амальгамой. Не исключено, что даже работы Пьетро Аретти — только никто не посмотрел на клеймо. Правда Мария использовала его для другого ритуала… И здесь мы вплотную подходим к тому, кем и для чего изначально была создана эта амальгама.
Куда? «Зазеркалье» не параллельный мир в привычном его понимании, а зеркало не телепорт и не дверь. Хотя, если имеется в виду не физическое перемещение… Коппелиус может «наведываться» в зеркала, назовем это так. Плюс еще существуют механизмы перемещения между зеркалами.
Аретти же не первый, к кому пришел доктор. К тому времени у Коппелиуса собралась неплохая «коллекция похищенных».
А в комнате полной зеркал, где одно отражение накладывается на другое, да еще и Коппелиус принес свое собственное зеркало — не удивительно, что они встретились.
Да, правда. Она об этом даже говорит прямым текстом.
Почему, по убеждению Артура Кларка, магия и технология неотличимы?
Почему человек начал искать пути к достижению будущего, лишь обретя прошлое?
Какими путями осуществляется развитие человечества, какие средства используются?
Как удается простому кочевнику покорить полмира, а никому неизвестному лейтенанту-артиллеристу стать императором и кумиром миллионов?
Нищий художник-неудачник вдруг открывает в себе дар убеждения необычайной силы и взмывает к вершинам власти.
Но этот дар направлен во зло, и что сумеют противопоставить ему те, кого новый вершитель судеб обрекает на смерть?
Откуда приходят в наш мир воины, политики, ученые, художники, писатели, которым суждено не просто оставить след в истории, а изменить ее ход? Жестокие диктаторы, безудержные авантюристы, фанатичные террористы и гениальные философы — чем отличаются они от обычных людей?
Возможно ли разгадать тайну их «сверхспособностей» — феноменальную память, необычайную выносливость, выдающуюся силу, а порой и просто откровенно мистические свойства?
Выдающийся историк-этнограф Лев Гумилев в поисках ответов на эти вопросы разработал теорию пассионарности, основу которой составляет идея об избыточной биохимической энергетики тех, кому суждено перевернуть мир.
Литературный сериал «Этногенез» продолжает и развивает идеи выдающихся ученых А. Кларка и Л. Гумилева. «Этногенез» — это оригинальная версия эволюции человечества, и лучшие современные авторы-фантасты представляют на суд читателей свои романы-объяснения.
Легенда гласит, что развитие человеческой расы направляет и ускоряет некая «пассионарная» энергия, существующая в виде магических артефактов — тотемных фигурок из неизвестного металла. Известно, что эти фигурки становились бесценными амулетами, попадали на гербы, делаясь родовыми знаками, и за ними велась напряженная, ни на миг не прекращающаяся охота, в которой все средства хороши.
Люди — случайные или избранные — завладев одной либо несколькими подобными фигурками, получают возможность влиять на течение собственной жизни, воздействовать на окружающих и даже на ход исторических процессов.
Человек, в зависимости от конкретного свойства фигурки, может стать бессмертным, невидимым, понимать все языки мира, проходить через стены, видеть будущее… Перед ним раскрываются захватывающие дух возможности, которые он волен использовать по своему усмотрению.
Тайна фигурок строго хранится. Но существуют «намёки», сообщающие о том, что перед нами владелец предмета. Отличительный признак — разноцветные глаза (зеленый и голубой).
Именно эта особенность позволяет людям, причастным к магическим фигуркам, узнавать друг друга. Однако не все этому рады. В ход идут всевозможные ухищрения — темные очки, контактные линзы и даже «пиратские» повязки на глаз…
Артефакт действует только при соприкосновении с телом человека. Например, если зажат в руке или висит в виде амулета под одеждой. Нелегкая судьба заставляла некоторых владельцев прятать фигурки и под кожей, и внутри тела. На любые жертвы готов порой пойти владелец, лишь бы сохранить у себя предмет, дающий преимущество над «простыми смертными».
Для беспокойства владельцев есть много причин. Одна из главных — целые сообщества людей, чья цель — сбор предметов и контроль над ними. Это так называемые Хранители.
Духовные ордена, масонские ложи, криминальные группировки — любые организации могут быть для них прикрытием. Изначально благородные цели Хранителей — собирать предметы, чтобы оградить мир от потрясений, случись магическим фигуркам попасть в дурные руки — потерпели крах. Ничто человеческое оказалось не чуждо им тоже.
Для сбора предметов Хранители прибегают к помощи Охотников — людей, способных находить магические артефакты.
Гениальные сыщики и отъявленные головорезы порой действуют бок о бок, выполняя задания Хранителей. Но не каждому из них, раздобыв заказанный предмет, удается избежать искушения сделаться новым владельцем.
Действие литературного сериала «Этногенез» происходит в самых разных местах и эпохах. Скитания пещерных людей, величайшие битвы античного мира, расцветы и падения империй. Пиратские приключения в карибских водах, сражения могущественных армий, кровавые революции. Компьютерные вирусы, мировые катаклизмы, освоение глубин земли и далекого космоса — везде, где есть человек, творится История.
Для перемещения сквозь пространство и время герои используют линзы — особые порталы, история создания которых, точное количество и места расположения пока неизвестны.
Линзы, как правило, охраняют таинственные существа — «хихикающие демоны».
Обычный человек, попадая в линзу, не знает, где и когда он выйдет из нее. «Управлять» линзами способны лишь Странники — люди, путешествующие во времени и пространстве с определенными целями.
Помимо людей на Земле существует раса так называемых Прозрачных — инопланетная цивилизация с собственными интересами и задачами. Как правило, они стараются находиться рядом с магическими артефактами.
Все книги проекта связаны между собой. Собранные воедино, они раскрывают перед читателем захватывающую картину человеческой истории. Как зародилась разумная жизнь, как она развивалась и есть ли у нее шанс на выживание — об этом и рассказывает «Этногенез».
Когда солнце коснулось поверхности Сиамского залива, работа была уже сделана, и сделана хорошо. Дима отряхнул с ладоней песок, полюбовался результатом — пожалуй, лучше с его нынешними возможностями не получится. Аккуратно. Даже изящно. Не без остроумия. Прекрасно сделано. Дима довольно улыбнулся сам себе. Теперь оставалось только ждать.
Тропический закат прогорал быстро, как сухой плавник, и поверхность крошечной, окруженной манграми бухточки уже подернулась тревожными серыми тенями. Был прилив; волны несли с собой мелкий ракушечный песок. Дима сполоснул руки в прозрачной парной воде, поплескал на испачканные колени, стараясь не взбаламутить обманчиво прикрытый тонким песчаным слоем ил. Облизнул губы — язык был как наждачная бумага, пересохший и какой-то толстый.
В глубине острова крикнула птица. Дима несколько секунд прислушивался, сам не зная зачем. Как он ни старался успокоиться, стремительное приближение темноты пугало его. Ночь была полна теней и шорохов, и иногда Диме казалось, что этот необитаемый остров — не такой уж необитаемый. В воде что-то плеснуло — то ли лягушка, то ли илистый прыгун… Дима включил фонарик и тщательно обшарил лучом палую листву вокруг старого, просоленного бревна, выброшенного на берег давним штормом. Что-то длинное блеснуло у самой босой ступни — сердце пропустило удар. Стараясь не дышать, Дима мучительно медленно шагнул назад, надеясь, что там, куда он ставит ногу, нет ничего, кроме песка. Направил луч фонарика в точку, где только что стоял, и с шумом выпустил воздух. Всего лишь ветка. Длинная, с гладкой, блестящей корой ветка.
Он присел на бревно, подпер голову руками. Надо ждать. Эту ночь и, может быть, следующую. Как же хочется пить… Тело зудит от морской воды, и глаза сухие настолько, что даже моргать неприятно — каждый раз кажется, что кристаллики соли со скрежетом царапают роговицу.
Дима смотрел, как у горизонта догорают последние отблески солнца. Небо наливалось темнотой; еще немного — и на горизонте встанет призрачное электрическое зарево Сиануквилля, а чуть левее и ближе — отдельный тусклый костерок огней Кох-де-Коля. Ближе к полуночи море покроется зелеными и белыми фонарями рыбацких лодок, вышедших на морской лов. Жаль, что они никогда не заходят на Кох-Наг.
С моря дул легкий бриз, и Дима с наслаждением подставил ему обожженное солнцем лицо. Глубоко вдохнул солоноватую свежесть — все будет хорошо… Внезапно ветер поменял направление, налетел чуть сбоку, дыхнул горячим воздухом, пропитанным вонью гниющих растений и разлагающейся органики. На источник этих запахов, заболоченную бухточку слева от себя, Дима старался не смотреть. Черт знает, что еще кроется в вязкой толще ее дна. Корни мангровых деревьев похожи на скользкие черные пальцы, впившиеся в ил. Напоминают о чем-то, что Дима хотел бы забыть. Будят мысли о том, так ли необитаемы необитаемые острова…
Снова дохнуло соленым болотом. Дима поймал себя на том, что помимо воли прислушивается изо всех сил. Шепот мелких волн, накатывающих на пляж. Журчание прилива, заполняющего крабьи норы под корнями. Тихий перестук в джунглях позади, — раки-отшельники вылезли из дневных укрытий. Как будто бьются друг об друга леденцы… или зубы.
Под манграми снова плеснуло, громче, чем раньше, как будто уже не илистый прыгун, а намного более крупное животное плюхнулось в воду. Отвратительно чавкнула густая грязь. Вздрогнув, Дима обернулся на звук. Ногти вжались в ладони, оставляя кровавые лунки в пересохшей коже.
Он не увидел ничего, кроме черной массы кустарника. Перенапряженные мышцы расслабились, и Дима шумно выдохнул. Почудилось…
От общей мешанины отделилась темная фигура, четко видимая на сером фоне воды. Дима почувствовал нервное, почти истерическое облегчение — он давно знал, что случится нечто подобное, и теперь тугое, как пружина, ожидание наконец можно было превратить хоть в какое-то действие. Дима привстал, готовый ко всему.
Человек медленно шел прямо на него, пересекая залив наискосок, — каждый шаг его сопровождался чавканьем и бульканьем, но ноги уходили в грязь лишь по щиколотку — там, где Дима проваливался по пояс. Запах болотных испарений и гнилых водорослей усилился. Дима почти задыхался; к вони мангрового болота примешивался другой, сладковатый, знакомый душок, от которого желудок стиснула ледяная великанья рука. Дима попытался сказать что-то — но разбухший язык не слушался.
Человек подошел ближе. Теперь Дима понимал, что это женщина; грязные волосы падали на глаза. Дима видел только щеку — неровную, будто изъеденную то ли ожогом, то ли болезнью… то ли раками-отшельниками, которые все постукивали и поскрипывали в сухих листьях. Он уже все понимал, но еще не верил; бревно за спиной не давало отступить. Не сводя глаз с женщины, Дима двинулся вдоль, и та сразу изменила направление, по-прежнему двигаясь на него по кратчайшей прямой. Остатки мертвенно-серого света, отразившись от моря, упали на изуродованное лицо — и тут Дима узнал ее.
— Ты умерла, — прошептал он. — Ты же умерла!
От крика пересохшее, будто потрескавшееся изнутри горло пронзила боль, и Дима натужно раскашлялся, упав на колени. С дерева шумно сорвалась испуганная птица, и несколько листьев плавно опустились перед ним на светлый песок — листьев темно-красных, как свернувшаяся кровь. Ил чавкнул в последний раз, и женщина вышла на пляж.
— Ты умерла, — безнадежно повторил Дима.
Бежать было некуда.
Пномпень ошарашивал, бил по голове, как тяжелый мешок, набитый чем-то горячим, мягким и влажным. Только что был март, обледенелые тротуары, мрачноватые коридоры общаги — и вот все изменилось. Воздух насыщен незнакомыми, острыми запахами и дымом благовоний. На фоне мутного неба чернеют змеиные клубки проводов. Гомон тысяч смуглых, шумных людей, визг клаксонов, пахнущий перцем и карри пар, поднимающийся от тележек с едой…
Дима ошалело проводил взглядом семью на мопеде — папа за рулем, мама за ним, двое детей чудом пристроились по бокам. Мопед медленно проехал мимо; привязанная к нему сзади черная свинья, невозмутимая, как Будда, вызывающе уставилась на Диму. Он моргнул, потряс головой и снова принялся соображать, как бы ему перейти запруженную транспортом дорогу. Светофоров здесь не было. Правил дорожного движения, кажется, тоже.
Запахи стали насыщенней, воздух — влажнее; еще немного — и он хлынет в легкие, как горячий густой суп. Оглядевшись, Дима понял, что забрел на рынок. Чадящие жаровни, жестяные противни с мелкими ракушками, обсыпанными красным перцем, — Дима постоял перед одним, улыбнулся в ответ на кривозубую ухмылку продавца, усатого и красноглазого, но так и не решился попробовать. Дальше под навесами продавали одежду. Дима купил два кхмерских платка в мелкую розовую клетку — сестре и маме — и стакан тростникового сока. Надо выбираться, пока совсем не одурел от жары. Глупо будет опоздать на место встречи и пропустить самолет в Сиануквилль. Помнится, Дима расстроился, когда услышал, что у них останется всего несколько часов между самолетами на то, чтобы посмотреть столицу Камбоджи. Однако сейчас, через два часа блужданий, он уже был сыт Пномпенем по горло.
Ноги сами вынесли его на набережную Тонлесап. Над бурой гладью воды, тяжело покачивающейся в низких берегах, воздух был посвежее; если постараться, можно даже уловить легкий ветерок. Дима присел на парапет в прозрачной тени жакаранды. Над рекой клубился розоватый дым, и воду постепенно заливал медный свет. Набережная наполнялась людьми — видно, жители Пномпеня тоже стремились к прохладе. Европейцев среди них почти не было. Туристы стягивались к реке раньше, чтобы успеть сесть на один из прогулочных корабликов, почти кубических деревянных посудин, щедро украшенных резьбой и цветными лентами.
Каждый вечер маленькая флотилия отправлялась вниз по течению к месту, где Тонлесап вливается в великий Меконг. Наверное, Дима был не прав, когда отказался от главного аттракциона, который Пномпень предлагал туристам. Не захотел тусоваться толпой, да и город посмотреть было любопытно. Остальные сейчас веселятся. Сидят за столиками на верхней палубе, любуются закатом над Меконгом. Пьют холодное пиво из запотевших стаканов. Дима отхлебнул тростникового сока. Он был слишком сладким, но все-таки прохладным — торговка не пожалела льда.
По набережной шла светлая, чуть пухловатая девушка, довольно высокая по сравнению с низкорослыми кхмерами. Дима прищурился — он был слегка близорук, но завести линзы так и не собрался. Рыжеватые волосы, круглое лицо… точно, Оля. Одна из четырех девушек, отобранных Пленским на игру.
Оля тоже узнала его и замедлила шаг. Остановилась, убрала влажную прядь со лба. Ее лицо было ярко-розовым, и над губой выступили крошечные бисеринки пота — видно, прогулка по Пномпеню и ей далась нелегко.
— Духотища, да? — улыбнулась она. — Надеюсь, на море будет лучше.
Дима кивнул.
— Что не с нашими? — спросил он.
— «Нашими»? — Оля иронично подняла бровь.
— Да ладно, тоже мне, конкуренты, — улыбнулся Дима. — Еще до места не доехали…
Оля пожала плечами, присела рядом на отполированный, теплый гранит.
— Меня не дождались.
— Это как? — опешил Дима.
— Ну как — я остановилась воды купить, крикнула, чтоб подождали. Продавщица на английском не говорит, еле объяснились, оглядываюсь — а никого уже нет…
— Свинство какое-то, — нахмурился Дима.
— Да нет, все нормально. Они же не должны… Хорошо, что я тебя встретила, а то я даже не знаю, как до места сбора добираться. Если ты, конечно, не против, — спохватилась вдруг она. Скользнула настороженным взглядом по Диминому лицу — и, видимо, слегка успокоилась.
Дима знал, что она увидела. Тощий, сутулый, с умным, но замкнутым лицом — типичный ботаник, только очков не хватает. Надежный и безопасный. Идеальный друг — и винду поставить, и сопли вытереть, и в безумном азиатском городе не дать пропасть. Черт бы побрал эту дружбу.
Оля смотрела на реку, вытянув губы трубочкой, смешно и как-то удивительно мило. Молчание становилось неловким, и наконец Дима решился его нарушить.
— А где ты учишься? — спросил он.
— В МГУ. На экономическом.
— Так мы соседи, — обрадовался Дима. — Я с ВМиК.
— Программист? — удивилась Оля.
— Самому странно, — ответил Дима. — Пленский ведь набирает менеджеров, управленцев… Когда я понял, что мне предлагают, поначалу решил, что они номером ошиблись, ну или что у меня однофамилец на другом факультете. Наверное, дело в модели…
Со своей моделью макроэкономических изменений Дима возился со второго курса. К пятому он получил результат, которым можно — ну, не гордиться, конечно, но и не стыдиться показывать. Большую часть времени Дима предпочитал витать в облаках, но в этих облаках водились отличные идеи, благодаря которым он добился многого, несмотря на недостаток прилежания. Хотя… если уж Дима брался за что-то — то делал тщательно на грани занудства. Но главными все-таки были — идеи, ум и удача. Та конференция подвернулась удивительно вовремя; наверное, тогда его и заметили люди Пленского. «Мы отбираем лучших студентов лучших факультетов», — сказали ему на собеседовании. Дима не был уверен, что он и правда лучше всех, — но работа хороша, тут не поспоришь. Он и не стал. Какой дурак откажется от бесплатной поездки в Камбоджу и перспективы карьеры, до которой вчерашнему выпускнику обычно приходится пахать лет десять?
— Что за модель? — спросила Оля.
— Математическая модель… Тебе правда интересно?
— Не очень, — улыбнулась Оля. — Не сейчас.
— Волнуешься?
— Слегка. А ты?
Дима покачал головой.
— Да знаю я эти корпоративные тренинги. Сначала все хором орут «Мы — команда!», а потом, как идиоты, ползают по веревкам и падают друг другу на руки.
Оля с сомнением покусала губу.
— Как ты думаешь, Пленский всех возьмет?
Дима дернул плечом. Собеседование было довольно невнятным. Казалось, менеджер по персоналу и сам толком не знает, как именно будет происходить отбор на тренинге. Но он совершенно точно был возмущен — какой-то студентишка, вместо того чтобы с восторгом согласиться на предложение, задает вопросы…
— Если вы проявите необходимые психологические качества… — нудил менеджер, с отвращением глядя на унылого ботана.
— Какие, например?
— Обычные. Стрессоустойчивость, инициативность…
Выходя из офиса, Дима все еще колебался — от предложения слишком уж попахивало бесплатным сыром. Он думал в метро, думал, ежась на холодном ветру по дороге к главному зданию МГУ. Думал в неторопливом лифте, вдыхая ни с чем не сравнимый запах старого, чуть сопревшего дерева, пропитавшего всю общагу. Думал в узком темноватом коридоре, вытаскивая на ходу из кармана ключи.
Они не понадобились. Стоило подойти поближе к комнате, и на Диму обрушился металлический вой и грохот — будто стадо взбесившихся строительных кранов прыгало по гигантскому листу жести. Сосед был дома.
«Тебя-то я и не учел», — пробормотал Дима, чувствуя, как сомнения тают и превращаются в уверенность. Он пятый год живет в общаге. Сосед — фанат «Анштурцен нойбаттен», неделями киснущие в тазике носки, дикие панковские пьянки, на которых Дима успевал подготовиться к парам. Скататься в Камбоджу и получить работу мечты… Стрессоустойчивость? Не смешите.
Сосед на появление Димы не отреагировал — не услышал, конечно. Уткнулся в монитор со строчками кода и трясет головой под душераздирающий скрежет из колонок. Надо же, еще различает какой-то ритм. Дима постучал пальцем по плечу. Сосед оглянулся с заранее недовольным лицом, потянулся к колонкам.
— Да уже, уже… — проворчал он, убавляя звук.
— Да я не про то, — махнул рукой Дима. — Мне тут, может, съездить кое-куда надо будет. Закинь мне на флешку пару альбомчиков?
— Наконец-то проникся! — расцвел сосед. — Говорю тебе — они гениальные, они…
Самое то, чтобы погромче включать при «лучших из лучших».
— Я думаю, ты зря переживаешь. — Дима хотел прикоснуться к Олиной ладони, но в последний момент опустил руку. — Зачем нас тащить в такую даль, оплачивать билеты, — чтобы потом не взять? Глупо.
Оля цепко взглянула на него, нахмурилась:
— Но ты сомневаешься.
— Ну да. Как-то все слишком хорошо.
— Но это же справедливо, — горячо возразила Оля. — Мы работали… я, по крайней мере, работала, как проклятая, чтобы это заслужить!
— Вот именно — справедливо. Слишком справедливо. Точно как нам и твердили, да? Будь умным, активным, трудись, делай все правильно — и получишь награду…
— Но ведь так и должно быть.
— Много в твоей жизни идет так, как должно? — Он помолчал, покачивая ногой. Оля смотрела на воду, снова вытянув губы — теперь она выглядела обиженным ребенком. «Зря я так», — подумал Дима.
— А как на самом деле, по-твоему? — спросила наконец Оля. Дима вздохнул.
— На самом деле… моя младшая сестра тоже хотела поступить в МГУ. Она очень умная, но на одни мозги не надеялась, вкалывала все старшие классы, зубрила, не то что я. А накануне вступительных она подцепила тяжелый грипп, но не сдалась, наплевала на температуру и пошла на экзамен. И не смогла решить ни одной задачи. Провалилась, конечно.
— Не повезло…
— Вот именно. А нам — повезло. Просто повезло. А удача — штука скользкая…
— Удача… — тоскливо протянула Оля. — Мне нельзя надеяться на удачу. Мне родители голову отъедят, если я не сделаю карьеру. Я же лучшая. Золотая медаль, красный диплом… Однажды я заняла второе место на олимпиаде по обществоведению. И знаешь, что мне сказали дома?
— Что?
— Спросили, почему не первое…
Дима хмыкнул.
— Здесь все такие. Вот те, — Оля махнула головой в сторону Меконга. — Лучшие. Отборные.
— Я не такой, — возразил Дима.
— А как ты тогда здесь оказался?
— Ну… я просто умный.
— Они железные, — проговорила Оля, не слушая его. — Будь первым или сдохни, вот так. Их жрали — теперь они сами жрать научились… А я слабая. Тряпка.
— Слушай, ну не корову же проигрываешь. Не единственная работа на свете.
— Ты не понимаешь! Если я не пройду… как мне возвращаться домой? — Оля едва заметно вздохнула. — А что с сестрой-то?
— Да ничего. Поревела и поступила на следующий год. Оль, ты сама себя накручиваешь. Это просто очень хорошая работа. Есть и другая.
Оля мотнула головой.
— Хорошо тебе.
Дима рассмеялся.
— Я живу в общаге с соседом-психопатом, который сутками слушает индастриал, а после диплома буду отдавать за съемную квартиру большую часть заработанного. Если меня не возьмут. Так что… И не переживай так — я тебе помогу, если что.
Оля слегка отодвинулась, и в ее глазах появился холодок.
— Я и сама могу справиться.
— Да я не… — Дима смущенно замолк, глядя в потемневшую медленную воду. — Знаешь, я читал, что Тонлесап течет в разные стороны. Полгода — туда, полгода — обратно.
Он покосился на девушку, но ее губы по-прежнему были плотно сжаты.
— Подготовился, значит, — сердито проговорила она. — Информации понабрал. Умный.
Дима пожал плечами.
— Да, умный, — спокойно ответил он.
Разговор больше не клеился. Стемнело; ниже по течению реки появились светящиеся точки — возвращались прогулочные лодки. Первый кораблик мягко ударился об обвешанный автомобильными камерами причал, и по трапу весело повалили Димины — конкуренты? Будущие коллеги? Соперники? Дима не знал. Разговор с Олей немного обеспокоил его, и он наконец взглянул на группу студентов повнимательней. Лучшие из лучших. Экономисты, юристы, социологи. МГУ, МГИМО, Плехановский… Восемь человек, совершенно разных и в то же время схожих. Уверенность. Интеллект. Целеустремленность. Как будто их всех покрывает легкий глянцевый налет — не люди, а ожившие фотографии из объемной версии «Форбс». Дима остро чувствовал, что отличается от них, и, пожалуй, не в лучшую сторону. Но, возможно, именно эта разница и даст ему преимущество. Тут есть о чем подумать…
Кирилл на общем фоне выглядит чуть простовато — здоровяк, кровь с молоком. Уже наметившееся брюшко обтягивает футболка с надписью «Я выжил в Камбодже» — и когда только успел переодеться? Огромная камера-зеркалка — Кирилл не выпускает ее из рук, снимает все подряд, будто ребенок, дорвавшийся до новой игрушки. Такие с первого класса берут терпением и трудом, только вот обычно добиваются не многого. Так ли он прост, как выглядит? Черт его знает…
А вот Антон совсем не прост. Невысокий, жилистый, темноволосый. Лицо непроницаемо — голливудская улыбка, которую он включает по необходимости, ничего не говорит, это всего лишь маска, формула вежливости. Он первым заметил сидящих на парапете. Скользнул глазами, оценил, запомнил, сделал выводы. Дима невольно отодвинулся от девушки — но поздно, информация уже в копилке и наверняка будет использована, если понадобится. Нехорошо получилось.
Ира ничего не скрывает — она звезда, ей все позволено. Невесть как попавший в группу ботаник для нее вообще никто, а вот статус Оли только что понизился — нашла с кем проводить время. Взгляд Иры был так откровенен, что Оля покраснела. Соскочила с парапета, не глядя больше на своего недавнего собеседника, радостно замахала рукой.
— Ну как? — крикнула она.
— Стоило куда-то плыть, чтобы тупо сидеть за столиком и жрать, — протянула Лера.
Уж ей-то точно не стоило — судя по внешности девушки, она вообще никогда не ест. Дима в жизни не видел таких костлявых людей. Вид у Леры слабый, почти болезненный — но в глазах сталь. Такая ничего не простит ни другим, ни себе, не спустит даже крошечную ошибку, даже самое малое несовершенство.
Кирилл нацелился на Леру объективом, и та торопливо прикрыла лицо ладонью.
— Хватит уже, я сказала, — сердито бросила она.
— У тебя что, комплексы, что ли? — заржал Кирилл и переключился на четвертую девушку, Наташу. Та с готовностью вскинула подбородок и улыбнулась. Улыбка вышла напряженная — девушка старалась изо всех сил. На дне зеленоватых глаз плескался испуг — правильно ли? Хорошо ли выйдет?
— Пойдемте уже, на самолет опоздаем, — буркнул Вова.
Он был старше остальных, года двадцать три — двадцать четыре, — и, пожалуй, сильнее физически. По услышанному в аэропорту обрывку разговора Дима знал, что до поступления в Плехановку Вова успел отслужить в армии. Плохо дело. Будем надеяться, что Пленский отбирает сотрудников не по уровню спортивной подготовки. Если так — то Диме проще вовсе не влезать в игру, а развернуться и хорошенько исследовать Пномпень перед отъездом домой.
Но зато он не глупее прочих. Даже, пожалуй, умнее. А еще — у него есть капля пофигизма, которой нет у остальных. Жаль, с Олей он не смог поделиться. Мотивация, конечно, вещь великая, но не тогда, когда она задрана до небес. Помни, сказал себе Дима, не корову проигрываешь. Есть и другая работа. Помни — и будешь чуть расслабленнее, чуть спокойнее прочих. Будешь внимательнее смотреть по сторонам и реже ошибаться. Главное — не ухнуть в эту игру с головой.
Сиануквилль они не увидели. Короткий перелет — и вот микроавтобус несется между двумя пластами темноты, лежащей над невидимыми рисовыми полями. Вспышка городских огней. Широкий пляж; издалека доносится приглушенная музыка, горят цветные фонарики над ночным баром. Силуэты высоких деревьев с длинной и тонкой, светлой хвоей, похожей на рыбацкие сети («казуарины» — всплыло название, вычитанное в какой-то детской приключенческой книжке). Длинный причал, тихий шепот Сиамского залива.
Переход к резиденции Пленского показался почти мгновенным — только что катер отвалил от материка, и вот уже на фоне ночного неба встает черный мохнатый конус Кох-де-Коля, Острова-Гвоздя, торчащего из воды нелепой высокой шляпкой. Кое-где природный хаос рассечен прямыми линиями двух зданий: Пленский строит на острове отель класса люкс. Еще полгода — и поездка на Гвоздь будет по карману очень немногим. Например, тем, кто получит обещанную работу…
Катер мягко причалил к ярко освещенному пирсу. От причала наверх, к скрытым в густой зелени зданиям, вела деревянная дорожка, то и дело перемежающаяся короткими крутыми лестницами.
Их ждали. На пирсе, сунув руки в карманы и слегка улыбаясь, стоял высокий мужчина лет сорока. Белая льняная рубашка без воротника свободно болталась на его костлявых плечах. Пшеничные волосы, кирпичный загар, как у всех блондинов, подолгу живущих в тропиках. В его твердых чертах было что-то неуловимо знакомое и в то же время странное. Современные люди так не выглядят. Это было лицо из старого, еще черно-белого советского фильма — лицо инженера с БАМа или отважного исследователя. Перебросившись парой фраз с матросами — видимо, кхмерский он знал в совершенстве, — мужчина негромко заговорил по-русски:
— Виктор Михайлович попросил меня встретить вас и рассказать, что к чему. Меня зовут Николай, я… ну, скажем, партнер Пленского.
По лицу встречающего пробежала легкая тень, будто это партнерство не очень-то его радовало. Дима услышал, как тихо присвистнул Антон — видимо, парень что-то знал об этом человеке. И, похоже, не только он: Вова тоже внезапно собрался и протиснулся вперед. Дима почувствовал острый укол досады — он столько рылся в сети, стараясь подготовиться к поездке в Камбоджу, но ему и в голову не пришло узнать что-нибудь о людях — например, тех, кто работает здесь бок о бок с Пленским. А вот им пришло.
Откуда-то сверху донеслись длинные, протяжные звуки — то ли свист, то ли пение, полное странной красоты. Постепенно звуки становились все короче; вот они перешли в пронзительное стаккато и стихли.
— Это Джок, гиббон, — улыбнулся Николай. — Он людей недолюбливает, а вот девочки, может быть, утром забегут познакомиться. Пойдемте… осторожней, здесь еще не сделали перила.
Дима закинул на плечи потертый рюкзак. Впереди уже образовался затор: Оля отчаянно пыталась втащить свой чемоданчик на лестницу, но ничего не выходило — видно, колесико застряло в неровном настиле.
— Давай, — шепнул Дима, протягивая руку. Оля бросила на него сердитый взгляд и изо всех сил дернула сумку. Отлетевшее колесико описало дугу и звонко цокнуло о камни у берега. Девушка подхватила освобожденный чемодан и затопала по деревянным ступеням — Диме оставалось только тихо вздохнуть.
Ночная прохлада оказалась обманчивой — пока добрались до здания, успели взмокнуть. От красных стен шло тепло, но внутри гулял блаженный сквозняк — отель все еще оставался бетонной коробкой, лишенной дверей и стекол, и бриз спокойно проникал в широкие оконные проемы. Неровные стены покрывал влажноватый цемент, из дыр у такого же цементного пола торчали пучки проводов. Откуда-то сверху доносился запах карри. Шипело кипящее масло, тихо позвякивала посуда: двое матросов с катера переквалифицировались в поваров и теперь готовили ужин. Дима почувствовал, как сводит голодный желудок.
Коридор был заставлен какими-то свертками и пакетами высотой по пояс. Прямо перед Димой стоял то ли низкий стол, то ли высокая скамья. Темное, почти черное дерево, очень старое на вид, небрежно прикрывал кусок полиэтилена. Сквозь упаковку виднелась замысловатая резьба, поблескивала перламутром инкрустация. Рядом стоял бочонкообразный предмет, небрежно обмотанный в грубую желтую бумагу. Сверху бумага разошлась, и Дима, не удержавшись, отвел в сторону торчащий обрывок. Из упаковки показалось высеченное из камня лицо, полустертое от старости, — прикрытые глаза с тяжелыми веками, легкая улыбка на пухлых губах… Кто-то шумно задышал за спиной, и Дима смущенно оглянулся. Вова, опустив сумку на пол, завороженно смотрел на серое лицо Будды.
— Антиквариат, похоже, не новодел, — негромко сказал Вова. — У меня отец этим занимается, я ему помогал, — пояснил он в ответ на вопросительный взгляд Димы. Провел ладонью по столику, прижимая к поверхности мутноватый полиэтилен. — И это вроде бы тоже. Круто они здесь…
Он огляделся.
— Интересно, что в остальных, — сказал Дима.
Вова поморщился.
— Поверь, если это, — он кивнул на статую, — то, о чем я думаю, то лучше и не знать. Пойду я отсюда. И тебе советую.
Дима еще немного полюбовался на Будду и тоже двинулся на голоса, гулко отдающиеся в голых стенах.
Номер был огромный. Роскошный номер — со светлыми, какими-то шелковистыми стенами, темным дощатым полом, панорамным окном и широкой верандой, за которой угадывалось безбрежное море и полное звезд небо. Мебели в номере не было, зато на полу лежали восемь туристических ковриков. На каждом — аккуратно разложенный спальник. Дима даже рассмеялся от неожиданности.
— Рабочий душ там, — махнул Николай куда-то в коридор, — через полчаса жду вас на крыше, поужинаем и поговорим.
Он вышел, оставив ошарашенных студентов одних.
— Издеваются, что ли? — протянула Ира и ткнула носком ближайший спальник. — Они бы нас еще в конюшне разместили… Здесь краской воняет!
— Не так уж и воняет, — возразил Кирилл. — А ты думала, тебя в пяти звездах поселят?
— Могли хотя бы кровати дать.
— Тем более что у него, — Вова мотнул головой на дверь, — свой отель есть, вполне достроенный.
— Кто это такой вообще? — спросила Ира, заламывая бровь.
Антон отвернулся. Вова заколебался — видно, не мог решить, стоит ли делиться информацией. Ира отвернулась, поправляя прядь.
— Не знаешь, да? — она посмотрела на Вову через плечо, и бретелька майки слегка соскользнула.
— Вообще-то я погуглил, — сдался Вова. — Он… странный, но крутой. Со змеями возится уже больше двадцати лет, герпетолог по профессии. Почти пятнадцать лет здесь живет. — Ира продолжала смотреть, и Вова зачастил, торопливо выкладывая все, вычитанное в Интернете: — Приехал сюда змей изучать… Все джунгли облазил, занимался всяким… экология, зоопарк, местным помогает, они к нему бегут, если змея укусит, он бесплатно лечит.
Лера тихо фыркнула.
— У него сейчас бизнес, — сменил линию Вова. — Отель свой. И гражданство — а здесь гражданство, считай, никому не дают. Он чуть ли не с королем местным…
— Да змеелов он, змеелов, — перебил Антон. — Пленскому вон помогает с кхмерами управляться.
Вова резко замолчал. Дима устало присел на коврик, сложил ноги по-турецки. Муть какая-то. Антон явно не хочет делиться информацией — почему, на всякий случай? Собирается как-то использовать? Но как? Дима с силой потер лоб. Его охватило с детства знакомое дурацкое ощущение: все вокруг что-то знают, и только он один не понимает, о чем идет речь, — хотя по идее должен знать ровно столько же, сколько и остальные. Снова всплыл в памяти позорный день, когда двенадцатилетний Дима единственным явился на урок, — оказалось, что все решили прогулять. Его побили тогда, так и не поверив, что он ничего не знал. Все ведь знали!
Иногда Диме начинало казаться, что люди давно овладели телепатией и научились впитывать информацию из воздуха. Управляют друг другом, дергая за невидимые для Димы, но очевидные другим ниточки. А от него эту способность скрывают то ли из вредности, то ли из вежливости — не говорить же со слепым о красках. До сих пор ему этот недостаток не особо мешал, но сейчас мог сыграть решающую роль. Одна надежда: любой навык можно прокачать. Просто надо быть внимательнее — пусть придется додумываться до того, что другие ловят на лету, но уж думать-то Дима умеет. Справится.
Дима поднялся с коврика и огляделся. Парни ушли; Оля с влажными после душа волосами старательно подкрашивала светлые ресницы: рот напряженно приоткрыт, крошечное зеркальце чуть подрагивает в руке. «Говорят, он женат», — небрежно бросила Наташа. Оля раздраженно покосилась на нее и продолжила возиться с тушью. Вот как, черт возьми?! Они же обе были в душе, пока Вова распинался!
Дима мысленно застонал и вытащил из рюкзака полотенце.
От курицы в карри остались только кости, объемистая рисоварка изрядно опустела. Один за другим будущие сотрудники Пленского довольно откидывались на спинки пластиковых стульев, блуждали взглядом по черному, полному мохнатых звезд небу над головой. Снизу доносился рокот прибоя. Снова запел гиббон; самки ответили ему пронзительной дробью на два голоса — да так выразительно, что несколько человек не выдержали и рассмеялись. Завтра начнется игра, и им всем, наверное, придется трудно, но сейчас жизнь была почти прекрасна.
Но полностью расслабиться не мог никто. Смущало присутствие Николая, а еще больше тревожила полная неизвестность. Дима почти слышал, как мозги окружающих его людей поскрипывают на манер винчестеров, безуспешно пытаясь определить роль Николая в игре, вычислить его статус, приклеить хоть какой-нибудь ярлык, понять, какое впечатление нужно произвести. К роли внимательных слушателей, впрочем, приготовились все. Лера отодвинула почти полную тарелку, выложила на стол блокнот в кожаной обложке, нацелилась ручкой на чистую страницу. Антон, сверкнув улыбкой, подсунул под нос герпетологу включенный диктофон — Николай еле заметно хмыкнул, но возражать не стал. Кирилл пару раз щелкнул фотоаппаратом и замер, преданно глядя на Николая, как на преподавателя накануне экзамена.
— С утра вас забросят на остров примерно в двух часах хода от побережья, — сухо заговорил Николай. — Остров необитаемый.
Над столом прокатился вздох облегчения. Высадка на остров ни для кого не стала новостью — все знали, что Пленский уже проводил подобные тренинги. Только вот информацию о том, что именно происходило на выезде, найти было невозможно — сплошные общие фразы о командной работе и позитивном духе.
— Вещей много не берите, — продолжал Николай. — Все необходимое вам дадут. Правда, Пленский распорядился спрятать снаряжение — так что, видимо, вашей первой задачей будет найти его.
— Что за снаряжение? — спросил Вова.
— Гамаки, ножи, спички… Пресная вода и пища — само собой. Рация с зарядкой от солнечных батарей — не забудьте сразу их выложить, чтобы потом не оказалось, что аккумуляторы сели. Рацию заранее настроят на волну Кох-де-Коля, здесь будут дежурить — так что если что-то пойдет не так, вы сможете связаться с людьми Пленского немедленно.
— А дальше что? — спросила Ира. — Вот нашли мы снаряжение…
Николай пожал плечами.
— Что дальше — Пленский вам завтра расскажет сам, я понятия не имею, что он придумал. По мне так… — Николай оборвал сам себя и махнул рукой. — Пленский отбирает сотрудников, как считает нужным. Я не вникал, как именно.
— Но хоть что-нибудь вы рассказать можете? — спросила Оля. — Пожалуйста…
Дима подобрался: вот оно. Он поверил, что Николай ничего не знает об игре, а вот Оля — не поверила, да и остальные, похоже, тоже. Дима бы сейчас погрузился в технические подробности — и, наверное, упустил бы что-нибудь существенное. Он едва заметно улыбнулся сам себе: приятно отловить ошибку до того, как она на что-то повлияет.
Николай сухо рассмеялся.
— Поверьте, я не обсуждал с Пленским его планы, — сказал он. — Я не имею никакого отношения к его корпорации.
— А что было на предыдущем тренинге?
— Я его организацией не занимался, — хмуро отрезал Николай, — и вообще в тот момент был в Пномпене…
Дима огляделся. На лицах студентов застыло недоверие пополам с разочарованием. Особенно раздосадованным выглядел Антон. Интересно, на что он все-таки рассчитывал? Найти подход к герпетологу и тайно выведать у него секрет победы? Чепуха какая-то. Не похож Николай на человека, склонного к интригам. Не ясно только — то ли Дима все-таки ошибается, веря ему, то ли большинство игроков слишком привыкли везде искать двойное дно.
Разбираться в извивах чужих мыслей не хотелось, хотелось спать. Невозможно все время тревожиться о том, что думают другие, так и крышей съехать недолго. Где-то вдалеке трещал, приближаясь, лодочный мотор. Ветер убаюкивающе шелестел листьями. Дима потянулся через стол и вытащил из пластиковой бадьи бутылку кока-колы. Лед в бадье давно растаял, но кола еще не успела нагреться. Дима с наслаждением прижал холодное мокрое стекло ко лбу, подержал несколько секунд и взялся за открывалку. Громко пшикнула, выпуская газ, крышка, и Лера бросила на Диму возмущенно-презрительный взгляд.
— А что за остров? — угрюмо спросил Кирилл.
— Очень красивое и интересное место, — ответил Николай. — Кох-Наг, Змеиный остров. Тут есть нюанс: «наг» кмеры называют змей-оборотней, змееобразных духов. Это благожелательные божества, их любят и почитают…
Голос герпетолога ожил, из него исчезли сухие, резкие интонации. Кох-Наг и кхмерские сказки о змеях явно увлекали его намного больше, чем затеи Пленского.
— Довольно долго там была база малайских пиратов. На остров приводили захваченные торговые корабли, там же их топили после разграбления. Рядом с берегом до сих пор можно найти обломки шпангоутов. Потом остров забросили. Существует легенда… впрочем, вам это, наверное, не очень интересно, — оборвал он сам себя.
Ему ответил протестующий хор. Николай слегка удивился, но продолжил:
— Один из пиратов встретил на берегу красивую девушку, похитил ее и привез на остров…
Его слушали в полной тишине. Дима с удивлением заметил, что Лера уже сделала в блокноте несколько пометок — записывает легенду? Не может запомнить название острова?
— Девушка была, конечно, не простая, а наг, дочь великого морского змея, возможно, того самого, который проложил русло Меконга. Однажды пират увидел, как она обращается в кобру. Он испугался, на всякий случай вырвал ей зубы и бросил их в море — ну, простые люди, простые нравы. Так морской змей узнал, куда исчезла его дочь. Он разгневался, наслал на всех пиратов безумие, и они перебили друг друга. Остров достался наг и ее детям… В общем, пираты действительно перестали пользоваться островом еще до того, как их всех накрыли, — закруглился он. — По одной версии, потому что пересохли источники пресной воды, по другой — из-за проклятия.
— Ну конечно, как необитаемый остров и пираты, так сразу проклятие, — буркнул Вова. — Сценаристы совсем обленились.
— Это ведь вводная? Ключ к поискам? — осторожно уточнил Кирилл.
— Каким поискам?! — слегка опешил Николай.
— Ну… снаряжения… Это же подсказка, да?
— Это просто легенда об острове, — растерялся Николай. — Не уверен даже, что Пленский ее знает, он такими вещами не интересуется. Он считает, что важна только реальность. А это — просто кхмерская сказка.
Лера демонстративно отложила блокнот; кто-то сдавленно, с поскуливанием зевнул. Николай слегка пожал плечами.
— То есть к тренингу это отношения не имеет? — не успокаивался Кирилл.
Николай раздраженно дернул головой и промолчал.
— Ты какой-то зацикленный, — томно проговорила Ира, обернувшись к Кириллу. — Это же так интересно — проклятый остров! А это проклятие, оно до сих пор действует? — Она чуть испуганно улыбнулась Николаю.
— Конечно, — усмехнулся Николай. — Спросите любого местного — они в этом уверены. Кхмеры считают, что люди, умершие насильственной смертью, превращаются в злых духов. Так что местные Кох-Нага избегают.
— А кто тогда нас отвезет? — робко спросила Наташа.
— Да уж не Пленский, — рассмеялся Николай. — Избегают — не значит «панически боятся». Для них это проявление банального здравого смысла. Как для вас — не ходить ночью по спальному району.
Наташа нервно поежилась — видимо, сравнение попало в цель.
— В общем, история с проклятием, конечно, сомнительна, но название острову дано не зря. Змеи на Кох-Наге есть, не сомневайтесь. Я понимаю, что вы все устали, — Николай насмешливо взглянул на Леру, скучающе глядящую в потолок, — и больше всего озабочены правилами игры. Но есть вещи, которые вы должны знать. Пленский вам о них не расскажет, потому что считает несущественными. Так вот, змей на Кох-Наге много. Самые опасные — королевские кобры и крайты. Яд кобры не самый токсичный, но дозу она впрыскивает огромную, а укус крайта вызывает паралич сердечной мышцы… По этим двум даже не существует медицинской статистики — потому что медицинскую помощь после их укуса обычно оказывать уже некому.
Шум лодочного мотора достиг пика и смолк. Снизу донеслись веселые голоса. Николай секунду прислушивался, склонив голову набок.
— Это Виктор Михайлович? — с надеждой спросила Лера. Кирилл приподнялся, будто собираясь бежать навстречу потенциальному боссу, но тут же смущенно опустился на стул.
— Нет, он завтра собирался подъехать, — с сомнением ответил Николай, все еще прислушиваясь.
— Так что насчет змей? — спросил Антон с едва заметной снисходительностью. Ему все было ясно: просто запугивают и накручивают, чтобы проверить реакцию на стресс.
— Не суйтесь куда попало, не зевайте — и все будет нормально. Вообще вглубь острова лучше не лезть. Но если уж понадобится в джунгли — не ходите тихо. Топайте, шумите, шаркайте ногами. Ни одна змея не хочет с вами связываться. Дайте понять, что вы близко, — и она сама уберется подальше. Не перешагивайте через бревна, змеи часто лежат под ними. Обязательно поставьте ногу сверху, топните погромче — а потом уже наступайте с другой стороны. Внимательно смотрите под ноги и избегайте подходить к кустарнику. Ну и, конечно, если вдруг нарветесь на кобру в боевой стойке — не спорьте, свалите с ее территории. И естественно, ни при каких обстоятельствах не берите змею в руки, даже если вы уверены, что…
Внезапно Николай прервался и что-то сердито спросил на кхмерском, глядя за спины студентов. Дима обернулся и слегка вздрогнул, увидев полицейского. Тот был невысокий, узкокостный, но весь какой-то округлый, будто отлитый из резины. Усики ниточкой придавали ему хитрый вид. Ладная светлая форма чуть ли не хрустела от свежести — и это в климате, где, кажется, любая одежда мгновенно превращается во влажные пропотевшие тряпки. В ответ на встревоженные взгляды полицейский замахал руками — мол, не обращайте на меня внимания — и скромно присел на свободный стул в конце стола, поглядывая на студентов с благожелательной улыбкой. Удивительное дело, подумал Дима, оглядываясь, — вроде мы все здесь законопослушные, приличные люди, даже зайцем, наверное, никто не ездит, а увидели человека в форме — и сразу откуда-то взялись беспокойство и готовность оправдываться.
Однако сейчас оправдывался сам полицейский. В его ответах Николаю сквозили заискивающие, извиняющиеся нотки. Наконец Николай сдался. Он отвернулся и закатил глаза, раздраженно и в то же время как-то весело — похоже, полицейский был несерьезным, но неизбежным злом.
— Что-то случилось? — настороженно спросил Антон.
— Не обращайте внимания, человек подрабатывает, как умеет, — с досадой ответил Николай.
— Он что, денег хочет? За что?! — возмутился Вова. — За регистрацию какую-нибудь?
— Почему нас не предупредили? — испуганно подхватила Наташа.
— Не обращайте внимания, — с нажимом повторил Николай. — Он не за взятками приехал.
Никто ему не поверил. На полицейского посматривали настороженно, почти враждебно. Все думали об одном: может ли полиция помешать предстоящей игре? Мало ли, какие у них правила насчет посещения необитаемых островов…
И только Оля не могла забыть о змеях.
— А если все-таки укусит? — ее голос чуть дрогнул, и она смущенно откашлялась.
Бедная, как же ей страшно. «Не позволю никому тебя укусить», — хотел сказать ей Дима, но говорить этого вслух, конечно, не стоило. Презрительное фырканье и понимающе-насмешливые взгляды — вот и все, чего он добьется.
— Если все-таки укусит, то единственное, что вы можете сделать, — это помочь дотянуть до больницы, — ответил Николай. — Ну, или до меня. Местные часто обращаются ко мне за помощью, поэтому я всегда держу сыворотки при себе. Так что если кого-нибудь все-таки укусят — первым делом немедленно вызывайте помощь. Пока ждете — обездвижьте укушенное место и вообще поменьше шевелитесь. Отсасывайте яд. Не бойтесь, если у вас во рту нет ран — он безвреден, опасно только попадание в кровь. Продезинфицируйте рану и наложите тугую повязку — но ничего не перетягивайте, никаких жгутов! Если будет отек и повязка начнет слишком давить — ослабьте. Побольше пить. Если есть анальгетики и антигистаминное, супрастин какой-нибудь — хорошо, примите по таблетке. Никаких надрезов и прижиганий — это не поможет, только затащите лишнюю инфекцию.
— А алкоголь помогает? — спросил Антон.
— Быстрее отправиться на тот свет — да.
— А вас самого кусали? — насуплено спросил Вова. Николай усмехнулся.
— В прошлом году первый раз цапнули. Зевнул…
— За двадцать лет?! — не выдержал Антон.
— Я им нравлюсь, — рассмеялся Николай. — Да просто осторожней надо быть и голову не забывать включать. О чем еще я не рассказал?
— А еще что-нибудь там водится такое… кусачее? — робко спросила Наташа.
— Всякие осы и шершни… опять же — не лезьте в джунгли и не шарьтесь по кустам. Анальгин, супрастин, холод… это не страшно. Ну и когда будете купаться — смотрите, куда наступаете, и не хватайте руками все подряд. Среди моллюсков встречаются ядовитые, да и кораллы могут обжечь.
Оля и Наташа нервно ежились, Кирилл тоже задумчиво притих. Зато Антон, кажется, был в восторге — подался вперед, улыбка похожа на волчий оскал. А Леру явно тошнит — ничего, кроме брезгливости, этот разговор у нее не вызывает.
— А как насчет всякого съедобного? — спросил Вова, и Лера утомленно закатила глаза.
— С моллюсками я бы не рисковал, — ответил Николай, — многие съедобны, но частично, без опыта не разберетесь, что варить, а что выкидывать. Если сумеете поймать рыбу — смотрите на внешний вид, слишком яркую или причудливую лучше выкинуть, колючую тоже. Растения… В джунглях есть закономерность: то, что выделяет млечный сок, обычно ядовито. Все, у чего сок прозрачный, можно есть. Но о вкусе и калорийности речи не идет, конечно. Что еще?
— А что мы все-таки должны будем там делать? — спросила Наташа.
Николай коротко хохотнул, покачал головой.
— Вы упорная девушка. Но я действительно не интересовался, что там задумал Пленский. — Герпетолог посмотрел на часы. — Ладно, главное я вам рассказал…
Сидящий с краю Кирилл уже о чем-то перешептывался с полицейским. Внезапно он глупо ухмыльнулся, смущенно, но решительно замотал головой. Полицейский скорчил недовольную гримасу, поднялся со стула и склонился над плечом Антона. Николай сердито покосился на них, но ничего не сказал.
Антон слушал дольше и внимательней, тихо уточнял что-то на английском. В конце концов он хмыкнул и вышел из-за стола. Полицейский с довольным видом двинулся следом, и оба они скрылись на лестнице, ведущей с крыши внутрь отеля.
— Бизнесмен, — иронично проворчал Николай.
Матросы собрали грязную посуду и исчезли где-то в недрах отеля — о них напоминал только шум воды и звяканье кастрюль. За столом остались только трое. Дима страшно хотел спать, но Оля сидела, стиснув побелевшие на костяшках пальцы; глаза ее неподвижно смотрели в одну точку. Дима просто не мог оставить ее одну. Но подходящих слов тоже не находилось. Дима с надеждой посмотрел на Николая, незаметно кивнул на девушку.
— Я понимаю, это распространенный страх, — герпетолог легко коснулся ее локтя. — Но, скорее всего, ни одной змеи ты не увидишь, они сами нас боятся и прячутся.
Оля вздрогнула и глубоко вздохнула, выходя из транса.
— А вы сами верите во все это? — спросила она.
— Во что? В то, что змеи боятся людей? Я не верю, я это знаю совершенно точно. Тебе не о чем волноваться.
— Да нет. В мистику всякую… — совсем тихо проговорила Оля.
— Я все-таки ученый, — улыбнулся Николай. — Другое дело — легенды. Они на ровном месте не появляются, в основе всегда реальная история… искаженная и пересказанная на свой лад, но реальная. У меня был случай: в одной деревне мне поведали сказку о королеве всех кобр, главной Наг, и даже показали, где она живет. Более того, один из местных парней взялся подвезти меня на тракторе прямо к краю рисового поля, туда, где начиналась ее территория…
Николай замолчал и улыбнулся мечтательно, почти нежно.
— Эта зверюга оказалась больше шести метров в длину… на глаз, конечно, отловить и измерить я ее, к сожалению, не смог. Гнала нас через все поле, чуть ли не километр…
— А трактор на что? — хмыкнул Дима.
— Так она трактор и гнала, я на него запрыгнуть успел.
Представив эту безумную гонку через рисовое поле, Дима недоверчиво рассмеялся. Но Олю история не развеселила — глаза у нее были на мокром месте.
— Не переживай так. Люди не знают и не понимают змей, потому и боятся. А на самом деле это очень мирные животные и потрясающе интересные.
— Расскажите, — попросила Оля.
— Например, кобры… чудесные змеи, очень благородные, даже интеллигентные, — в глазах Николая зажегся огонек. — Обычно предупреждают перед нападением, у вас всегда есть шанс убраться. Но если уж влезли на ее территорию… — Николай развел руками. — Кроме кобр, на Кох-Наге встречаются крайты… Красивые, яркие змеи в черную и желтую полоску, мускулистые, очень сильные. Днем практически безопасны, да и не увидите вы их днем — они прячутся, а на охоту выходят ночью. Питаются змеями, в основном — кобрами. Вы вряд ли их встретите, у вас же хватит мозгов не ходить ночью в джунгли без фонаря?
— А если надо в кусты? — не выдержал Дима.
— Рекомендую уходить в сторону по пляжу, — сухо ответил Николай. — Не хотелось бы посреди ночи тащиться на ваш вызов. Дальше… Куфии. Их укус не смертелен, если не пришелся в голову. Небольшие ярко-зеленые змейки, красивые и спокойные, очень милые животные.
Оля непроизвольно улыбнулась, и Николай пожал плечами: мол, да, признаю, увлекся.
— Живут в кустарнике, на фоне веток практически незаметны, идеальная маскировка.
— В кустарнике — это как раз на высоте человеческого роста? — уточнила Оля. Глаза у него как-то нехорошо блестели.
— Ну да. Так что не лезьте под нависающие ветви и не хватайте их руками. Еще щитомордники. Тоже не смертельно, но очень скверно, без полученной вовремя сыворотки может дойти до ампутации. Но чтобы щитомордник укусил — надо практически наступить на него. Просто смотрите под ноги. Щитомордник пассивно лежит на звериной тропе и ждет. Неприятный тип. Мышцы у него слабые, зато маскировка прекрасная, он идеально раскрашен под опавшие листья. Если жертва проходит слишком близко — щитомордник делает бросок, а потом неторопливо ползет следом, пока животное переваривается…
Оля с брезгливостью откинулась назад.
— Да, змеиный яд функционально близок к слюне, это часть пищеварительной системы. У них все очень необычно устроено…
Их отвлек донесшийся от причала взрыв смеха и шум отчаливающей лодке. «Ба-а-ай!» — пропел девичий голос. «Си ю!» — откликнулся издали мужской.
— Зачем он приезжал, этот коп? — спросил Дима. — Какая-то проверка?
— Да травкой он торгует! — раздраженно ответил Николай. — Отдежурит смену — и на пляж, туристов осчастливливать. Услышал, что сюда группа русских студентов приехала, — и рванул, такие клиенты!
— Он же полицейский! — удивилась Оля.
— Ну и что? Это и в других странах случается, а в Камбодже трава легальна. Вот и зарабатывает, как умеет. По местным меркам это не преступление. Зато взятки не берет…
Дима вспомнил приветливого до приторности полицейского. Видимо, недоверие отразилось на его лице — Николай понимающе кивнул:
— В это мало кто из русских туристов верит. Думают, раз страна нищая, значит, бабло все решает. Натворят что-нибудь, а потом пытаются откупиться — да еще так… по-барски.
— А потом?
— Зависит от того, что учудили. Бывает, и садятся.
В лестничном проеме замаячил один из матросов, и Николай встал.
— Почти полночь, — сказал он. — Вы бы отоспались. Я завтра еще загляну, но, наверное, уже не до разговоров будет. Так что — удачи вам на острове.
Дима благодарно кивнул.
— Николай! — вдруг крикнул он, когда тот уже почти скрылся в темном лестничном пролете. Николай оглянулся, нетерпеливо посмотрел на часы. — Послушайте, — выпалил Дима, — у вас же полно своих дел! Почему вы вообще взялись с нами возиться?
— Да потому что кто-то должен был вам, дуракам, рассказать о технике безопасности! — с досадой ответил Николай. — Что бы там Пленский ни выдумывал. Мне здесь еще трупы не нужны.
— Еще? Значит, уже был труп?
Николай шумно вздохнул.
— Один дурак решил подержать в руках красивую полосатую змейку. Знаток был — читал, что у всех ядовитых змей головы треугольные, а этот вон ровненький… А что книга про среднюю полосу была — не важно, экстраполируем. Лучше я потрачу время сейчас, чем потом буду переводить полиции ваши показания. А переводить, объяснять и связываться с родственниками придется мне, Пленский не говорит на кхмерском и вообще не желает этим заниматься, как выяснилось. К тому же у него… своеобразное отношение к безопасности — что к своей, что к чужой.
— Так вы это все по собственной инициативе? А когда он узнает?
— Припрется ко мне и будет орать и брызгать слюной. Но мне-то какое дело?
— Вы вообще чего-нибудь боитесь? — восхитилась Оля.
Николай улыбнулся.
— Я побаиваюсь животных, которых не могу поднять или придавить.
Дима невольно рассмеялся и тут же осекся. Да, но Пленского ни поднимешь, ни придавишь, хотел сказать он, слишком уж здоров. Хотя… Николай уже спускался по лестнице, болтая с матросами. Он явно был на своей территории, в своей стране. Такой может и придавить.
По коридору крепко тянуло конопляным дымом. Напротив Будды прямо на цементном полу сидел пригорюнившийся Вова. Упаковка со статуи была содрана. Услышав шаги, Вова поднял покрасневшие глаза.
— Мент сказал, этим вещам место в музее, а не в частном отеле, — сказал он Диме. — Но по закону никак Пленского уесть не может.
— Да, обидно, наверное, — согласился Дима.
— Их находят в джунглях, — продолжал Вова, — там змеи, мины и дикие обезьяны. И статуи. И бабло. Раз бабло, — он ткнул пальцем в распакованную статую, — два бабло, — указал на стоящий рядом сверток, — три бабло, пять бабло… Что идет после пяти, шесть или семь? Восемь бабло…
Вова закатился от смеха, и Дима, аккуратно обойдя его, вошел в номер.
Основное веселье происходило на веранде. В комнате осталась одна Лера; она лежала поверх спальника с книжкой в руках, но не читала. Склонив голову и подняв плечи от напряжения, девушка прислушивалась к взрывам хохота и бредовому трепу так внимательно, что не заметила появления Димы. Обнаружив наконец, что уже не одна, Лера вздрогнула от неожиданности и торопливо перевернула страницу, старательно изображая, что погружена в книгу.
Дима замялся: остаться в комнате и тем более лечь спать было как-то неловко, но и к остальным идти не хотелось. Он уже решил было прогуляться, когда Лера оторвалась от книги и раздраженно бросила:
— Да там она, там.
Дима пожал плечами. Развернуться и уйти теперь было бы совсем глупо. Объяснять, что вовсе не искал Олю, — тем более. Заранее злясь, Дима выглянул на веранду.
Антон расположился на полу в окружении девушек. Чуть в стороне, раскинув руки, лежал на спине Кирилл.
— Остров шатается, — доверительно сообщил он. — Но я его держу, не бойтесь.
— Да ты достал уже, — бросила Наташа, — ну шатается, и что?
— Это пираты лезут, — подсказал Антон.
— Зачем?
— Чтобы спереть твою зеркалку.
Кирилл испуганно приподнялся на локтях.
— Тихо! Тс-с-с… Сейчас я их стряхну.
На секунду все напряженно замерли. Кирилл нахмурился и брыкнул ногой.
— Вот, — сказал он, снова вытягиваясь во весь рост, — теперь нормально.
Антон зажег косяк и запустил по кругу. Девушки неумело затягивались и почти тут же заходились в приступе тяжелого, до слез, кашля. Кирилл, видимо, был попривычнее: он держал дым в легких так долго, что, казалось, просто забыл выдохнуть, — но наконец выпустил изо рта большое сизое облако.
— А что Кирилл сделал-то? — спросила Ира, возвращая косяк Антону и кашляя.
— Сделал нормально, — объяснил Антон и внезапно обрадовался, заметив появление нового человека: — Димон! Давай, расслабься наконец!
Антон протянул косяк. Еще на первом курсе Дима убедился, что марихуана действует на него отвратительно: полчаса свинцового отупения и неконтролируемый жор после. Пары экспериментов хватило за глаза. Но рассказывать об этом Дима, конечно, не собирался. Он молча покачал головой.
— Ботаник, — пискляво проговорил Антон, поправляя невидимые очки, и Ира затряслась от мелкого смеха.
— Бота-а-аник! — повторила она, заходясь от хохота. Дима холодно улыбнулся и вышел.
Фонари на причале погасли — только на краю тускло поблескивал красный огонек, предупреждая проходящие лодки. Здесь действительно казалось, что остров пошатывается, — или просто слегка кружилась голова из-за почти абсолютной темноты и недосыпа. Море отклонялось назад, а потом ухало, будто бросаясь грудью на запертую дверь. Мелкие брызги обдавали лицо, оседали на губах. Вода была едва соленой — видно, где-то рядом в Сиамский залив впадала река, да и близость Меконга давала о себе знать. Даже пахло здесь скорее не морем, а большим озером. Дима сидел на влажном бетоне, обхватив колени и положив на них подбородок. Неплохо бы завалиться спать. Еще немного, и ему будет плевать на крики и гогот под самым ухом: слишком устал. Перелет, новые люди вокруг, постоянные разговоры… Даже море уже разочаровывает — недосоленное какое-то. Пираты лезут, придет же такое в голову… Какие уж тут пираты.
А Антон, между прочим, затяжки не сделал. И глаза у него были не красные и не слезились, как у других… И Лера развернула бы уши, как локаторы, если б могла. Дима вспомнил треп своих приятелей, когда они обкуривались. Да, так можно узнать о людях довольно много, — хотя простое пиво дает тот же эффект. Несколько минут Диму одолевал соблазн вернуться на веранду и тоже послушать, но брезгливость победила. Ну ее к черту, такую информацию. Справится как-нибудь и без нее. А кстати, на веранде вроде бы затихли. Можно наконец забраться в спальник и отключиться.
Дима встал — и почти сбил с ног неслышно подошедшую к нему Олю. Отступил на шаг, придержал покачнувшуюся девушку за плечо — не хватало еще, чтобы свалилась в воду.
— Так есть хочется, — жалобно сказала она. — У меня в сумке шоколадка, но я не могу ее достать.
— Почему?
— А вдруг там змея? — Оля хихикнула. — Вдруг туда забралась змея и ест мою шоколадку… Николай сказал, ночью не надо никуда ходить. И не хватать руками сказал.
— Нет там никакой змеи, — буркнул Дима почти сердито, — это ты по обкурке гонишь.
— Не гоню. Все любят шоколадки, чем змеи хуже? Они мерзкие такие, — Оля брезгливо передернула плечами. — Отвратительные, склизкие… Сидят в моей сумке…
— Нет там никого, — перебил Дима. — Ну хочешь…
— …едят мою шоколадку, — не слушая его, продолжала Оля. — А он их любит. Мерзкие ядовитые кусачие твари, а он от них в восторге. А они ему, между прочим, слова доброго за всю жизнь не сказали, только молча жрут его шоколадки… и конфеты… и пиццу… А я стараюсь, стараюсь, а все равно никому не нравлюсь…
Оля всхлипнула.
— Ты мне нравишься, — хрипло проговорил Дима.
— Нет, это не считается, — рассеянно ответила она. — Ужасно есть хочется, да?
Треск мотора, мгновение тишины, глухой стук, когда катер ударился бортом о причал. Дима приоткрыл глаза и наполовину вылез из спальника. В комнате было сумрачно и почти прохладно — видно, едва рассвело. Дима потянулся, разминая затекшее тело, и, поджимая пальцы ног от прикосновения к холодному цементу, вышел на веранду.
Эта сторона отеля была обращена на запад. Прямо под перилами темнели густые древесные кроны, а еще ниже среди скал притулился пирс, у которого тихо качался белый скоростной катер. Солнце еще не поднялось, и в тени острова море было как серый переливчатый шелк, переходящий в тусклое золото. Дима глубоко втянул воздух — влажный, пряный, прохладный — и засмеялся, сам не зная чему. Внизу громко зашуршало. Мелькнула кремовая шерсть, темная мордочка: как и обещал Николай, одна из «девочек» пришла познакомиться. Гиббониха секунду смотрела на Диму. Он подмигнул ей; обезьяна ухнула, будто отвечая, повисла на длиннющих руках и перелетела на соседнюю ветку. Дима снова глубоко вздохнул и почувствовал себя совершенно счастливым. Это утро принадлежало только ему.
По дощатым мосткам загрохотали шаги.
— Что значит — «спят»? — донесся раздраженный голос. — Мне что, ждать, пока проснутся? Может, мне их еще с ложечки покормить?
Дима перегнулся через перила. Загорелый крупный мужчина, с топотом поднимающийся по лестнице, явно Пленский. За ним спешили два молодых кхмера — видимо, матросы с катера. На какое-то мгновение Димой овладело дурацкое, но жгучее желание плюнуть прямо на густую белобрысую шевелюру Пленского. Он отшатнулся от перил и смущенно ухмыльнулся. Кхмер внизу быстро говорил что-то — голос был тихий и испуганный.
— А меня не волнует! — рявкнул Пленский. — Спят — так разбудите, я ждать не собираюсь! Вэйк ап! Живо!
Один из кхмеров испарился. Вскоре Дима услышал робкий стук в дверь, а за ним — недовольное мычание Кирилла.
— Просыпаться, — сказал матрос, просовывая лохматую голову в дверь, — босс приехать, пожалуйста.
— С ума сошли… сколько времени? — томно протянула Ира.
— Босс приехать, — безнадежно повторил кхмер.
— О’кей, о’кей, — проворчал Вова, — встаем.
— Босс ждать на крыше сейчас, пожалуйста.
— Сейчас?!
— Хоть умыться дайте, — простонала Лера. — Не можем же мы в таком виде…
— Ты, наверное, не можешь, — с усмешкой ответил Антон, — а я пошел.
— Знала бы — перед сном бы накрасилась, — тихо буркнула Наташа.
— Тебе бы не помогло, — немедленно откликнулась Лера. Мгновение казалось, что девушки сейчас вцепятся друг другу в волосы — но тут Наташа резко отвернулась и принялась рассматривать себя в крошечное зеркальце.
Оля судорожно расчесывала пальцами свою рыжеватую шевелюру. Дима поймал ее заполошный, сосредоточенный взгляд и не удержался.
— Отличный у нас будет начальник, — улыбнулся он девушке. — Терпеливый и понимающий.
Оля шутки не поддержала. Она посмотрела на Диму почти испуганно и поджала губы уже знакомым ему движением.
— Да забей…
Оля еще плотнее сжала рот, и Дима замолчал. Не умеет он утешать паникующих девушек. Что он сейчас ни скажи — все будет глупо и не в тему. Лучше уж заткнуться. Взять бы ее за руку, успокоить… но ведь выдернет сердито ладонь, посмотрит, как на пустое место, и отвернется. Дима вздохнул и следом за остальными заторопился к лестнице.
На крыше уже было солнечно, но пока не жарко — только приятное тепло и нежный ветерок с моря. Насыщенный влагой воздух, пронизанный светом, казался розовато-желтым; он чуть подрагивал и клубился — с быстро нагревающегося, отсыревшего за ночь битума поднимался пар. Вокруг пустого пока бассейна уже расставили складные стулья. Далеко внизу копошились смуглые фигурки — матросы таскали на катер какие-то мешки, свертки и коробки. «Снаряжение для нас, — подумал Дима, — значит, скоро отплываем…» Его охватило радостное предвкушение.
На краю бассейна рядом с резным столиком — тоже, видимо, антикварным — стоял Пленский. Он посматривал на студентов сверху вниз, и на его лице постепенно проступало легкое отвращение. Слегка выпяченная нижняя губа и надменный вид делали его похожим на верблюда. Пленский слегка притопывал ногой, пока его будущие сотрудники рассаживались; видно было, что терпения в нем осталась пара капель.
Все были в сборе. Последней на крышу выскочила Ира. Когда она уселась, Дима услышал за спиной шаги — по лестнице поднимался кто-то еще. Он оглянулся. Это был Николай. Герпетолог тихо встал позади группы, в густой тени ступы, и небрежно привалился к бетонному цилиндру, внимательно глядя на Пленского. Тот скривился, будто от несвежей рыбы, и отвернулся.
— Мобильники сюда, — приказал он студентам. — И договор подписать.
Дима переглянулся с соседями — Антон справа медлил, Вова уже дисциплинированно тащил телефон из кармана. Под ледяным взглядом босса студенты потянулись к изукрашенному драконами и кобрами столику. Антон на мгновение замялся перед тем, как выложить телефон. Это не укрылось от Пленского.
— Все, — сказал он, пристально глядя на парня. Тот вызывающе хмыкнул, но вытащил из заднего кармана КПК. Больше никто не хитрил — запасные телефоны нашлись еще у троих. Образовалась небольшая кучка навороченного пластика. Пленский вытащил из кармана мусорный мешок и небрежно смахнул телефоны со стола. Дима сморщился, услышав пластиковый стук; несколько человек подалось вперед — но возразить никто не посмел.
Лера уже подписывала договор. Дима перехватил у нее документ — единственный листок, отпечатанный на плохом принтере. Он пробежал короткий текст глазами. Задумался, переводя с юридического на русский. Договор сводился к тому, что все отвечают за себя сами, и если убьются — то сами будут виноваты. Единственная обязанность Пленского — организовать эвакуацию с острова по первой просьбе. Черт разберет, вроде бы все нормально… Все еще сомневаясь, Дима покосился на тех, кто уже поставил подпись — в конце концов, он программист и не силен в канцелярите, но остальные должны разбираться лучше. Среди подписавшихся на игру два юриста… Дима решительно взял ручку и вывел свою закорючку.
Ира — тоже юрист — читала дольше всех, хмурилась, покусывала губу. Что-то ей не нравилось в этом договоре, что-то напрягало. Но в конце концов подписалась и она.
Наконец возня с телефонами и документами закончилась, и все снова расселись по местам. Солнце уже начинало припекать; хотелось пить, умыться, позавтракать. Дима тоскливо покосился на часы. Вряд ли им повезет убраться с крыши быстро. По корпоративным выездам Дима знал, что любой инструктаж перед подобными играми пересыпается лозунгами — и в итоге тянется мучительно долго. Он начинал завидовать укрывшемуся в тени Николаю — еще четверть часа, и на крыше станет очень неприятно.
— Мне нужен помощник, — без интонаций заговорил Пленский. — Один.
Кирилл тут же задрал руку, за ним с секундным опозданием — Лера. Несколько мучительных мгновений Пленский молча смотрел на них. Глаза у него были тухлые. Покраснев, Лера опустила руку и зачем-то спрятала ее за спину. Пленский отвернулся.
— Мне нужен помощник, — повторил он. — Заместитель, которому я смогу доверять и который не будет бегать ко мне с каждым чихом. Им станет тот, кто выиграет.
Пленский обвел их тяжелым взглядом, на секунду задержавшись на Кирилле. Тот покраснел и положил ладони на колени.
— По мне, так вы сборище сопляков, откосивших от армии.
Вова гордо выпрямился. Ах да, он же служил, вспомнил Дима.
— Но мне сказали, что вы тут самые умные, — с сомнением проговорил Пленский. — Вот и проверим.
Он развернулся и зашагал к выходу.
— А правила? — пискнула ему в спину Наташа.
Пленский остановился. «Не надо», — хотел крикнуть Дима, но босс уже медленно разворачивался, неумолимо, как танковая башня. Его мертвенный взгляд остановился на Наташе.
— Ты выбыла, — ровно сказал он.
У девушки отвисла челюсть, глаза вылезли из орбит.
— Николай отвезет тебя в Сиануквилль. Пошла вон.
— Но я только…
— Вон, я сказал.
Лицо Наташи пошло красными пятнами. Закусив губу, она медленно поднялась, глядя на Пленского полными слез глазами. Замерла, ожидая неизвестно чего — как будто Пленский способен разжалобиться… или сказать, что пошутил. Или что он преподнес урок, напугал в назидание. Она еще надеялась.
— Мне долго ждать? — осведомился Пленский. Наташа громко всхлипнула и бегом бросилась прочь. Вялая мысль — одним конкурентом меньше — мелькнула и исчезла, не принеся никакой радости. Как бы с лестницы не сверзилась, подумал Дима.
Пленский неторопливо двинулся следом за девушкой, но вдруг обернулся.
— А, правила, — сказал он. — Правила простые. Кто обратится за помощью — выбывает из игры. Вот и все правила.
— А если…
— Никаких если. Не смог решить проблему сам — до свиданья. Любую проблему.
— Круто, — протянул Вова, когда обтянутая светлой футболкой спина Пленского скрылась в лестничном проеме.
Дима посмотрел на Николая. Тот хмурился — видно, что-то из сказанного Пленским стало для него неожиданностью, притом — неприятной. Поймав взгляд Димы, Николай неохотно выдвинулся из тени.
— На вашем месте я бы свалил, — сказал он.
«Да щас», — буркнул Антон, но герпетолог не обратил на него внимания.
— Через пару часов я отвезу девушку… Наташу, да? Отвезу Наташу в Сиануквилль и готов прихватить любого из вас.
Повисло тягостное молчание. Николай усмехнулся, пожал костлявым плечом.
— Ладно, мое дело — предложить. Извините, мне надо кое-что закинуть на катер.
— «На вашем месте», — передразнил Антон, когда Николай ушел. — Да что он понимает?
— Он все джунгли в Камбодже облазил, — заметил Дима.
— Ну и что?
Дима не ответил. Он понимал, что в чем-то Николай прав. Игра сама по себе не пугала — годы жизни в общаге сделали Диму крайне неприхотливым и практически равнодушным к быту, да еще и научили спокойно выносить соседей с самыми скверными характерами. Что за беда — торчать на тропическом острове, пока не взвоешь? Дима был практически уверен, что при желании взвоет последним.
Но вот нужна ли ему эта победа? Он видел Пленского всего полчаса, но уже точно знал, что с таким боссом любому вскоре захочется вернуться на необитаемый остров. Да и в начальники Дима никогда не стремился — возиться с математическими моделями ему было намного интереснее, чем командовать людьми.
Дима задумчиво подошел к парапету. Погрузка на катер закончилась; тощий смуглый парень размотал трос, закинул его на борт и ловко запрыгнул следом. Катер чихнул и начал медленно отваливать от пирса, но тут с острова донесся крик. Матрос махнул рукой, и катер замер, пофыркивая выхлопами. По пирсу уже широкими шагами несся Николай; на плече у него висела сумочка-сундучок в клетку Барберри, совершенно нелепая и неуместная. Такая впору блондинке с собачкой, прогуливающейся по центру крупного города, но никак не крупному костлявому мужчине, знающему джунгли, как свои пять пальцев. Николай размахнулся и кинул сумку матросу; перекрикивая шум мотора и жестикулируя, он принялся что-то объяснять. Наконец парень кивнул и скрылся под навесом, бережно прижимая сумку к груди. Катер взвыл и, набирая скорость, двинулся на юг, прочь от материка.
Дима выкинул странную сумку из головы и снова погрузился в свои мысли. Да, начальником он быть никогда не стремился, и это, в общем-то, нормально. И уж точно он не стал бы соревноваться с другими за кусок потолще и заглядывать Пленскому в рот.
Но перспективы… Перспективы, конечно, заманчивые — сам по себе Дима будет лет десять добиваться того, что Пленский предлагал на самом старте. В конце концов, один тычок по кнопке рации, пара слов — и Пленский пойдет к черту вместе со своей дурацкой игрой. Главное — ввязаться, а там у Димы будет куча времени, чтобы подумать.
Мотор фыркнул в последний раз и затих. Лодка заскользила по инерции под дробный рокот якорной цепи. Пленский будто бы задался целью заранее поставить игроков на место: к острову их отправили не на скоростном, сияющем белизной катере, а на типичной для Юго-Восточной Азии старой посудине. Диме, впрочем, она понравилась: по крайней мере, просторно, метров пять от носа до кормы. Можно ходить по палубе, а не сидеть на одном месте, соприкасаясь коленями с соседом. Облупившаяся краска, когда-то — ярко изумрудная, а теперь — выгоревшая до бледной бирюзы, красная полоса вдоль борта, навес из пальмовых листьев. Славная лодка, хоть и неторопливая.
— Кох-Наг, — сказал капитан.
Кто-то из девчонок тихо ахнул. Впереди глубокая морская синева переходила в зелень, бирюзу, бледный аквамарин, расчерченный бурыми пятнами там, где под самой поверхностью воды росли кораллы. А за всей этой синевой и лазурью, ленивый и безмятежный, лежал Кох-Наг — белый полумесяц пляжа, багрово-черные валуны по краям, мохнатая шапка джунглей.
— Фотошоп, — сказал Кирилл, и Дима рассмеялся вместе со всеми — удивленно и радостно.
Остров выглядел воплощением мечты — не детской, глупой и невинной, а скорее подростковой, совсем недавней, но уже нелепой и стыдной. Покажет, он еще им всем покажет, этим придуркам, воображающим себя крутыми, думал он когда-то, скрючившись под одеялом и стискивая кулаки. В мечтах у него были богатство, и власть, и самая крутая машина, и красивые девушки сами добивались его внимания, а не смотрели с презрением на тощего ботаника…
Даже вспоминать неловко. На смену пришли другие фантазии, грезы родом из Кремниевой долины, где мозги ценятся больше, чем дорогие вещи, крепкие мускулы и светская ловкость. Но в этих мечтах не было блеска. Тот угрюмый подросток, который бессильно сжимал кулаки, понимал: ничего он не докажет. Каких бы высот он ни достиг — это был путь ботаника; в глазах большинства он так и остался бы заумным очкариком, не видящим дальше монитора, достойным в лучшем случае снисходительной ухмылки.
Дима был уверен, что тот мальчик, способный, но отчаянно глупый, давно уже вырос и его нелепые воздушные замки трансформировались в кое-что поумнее. Да так и было — Дима не расслышал их золотой зов, принял его всего лишь за предложение хорошей работы. Обещания Пленского ничего больше этого не значили — но остров каким-то волшебством придал им реальность и пробудил старые грезы. Невероятный остров, которому нет места в разумной жизни взрослого человека… Только там, в подростковой мечте, могли быть такие острова. Только в том сияющем, глянцевом пространстве — такие совершенные пляжи. Если существует они — то почему бы не сбыться и всему остальному?
— Бывает же, — протянула Лера, будто отвечая на его мысли.
Дима вдруг понял, что стоит, подавшись вперед и сжав кулаки. Он выпрямился и смущенно оглянулся. Никто не обращал на него внимания — все взгляды притягивал к себе Кох-Наг. Солнечные зайчики отражались от глади воды, и их золотистые отблески падали на лица — будто отражение той самой мечты… одной на всех.
— Здесь выходить, — сказал капитан и ткнул заскорузлым пальцем за корму.
Дима наклонился, рассчитывая увидеть шлюпку, но обнаружил лишь лесенку из ржавых металлических прутьев, уходящую в воду.
— Не понял, — проговорил Вова, — он что, вплавь нас отправляет?
— А ты что, не умеешь? — фыркнула Лера.
— Да нет, наверное, сейчас лодку к лесенке пригонят, — возразила Оля, — не могут же они… Или могут?
— Плыть сами, — развеял последние сомнения капитан.
Дима пожал плечами. До пляжа метров двести, а вода теплая. Доплыть не проблема, но… Он растерянно взглянул на тщательно уложенный рюкзак.
Антон, похоже, рассуждал так же.
— А как же вещи? — спросил он.
— Вещи босс потом вернуть, — невозмутимо ответил капитан, ухмыляясь в усы.
— Да ты знаешь, сколько моя камера стоит? — взорвался Кирилл.
— Босс потом вернуть, — упрямо повторил капитан. — Вещи на Кох-Наг не нужно. Хочешь вещи — идем на Кох-де-Коль. Босс сказал — пусть едут назад, кто не хочет.
— Как это — назад? — Кирилл даже отступил на шаг, и капитан улыбнулся, обнажив желтые пеньки зубов. — Не собираюсь я назад.
— Давай, Кирилл, возвращайся, как ты без фотика будешь? — поддел Вова.
— Иди к черту, — огрызнулся тот и принялся упаковывать свой драгоценный фотоаппарат.
Ира уже сбросила одежду и вытянулась в струнку на корме. Солнце заиграло на гладкой золотистой коже. Крошечный купальник, идеальное тело — на секунду Дима отвлекся от рюкзака, позволил себе залюбоваться. Девушка картинно поправила волосы, слегка покосилась на остальных — все ли видят?
— Футболку надень, дура, — тихо сказал ей Вова.
Ира бросила на него надменный взгляд, от которого любой бы стушевался и рассыпался в извинениях, но презрение пропало зря: Вова уже не смотрел на девушку. Глубоко сунув руки в карманы шортов, он неуклюже покачивался на пятках, рассматривая прозрачную синеву за бортом. Покрасневший от солнца лоб наморщен, губы вытянуты трубочкой — видимо, вода о чем-то говорила ему. Пожав плечами, парень шагнул с борта. Неподвижная поверхность взорвалась брызгами — и вот уже он мощными гребками плывет к берегу.
Ира растерянно огляделась. Девушки неуверенно мялись, поглядывая то друг на друга, то на парней. Наконец Оля решительно одернула майку, которую уже начала было снимать, и тоже прыгнула в воду. Ира пожала плечами и нагнулась за картинно отброшенной футболкой. «Ну раз уж вы так настаиваете», — говорило ее лицо. Дима едва не рассмеялся.
Прыжок Оли разрешил последние сомнения. До всех дошло, что лучше побарахтаться в одежде, чем потом оказаться на голом пляже без малейшей защиты от солнца. Зря Вова, конечно, открыл рот. Промолчал бы — глядишь, девочка спалила бы свою лощеную шкурку, и уже к вечеру у них было бы одним конкурентом меньше.
Надо же — еще даже до острова не добрались, а в голову уже черт знает что лезет. Хотя, наверное, дело в том, что Ира ему просто не нравится. Дима задумался — промолчал бы он, если б на месте девушки была Оля? Да нет, конечно, подсказал бы… А все-таки жаль, что Вова такой болтун.
Дима тряхнул головой, отгоняя непрошеные мысли, и принялся высматривать первых пловцов. С такой скоростью Вова должен быть уже на пляже — но нет, вон на полпути к берегу маячит обвязанная красной банданой голова. А Олю еле видно — солнце отражается от морской глади и бьет в глаза сотнями серебряных иголок, так что сквозь слезы едва можно разглядеть потемневшие от воды Олины волосы. Что-то она сильно в сторону забрала…
Еще несколько человек с грохотом обрушились в воду — остались только он сам и Лера.
— После вас, — ухмыльнулся Дима, делая приглашающий жест.
Девушка повела костлявым плечом и протиснулась мимо него к корме. В воду она вошла почти беззвучно.
Дима прикрыл глаза ладонью. Вова наконец выбрался на берег — но не посреди пляжа, как должен был, а намного правее, почти у самых скал. Остальные растянулись по диагонали между лодкой и скалами с левой, восточной стороны пляжа. Да их же сносит течением, сообразил Дима. И сносит сильно…
За спиной кашлянули, и Дима подпрыгнул от неожиданности.
— Назад? — насмешливо спросил капитан. — Кох-де-Коль?
Еще секунду Дима раздумывал. Капитан заметил его колебания; он перестал ухмыляться, и в глазах появилось сочувствие. Он похлопал Диму по плечу, мотнул головой в сторону идеального, такого близкого пляжа.
— Правильно, — сказал он. — Плохой остров. Не надо.
— А придется, — буркнул Дима по-русски и, чувствуя себя идиотом, добавил на английском: — Очень хорошая работа. Надо.
Капитан усмехнулся, обернулся к помощнику и что-то прокричал по-кхмерски. Парень заржал и покачал головой.
Дима сердито сжал зубы. Да какое ему, в общем-то, дело до того, что думают о нем два кхмера? Они кроме своей лодки ничего и не видели…
— Кох-Наг плохо, — настаивал капитан. — Сиануквилль. Пляж. Пиво.
Дима улыбнулся и шагнул с кормы в стеклянную синюю бездну.
Вода оказалась теплой, прозрачной и — наконец-то — соленой. Она мягко, почти ласково обволакивала тело, и держаться на поверхности не стоило никаких усилий. Дима неторопливо поплыл к берегу. Пожалуй, это было бы даже приятно, если б не шорты и футболка, противно липнущие к телу и тормозящие движение. Надо будет потом искупаться по-человечески. Пленский, конечно, затейник, думал Дима под размеренные гребки. Зато теперь они все в равном положении — только снаряжение, оставленное для них на острове, и никаких бонусов. Справедливо. Но как же одежда мешает плыть… Дима встал в воде вертикально, пытаясь нащупать дно — по его расчетам, он уже должен был выбраться на мелководье, — но вместо песка ощутил лишь поток ледяной воды.
Он испуганно отдернул ноги и приподнял голову над водой, пытаясь сориентироваться. Берег оказался неожиданно далеко. Пляж, на который Дима держал направление, сдвинулся вправо; теперь напротив него был короткий скальный участок, за которым начиналась илистая полоса, поросшая лопоухими деревьями с торчащими в воздухе корнями. Стараясь не паниковать, Дима оглянулся на лодку — но она оказалась не позади, как он рассчитывал, а левее… и, кажется, немного ближе к берегу, чем он сам. Течение несло его в сторону и прочь от острова.
Спокойно, сказал себе Дима. Он, конечно, не лучший пловец в мире, но и не самый плохой. Утонуть в этой воде практически невозможно, главное, чтоб его не протащило мимо острова. Но раз все смогли доплыть — то и он сможет. Дима снова приподнял голову, высматривая людей. Вова приближался к западному краю пляжа; он шел медленно, то и дело оглядываясь по сторонам. Оля тоже наконец выбралась из воды, отжала волосы и потянулась следом. Чья-то фигура маячила у самого мангрового болота. Еще трое, видимо, пока в воде.
Нога снова попала в холодную струю, и Дима поспешно вытянулся на воде. Еще судорог не хватало. Очень глупо будет пойти ко дну, не доплыв двухсот метров до мечты… Теперь Дима чувствовал, как течение медленно, но неумолимо несет его в сторону, но пока не сопротивлялся: надо было подумать. Если держаться правее, под углом к течению, и грести интенсивнее…
Через пятнадцать минут он все-таки выбрался из воды, напоследок расцарапав колено о камень, обросший ракушками. Сердце колотилось, как бешеное; дико хотелось пить. Губы обметало горьковатой коркой. Дима смахнул с лица морскую воду, чтоб не так щипало глаза, и побрел вдоль пляжа по следам, оставленным его соперниками. И инстинкты, и здравый расчет подсказывали, что пока им лучше держаться вместе.
Все уже собрались на западном краю пляжа. Топтались у границы песка и джунглей, неуверенно поглядывая друг на друга. Подсохшую одежду покрывали разводы соли. У Кирилла на ноге красовался шмат грязи — наверное, выбрался в болото и не отмылся полностью. А у Леры ладонь обмотана банданой — тоже ободралась о скалы…
Дима огляделся. Здесь, видимо, иногда останавливались люди: в тени чернело кострище, вокруг лежали толстые, выбеленные морем древесные стволы. Нагромождение черных камней, таких же, как на восточном краю, загораживала пышная крона индийского миндаля с почти горизонтальным стволом; его крайние ветки дотягивались до самой воды и тихо покачивались на мелких, почти незаметных волнах. Некоторые из крупных кожистых листьев покрывал багрянец. Удивительно яркое и в то же время уютное место: белый песок, зелень джунглей, красные пятна листьев и бирюзовая вода. Здесь, наверное, хорошо сидеть в шезлонгах, попивая холодную колу и дожидаясь, пока на гриле поджарится свежая рыба, перекусывать сочными ананасами… и запивать колой, холодной, со льда, или просто водой прямо из покрытой капельками бутылки…
— Пить хочется, — сказала Ира, поглядывая на парней.
— На пляже и в камнях на той стороне ничего нет, — сказал Вова, — я проверил, пока вы плыли.
Антон прищурился.
— Отличная идея — погонять нас по острову, — заметил он.
— В смысле — погонять? — напрягся Кирилл. — Ты о чем?
— А ты подумай, — ответил Антон почти радостно.
— Он о чем это? — Кирилл угрожающе надвинулся на Вову. — Ты совсем обалдел, что ли? Я пить хочу! Где снаряга?!
— Паранойю отключи, а? — огрызнулся Вова. — Нет там ничего, хочешь — иди проверяй! — Он неприязненно покосился на Антона. — И этого умника с собой прихвати, а мы пока в другом месте поищем.
Антон собирался ответить, но его оборвал долетевший издали крик. Вопили с лодки, о которой все успели забыть. Капитан, казавшийся с берега совсем крошечным, энергично замахал рукой, сложил ладони у рта и снова крикнул. «О’ке-е-ей?» — донеслось до них. Несколько человек молча замахали в ответ руками — надрывать глотки никому не хотелось.
Через несколько секунд лодка, выпустив клуб сизого дыма, пошла к материку. Отдаленный шум мотора будто растворялся в висящей на горизонте дымке, и вскоре на остров опустилась ватная тишина.
Дима огляделся. Ему кажется — или на лицах и правда проступили следы испуга, который чувствует он сам? До сих пор все казалось немножко ненастоящим — но теперь лодка ушла, и ясно, что это всерьез. Очень даже всерьез. Дима провел языком по пересохшим губам. Плавание в море обезвоживает; если они в ближайшее время не найдут воду — им станет не до манипуляций и конкуренции. Антон тоже это понял.
— Ладно, куда они могли все засунуть? — будто через силу спросил он. — Надо посмотреть в этих камнях. Еще болото…
— Там вроде следов нет, — откликнулся Кирилл и вытер пот со лба. — Я на дальнем краю вылез.
Все переглянулись. Надо, конечно, проверить ближайшие скалы, но…
— Он не мог приказать спрятать все прямо в лесу, — нервно сказала Ира. — Нам что, весь остров обшаривать? Он же не псих?
Кто-то с сомнением хмыкнул, и игроки дружно уставились на стену джунглей, обхватывающую пляж ровной дугой. За этой границей не было ни ориентиров, ни направлений, ни структуры. Сплошная, хаотичная биологическая масса, зеленое влажное месиво. Как там искать? Двигаться цепью, проверяя каждый куст? Нереально…
— Смотрите, вроде бы там тропка, — сказала вдруг Оля.
Даже не тропка — просто в одном месте расстояние между деревьями было чуть пошире. После слепящей белизны пляжа проход казался темным. Когда глаза привыкли к полутьме, в глубине смутно проявился какой-то кустарник, поросшие лианами стволы. Почвы не видно под толстым слоем палой листвы. Вообще ничего не видно, кроме мешанины листьев всех оттенков коричневого, в которых может прятаться кто угодно. Собственные босые ноги, облепленные песком, вдруг показались им невероятно беззащитными и уязвимыми. Да еще и шорты… Длинные брюки вместе с кроссовками остались в рюкзаках на лодке.
— А что, обувь прихватить никто не догадался? — безнадежно спросил Кирилл.
Оля зябко передернула плечами, как будто на пышущий жаром пляж внезапно налетел холодный ветер. Надо было хотя бы вьетнамки в руки взять, уныло подумал Дима. Метрах в трех от них поперек тропы лежало небольшое бревно, прогнившее, поросшее мхом; посередине прелая кора повисла лохмотьями, открывая светлую древесину. Под бревном может прятаться кто угодно. Ох, не надо им туда идти.
Стоп! Кора и мох ободрались не сами по себе: кто-то наступил на них сверху. Здесь проходили люди, и совсем недавно: если присмотреться, можно увидеть еще один ободранный участок, но намного темнее, заветреннее. А этот — совсем свежий. Вряд ли кто-то гулял по джунглям для собственного удовольствия.
Оглядевшись, Дима подобрал длинную ветку. Трухлявая, конечно, но если не слишком ею размахивать, то сойдет. Он осторожно ткнул ею в листву перед собой, почти ожидая, что навстречу выскочит разъяренная змея.
— Уверен? — спросил за спиной Вова.
Дима кивнул и сделал первый шаг вглубь острова.
Вязкий воздух за спиной прорезал дикий, леденящий душу женский визг, и на одну мучительную секунду Дима поверил, что злые духи действительно существуют. Внутренности будто сковало морозом; пот мгновенно высох, и волоски на похолодевшей коже встали дыбом. Дима медленно обернулся, ожидая увидеть все что угодно.
Кричала Ира — вернее, уже не кричала, а сипела, выкатив глаза и истерически шаря ладонями по телу. Ее руки были вымазаны чем-то красным. Все смотрели на нее, замерев от ужаса. Всеобщее оцепенение нарушил Антон — он вдруг хрипло выматерился и с силой хлопнул себя по голени. На ноге выступило яркое пятно, и Дима понял, что это кровь.
Холодея, Дима опустил глаза. Ничего подозрительного, лишь темнеет на лодыжке какой-то прилипший мусор — будто вытянутая капля густой грязи. Дима попытался смахнуть его рукой, но капля внезапно оказалась теплой, упругой… живой. Он едва сумел сдержать тошноту. Будто в ответ, рядом мучительно закашляла и согнулась пополам Оля. Дима с отвращением потянул; слабое чмоканье, с которым тварь отлепилась от его ноги, он скорее почувствовал, чем услышал. На лодыжке выступила капля крови. Боли Дима не чувствовал — похоже, в слюне пиявок содержался какой-то анестетик, обезболивающее, чтобы жертва не рыпалась и спокойно дала себя высосать. На ощупь тварь походила на полный жидкости бурдюк. Бурдюк с его кровью. Дима хотел раздавить паразита, но не смог одолеть брезгливость и с отвращением отбросил его в сторону.
Душно было, как в бане. Успевшая подсохнуть на солнечном берегу футболка снова промокла, теперь уже от пота. Несмотря на утренний душ в отеле и заплыв до острова, Дима чувствовал себя грязным и вонючим. Слюна в пересохшем рту, склеившемся от жажды, была какая-то вязкая и мерзкая на вкус. Джунгли пахли зеленью, но еще больше — затхлой сыростью, прелью, какой-то древней гнилью. Даже свет здесь был тусклый, серо-зеленый, как плесень на забытой хлебной корке. Все здесь было трухлявое, мокрое, все цеплялось и липло. Шорты Димы покрыли какие-то мелкие репьи, на лице — гнусное ощущение налипшей паутины, рука расцарапана и зудит после того, как он задел ею безобидный на вид куст, похожий на пальму, который оказался колючим ротангом. А теперь — еще и пиявки, вряд ли опасные, но отвратительные до дрожи. Внутренний голос насмешливо шепнул что-то про золотой остров, которым Дима грезил меньше часа назад, и исчез. Сейчас было не до диалогов с самим собой. Надо было осмотреться: от мысли, что где-нибудь на спине присосался еще один набухающий кровью бурдюк, к горлу подкатывал ком.
Ира перестала кричать и теперь истерически всхлипывала, все еще рефлекторно ощупывая тело.
— Прямо на шее… я не замечала, совсем не почувствовала… а она огро-о-омная… — Девушка судорожно содрогнулась и зарыдала.
— Всего лишь пиявки, — сказал Вова. — Вот еще одна.
Он кивнул на Кирилла, и тот, позеленев, смахнул паразита, не успевшего еще присосаться.
Дима посмотрел под ноги. Теперь, когда он знал, что искать, пиявки прямо-таки бросались в глаза. Мелкие, не больше сантиметра длиной, и тонкие. Пока еще тонкие. Та, которую он снял с себя, успела раздуться раза в два. Гадость-то какая… Пиявки ползли на них, поднимаясь горбом и вытягиваясь. Вот одна из них остановилась, приподняла верхнюю часть тела. Повела из стороны в сторону, будто принюхиваясь, и поползла дальше, чуть-чуть изменив направление. Точнее, нацелившись на голые ноги людей.
— Они чуют нас, что ли? — с отвращением проговорил Кирилл. Оля тихо взвизгнула и отступила — как будто надеялась, что за спиной этих тварей нет.
— Похоже на то, — буркнул Вова. — Надо идти, а то мы всех сейчас соберем.
— Я туда не пойду! — вскрикнула Ира. — Я не хочу!
— Ну возвращайся на пляж, сами справимся, — ответила Лера. — Можешь помощь пока вызвать. Ой-ой, меня пиявки покусали…
— Как? — нервно усмехнулся Кирилл. — Рацию еще найти надо.
Ира неуверенно переминалась с ноги на ногу, поглядывая то на тропу, то на поблескивающее за деревьями море.
— Может, мы правда лучше на пляже подождем? — робко предложила Оля, неуверенно посмотрев на девушек. — Какой смысл искать всей толпой?
— Может, мы отсюда сразу по-джентельменски свалим, чтобы ты могла получить работу? — ядовито спросил Антон.
Оля вспыхнула и отвернулась, прикрывая ладонью лицо. Даже шея у нее стала ярко-розовой.
— Да нет, девочки, идите, конечно, на пляж, — добродушно бросил Вова. — Рацию мы вам дадим, как только попросите.
Лера яростно потерла костлявую лодыжку пяткой, смахивая очередную пиявку. Настороженно поглядывая по сторонам, подобрала брошенную в панике палку. Процедила:
— Лично я собираюсь идти дальше. На пиявок мне плевать, но здесь наблевано и воняет. — Она бросила презрительный взгляд на Олю, и та снова залилась краской. Дима осторожно коснулся ее локтя.
— Не бойся, уже немного осталось, — сказал он. Оля подозрительно покосилась на него, а Антон тут же подобрался:
— Откуда знаешь?
Дима поморщился. Ничего он не знал, просто догадывался. Снаряжение отвозили на катере; они встретили его, едва отчалив от Кох-де-Коля. Скорость катера и расстояние известны; по Диминым расчетам — он не задерживался на острове надолго. Часть времени ушла на разгрузку, матросы на катере, конечно, шустрые и сильные, но их всего двое. По джунглям они, конечно, ходят намного быстрее: у них и привычка, и какая-никакая обувь, пусть это даже старые резиновые сланцы. С другой стороны — груз их должен был тормозить… В общем, унести снаряжение далеко они никак не могли.
Но объяснять все это не хотелось. Дима пожал плечами; Антон продолжал смотреть, цепко и подозрительно.
— Просто знаю, — неохотно ответил Дима.
— Вот! — крикнула Оля и ускорила шаг.
Дима прищурился, пытаясь разобрать в полумраке, что ее так обрадовало. Девушка свернула с тропы к удушающему фикусу, наросшему когда-то вокруг огромного дерева. Дерево погибло и рассыпалось трухой; на его месте осталась лишь пустота, гигантский грот, будто сплетенный из многочисленных стволов фикуса. Теперь там аккуратно стояли десять пятилитровых бутылей воды; за ними в глубине белели туго набитые мешки.
— Я думал, за ними лезть куда-нибудь придется, — слегка разочарованно сказал Антон.
Дима промолчал, но мысленно согласился. Он тоже ожидал, что из Пленский устроит из поиска снаряжения мучительный аттракцион. Даже подозрительно.
— Там никаких ловушек нет? — мрачно спросил он. — Как-то просто.
— Нет, — растерянно откликнулась Оля, — вот вода… в этом мешке печенюшки какие-то…
Кирилл схватил бутыль с водой, одним движением свернул тугую крышку и принялся пить прямо из горла, булькая, обливаясь и пофыркивая от удовольствия. Вторую бутылку схватила Ира — отпила немного, поставила на землю, наклонила над сложенной лодочкой ладонью. Со стоном удовольствия плеснула в лицо — и еще раз, и еще…
— Вы что делаете? — внезапно рявкнул Вова.
Ира вздрогнула и отпустила бутылку. Вода полилась на землю; Вова подхватил канистру, бережно завернул крышку.
— Эту тоже поставь, — резко сказал он Кириллу. — Хватит уже, напился.
— А в чем проблема? — спросил тот. — Возьми другую и пей.
— На какое время это, по-твоему, рассчитано?
Повисло тягостное молчание. Дима судорожно прокручивал в голове короткий разговор с Пленским: ничего. Разговор с Николаем: ничего. Никто не сказал им, сколько времени отведено на игру и будут ли подвозить воду и продукты!
— А обратные билеты кто-нибудь видел? — напряженно спросил Антон. Ему никто не ответил.
Дима провел языком по пересохшим губам, аккуратно вынул бутыль из рук Кирилла. Сделал несколько глотков — пить хотелось страшно, но под пристальными взглядами вода не лезла в горло. Откашлявшись, Дима сказал:
— Можно посчитать.
Вова живо обернулся к складу, беззвучно пошевелил губами.
— Если Пленский не хочет, чтобы мы заработали обезвоживание и проблемы с почками… он же не хочет? — с некоторым сомнением спросил он сам себя.
— Ты так уверен? — тихо спросила Лера.
— Да ну, зачем ему больные, — откликнулся Вова, но уверенности в его голосе не было. — Два литра на человека в сутки при таком климате — это минимум… Получается… — Вова сдвинул брови, подсчитывая.
— Приблизительно три с половиной дня. На четвертые сутки должны сделать заброску, — подсказал Дима.
— А ты, между прочим, половину своей сегодняшней нормы только что вылила, — повернулся Вова к Ире, — и лично я с тобой делиться не собираюсь.
Девушка раздраженно закатила глаза.
— Лучше сразу разделить поровну, — предложила Лера, — пусть каждый возьмет себе по бутылке, а остальное пока трогать не будем.
— Погоди-ка, — оборвал ее Кирилл. — Почему это поровну? Мне воды надо больше, чем тебе, да я только что потом больше двух литров потерял!
— Следил бы за собой вместо того, чтобы по макдональдсам шляться, — не потерял бы, — холодно ответила Лера.
— Да иди ты! Я себе две канистры беру, и как хотите!
Кирилл подхватил две бутылки — не вскрытые, заметил Дима — и развернулся к пляжу, но Оля загородила ему дорогу. Вытянулась во весь свой невысокий рост — Кирилл был на голову выше ее и минимум в два раза тяжелее.
— Так не честно! — крикнула она.
— И что ты сделаешь?
Оля сжала кулаки, но с места не сдвинулась.
— Я сделаю, — тихо сказал Дима и встал рядом. Антон коротко заржал.
— Ой, ну отвали уже, — утомленно проговорил Кирилл и плечом отпихнул его с дороги.
Дима взмахнул руками, ловя равновесие. Ему удалось не упасть — с трудом, но удалось. Внутри тоскливо заныло: Дима понимал, что отпихнули его совсем легонько, не всерьез. Он вдруг с ледяной ясностью понял, что речь идет вовсе не о рыцарских порывах и защите слабых девушек. Если он срочно не придумает, что противопоставить тупой физической силе, то может сразу убираться с Кох-Нага вместе с девчонками. В драке у него нет шансов ни против здоровенного Кирилла, ни против жилистого, жесткого Антона, ни тем более против накачанного Вовы. Да включи же мозги, мысленно заорал он сам себе. Нет у тебя ничего, кроме мозгов…
— Ну что, девочки, помочь вам с рацией разобраться? — радостно оскалился Антон. — А мы уж тут как-нибудь… Ну сами подумайте, зачем вам эта работа? Все равно же замуж повыходите, потом декрет, уже не до карьеры будет. Стоит ли мучиться? Пойдемте на пляж, здесь, наверное, плохо ловить будет.
— Какой же ты козел, — потрясенно выговорила Оля. — Потрясающий, незамутненный козел.
— Закон джунглей, детка, — сладко улыбнулся Кирилл. — Ира, ты мне телефончик оставь…
— Да пошел ты, — машинально откликнулась та, кусая губу.
Она тоже судорожно придумывала выход. А Оля, видимо, уже не могла думать — только смотрела в одну точку полными слез глазами. Дима вспомнил разговор на набережной. Она так верила в справедливость, что теперь, наверное, просто не могла собраться и справиться с шоком.
— Вы такие сильные, мальчики, — вдруг сладко протянула Лера и нехорошо улыбнулась. — Такие мужественные. Конечно, куда нам до вас, нам бы борщи варить, да? — Она покосилась на девушек. Ира презрительно скривилась. Оля медленно покачала головой; она как будто не слышала и не понимала ни слова.
— А что ты, Кирюша, будешь делать, если я начну отбирать у тебя воду? — все тем же медовым голосом спросила Лера.
Кирилл хохотнул — нагло и в то же время слегка растерянно.
— Нет, ну правда, что? — не отставала Лера. — Ну отпихнешь ты меня раз, отпихнешь два… так я же не отстану.
Антон вдруг сник; Ира же, наоборот, шумно втянула воздух и улыбнулась.
— Ты дура, что ли? — раздраженно спросил Кирилл. — Я ж тебя одной ладонью…
Вова, до сих пор отстраненно наблюдавший за этой сценой, вдруг потерял к ней всякий интерес. Мрачно усмехнувшись, он отвернулся и зашуршал пакетами, аккуратно раскладывая и пересчитывая продукты.
— Ты сильный, но тупой, — снова улыбнулась одними губами Лера. — Ты меня, конечно, одной ладонью прихлопнешь. А дальше что?
Только теперь до Димы дошло, к чему вела девушка. Он тихо рассмеялся. Надо же, как действуют джунгли: и пары часов не прошло, а все уже забыли, что до цивилизации со всеми ее благами, включая уголовный кодекс, — два часа на лодке. Победить всех, чтобы сесть в камбоджийскую тюрьму вместо кресла заместителя? Вроде бы идиотов здесь нет.
— Так что воду мы поделим поровну и еду тоже, — закончила Лера, почти ласково глядя на покрывшегося бурыми пятнами Кирилла. — А если ты будешь себя хорошо вести, я, может быть, даже поделюсь своей долей. Подкормлю тебя, бедняжку.
Кирилл, пробормотав что-то нецензурное, сердито поставил канистры на землю и медленно побрел к мешкам. Остальные, спохватившись, потянулись за ним — к явной досаде Вовы.
— Там я уже посмотрел, — раздраженно бросил он, указывая на отдельно стоящие пакеты. — Продукты, гамаки, спички. Здесь… — он раскрыл очередной сверток, — ага, фонари и ножи. По четыре штуки. Потом поделим! — оборвал он Антона, открывшего было рот. — Здесь, похоже, рация с прибамбасами… Ох, ну слава богу! — сказал он вдруг, раскрыв очередной пакет.
Дима заглянул через его плечо. Поверх сизых пластин гибких солнечных батарей лежало семь запечатанных конвертов, подписанных их фамилиями.
— Инструкции! — обрадовалась Ира.
— Что, каждому отдельная? — скептически покачал головой Антон, схватил первый попавшийся конверт и надорвал край. «…онова Валерия» — успел прочитать Дима, и тут Лера отпихнула его в сторону.
— Это мой, — жестко сказала она и быстро выдернула конверт из рук Антона.
— Ой, ну конечно, секретные сведения, — ухмыльнулся тот.
Дима вскрыл свой конверт. В нем лежал один-единственный листок: обычный желтый квадратик для заметок, сложенный вчетверо. Развернув его, Дима прочел: «Пароль для связи: 57382».
Торопливо скомкав листок, Дима сунул его в карман. Огляделся: Кирилл задумчиво хмурился, Ира с деланым равнодушием рассматривала что-то в кроне над головой. Голливудская улыбка Антона погасла, и на остром лице проступила легкая досада.
Пароль для связи. А ведь это действительно секретные сведения, да еще насколько секретные!
Ощущение было таким гадким, будто Дима нащупал у самого лица насосавшуюся пиявку. Зачем давать инструкции и задания? Они сами устроят друг другу веселую жизнь, даже не выходя за рамки закона. Змеиный остров… серпентарий единомышленников, черт бы их побрал! Наивный идиот, думал, что игра рассчитана на терпение и умение решать проблемы самому. Как бы не так! Терпения здесь у всех достаточно, они могли бы сидеть на Кох-Наге, пока рак на горе не свистнет. Но Пленский рассчитывал совсем на другое. Только теперь Дима понял: выиграет тот, кто сумеет подставить остальных конкурентов. Ну или — при особом везении — тот, кого никто подставить не сможет. И самый простой способ избавиться от соперников Пленский предусмотрительно исключил. Иначе рано или поздно кто-нибудь догадался бы вызвать помощь от чужого имени, и все вылилось бы в драку за доступ к рации. Антон и Лера, судя по раздосадованным лицам, уже успели до этого додуматься, да и Ира листочку с цифрами, похоже, не очень рада.
От бумажки надо будет избавиться, и быстро, мрачно подумал Дима. Строить козни он вряд ли сумеет — мозги не под то заточены; но уж ума не подставляться самому ему хватит.
Стоит, наверное, уйти подальше от группы, устраниться из схватки и ждать, пока остальные перегрызут друг друга. Правда, в случае форс-мажора он может не успеть добраться до рации. Но, если думать головой и не зевать, вероятность несчастного случая не так уж велика. В джунглях отсиживаться опасно и противно, но на Кох-Наге наверняка есть и другие пляжи. На худой конец — между скалами на востоке Дима успел заметить тенистый клочок песка. Пятачок там размером не больше обычной кухни — но ему много и не надо.
Вот только Антон и Кирилл, а может, и не только они, явно намерены давить соперников, а не отсиживаться по углам. Патовый расклад их не устроит — а значит, они сделают все, чтобы он не сумел использовать выгодную для себя стратегию. Попытаются не дать ему унести свою часть воды и продуктов. Физическое столкновение он проиграл бы, но Лера только что показала: до серьезной драки дело вряд ли дойдет. Эта девушка вызывала у Димы сложную смесь восхищения и страха. Как бы не оказалась самым серьезным противником…
Дима вдруг отчетливо представил, как это будет: разобрав припасы, они разбредаются по острову. Наверное, они даже сумеют как-то поделить ножи и фонарики и договориться о том, где оставить рацию. А потом — начнут тихо сходить с ума, глядя, как тают запасы воды… Рано или поздно кто-то решит действовать. Например, слегка пихнуть слабую девчонку или тихого ботаника на камни. Лера здорово, конечно, придумала, — но защита далекого закона работает, пока есть свидетели. Иначе — попробуй еще докажи, что не сломал ногу по собственной глупости и неуклюжести… Всего лишь слова одного человека против слов другого.
— Надо отнести все в лагерь, — прервал общее молчание Вова.
Ему никто не возражал. Теперь игроки были неразлучны.
Ира растянулась на гамаке, небрежно брошенном на песок. Оперлась на локти, подставляя под солнце золотистое от загара тело, едва прикрытое купальником. Остальные студенты, не настолько теплолюбивые, укрылись под зелено-багровой кроной миндального дерева, кто на бревнах, а кто — прямо на песке. В кострище лежала груда хвороста: повинуясь древним, как само человечество, инстинктам, игроки навалили на старые угли собранный тут же сухой плавник, но поджигать пока не стали. Странно это было, почти противоестественно: соперники, практически враги, готовые в любой момент вцепиться друг другу в глотки и одновременно вынужденные сотрудничать — хотя бы в таких мелочах, как топливо для костра…
Дима выскреб из консервной банки остатки суховатого, горчащего тунца, догрыз галету, запил несколькими глотками воды. Да, питья Пленский пожалел. Или так и было задумано? Есть по такой жаре почти не хочется, а вот жажда оказывается серьезной проблемой.
Набитый кое-как желудок сделал Диму сонливым. До вечера еще далеко, но о ночлеге, пожалуй, стоило позаботиться заранее. Дима неохотно поднялся, подхватил из общей кучи непривычного вида гамак из плотного нейлона цвета хаки. Не гамак даже, а какой-то странный подвесной спальник-кокон, только вместо верхней части — москитная сетка на молнии. Похоже, для организации игры Пленский выпотрошил какой-то армейский склад.
Подходящее дерево нашлось метрах в двадцати от лагеря — невысокое, с густой кроной и низкими, крепкими ветвями, оно росло чуть в стороне от границы джунглей. Правда, его ствол покрывали жесткие листья, прилегающие к коре, как крупная встопыренная чешуя. То ли паразит, то ли часть самого дерева — Дима не смог понять. Он лишь постарался сосредоточиться на том, что листья не дадут соскользнуть веревкам, а не размышлять, какие твари могут прятаться под их укрытием.
Разобравшись наконец с многочисленными растяжками и узлами, Дима присел на гамак, как на качели. Очень хотелось забиться в уютный кокон и закрыть наконец слезящиеся от солнца глаза. Но расслабляться не стоило: вот так и оказывается потом, что все ушли в кино… Одолев соблазн подремать, Дима неохотно вернулся к костру.
Здесь ничего не изменилось, даже ленивые, обманчиво безмятежные позы, кажется, все те же. Ведут себя как ни в чем не бывало, мрачно подумал Дима, даже выдавливают вежливые улыбки. Со стороны их можно принять за дружную компанию отдыхающих, разве что слегка разморившихся и притихших от жары. Дима понятия не имел, как общаться в таких ситуациях. Он умел дружить, умел и ссориться, но такие социальные лабиринты были не для него. Он испытывал настолько сильную неловкость, такую мучительную раздвоенность, что, сам того не замечая, начал обдумывать, не выйти ли из игры. Знал бы заранее, что едет не на тренинг, а на игру с нулевой суммой…
А может, сумме не обязательно быть нулевой? Он покосился на Олю, ловя смутную мысль. Девушка сидела чуть в стороне от остальных, накручивала на палец потускневший от пота и соли рыжеватый локон. Похоже, до сих пор не может отойти после недавней стычки. Это ему даже на руку, легче будет уговорить. Робинзонить в одиночку глупо, но если они уйдут вдвоем — то и от разборок избавятся, и прикроют друг друга. А когда остальные сольются — договорятся как-нибудь между собой. Да просто дождутся конца игры — не вечно же Пленский собирается их здесь держать. Пусть потом сам выбирает. Или берет на работу обоих.
Оля почувствовала пристальный взгляд и торопливо отвернулась. Сердито тряхнула головой, будто отгоняя назойливую муху, — почему-то Диме показалось это игрой на публику. Не хочет, чтобы ее связывали с аутсайдером… Ну да ладно. Он пока подыщет подходящее место, а поговорить можно будет и вечером, в стороне от любопытных глаз.
Ира перевернулась на живот, подперла подбородок ладонью.
— Скучно, — проговорила она. — Мы тут от безделья передохнем.
— Поиграйся с рацией, развлечешься, — вяло предложила Лера. — Морская прогулка, шопинг в Сиануквилле…
Она сидела с прямой, как доска, спиной, с легким отвращением поглядывая по сторонам. Будто не на пляже оказалась, а на помойке в компании бомжей. Ее глаза скользнули по пышной Ириной груди, по зажатой в руке обкусанной галете. Лера слегка передернулась и отвернулась с таким видом, будто ее вот-вот стошнит.
— Ну давайте, что ли, в «контакт» сыграем, — скептически усмехаясь, предложил Вова.
Ему ответили безрадостным смехом.
— Ага, на выбывание, — желчно бросил Антон.
— Нет, правда, скучно же, — возразил Кирилл. — Давайте я поведу. Все, загадал, первая буква «м»…
— Не ты ли? — спросила Лера.
— Контакт… — лениво откликнулась Ира.
Кирилл моргнул светлыми ресницами, налился кровью.
— Да идите вы, — буркнул он и гулко глотнул из уже ополовиненной бутыли.
Дима прикусил губу, чтобы не расхохотаться. Жаль, что все шмотки пришлось бросить на лодке. Сейчас самое время было бы врубить скачанный у соседа индастриал — глядишь, через пять минут схватились бы за рацию, лишь бы убраться подальше. Для чего-то в этом роде он и не пожалел места под целый альбом. Видно, предчувствовал, что в какой-то момент сильно захочет побесить этих гладеньких зануд.
Представив, как соперники кривятся от металлического грохота, который безумные немцы выдавали за музыку, Дима не смог сдержать злорадной улыбки.
— Эх, а у меня в тачке такой кондей стоит, — мечтательно проговорил Кирилл, — зверюга…
— Что за тачка? — слегка оживился Вова.
Дима прикрыл глаза, чувствуя, что засыпает. Вокруг уже оживленно обсуждали какие-то технические параметры — Ира тоже присоединилась к разговору, и ее громкий уверенный голос резал слух. Надо вставать и идти на разведку. Диму покачивало, будто он снова лежал в подернутой мелкой рябью теплой воде. Вот полежит еще минутку и пойдет…
— Димон, слышь, Димон? — голос Антона вломился в дрему, разрушая иллюзию. — А ты на чем ездишь?
— На метро, — машинально пробормотал он и сел, потирая кулаком глаза. Надо же, чуть не отключился. Надо идти…
Дима встал.
— Что, пиратские сокровища искать? — прокомментировал Кирилл. — Правильно, повезет — на «Оку» наскребешь.
— Ну что за детские подначки, — делано поморщился Антон, — Димон у нас просто слишком умный, чтобы в пробках стоять.
Дима неопределенно улыбнулся и двинулся прочь от лагеря.
— А вдруг правда найдет? — проговорила за спиной Ира. — Пираты ведь друг друга перебили… Интересно, за что?
— Дрались за место капитана? — предположил Вова.
— Скорее уж — помощника капитана, — фыркнула Лера.
Спину Диме буравили настороженные взгляды. Увязая в рыхлом песке и нервно дергая лопатками, он ускорил шаг.
На Кох-Наге, как и в городе, действовал парадокс знакомой дороги. В первый раз, сразу после высадки на остров, пляж показался Диме неимоверно длинным, а время, потраченное на дорогу из одного конца в другой — почти бесконечным. Дима готовился к долгому пути, однако не прошло и пятнадцати минут, как дорогу преградили черные, покрытые багровым налетом каменные плиты, косо уходящие в воду. От них несло жаром. Дима аккуратно двинулся вперед по лабиринту между валунами, стараясь не наступать на раскаленный, покрытый ракушечной теркой камень. Босые ноги кололо: мелкие частицы песка здесь уносило отливом, и под ногами хрустела и скрипела сплошная масса разбитых волной мелких раковин. Дима чуть было не решился порвать футболку, чтобы обмотать ступни, но в последний момент передумал: солнечный ожог мог оказаться пострашнее исколотых пяток.
К счастью, каменистый участок оказался нешироким, и вскоре Дима уже стоял на микроскопическом пляже, который надеялся сделать своим личным лагерем. Но здесь его ждало разочарование. Песчаный пятачок, который утром казался таким тенистым и уютным, сейчас насквозь простреливался солнечными лучами. С одной стороны его прикрывала невысокая скала; другой край упирался в мангровое болото. Неподвижный воздух помутнел от зноя; Диме казалось, что он по глупости влез в духовку великана. А вечером с болота сюда наверняка налетают целые тучи москитов. Уютным это место могло показаться только человеку, который только что едва не утонул.
Дима с сомнением посмотрел на солнце. До темноты еще оставалась пара часов, и он решил обойти лежащее за скалами болото по мелководью и посмотреть, что скрывается за ним. Дима успел пройти пару километров, прежде чем понял, что затея безнадежна. Брести по колено в пронизанной солнечным светом, почти горячей воде оказалось не так уж и просто. То и дело приходилось огибать отдельные куртины кораллов, а иногда и пускаться вплавь: местами кораллы росли полосами, уходящими далеко в море, и обогнуть их было невозможно. А мангры все тянулись и тянулись вдоль берега зеленой кудрявой оборкой. Казалось, что еще немного, еще пара градусов дуги — и болото кончится, но с каждым шагом перед Димой открывались все те же низкорослые заросли кустарника.
Наконец он сдался. Голени ныли от непривычной нагрузки, снова мучительно хотелось пить, да и солнце явно клонилось к закату. Диму охватило тревожное, острое чувство одиночества. Пока он шел, плеск воды под ногами, собственное дыхание отвлекали его; но стоило остановиться — и он почувствовал, как давит на плечи тяжелая, будто настороженная тишина. Пляж терпел людей, но здесь, между болотами и открытым морем, человеку делать было нечего. Откуда-то донесся протяжный, булькающий вздох. Ил проседает под тяжестью прилива, сказал себе Дима, намертво подавляя желание броситься бегом. Неловко загребая ногами, он побрел обратно к едва различимому сейчас пляжу.
Чтобы сократить путь назад, он взял ближе к берегу: широкий обзор больше был не нужен. Ближе к пляжу берег отступал, образую небольшую заиленную бухту. С воды было видно, что мангровые деревья по ее краям заметно ниже остальных. Видно, когда-то залив врезался в остров намного глубже, но с годами дожди занесли его илом, и теперь заросли наступали на море, грозя когда-нибудь уничтожить бухту окончательно. Наверное, только скальный выход не давал манграм поглотить заодно и пляж.
Едва волоча ноги, Дима добрел до каменистого участка — вскоре уже можно будет выйти на сушу. Устремился напрямик, срезая путь к пляжу, второпях не глядя под ноги, — и тут же взвыл от боли. Он машинально попытался схватиться за ушибленный палец ноги и рухнул в воду. Рука уперлась во что-то твердое и сколькое. Дима отдернул ее, нелепо забарахтался в мелкой воде, вздымая кучи песка и ила. Наконец ему удалось встать. Дима замер, стискивая зубы и дожидаясь, пока пройдет острая боль от ушиба.
Поднятая им муть постепенно оседала, открывая почти полностью погруженные в песок изогнутые доски. Вот же гадость, раздраженно подумал Дима. Казалось бы — такая глушь, но и здесь никуда не деться от оставленного человеком мусора. Похоже на обломки лодки. Наверное, местные разбили и бросили, решил Дима, аккуратно обходя торчащие из песка деревяшки. Это ж умудриться надо. Хотя, может быть, штормом разбило. Глядя на гладкое, как муаровый шелк, море, поверить в шторм было трудно. Скорее всего, сами, по глупости…
Внезапно Дима остановился и медленно, почти на цыпочках вернулся к обломкам. Сами разбили — мысль правильная. Но по глупости ли? Или это и есть те самые остатки кораблей, разграбленных и затопленных малайскими пиратами? Не замечая в азарте обломанных ногтей, Дима по локоть зарылся в песок, смешанный с илом. Наконец ему удалось вытащить кусок доски — слегка изогнутый, скругленный на одном конце и грубо обломанный на другом. Похоже на кусок шпангоута. И даже дырочки от гвоздей видны…
Дерево, пропитанное водой, было скользким и тяжелым. Стоило выпустить обломок из рук — и он тут же камнем ушел на дно. Жаль, что пираты очищали торговые суда, прежде чем затопить. На сокровища Дима не надеялся, но было бы здорово найти что-нибудь интересное. А впрочем… Дима задумчиво поковырял ногой песок. Конечно, все мало-мальски ценное с кораблей выносили. Но на всякую повседневную мелочовку вряд ли обращали внимание. Зачем пиратам простенький нож или чашка? Железо, конечно, в морской воде давно рассыпалось в труху, но керамика или стекло могли сохраниться.
Вот и развлечение нашлось, мысленно усмехнулся Дима, снова зарываясь в песок. Чем сидеть в лагере и дуреть от раздражения и скуки — лучше рыться в обломках кораблей. Найдется какой-нибудь медный гвоздь — уже радость. А не найдется — так хоть время проведет, не ввязываясь в свары.
Пальцы нащупали что-то гладкое. «О-па!» — радостно пробормотал Дима и сжал кулак. В руке оказалась изрядная горсть песка. Дима погрузил ладонь в воду, поболтал, вымывая лишнее сквозь неплотно сжатые пальцы. На ощупь вроде бы металл — похоже, ему действительно удалось найти корабельный гвоздь. Неплохое начало.
Дима выпрямился, в предвкушении разжал кулак и выругался, увидев, что именно лежит у него на ладони. Разочарование оказалось таким сильным, что первым порывом было зашвырнуть находку подальше. В последний момент Дима остановился. Тоже, если подумать, неплохой сувенир. Можно будет рассказывать, как искал пиратские сокровища, а нашел никелированную фигульку, отштампованную в Китае.
Подавив желание пнуть остатки лодки, Дима подкинул металлическую штуковину на ладони, небрежно засунул ее в карман и побрел к берегу.
Энергия азарта и любопытства, пробудившаяся, когда Дима нашел обломки лодки, иссякла, и он снова маялся от жажды и голода. Пересохшие, уставшие от постоянно бликующей воды глаза страшно зудели и слезились. К тому же его вдруг начало терзать чувство какой-то неправильности, странности: как будто он проморгал что-то важное, допустил мелкий баг, из-за которого ошибки будут расти, как снежный ком, и в конце концов сведут всю работу на нет.
Выбравшись на берег, Дима присел на камень — уже не горячий, а приятно теплый — и принялся заново прокручивать в голове прошедший день. С пустыми руками думалось плохо. Дима принялся вертеть пуговицу на боковом кармане шорт. Нет, стратегия, которую он придумал, сейчас самая выгодная; места он пока не нашел, но это не беда, завтра можно будет сходить в другую сторону… Что же не так?
Нитки, как всегда, не выдержали издевательств, и пуговица осталась у Димы в руке. Слегка кольнуло чувство вины и тут же исчезло: он давно уже научился пришивать ободранные в задумчивости пуговицы, маме не придется вздыхать над его дурными привычками и браться за нитку с иголкой. Дима автоматически сунул пуговицу в карман. Рука наткнулась на найденную железяку. Все так же машинально Дима вытащил ее и принялся вертеть в пальцах.
Через некоторое время он понял, что мозги больше не работают. Он уже не вертел находку — просто тупо смотрел на нее без единой мысли в голове. Серебристая фигурка кальмара, блестящая, совсем новенькая… Если присмотреться — красивая вещь. Кальмар схематичный, но узнается сразу, и в линиях кроется неуловимая сила.
Дима резко выпрямился. Фигурка совсем новенькая, а обломки лодки — или все-таки корабля? — пролежали в воде очень, очень долго. Дешевая китайская поделка облезла бы в морской воде за пару недель. Может, кто-то недавно выронил фигурку за борт и соседство с остатками корабля — случайность? Совсем недавно, вчера или даже сегодня: Дима знал, как быстро появляется склизкий налет микроскопических водорослей на любом попавшем в море предмете. Может, на острове есть и другие люди? Дима схватился за вторую пуговицу. Вряд ли это туристы — они наверняка остановились бы там, где игроки разбили лагерь. Может, сотрудники Пленского? Наблюдают за разгорающейся сварой и с хихиканьем потирают руки.
Нет, это уже паранойя какая-то. Дима потер фигурку, пытаясь понять, из какого материала она сделана. Серебристый металл, тяжелый и странно холодный: предмет до сих пор не нагрелся в руке. Никакой слизи, ни единой шероховатости или патины, будто не из моря вытащили, а достали из-под стеклянного колпака…
Краем глаза Дима заметил движение и поднял голову. Заходящее солнце било прямо в глаза, и Дима видел только темный силуэт человека, идущего вдоль пляжа. Но не узнать Леру было трудно — среди игроков не было никого эфемернее ее. На секунду показалось даже, что ее шатает под легчайшим бризом — но это просто снова заслезились глаза. Лера целеустремленно шла на Диму; догадавшись, что она замечена, девушка дружелюбно помахала рукой и слегка ускорила шаг.
Глаза Димы тоскливо заметались по сторонам, ища пути отступления. Даже если Лера пришла предложить союз — разговаривать совершенно не хотелось. Рядом с ней он чувствовал себя неполноценным, безмозглым эпикурейцем, променявшим совершенство на тупые развлечения. Дима готов был сбежать, как первоклашка от строгой учительницы, — но спрятаться было негде. «А давай ты свалишь отсюда», — тоскливо подумал Дима. Помнится, в детстве он верил, что если достаточно хорошо сосредоточится, то сможет повлиять на учителей силой разума, и по пол-урока проводил, мысленно твердя: «Не меня. Вызови к доске не меня». Он криво усмехнулся своим ассоциациям и, валяя дурака, сосредоточился на Лере.
Короткое головокружение, будто пляж внезапно встал дыбом и перевернулся. Дима зажмурился, открыл глаза и снова зажмурился, начисто потеряв ориентацию в пространстве. Он уже не сидел, а стоял; солнце, только что бившее в глаза, теперь находилось за спиной, а земля — чуть ближе, чем он привык видеть. Удерживать равновесие стало невероятно трудно, будто сместился центр тяжести тела.
Снова закружилась голова, и Дима, нелепо взмахнув руками, опустился на песок. Уставился на свои ноги, тонкие, как палки, с торчащими коленями, без единого волоска. Чужие. Ногти на длинных пальцах поблескивали розовым лаком. Замычав от ужаса, Дима попытался отползти в сторону, и чужие конечности задрыгались, упираясь в песок. Холодея, Дима поднял голову, пытаясь осмотреться. Перед ним на камнях сидел какой-то смутно знакомый парень, сутулый, лохматый, с красной, будто обваренной, кожей. Спокойная, расслабленная поза: задумался человек, ушел в себя… Или — вышел из себя? Узнавание обрушилось на Диму, как ледяной душ, и он всеми мыслями и телом рванулся к себе, в свое такое привычное, такое родное тело.
Теплый камень давит на копчик. Ноют обожженные солнцем плечи, и остро побаливает ладонь. Дима разжал кулак — свой собственный, знакомый до последнего волоска, криво срезанного ногтя, шрамика на указательном пальце… Синеватые углубления на ладони быстро набухли кровью: слишком сильно сжал фигурку кальмара, острые концы щупалец проткнули кожу.
Лера, растянувшаяся на песке, подтянула коленки, неловко встала. Пока девушка отряхивалась, Дима рассматривал ее ноги, худые и гладкие. И ногти накрашены — раньше он не замечал. Пока не пришлось панически дергать этими ногами, как своими… Да что ж это такое было, галлюцинация?
Лера откинула со лба волосы, растерянно усмехнулась:
— Ну вот, на ровном месте падаю.
— Что-то случилось? — спросил Дима, смутно надеясь, что ответ хоть что-нибудь объяснит.
— Просто споткнулась, наверное, — ответила Лера с легким раздражением. — Не знаю. Не важно. Я поговорить хотела…
«Не меня, — подумал Дима. С холодным, отстраненным вниманием посмотрел девушке в лицо. — Не меня…»
В этот раз он сумел удержать равновесие. Посмотрел на себя: нормально, сидит человек, думает о чем-то… Вид самого себя со стороны все-таки вызвал головокружение, и Дима на мгновение опустил веки. Его подташнивало. Так, а дальше что? Он хотел, чтобы Лера свалила… Дима осторожно развернулся и сделал несколько шагов к лагерю. Ощущения были терпимые, но очень странные: непривычная механика чужого тела давала о себе знать. Пройдя метров десять, Дима остановился. Уходить от самого себя было страшно, и вообще непонятно, как действовать дальше. Не может же он находиться в этом теле вечно? Дима сделал еще пару шагов и, запаниковав, потянулся обратно.
Он снова был собой. Сидел на теплом камне и бессмысленно пялился в спину уходящей Леры. Та, словно по инерции, прошла еще несколько метров, неуверенно обернулась, провела рукой по лбу. Дима напрягся, ожидая, что сейчас девушка вернется. Но она вдруг раздраженно передернула плечами и решительно зашагала прочь, к лагерю.
Дима обтер окровавленную ладонь об шорты. Руки мелко подрагивали, движения были медленными, как во сне: слишком силен оказался шок. Увесистая фигурка скользнула между мокрыми пальцами, будто настоящий кальмар, зарылась в песок. Дима, тихо вскрикнув, упал на колени, торопливо подхватил предмет и остался стоять на четвереньках, мучительно пытаясь найти ниточку, которая не даст ему свалиться в безумие.
И ниточка нашлась. Спасительная мысль замаскировалась под образ все той же строгой учительницы математики, которая, прохаживаясь между рядами парт, внушительно диктовала: «Предположим, что икс…» Предположим. Дима ухватился за это слово, как за спасательный круг. Предположим — просто примем как гипотезу, — что случившееся не было галлюцинацией. Что каким-то непонятным образом предмет позволил ему управлять телом девушки. Отбросим пока здравый смысл, будем смотреть только на факты. Фактов пока мало, но никто не мешает ему экспериментировать. «Если… то…» — привычно заработал мозг, выстраивая алгоритм.
Руки больше не дрожали. Теперь, когда Дима успокоился, ему пришла в голову самая банальная и утешительная версия: чудес, конечно, не существует, но и он не сходит с ума. Галлюцинации мог вызвать перегрев и обезвоживание. Это не беда, всего лишь неприятность. Напиться, выспаться — и все пройдет.
Дима поднялся с песка, бережно запрятал фигурку кальмара в карман — тот, на котором еще остались пуговицы. Отряхнулся и неспешно двинулся к дальнему концу пляжа. В любом случае пора было возвращаться, скоро совсем стемнеет. Лера, маячившая впереди, еще раз оглянулась — и заторопилась, будто испугалась, что он настигнет ее на полпути и начнет задавать вопросы.
Правильно, в общем-то, испугалась. Дима зашагал быстрее, а потом и вовсе перешел на неуклюжий бег. Он тут же взмок; в боку закололо, но Дима продолжал бежать, неловко выворачивая лодыжки. Гипотезы и эксперименты — это прекрасно, но одну вещь он должен был узнать сразу.
Услышав его напряженное сопение, Лера остановилась. Смерила его потную физиономию утомленным взглядом:
— Чего тебе?
Дима наклонился, уперся в колени, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось, как сумасшедшее. Девушка брезгливо поморщилась, и Дима торопливо выпрямился.
— Что ты от меня хотела? — выдохнул он.
— Ничего.
— Ты ко мне шла. А потом что, передумала?
— Да.
— Почему?
— Не знаю…
В глаза Леры мелькнула тень неуверенности.
— А все-таки? — не отставал Дима.
— Да не знаю я, отстань! — рассердилась Лера. — Какое тебе дело?
— Такое, что ты шла со мной поговорить, а потом передумала, — уперся Дима. — Имею право знать почему.
— Да потому что посмотрела на тебя повнимательней и поняла, что лучше уж с тем жирным козлом на пару буду играть, чем с тобой, не так противно будет!
Теперь сомнения в ее глазах не было — только презрение и бесконечное чувство собственной правоты. Дима отвернулся, пряча лицо. Пусть думает, что он обижен, раздавлен, убит наповал. Лишь бы не заметила предательскую улыбку, которую он не сумел подавить сразу.
— Еще что-то хочешь спросить? — зло бросила Лера. — Или уже отцепишься от меня?
Дима покачал головой и примирительно поднял руки.
Удивительно, сколько сил уходит на то, чтобы контролировать свою мимику. Хорошо, что уже стемнело и пляшущий свет костра искажает лица сидящих вокруг людей. Дима надеялся, что никто не заметит перемены.
Лера не понимала и, скорее всего, не помнила, как получилось, что она вдруг двинулась прочь от цели, но ее мозг услужливо подсунул объяснение. Это напоминало постгипнотический эффект: люди, над которыми проводили эксперименты, не помнили приказов гипнотизера, но выполняли все, что им внушили, и сами находили причины своим поступкам. С Лерой, похоже, произошло то же самое.
Но случайность это или закономерность? Дима чуть отодвинулся туда, где тени были гуще, сунул руку в карман. Сердце дало перебой, как перед прыжком в ледяную воду. Страшно… Страшно, что кто-то заметит неладное. Еще страшнее — что ничего не произойдет, что эпизод с Лерой был невероятной случайностью. Но он должен узнать.
Кальмар был не просто холодным — ледяным, и от прикосновения к нему покалывало пальцы. Впрочем, продолжалось это недолго. Реальность кувыркнулась, и ловкое тело Вовы пружинисто поднялось на ноги, подчиняясь чужой воле. На мир будто навели резкость. Надо будет все-таки купить линзы, не к месту подумал Дима. Бросил взгляд на себя — ох, ну и вид у него все-таки: снулый, кривой, нелепый. Подпер голову кулаком, мыслитель… Неудивительно, что его сторонятся. Ладно, с этим он разберется потом.
Он отошел на несколько шагов, присел, сгребая с песка влажные опавшие листья. На него посматривали с ленивым любопытством. Набрав охапку, он вернулся к костру и вывалил добычу на огонь. Мысленно потянулся назад, к себе, освобождая Вову. Тот замер, будто в ступоре. Теперь оставалось только наблюдать.
Дима разжал ладонь, ощутил, как фигурка скользнула по ткани, проваливаясь в глубины кармана. Пламя просело, почти погасло, и теперь о нем напоминало только тусклое свечение по краям. Из костра повалил густой дым, застелился по песку, запуская белесые щупальца в кроны.
Оля, сидевшая спиной к деревьям, раскашлялась и вскочила, отмахиваясь от дыма.
— Ты с ума сошел? — просипела она и сердито шлепнула Вову по руке.
Тот растерянно моргнул и посмотрел на едкую сизую завесу.
— Совсем крыша поехала. — Антон схватил палку и принялся отбрасывать листья в сторону. — Зачем?!
Вова еще раз озадаченно моргнул, выпрямился.
— Затем, чтобы комарье разогнать, — довольно агрессивно ответил он. — Лично мне малярию подцепить не хочется.
Дима откинулся в тень. Его душил истерический смех. «Не ржать!» — приказал он себе, но взять себя в руки удалось не сразу.
— Комаров ведь нет, ветер с моря, — выдавил Дима и замер в ожидании ответа.
Вова потер ладонью лоб.
— Ну ладно, сглупил, — неохотно признался он и принялся помогать Антону. — Привычка сработала.
Все еще прячась в тени, Дима по-новому рассматривал своих соперников. Он может заставить их делать все что угодно — и они потом сами объяснят свои самые глупые поступки, придумают мотивы самым безумным действиям… Фигурка кальмара надежно лежала в кармане, и он чувствовал бедром ее приятный, но немного пугающий холодок. Власть. У него, никогда не умевшего управлять и манипулировать людьми, теперь появилась власть. С этим еще предстояло свыкнуться.
Лазурь и золото томительно медленно угасли. Под ногами Димы оказалась густая черная грязь, и из нее полезли свирепые малайские пираты с кривыми саблями в руках. Дима присмотрелся и понял, что все они — мертвецы. Он попятился, обморочно глотая ставший тягучим воздух, но вдруг осознал, что может управлять ими. Серое, какое-то слизистое море за спиной вскипело, и на берег поползли щупальца гигантского кальмара. Дима расхохотался и протянул руки, указывая им цель.
Скользкое щупальце толщиной с ногу схватило ближайшего пирата. Его пергаментная кожа лопнула, как обивка на старом диване, и вместо крови из раны полился черный блестящий поток телефонов вперемешку с плашками оперативки и обломками материнских плат. С клацаньем они падали на песок; груда мобильников росла, угрожающе кренилась. Дима отступил, но поздно: гора телефонов с пластмассовым стуком обрушилась ему на голову. Он замахал руками, отбиваясь, загораживая лицо. Что-то с силой сдавило ребра; Дима опустил глаза и разглядел обвившееся вокруг груди щупальце. Розовые присоски отвратительно выворачивались, тянулись к коже. Дима попытался заорать, но из горла вырвался лишь сиплый стон. Он мог лишь смотреть, как багровеет, наливается пурпуром передавленное тело. Кожа на ребрах с кошмарным чавканьем разошлась в стороны, и Дима с ужасом увидел торчащие из-под ребер куски микросхем.
Он очнулся мокрый, как мышь. Мышцы ломило, кожа горела, будто облитая кипятком. Горло и глаза словно набили крупной солью, и страшно хотелось пить. То ли похмелье, то ли подцепил какой-то зверский грипп… Дима облизнул потрескавшиеся губы, сосредоточился, пытаясь вспомнить вчерашний день, но память все еще забивали обрывки сна.
Ну и бред же ему снился. Какое-то соревнование, которое обязательно надо выиграть. Какие-то бесконечные офисные коридоры, по которым он бежал, сшибая плечами манекены в деловых костюмах, что пытались преградить ему путь. Дверь в один из кабинетов распахнулась, и за ней Дима увидел сияющий волшебным светом остров посреди лазурного моря. Заклинатель змей с лицом передового советского рабочего загородил дорогу и пытался что-то объяснить Диме — но тот не слушал, потому что в руке у него вдруг оказалась серебристая фигурка кальмара, и теперь все эти объяснения были не важны…
Еще не проснувшись толком, Дима глубоко вздохнул, втянул в легкие успокаивающий запах прелого дерева, въевшийся в обыденность дух старых деревянных панелей и древнего паркета, истоптанного поколениями студентов. Сетка пожилой панцирной кровати привычно просела под весом тела. Тихо похрапывал сосед, и что-то мерно, неумолимо постукивало, похрустывало, поклацывало на полу…
Дима перестал дышать.
Не сон. Как минимум наполовину — не сон. Он влез в соревнование, он на необитаемом тропическом острове, и теперь что-то хрустит и стучит прямо под его гамаком. Извиваясь в узком коконе, Дима нащупал коробок. Отсыревшие спички никак не зажигались, приходилось корчиться, чтобы искры не попали на москитную сетку, но в конце концов между ладонями разгорелся жалкий синеватый огонек. Дима расстегнул молнию, свесился через край гамака и сглотнул.
Земли под ним не было — только темная, копошащаяся, волнующаяся масса, которая потрескивала и пощелкивала, неутомимо двигаясь к берегу. Огонек обжег пальцы; Дима выронил спичку. Перед тем как погаснуть, она успела осветить крошечный пятачок земли. Ничего подозрительного там не было — только палые листья да бок серой в крапинку ракушки.
— Что это? — донесся издалека придушенный женский голос. — Что это такое?
Тихий храп смолк, сменился невнятным бормотанием. Дима снова зачиркал об волглый картон. Вторая спичка загорелась чуть быстрее; Дима склонился, смутно ожидая, что сейчас нечто склизкое подпрыгнет и с воплем вцепится ему в лицо. Огонек заметался под его дыханием, отбрасывая шевелящиеся тени… нет, не тени — это сама лиственная подстилка копошилась, обретя вдруг кошмарное подобие жизни. Тусклые блики прыгали по влажным листьям, по глянцевитым бокам ракушек…
А вроде бы здесь не было никаких ракушек, только листья и песок. Дима отбросил спичку, снова начинавшую жечь пальцы, и удивленно рассмеялся. В последнее мгновение перед тем, как погас огонь, он успел рассмотреть десятки и сотни раковин самых разных форм и размеров. А еще — торчащие из них усатые рыльца и суставчатые ноги.
— Что это? — снова услышал Дима. Голос был неестественно высоким, и в его глубине уже зрела паника.
По пляжу истерически заметался луч фонаря. Дима свесил ноги, дотянулся до палки, припасенной с вечера, и принялся разбрасывать колючие ракушки, расчищая себе дорогу. Всего лишь безобидные раки-отшельники, но сколько же их! Почуяв движение, рачки мгновенно исчезали в раковине, намертво закупоривая вход в захваченное жилище. Но те, до кого палка не дотягивалась, продолжали неуклюжее, но неодолимое движение к морю, увлекая за собой и лесной сор, и замерших в своих убежищах товарищей.
Спать больше не хотелось. Бесконечный перестук раковин слишком действовал на нервы; казалось, стоит заснуть — и кошмарный сон, вызванный этим копошением, вернется. Подсвечивая себе путь спичками и опасливо поджимая пальцы ног, Дима направился к костру.
Они снова сидели все вместе, слушая, как затихает у кромки воды шелест мигрирующих раков. Спать никто не шел — слишком уж все были взбудоражены нашествием. Наверное, на рассвете, наевшись вволю, отшельники отправятся обратно в джунгли. Что там они едят, водоросли, падаль? Всякую мертвую органику?
— Кто мою воду брал? — нарушил тишину Антон. — Я пометил, у меня в бутылке больше оставалось… Кто?
Вступать в перепалку никто не захотел — суета вокруг воды сейчас вызывала лишь тоскливое раздражение. Антон обвел взглядом соперников, дернул щекой.
— Ты здесь вертелась, — сказал он Ире.
Девушка не ответила. Антон вскочил, и в его глазах мелькнуло злобное веселье.
— Ну тогда я тоже возьму, — прошипел он и потянулся к импровизированному складу под деревом.
Вова, не вставая, небрежным толчком отбросил его в сторону. Антон плюхнулся на песок, нелепо разбросав ноги.
— Вы гады, — пробормотал он, — воры… Посмотрим еще, я вам устрою…
Все молча смотрели, как он ругается и брызгает слюной, неловко ворочаясь на земле. На лицах застыла тупая равнодушная усталость.
Диму захлестнуло глухое отчаяние. Зачем он здесь? Что собирается делать — беспомощно наблюдать, как из людей лезут самые гнусные чувства и мысли? Планы, которые накануне казались такими хорошими, теперь вызывали лишь горький смех. Оля вряд ли согласится даже поговорить с ним наедине — не то что уйти. И не заставишь никак, это в фантастическом сне он может управлять другими, да и то — не сам, а с помощью странной металлической фигурки. В реальности же можно только предложить — и с большой вероятностью получить отказ.
Он покосился на Олю. Нет, сейчас с ней говорить бесполезно. Может, с утра… Единственное, что он может сделать, — это забрать свою воду и идти досыпать. Антона, вероятно, никто и не обворовывал: с него станется устроить спектакль. Но саму возможность исключать не стоит. Пора завязывать с беспечностью и доверием, здесь они могут дорого обойтись.
Выцарапать на пластике бутылки свои инициалы Дима догадался, а вот припрятать — нет, и теперь ему предстояло найти ее среди разбросанных вокруг костра вещей.
— Кирилл, кинь мне фонарик на минутку, — попросил он.
Кирилл промолчал — то ли не услышал, то ли проигнорировал. Повторять просьбу не хотелось. Дима скрипнул зубами и снова полез в карман за спичками. Руку кольнуло что-то холодное. Затылок обдало холодом — Диме сразу представилась какая-то мокрая ядовитая тварь, заползшая в карман, — а потом его вдруг окатило горячей волной, и сердце забилось, как сумасшедшее.
Фантастическая фигурка из серебристого металла не приснилась ему. Ее невозможно было объяснить, невыносимо принять, ее существование переворачивало с ног на голову все, что Дима знал об этом мире, — но она стала частью его реальности. Дима с грустной усмешкой подумал, что случись с ним такое в городе — фигурка полетела бы в мусоропровод, а он сам еще долго прислушивался бы к себе, опасаясь, что пора обратиться к психиатру. Но здесь все было по-другому. Еще два дня назад Дима считал невозможным многое из того, что уже случилось. В поплывшую картину мира теперь могло вписаться что угодно — в том числе и металлический кальмар, с помощью которого можно заставлять людей делать то, что они не собирались.
Дима пересел, подвигаясь поближе к Оле.
— Нужно поговорить, — шепнул он. — Иди по пляжу, я тебя догоню.
— Ага, уже бегу, — возмутилась Оля.
— Нет, правда, надо, — настаивал Дима. — Тебе же будет лучше.
— Слушай, — раздраженно шепнула девушка, — я отсюда уходить не собираюсь. Можешь придумывать что хочешь — ты меня не заставишь…
Дима не выдержал и улыбнулся. Ну да, ну да… и вообще он не в счет. Посмотрим, что она скажет через пару часов.
— С тобой что-то случилось, — насторожилась Оля.
— Что?
— Не знаю. Ты какой-то другой стал. Придумал что-нибудь?
Дима помедлил.
— Да, пожалуй, придумал.
Боковым зрением он заметил, как Вова неуловимо поменял позу, чуть склонив голову в их сторону.
— И глаза у тебя как-то изменились…
От удивления Оля перестала шептать, и теперь все взгляды были прикованы к Диминому лицу. Щелкнуло — и в глаза ударил слепящий свет фонарика. Дима сердито замычал и прикрылся локтем.
— Посветлели вроде бы, — недоуменно сказала Лера.
— Выцвели, — буркнул Дима и опустил руку.
— Нет, правда, — уперлась Лера и подалась вперед. — Еще и разные, похоже. Один вроде как позеленее…
Электрический свет снова ударил по глазам. Дима зажмурился. Что за чушь, подумал он, всю жизнь у него были самые обычные карие глаза.
— Давайте, девочки, — подбодрил Вова, — одной он уже свидание назначил…
На него не обратили внимания.
— Никогда таких не видела, — сказала Лера и выключила наконец фонарь.
— А я видела, — вмешалась в разговор Ира, — у папиного партнера по бизнесу такие же.
— Что за бизнес? — спросила Лера.
— Да так… — неохотно протянула Ира и отвернулась.
Вспыхнувший было интерес угас, и игроки снова погрузились в апатию. Едва не ерзая от нетерпения, Дима выждал минут пять. Пора. Он представил, как это будет выглядеть со стороны. Отшитый ботаник сидит, охватив голову руками: то ли дремлет, то ли предается страданиям. А девушка, к которой он недавно приставал с разговорами, встает и тихо идет вдоль пляжа. Опять же ничего подозрительного: может, пописать захотела.
Только бы получилось, подумал Дима и сжал холодный металл.
Спустя минут десять он открыл глаза и выпрямился. Все вышло просто идеально: с каждым разом использовать предмет становилось все проще. Оля сейчас сидит на бревне, давным-давно выброшенном штормом к самой опушке. Шершавое, выбеленное морем и солнцем дерево обвито лианами, и какой-то курчавый кустарник подступает с боков. Смутные, загадочные звуки джунглей за спиной: шелест листвы, звон цикад, редкий вскрик ночной птицы. Покой и тишина. Серебристые лунные блики мерцают в воде, пляж тоже кажется серебряным, и густо пахнет невидимыми в темноте цветами… Оле должно понравиться. Что она скажет себе, очнувшись в стороне от лагеря? Скорее всего, решит, что все-таки согласилась поговорить с ним вдали от лишних ушей.
Но не стоит тянуть — вдруг Оля вообразила, что просто гуляет, и сейчас уже возвращается в лагерь? Стараясь не привлекать к себе внимания, Дима попятился от костра.
— Ты куда? — насторожился Антон.
— Спать, — раздраженно бросил Дима.
— Врешь…
Дима пожал плечами и отвернулся. Вздрогнул, прислушиваясь. Почудилось — или действительно издалека донесся тихий крик? Дима огляделся — никто больше на звук не реагировал, и он решил, что ему показалось.
— Не нравится мне что-то, как ты по острову бродишь, — не успокаивался Антон.
Вот же репей… Антон уже встал и теперь загораживал Диме дорогу. Сбоку шумно задышал Кирилл.
— Что тебе не нравится — твои проблемы, — холодно ответил Дима. — Мне-то какое дело?
— А такое, что ты отрываешься от коллектива! — влез Кирилл.
От неожиданности Дима громко фыркнул. Из-за костра донесся тихий смешок Вовы — но вмешиваться он не собирался.
— Какой коллектив? — терпеливо спросил Дима. — Ты бредишь, что ли?
Кирилл неуверенно покосился на Антона и, видимо, почувствовал одобрение.
— Мы сюда все вместе приехали. А ты с самого начала на людей плюешь…
Дима не верил своим ушам. Последний раз он участвовал в подобном разговоре в средних классах школы — и искренне верил, что больше этого не повторится. И уж совершенно точно не ожидал таких упреков здесь.
— Конечно, это я плюю, — желчно проговорил он. — Это же я пытался у девчонок воду отобрать…
— А ты на Кирилла стрелки не переводи, — неожиданно вмешалась Ира. — Если мы тебе так не нравимся, то проваливай.
— Да не важно, кто кому нравится! — воскликнул Дима. — Это игра, правильно? Выигрывает один, и каждый играет за себя, о чем вы вообще?
— О том, что мы — группа, — ответил Кирилл. — А ты все время норовишь в сторону срулить. Так нельзя.
Дима потряс головой, прогоняя ощущение нереальности происходящего. Он чувствовал себя так, будто снова провалился в липкий, вязкий кошмар.
— А чего вы хотите? — спросил он. — Чтобы я с вами сидел, как привязанный?
— Да на фиг ты здесь сдался!
— А что тогда?
— А то, что нельзя так себя вести!
Все уже поднялись со своих мест, и лица, подсвеченные снизу пламенем костра, казались злобными масками.
— Бред какой-то… — проговорил Дима. — Вы же понимаете, что глупо сидеть у костра просто потому, что все сидят?
— А тебе быть таким, как все, религия не позволяет?
— Да я просто пытаюсь понять, чего вы хотите! — заорал Дима. — Должен быть в этом хоть какой-то здравый смысл?!
— Конечно, ты один у нас умный…
Диме захотелось схватиться за голову и взвыть от такой непрошибаемой глупости. Они что, изначально такие были — или уже на острове все вместе впали в маразм? Вроде бы всех по уму отбирали, лучшие из лучших — а не могут даже использовать формальную логику, как такое вообще может быть… И этот внезапно проснувшийся стадный инстинкт — откуда?! Они что, совсем идиоты?
— Понимаете… — Дима осекся. Что-то было не так. Слишком уж глупо. Он наконец-то присмотрелся к лицам повнимательнее — и успел заметить, как едва уловимо переглянулись девчонки, как беззвучно хихикнула Ира…
Дима понял, что идиот здесь именно он. Прямо сейчас Оля постепенно теряет терпение и приходит к выводу, что он не только слабак, но еще и ненадежен и связываться с ним нельзя. Именно этого и добиваются его соперники. Его хитроумный план давным-давно раскусили, оценили и теперь просто тянут время, чтобы помешать ему. Не сговариваясь, нащупали слабое место, подцепили, как на крючок, и сознательно понесли первую пришедшуюся к слову чушь, провоцируя его на все новые и новые объяснения. Болван, кретин!
— Дай фонарь, — сказал он Кириллу.
— Что-о-о?
— Фонарь дай! — рявкнул Дима.
Кирилл ухмыльнулся и нарочито медленно протянул металлический цилиндрик. Дима разъяренно выдернул его из широкой ладони.
— Да она спать уже ушла, — со смешком бросила ему в спину Ира.
Дима развернулся так резко, что едва не потерял равновесие.
— Откуда ты знаешь?
— В глаза не свети, а? Видела. Я же лицом к гамакам сижу.
Дима перевел взгляд на Леру, и та неохотно кивнула.
— Подошла, послушала, как ты орешь, и свалила, — со злорадной улыбкой подтвердил Антон. — Спит уже давно. А ты что хотел, чтобы она тебя до утра дожидалась?
— Да, не повезло, — улыбнулся Вова почти сочувственно.
Не ввязываясь больше в разговоры, Дима плюнул и зашагал прочь.
— А вот теперь точно спать, — прокомментировал Вова.
— Эй, фонарик-то оставь! — возмутился было Кирилл и осекся, стоило обернуться и заглянуть ему в глаза.
— Зачем тебе? — ледяным голосом проговорил Дима. — Сиди себе с коллективом.
Искать Олю он не решился. Прокрался через лагерь, сгорая от стыда, подсвечивая фонариком строго под ноги, чтобы не выдать себя. Страшно подумать, что скажет девушка, столкнись они сейчас нос к носу. Дима радовался, что повесил свой гамак чуть в стороне от остальных: оставаться среди людей было бы сейчас просто невыносимо.
Даже не надеясь заснуть, он погасил фонарь и забрался в нейлоновый кокон. Гамак мягко, успокаивающе закачался. Мерно поскрипывали стропы, и Дима постепенно расслабился. Конечно, он здорово свалял дурака, но ничего страшного не произошло. Ошибки — это не смертельно. Главный, секретный козырь по-прежнему у него, и в следующий раз он воспользуется им умнее.
Дима достал найденную фигурку. Луну затянуло влажной дымкой, но ее тусклые лучи, просеянные сквозь кроны, все же отражались от гладких граней. Дима задумчиво рассматривал кальмара. У каждой легенды есть корни в реальности, вспомнил он слова Николая. Может, история о перебивших друг друга пиратах — не такой уж миф, а причина их безумия — в его руках? Дима представил, как призраки убитых малайцев, стеная, сотни и сотни лет бродят по Кох-Нагу, и ему стало слегка не по себе. Воображение разыгралось настолько, что он почти услышал их стоны. Смущенно посмеиваясь сам над собой, Дима ухватился за ветку, останавливая движение гамака, и прислушался. Скрип затих, да и джунгли будто затаились в ожидании рассвета. Единственным звуком был тихий плеск воды, крошечными волнами набегающей на берег.
Дима отпустил ветку и снова принялся тихонько раскачиваться, постепенно погружаясь в мечты. Спросить бы у Вовы, не встречал ли он среди азиатского антиквариата такие фигурки, — но лучше не рисковать, не будить подозрения. Слишком многое на кону. Если объединить чудесное действие кальмара с возможностями, которые даст работа у Пленского, можно добиться чего угодно. Дима прикинул перспективы, и по позвоночнику пробежал холодок восторга. Победа в игре — только первая ступенька, самое начало пути. Если он не остановится, не струсит, то вскоре у него появится реальная власть. Возможность по-настоящему влиять на мир. Сделать его лучше. Удобнее и разумнее. Добрее, в конце концов…
Конечно, ему многому придется научиться. Например, запомнить раз и навсегда, что большинство людей предпочитают добиваться своего скрытыми манипуляциями, а не сотрудничеством или честной борьбой. Хватит быть наивным доверчивым дурачком. В прежней жизни это сходило ему с рук, но теперь может разрушить все планы. Сам Дима врал редко и неумело, воспринимал ложь как тяжелый неприятный труд и неосознанно считал, что остальные тоже предпочитают говорить правду: кто ж захочет так напрягаться без крайней необходимости? Он невесело ухмыльнулся, вспомнив сегодняшний провал. Пожалуй, эту ошибку он больше не повторит.
По спине снова пробежал холодок, но теперь он не имел ничего общего с радостным предвкушением. Дима медленно сел, сосредоточенно нахмурился. Его втянули в глупейшую дискуссию, чтобы не дать договориться с Олей. Он повелся, принял происходящее за чистую монету, но в конце концов раскусил уловку. И, гордый собой, прохлопал следующую ловушку.
Дима выбрался из гамака и затоптался на месте, не зная, что предпринять. Небо посерело; в притихших зарослях раздалась звонкая птичья трель и оборвалась, будто смущенная фальстартом. Изнывая от смутной тревоги, Дима на цыпочках подошел к группе деревьев неподалеку от костра — просто чтобы убедиться, что все в порядке. Отсыревшие гамаки глянцевито поблескивали, как чудовищные зеленые плоды. Дима сразу увидел, что один из них пуст. Но, больше не доверяя самому себе, он педантично обошел все шесть коконов, заглядывая сквозь москитные сетки. С каждым новым спящим лицом в нем нарастали отвращение, злость и сосущая, опустошающая тревога.
Он поверил им, остался в лагере, а она до сих пор ждет его! На Диму разом обрушились нежность, радость, мучительное чувство вины. Он едва не бросился бежать — лишь страх разбудить кого-нибудь заставил его сдержаться. А вслед за страхом пришел ледяной шепоток здравого смысла. Не стоит воображать, что девушка готова часами ждать его. Скорее всего — просто задремала, сидя на бревне. Диме еще услышит о себе много интересного, когда разбудит Ольгу.
Гамаки остались позади, и он перешел на бег. Ловко обогнул лежащий поперек пляжа камень — вроде бы раньше его здесь не было, вроде бы он какой-то неправильный. Дима оглянулся на бегу, упал. Поднялся на четвереньки, ощущая, как лезут из орбит глаза, как распяливается в беззвучном вопле рот.
Мозг отказывался воспринимать то, что видели глаза, и какое-то время Дима просто смотрел на облепивших что-то раков-отшельников, на сплошную, непрерывно шевелящуюся массу раковин, усов, клешней. Отшельники ели. Отшельники торопились насытиться перед тем, как солнечные лучи прогонят их обратно во влажный сумрак джунглей.
Можно было вечно смотреть на их движение, на бесконечное разнообразие раковин, на их замысловатые, наводящие транс узоры. Лишь бы не увидеть, никогда не увидеть клок рыжеватых волос, разметавшихся по песку.
Хлесткий удар по щеке. Отвратительный привкус желчи во рту. Гнусная кислая вонь, спазмы в пустом желудке и саднящем горле. Чей-то тонкий монотонный плач. По щеке снова хлестнуло — твердое, мокрое, отвратительно горячее. Дима застонал и попытался отползти в сторону.
— Прочухался, — донесся откуда-то сверху бесчеловечный, лишенный интонаций голос. — Только не ори больше, ради бога.
Дима приподнялся на локтях и открыл глаза. Над ним, загораживая бледное небо, маячил Кирилл. Лицо его, обычно красное и лоснящееся, теперь пошло серовато-бурыми пятнами. Как у мертвеца. Остывшего, разлагающегося мертвеца, объеденного морскими тварями.
Дима вспомнил.
— Не ори, — угрожающе повторил Кирилл, занося ладонь.
Дима до крови прикусил изнутри щеку и кивнул.
— Вы… — попытался заговорить он. Голос не слушался, и хотелось снова заорать, чтобы вытолкнуть непокорные слова из глотки. — Вы… Я мог…
— Не мог, — присел на корточки Вова, крепко взял за плечо. — Успокойся. Ничего ты не мог, ясно?
Дима замотал головой.
— Вы задержали меня, — прошептал он. — Я бы…
— Ты бы не успел, понимаешь? Никто не виноват, никто ничего не мог сделать. Змея укусила ее за плечо, слишком близко к сердцу. Даже если бы мы вызвали помощь сразу, лодка не успела бы прийти. Не смотри, — торопливо предупредил он, но Дима уже успел повернуть голову. — Черт, да не на меня же!
Вова брезгливо отшатнулся, и Дима, содрогаясь в спазмах, уткнулся лицом в загаженный песок.
— Неудачно выбрала место для свидания, — пробормотал Кирилл.
— Как вы узнали? — просипел Дима, выпрямляясь.
— Следы, — ответил Вова. — Она дошла до середины пляжа, присела там на бревно. Ну и, наверное, почти сразу… Обратно уже ползла. — Он передернул плечами и отошел.
Дима вытер рот ладонью. Его как будто оглушило. Он не находил в себе ни боли, ни горя — все заполнила сосущая пустота и отвратительное чувство собственной нечистоты. Прозрачная вода, пронизанная светом, переливалась и играла, манила, но до нее было метра три, и сейчас это расстояние казалось непреодолимым. Дима поднялся, уверенный, что никогда не сможет пересечь узкую полоску пляжа, и сделал шаг. И еще один. И еще. Голова казалась легкой, как воздушный шарик.
Остывшая за ночь вода слегка привела его в чувство. Без единой мысли в голове Дима умылся, выполоскал футболку. Постоял, глядя на размытую черту горизонта и мечтая, чтобы люди за спиной исчезли как по волшебству, чтобы он остался один. Но бубнящие голоса все не смолкали, назойливые, как мухи. Дима обернулся к берегу.
Девушки стояли в стороне, испуганно жались друг к другу. Ира заплакана, губы и нос покраснели и распухли, как вареники. У Леры лицо застыло, как маска; и без того худое, его, кажется, еще больше обтянуло, и теперь оно походило на слегка прикрытый кожей череп. Лишь в глазах оставалось подобие жизни, сухой, нездоровый блеск. Набравшись мужества, Дима проследил за ее взглядом. Торопливо отвел глаза и тут же посмотрел вновь, не в силах объяснить себе увиденное.
Над телом Оли склонился Антон. Диме не видно было, что он делает, но в суетливых движениях его рук было что-то ужасающе, отвратительно непристойное. Остальные наблюдали за ним с противоестественным спокойствием. Антон деловито перевернул тело на живот и запустил руку в задний карман тугих шорт. Дима увидел, как шевелятся под тканью пальцы. Увидел крупинки песка, прилипшие к посиневшей, натянутой, как барабан, коже безобразно распухшей руки девушки. Открыл рот, пытаясь одолеть охвативший его паралич.
Антон почувствовал его взгляд и поднял голову.
— Что вылупился, извращенец? — оскалился он. — Я пароль ищу!
Ира внезапно прекратила плакать и застыла, глупо приоткрыв рот.
— Хватит, — не выдержал Вова. — Это бесполезно, она наверняка тоже его сожгла.
— Я свой съел, — неуместно ухмыльнулся Кирилл.
Дима вдруг понял, что все смотрят на него, и попятился.
— Я не знаю ее пароль, — растерянно проговорил он.
— Естественно, не знаешь, — кивнул Вова.
— Тогда что…
— Нужно, чтобы ее увезли, — сказала Лера почти мягко, и до Димы наконец дошло.
Он вспомнил голос Пленского, с нажимом проговорившего: «Любые проблемы». Знал ли он, как далеко может зайти игра?
— Почему я? — спросил Дима, не слишком рассчитывая на разумный ответ.
— А кто? — удивился Кирилл.
Они вернулись в лагерь тесной, молчаливой толпой. Чужая смерть сплотила их. Пусть ненадолго и ненадежно, но сейчас они действительно были заодно — горстка людей, заброшенных на необитаемый остров. Рация, соединенная тощими проводками переходника с гибкой пластиной солнечной батареи, лежала на небольшом плоском камне недалеко от костра. Днем здесь было достаточно солнечно, чтобы подзарядить аккумулятор. Но пока тени были еще по-утреннему длинны, и на черном корпусе поблескивала тонкая вуаль росы.
Дима присел, бездумно смахнул песчинки с сизой поверхности солнечных батарей. Взял в руку теплую, увесистую рацию. Тяжелая. Такой запросто можно проломить чей-нибудь череп. Цифры подмигивают с экрана: все настроено. Достаточно нажать кнопку вызова — на Кох-де-Коле оживет передатчик, настроенный на ту же частоту, и игра закончится.
Диму окружили так тесно, что, казалось, перекрыли доступ воздуха. Он чувствовал их давящее, молчаливое ожидание. Диме стало душно; запах немытых тел становился все гуще, все невыносимее. Он смахнул со лба крупные капли пота.
— Давай, — шепотом подбодрила Ира.
Дима прикусил губу и ткнул в кнопку негнущимся пальцем.
— Прием, — неуверенно проговорил он.
В динамике тихо затрещало. Отчетливый голос с мяукающим азиатским акцентом проговорил на английском:
— Добрый день. Ваш пароль?
— Понимаете, у нас тут форс-мажор, — выдавил Дима.
— Ваш пароль?
— Не важно, проблема не у меня. У нас…
— Извините, но…
— У нас труп! — заорал Дима, не заметив, как перешел на русский. Рация затрещала, будто возмущенная его воплем.
— Извините, мне запрещено говорить с вами просто так, — с сожалением произнес голос.
Дима обвел взглядом сгрудившихся над ним игроков и не увидел ничего, кроме плохо скрываемого нетерпения. Им плевать, что Оля погибла. Конечно, они были потрясены, но шок уже проходит. Они еще удерживают для приличия скорбные мины, но в глубине души каждый радуется удаче. Несчастный случай выбил из игры сразу двоих. Тело Оли увезут, и Дима тоже будет вынужден уехать. Он откажется от выигрыша, который практически лежит у него в кармане, просто потому, что так правильно — позаботиться об Оле в последний раз. И впервые она не отвергнет его помощь… А оставшиеся вздохнут с облегчением и примутся друг за друга. Ведь никто не виноват, что так получилось.
Дима вдруг с ужасом понял, что Пленский не мог не предусмотреть такую ситуацию — и все же допустил ее. Да он просто психопат. Что ж это за мир такой, где богатый урод может довести нормальных людей до полной потери человеческого облика…
— Ваш пароль? — терпеливо донеслось из рации.
Дима набрал воздух в легкие и нажал на отбой. Услышал, как прошелестел над головой легкий разочарованный вздох.
— Это всего лишь тело… теперь, — хрипло сказал он.
— Ну ты и скотина, — презрительно бросил Кирилл.
— Прошу! — Дима широким жестом протянул ему рацию. — Подай мне пример.
Кирилл убрал руки за спину.
— Но мы не можем ее так оставить, — едва шевеля губами, выговорила Ира. — Что, она так и будет лежать? Мы не можем сидеть рядом с трупом! Нужно сообщить в полицию.
— Ты правильно все говоришь. Давай, вызывай. — Дима протянул ей рацию. — Ну!
— Почему я-то? — взвизгнула Ира и отступила.
— А кто тогда? Ты? Может, ты?
Его охватило сумасшедшее веселье. Он, не глядя, тыкал рацией в людей, и они шарахались от нее, как первоклашки от дохлой крысы.
— Прекрати! — крикнула Лера.
Дима осекся. Аккуратно уложил рацию на камень.
— Это всего лишь тело, — с горечью повторил он.
— И что, она так и будет там лежать? — Ира была на грани истерики. — А мы сделаем вид, что…
— Да не будет она там лежать, — оборвал ее Антон. — Через пару дней доедят.
Ира прижала ладонь ко рту и уставилась на него круглыми глазами.
— Не будет она там лежать, — повторил, как эхо, Дима.
Он обвел глазами парней. Вова поморщился, коротко кивнул.
— Лопат нам, как ни странно, не выдали, — сказал он, и у Леры вырвался сухой истерический смешок. — Попробуем обойтись этим…
Он сунул в карман два складных ножа и кинул Диме несколько пустых жестянок. Банки врезались в живот; Дима неловко прижал их рукой, и по футболке расплылись жирные пятна. Вова бросил на него презрительный взгляд. «Он знал, что я ничего не скажу, — понял Дима. — Знал, что не захочу выйти из игры ради нее». Вова подхватил одну из бутылок с водой.
— Это Олина, — проговорил Дима, сам не зная зачем.
— Ей уже не нужно. А нам понадобится. Копать по такой жаре — не шутка.
— Тогда надо еще соль, — пробормотал Дима.
— Пойдем, — коротко бросил Вова, когда он наполнил спичечный коробок. — Пока еще можно обойтись без противогазов.
Из консервных банок они соорудили подобия жестяных совков, малопригодных даже для того, чтобы копать мягкий песок, и провозились несколько часов. Возвращаться пришлось в самую жару, под палящим солнцем. Вода была давно выпита; песок раскалило настолько, что ступать на него стало просто невозможно — ноги обжигало, как на сковороде. В конце концов они плюнули на риск и побрели вдоль края джунглей, опасливо наступая на способную замаскировать все, что угодно, лесную подстилку.
Изрезанные жестью руки ныли, но сейчас Дима был почти рад этой боли: она стирала воспоминания о податливой, все еще теплой коже трупа. Они тащили Олю вдвоем, ухватив за руки и за ноги, и Дима все время боялся, что если сожмет слишком сильно — плоть расползется прямо под его пальцами. Руки соскальзывали, и он то и дело ронял труп, провоцируя все новые и новые потоки мата, извергаемого Вовой.
Они совершенно измучались, но все-таки дотащили тело до скал. Остановились только на песчаном пятачке рядом с мангровыми зарослями, том самом, на котором Дима когда-то, тысячи лет назад, собирался отсиживаться вместе с Олей. Это место почему-то казалось самым подходящим. Надежным. Подступающие с двух сторон камни внушали иррациональную уверенность в том, что здесь тело будет сохраннее… О том, что произойдет с захороненным прямо в песке трупом буквально за пару суток, оба старались не думать. Лишь на секунду Дима позволил себе трусливую радость: как только к острову придет лодка, о случившемся узнают в полиции, и это станет уже не их проблемой…
Вернувшись в лагерь, они обессиленно рухнули на песок. Дима тут же провалился в вязкую, полубредовую дремоту. Перед глазами плыли красные, полупрозрачные, как желе, ленты, и Дима никак не мог понять — то ли это змеи, то ли щупальца кальмара. Они несли с собой влажный, мертвящий холод. Дима охватил себя руками, трясясь в ознобе. Что-то защекотало ступню; он приоткрыл глаза и увидел, как на него наползает копошащийся поток призрачных раков-отшельников. Дима слабо вскрикнул, стряхивая невидимых тварей, и пришел в себя.
Череп будто набили мокрой горячей ватой, и голова болела так, что от любого движения начинало тошнить. Понадобилось невероятное усилие мысли, чтобы сообразить: надо срочно сбить температуру, пока не стало еще хуже. Пошатываясь, Дима зашел по колено в воду, лег полудохлым тюленем на дно, окунул голову. Никакого толку. Вода прогрелась настолько, что почти обжигает. Может, подальше от берега она прохладней, но плыть нет сил. Да еще и в течение можно попасть и не выбраться.
Дима обвязал голову мокрой банданой и вернулся в тень. Все, что ему нужно, — аспирин и вода, а еще лучше — чай, много остывшего сладкого чаю с лимоном… Дима отхлебнул из стремительно пустеющей бутылки и вдруг вспомнил, что где-то в куче снаряжения лежит аптечка. Уж что-нибудь жаропонижающее там должно найтись. Он покосился на Вову: то ли спит, то ли отключился. Надо будет и его заставить проглотить пару таблеток.
Мешок с лекарствами отыскался под деревом неподалеку от костра. Дима вытряхнул коробочки и пузырьки на песок. На дне пакета осталось что-то еще, нечто крупное и увесистое, едва влезшее в мешок. Раздирая ногтями пластик, Дима выскреб из пакета тяжелый пенопластовый короб. Стоило открыть его, и в лицо дохнуло холодом, идущим от ярко-синих пакетов технического льда. Дима равнодушно взял один, прижал к горящему лбу. Мимолетно порадовавшись нежданной прохладе, он с ленивым любопытством разгреб верхний слой пакетов.
Когда он понял, что крылось в холодильнике, кровь ударила ему в лицо, и крупно затряслись руки. Перед ним лежала дамская сумочка из плотной материи в бежевую с красным клетку. Дурацкая сумка-сундучок, так глупо выглядящая на плече у крупного костлявого мужчины, когда-то дорогая, а теперь — потертая и засаленная. Дима сглотнул болезненный комок, подкативший к горлу. Он хотел бы запрятать эту сумку обратно в пакет, зарыть в кусты, забыть о ее существовании, никогда не узнать, что находится внутри, — но руки сами потянули за язычок молнии. Дима, как завороженный, откинул крышку. Он уже знал, что увидит внутри.
Догадка оказалась верной. Перед ним насмешливо блеснули ряды ампул. На каждой — впопыхах приклеенный ярлычок с названием змеи. Отдельно — пачка одноразовых шприцев. Отдельно — еще какие-то пузырьки и таблетки… Лист бумаги, исписанный торопливым, но аккуратным почерком. Дима развернул его и, не понимая, что делает, начал читать. Инструкции были лаконичные, но подробные, абсолютно четкие, учитывающие любой случай. Дозы — в зависимости от веса, тяжести состояния, места укуса. Способы применения. Признаки, позволяющие определить вид напавшей змеи, даже если ее не успели рассмотреть…
Дима с болезненным вниманием дочитал инструкции, вытащил ампулу с надписью «крайт», все еще не понимая, что собирается делать. Ты бы не успел… Никто не виноват… Всего лишь стекляшка с несколькими миллилитрами мутноватой жидкости — и то, что казалось покорным принятием несчастливой судьбы, вдруг обернулось ложью. Жалкими, трусливыми оправданиями.
Кто-то неслышно подошел сзади, на ампулу упала тень. Дима вздрогнул от неожиданности, но оборачиваться не стал.
— Что там у тебя?
Он узнал голос Антона и медленно сжал хрупкую стекляшку в кулаке. Под черепом будто разливалась багровая жижа. Дима опустил голову, из последних сил сдерживая требующую выхода ярость. Антон заглянул через плечо, негромко присвистнул.
— Дай-ка посмотреть, — сказал он и потянулся к холодильнику.
— Я мог ее спасти, — проговорил Дима, не чувствуя губ, и поднялся. — Мог успеть. Вы убили ее. Вы ее убили.
Перед глазами было черным-черно, но ему не нужно было ничего видеть — он чувствовал Антона, чуял исходящие от него нездоровое тепло и вонь пота. Горло Антона успело порасти колючей щетиной. Оно было липким и влажным. Мягким. Краем сознания Дима услышал глухой, будто из-за тысячи километров долетевший визг и с наслаждением вдавил пальцы в податливую плоть.
Что-то мокрое и очень холодное давило на лоб и грудь, мягко прилегало к шее. На одну ужасающе длинную секунду Диме показалось, что кальмар из его кошмара все-таки прорвался в реальность и обвил его скользкими щупальцами. Дима резко сел, и на колени ему посыпались пакеты с ледяным синим желе. Перед глазами замаячили заботливые, слегка испуганные лица девушек. Дима сложил пакеты в аккуратную стопку.
— Положите обратно, — сказал он, — сыворотки испортятся. Мало ли…
— Конечно, — покладисто кивнула Ира, забрала лед, сунула кому-то сбоку. — Полегчало?
Лера протянула ему таблетку, и Дима покорно закинул ее в рот.
— Прожуй, — посоветовала Лера. — Быстрее подействует.
Дима послушался. Кислая горечь аспирина показалась удивительно приятной. Он жадно запил ее водой, поданной Ирой. Ноющая боль в затылке притихла, мысли прояснились.
— Что это вы такие добрые? — с подозрением спросил он.
— У тебя, скорее всего, тепловой удар, — мягко сказала Ира. — Температура. Бред. Паранойя, ты Антона чуть не задушил, Кириллу пришлось тебя оглушить… Тебе в больницу надо, пока не поздно.
Ну вот, началось. Дима подавил усмешку. Антон сидел неподалеку — взъерошенный, злой, как черт. На его шее багровели свежие синяки. Дима с отвращением вспомнил, как этот человек деловито обыскивал Олю, и испуганно сунул руку в карман. Фигурка кальмара была на месте.
— Да я нормально себя чувствую, — сказал он.
— Дима, — Лера притронулась к его плечу. Вид у нее был на редкость серьезен. — Ты сейчас не в себе. У тебя был сильный стресс, да еще и перегрев… Ты не можешь сейчас адекватно оценивать ситуацию. Поверь, так будет лучше. Не стоит рисковать здоровьем ради работы.
Дима прищурился. Интересно, что еще она скажет? Забавно наблюдать за такими грубыми уловками, но смеяться прямо в лицо пока не стоит. Пусть себе стараются.
— Ты сейчас сам себе опасен, — подпела Ира.
— Еще одну могилу я копать не собираюсь, — буркнул Вова.
Ну да, все в сборе. Объединились на время, чтобы избавиться от того, кто кажется им самым слабым звеном.
— Подумай, Дима, ты в таком состоянии мог броситься на кого угодно, даже на Олю, — снова заговорила Лера. — Я знаю, тебе кажется, что ты в полном порядке, но ты же умный человек, ты должен понимать, что бывают обстоятельства, в которых мы не владеем собой. Это не твоя вина, тут нечего стыдиться, но ты должен что-то с этим сделать. Просто безответственно поступать иначе.
Дима кивнул. Да, на такое он бы повелся. Вчера.
— Но если вы считаете, что я опасен, — проговорил Дима, — может, стоить попросить, чтобы вас избавили от ужасного психа?
Логичное же предложение. Ожидая ответа, Дима даже почувствовал легкий азарт.
— Мы рассчитываем, что ты сделаешь это сам, — строго сказала Лера. — Хотя бы просто из порядочности.
Дима улыбнулся широко, как только мог, и с удовольствием увидел, как вытягиваются лица девушек.
— Ну-ка отойди, — прорычал Кирилл, отстраняя Леру. — Лыбится еще… Я сам с ним поговорю.
— Внимательно слушаю, — ответил Дима. Скулы начинали ныть от непривычного напряжения, но он все удерживал похожую на оскал улыбку.
— Ты, урод, сейчас возьмешь рацию и попросишься к маме, — проговорил Кирилл.
— Нет.
— Тогда я тебя излуплю в мясо, и все подтвердят, что это была самооборона.
Дима кивнул.
— Да, это могло бы сработать, — сказал он. — Если бы вы могли доверять друг другу. Но увы. Если ты меня серьезно изобьешь, я, может, и попрошусь к маме. Только ты уедешь вместе со мной. Они же тебя и сдадут. Избавятся от двоих разом, очень удобно.
— Урод, — хрипло вздохнул Антон.
— Мы все здесь уроды, — примирительным тоном ответил Дима. — Как ты там, Лера, сказала? Бывают обстоятельства…
От него отступили, и Дима наконец позволил себе расслабить лицо. Потер затекшие щеки. Они, похоже, уверены, что смерть Оли сойдет им с рук. Он обязан выиграть ради нее. Ради справедливости, в которую она так верила. Дима притронулся сквозь ткань к кальмару и вытер лоб. Какой неподвижный, загустевший воздух. Все липкое, влажное, все раздражает до невозможности. Но срываться и терять голову больше нельзя. У него нет права на слабости. Он должен не просто победить, но проделать это безупречно, чтобы у Пленского не нашлось ни малейшей причины избавиться от него. Подлецы не должны получать награду за свою подлость, и он не позволит этому случиться.
Тихо подошел Антон, посмотрел на него сверху вниз, кривя рот. Дима знал этот взгляд, гневную и в то же время тревожную мину человека, не способного выйти за свои рамки и понять, что кто-то может мыслить и жить иначе, чем он.
— Ну что еще? — устало спросил Дима.
— Если ты опять начнешь кидаться на людей, — медленно проговорил Антон, — если тронешь меня или кого-нибудь другого хоть пальцем, я тебя лично замочу, и все подтвердят, что это была самооборона.
— Если…
— Заткнись. Подтвердят. Не сейчас — на суде. Из игры я вылечу, ну и фиг с ним, переживу. Но ты свое получишь, ясно?
— Я не буду кидаться, — ответил Дима и снова широко улыбнулся. — Все нормально.
Кох-де-Коль, казалось, испуганно замер посреди неподвижного, свинцового моря. Грохот и перестук стройки, обычно слышный уже на подходе к острову, затих — лишь раздавались откуда-то редкие удары молотка и тут же глохли, как в вате. Даже неугомонные гиббоны скрылись с глаз, спрятались в глубине замершей в ожидании листвы, придавленные духотой. Николай прошел мимо пары рабочих, без аппетита ковыряющих в лотках с едой, и неторопливо поднялся на крышу отеля. Под навесом импровизированной радиорубки в плетеном кресле раскинулся Пленский.
— Вот, решил сам послушать, — ухмыльнулся он.
— Сегодня был вызов, — сказал Николай. — Дежурный ничего не понял.
— Знаю, — кивнул Пленский. — Пароль не назвали. Значит, еще не припекло.
— На сколько рассчитаны припасы?
— А что?
— Вторые сутки пошли…
— Скоро запросятся к мамочке, не волнуйся…
Будто в ответ, затрещала рация. Пленский и Николай повернули головы, прислушиваясь. Нет, ничего, просто случайные помехи.
— Могут и не запроситься, — заметил Николай.
— За дурака меня держишь? — набычился Пленский. — У меня все рассчитано.
Николай незаметно вздохнул. «У меня все рассчитано» на языке Пленского означало, что он уперся рогом и никаких аргументов слушать не будет. Сам этот отель, чудом держащийся на изъеденном волнами острове, — результат таких расчетов. В зелени за окном мелькнула тень — угольно-черный гиббон неловко перепрыгнул на соседнее дерево и растерянно ухнул. Скоро его придется отлавливать и отселять — ради безопасности двух самочек и будущих постояльцев. И лучше бы сделать это прямо сейчас, пока Джок не заматерел, но… У Пленского все рассчитано.
Снова затрещали динамики.
— Гроза идет, — заметил Николай.
— Отлично, — одобрил Пленский, будто шторм вызвал лично Николай по его указу. — Скоро запросятся. Помнишь этого ботана? С такой рожей, будто он тут самый умный и ему больше всех надо?
— По-моему, ему как раз меньше всех надо, — заметил Николай. Парня он запомнил хорошо — тот держался в стороне и явно выделялся на общем фоне, совершенно не вписываясь в блестящую компанию будущих хозяев жизни. Николай тогда мимолетно удивился — как он вообще прошел отбор?
— Больше, меньше — это с какой стороны посмотреть, — буркнул Пленский. — Выпендривается много, типа весь в белом. Он-то первым и сольется.
— Скорее уж девушки, — заметил Николай, — они явно в поле ни разу в жизни не были, странно, что до сих пор держатся.
— Девки железные, — отрезал Пленский, — они, может, от крысы на табуретку залезут и будут визжать, пока не охрипнут, но ради карьеры по головам пойдут, я тебе отвечаю. Из гордости будут держаться, они же все феминистки недоделанные, парням уступить не смогут из упрямства. А этот скажет — ах, я выше этого, по головам идти не хочу. Интеллигент паршивый. Для того и взял.
— Не понял…
— Про баранов-провокаторов слышал? — скупо улыбнулся Пленский. — Достаточно свалить одному, и остальные тоже потянутся.
— А кто не потянется? Если кто-нибудь упрется? Сколько вы будете ждать?
— Пока не останется один.
— Вы понимаете, что это может быть опасно?
Глаза у Пленского были бесцветные, белесые. Мертвые.
— А мне не нужен тот, кто боится опасностей. И кто смерти боится — тоже не нужен. Я благотворительность для сопляков разводить не собираюсь.
Шторм обрушился на Кох-Наг вместе с вечерней тьмой, резкий, как взрыв, и такой же оглушительный. Волны с пушечным грохотом ударились о берег. Молния расколола небо пополам, призрачный свет залил пляж. Рокот грома раскатился над островом, такой густой и мощный, что Дима ощутил его всем телом. Еще одна молния зазмеилась, впилась в горизонт ослепительными щупальцами. Резко запахло озоном, и из разорванных полотнищ туч хлынул ливень.
Дима инстинктивно отступил под дерево — но это помогло лишь на пару минут. Вскоре с листьев закапало, а потом — и вовсе полило. Вместе с каплями дождя на Диму посыпался мелкий древесный мусор, какие-то чешуйки, полудохлые, но все еще способные кусаться муравьи. Раздраженно отряхиваясь, он выбрался из укрытия под молотящие струи тропического ливня. В лагере уже поднялась какая-то возня — за потоками дождя Дима едва различал силуэты людей. Какое-то время он стоял под дождем в одних плавках, наслаждаясь пресной водой, смывающей с усталой кожи соль и грязь.
Весь остаток дня Дима провел в тени рядом со своим гамаком, то проваливаясь в болезненную дремоту, то пытаясь выстроить четкий план действий. Нежданный душ оживил его, но грохот и вой шторма, перемешавшего воду и воздух в единую ревущую стихию, выбивал из головы всякое подобие мыслей. Оглушенный, движимый лишь смутной необходимостью действовать, Дима направился к лагерю. Гамак, конечно, промокнет, но это не беда, ничего ему не сделается. А вот продукты могут испортиться, и, главное, спички, они вспомнили о спичках? Коробки упакованы из рук вон плохо…
Спохватившись, Дима бросил взгляд на камень, где со вчерашнего дня лежала рация, и тут же понял, что размокшие продукты — не самое неприятное из того, что может случиться. Сиамский залив, еще недавно казавшийся таким безобидным, будто взбесился, и волны захлестывали все дальше на берег, трамбовали пляж. Вокруг камня вскипала пена. Еще немного — и батареи оторвет и утащит в море, а рацию зароет в песок так, что никто не сумеет ее найти. На мгновение Диму охватило огромное искушение. Стоит промолчать, отвернуться — и все они окажутся так же беспомощны, как Оля. Он может лишить их самой возможности сдаться, выйти из игры, заставить испытать все последствия своего выбора… Может, тогда они поймут и наконец-то пожалеют о том, что натворили.
На камень покатила новая волна, и Дима вдруг понял, что не успевает. Он закричал, пытаясь привлечь внимание оказавшегося рядом с камнем Антона. Ему бы обернуться и протянуть руку — и рация будет спасена, но он стоял спиной к морю и не видел, как закручивается, обрастает пеной вал, как нависает над рацией черная стеклянная масса воды. Дима снова заорал во все горло, но никто не услышал его за ревом шторма. Волна обрушилась на берег, Антон шарахнулся, сбитый с ног ударом, и драгоценный прибор поволокло прочь. Едва сознавая, что делает, Дима изо всех сил сжал фигурку кальмара.
Сознание, уже успевшее привыкнуть к перемещениям, будто раздвоилось. Дима понимал, что стоит столбом посреди пляжа, сжимая в кулаке ледяной металл, и в то же время находился в теле Антона. Разбивая чужие колени, он грудью бросился на камень, протянул руки туда, где только что мелькнула светлая тень — рация сразу камнем ушла на дно, но плоские солнечные батареи еще крутило и бросало в воде. Что-то гладкое попалось в руку — он радостно вскрикнул и тут же с разочарованным стоном отбросил драный пластиковый мешок. Над ним стеной нависла новая волна, вся в светлых хлопьях пены, кипящая, перемалывающая мусор, готовая переломать его и утащить прочь, но тут пальцы сомкнулись на рации. Антон с торжествующим воплем отшатнулся. На голову обрушились тонны воды, его перевернуло набок, путая руки и ноги, но он уже успел отползти достаточно далеко, и море, разочарованно шипя, отступило, так и не получив свою добычу.
Маленький острый кулачок ткнулся Диме в ребра, и он тут же пришел в себя.
— Что ты стоишь, как пень! — проорала Ира, перекрикивая грохот шторма.
«Для тебе же стараюсь, дура!» — чуть не огрызнулся Дима, но вовремя осекся. Еще не хватало раскрыть свой главный секрет ради глупого хвастовства. Все благодарности достанутся Антону. Тот уже выбрался на берег и очумело вертел головой, прижимая спасенную рацию к груди. Сейчас поймет, что произошло, и вообразит себя героем…
Откуда-то из-за деревьев выскочил Кирилл, схватил пару мешков и поволок их в укрытие. Вова торопливо обрезал верхушки пустых бутылок, швырял их Лере, и та металась из стороны в сторону, расставляя их под деревьями в тех местах, где с веток стекали особенно мощные струи воды. Дима вытер залитое водой лицо, не удержался, слизнул капли с ладони и внезапно сообразил, что надо делать. Подхватив несколько пустых пакетов, он пихнул Иру в бок, кивнул на мокрый песок, превращенный тяжелыми дождевыми каплями в подобие желтоватого кружева.
Действовать надо было быстро; Дима помнил, что такие тропические ливни не бывают долгими. К счастью, Ира сразу поняла, что к чему. Вскоре полосу песка, недосягаемую для шторма, покрыли мелкие широкие ямки, застеленные пластиком. Вместе с водой в них несло песок и мусор, но это было не важно: песок осядет, мусор можно отцедить, а вода, чудесная, прохладная, пресная вода — останется…
Все емкости были выставлены, все, что могло промокнуть, — спрятано. Вшестером они забились под нависающий над пляжем ствол индийского миндаля — предварительно истыкав палками всю листву на десяток метров вокруг. Змей под деревом не оказалось — только перепуганная насмерть крошечная мышь, тут же удравшая в кусты. Сидеть здесь было тесно, и сильно пахло прелыми листьями и мокрой несвежей одеждой, но ствол давал хоть какую-то защиту. Из смертельных врагов они снова превратились в кучку студентов, вынужденных спасаться от взбесившейся стихии. Разговаривать было невозможно, и они лишь молча улыбались друг другу: вот это круто! Будет о чем рассказать! В широких улыбках крылся испуг. Это казалось невозможным — но ливень стал еще сильнее; отдельные капли превратились в сплошные потоки воды, грозившие утопить каждого, кто рискнет под них сунуться. Молнии били все чаще, и их вспышки совпадали с ударами грома — гроза неслась над самым островом.
Над лагерем разлилось безжизненное лиловое сияние; вместо грома послышался какой-то жуткий электрический треск, будто обезумевший гигант рвал полотно рядом с исполинским микрофоном. В мертвом свете молнии Дима увидел раскрытый в вопле рот Иры. Вцепившись ногтями в плечо Вовы, в ужасе выпучив глаза, она указывала пальцем куда-то в заросли. Молния погасла; перед глазами Димы поплыли зеленые круги, и он изо всех сил зажмурился, пытаясь восстановить зрение. Вова заворочался, пытаясь высвободить руку. Как сквозь вату, послышался плач и истерические вскрики девушки.
Фонарики, к счастью, работали. Сразу четыре луча ударили туда, куда тыкала пальцем Ира. Толку от этого было немного: они осветили лишь сверкающую, как драгоценные камни, занавесь воды. Фонари сейчас больше мешали. Дима, широко раскрыв глаза, до боли всматривался в кусок тьмы, прячущий то, что так напугало Иру. Бесполезно… Но новая молния не заставила себя ждать. В ее свете все показалось неестественно четким; Дима подался вперед, пытаясь понять, в чем дело.
Он почувствовал, как резко вдохнул и окаменел сидящий рядом Антон, и тут же увидел сам. Его охватила томительная слабость. Мир снова погрузился в чернильную тьму, но теперь он знал, что она скрывает, и не мог забыть, что увидел в те секунды, когда молния осветила джунгли. Белесые, злобно кривляющиеся лица стояли перед его глазами, как черно-белые фотографии. Лица существ, которые когда-то были людьми…
Он не знал, сколько просидел так, пялясь в кошмарную тьму, наполненную бледными тенями. Рядом пошевелились; тусклый желтоватый луч фонарика выхватил напряженные фигуры и лица сбившихся под деревом студентов. Вова сердито потер темные кровоподтеки, оставленные Ириными ногтями, и дотронулся до плеча девушки.
— Да успокойся ты! Мало ли что почудится!
Его голос звучал, как сквозь вату. Только теперь Дима понял, что он слегка оглох. Но грохот шторма уже превратился в шум обычного прибоя, а дождь и вовсе сошел на нет. Дима потер уши в бессмысленной надежде побыстрее восстановить слух. Он уже различал глухие всхлипывания Иры. Девушка монотонно качала головой и слабо отбрасывала руку Вовы, все норовившего похлопать ее по плечу. Внезапно она вскрикнула и, отпихнув его в сторону, перегнулась через Диму. Прикосновение ее теплой груди на мгновение вогнало в ступор; Дима судорожно пытался сообразить: почему это? Зачем? Но тут же выяснилось, что он был для нее лишь неодушевленным препятствием. Ира рвалась к Антону.
— Дай сюда! — просипела она, слепо шаря руками.
— Ты чего? — не понял Антон.
— Дай сюда! У тебя же! — вскрикивала Ира. — Не могу больше!
— Дай ей рацию, тормоз, — вмешался Вова.
Антон торопливо вытащил передатчик, и Ира выдернула его из рук так резко, что едва не упала на спину.
— На что жать? — взвизгнула она.
Вова попытался вынуть рацию из рук девушки, но та вцепилась в нее, как утопающий в спасательный круг.
— А она работает вообще? — спросил Кирилл. Вид у него был совершенно пришибленный.
— Непромокаемая она, — бросил Вова и нажал на кнопку вызова.
Ира сжала рацию обеими руками, как ребенок — коробку конфет. Затрещали динамики, и по лицу девушки скользнула счастливая полубезумная улыбка.
— Алло! — крикнула она. — Алло! Прием!
Рация бессмысленно трещала.
— Не работает, — прошептала Ира и побелела. — Сломалась.
Она выпустила рацию из рук и, не сводя с нее взгляда, в ужасе прикусила костяшки пальцев.
— Так, успокойся, — заговорил Вова. — Успокойся, хорошо?
Ира бросила на него загнанный взгляд и покачала головой.
— Не работает же.
— Потерпи полчаса, хорошо? Ну, может, час. Просто успокойся и потерпи. Это всего лишь помехи от грозы. Расслабься, часов через пять будешь уже в городе.
— Нет, — прошептала Ира. — Это они.
— Кто — они?
— Злые духи. Это они. Сначала Ольку… Теперь — меня.
Никто не нашел, что ей ответить.
В который раз за последние десять минут отвратительно затрещали помехи, и Антон не выдержал.
— Угомонись уже, а? — раздраженно прикрикнул он. — Батарею же посадишь.
Ира мелко закивала, обхватила себя руками, не выпуская рацию. Она все еще всхлипывала и дрожала, бессмысленно жалась к залитому водой кострищу, не смея повернуться спиной к джунглям. Смотреть на нее было невозможно. Чтобы отвлечься, Дима принялся разгребать костер в надежде добраться до сухих углей. Хотелось живого, доброго огня. Он верил, что искаженные злобой лица, глядящие на них из джунглей, — всего лишь иллюзия. Но сидеть в темноте было как-то неуютно. Да и гамаки просушить не мешало бы…
Ира снова компульсивно ткнула в кнопку вызова.
— Дай сюда, — прорычала Лера и попыталась выдернуть рацию из ее рук, но Ира только крепче сжала ладонь и громко всхлипнула.
— Выпей валерьянки, раз такая нервная, — пробормотал Кирилл. Ира взглянула на него расширившимися глазами.
— Спасибо, — пробормотала она и бросилась к аптечке.
— Вот кто тебя за язык тянул, — прошипел Антон. — Пусть бы истерила, быстрее бы убралась отсюда.
Дима последний раз бережно дунул на угли и выпрямился. Тусклый огонек побежал по обрывкам бумаги. Тонкие веточки шипели и исходили паром, грозя погасить слабое пламя, но постепенно тоже занимались огнем. Дима аккуратно подсунул сбоку пару веток потолще, чтоб подсыхали, и обернулся к Антону.
— А как твои колени? — спросил он. — Я видел, как ты прыгнул… круто.
Тот, скривившись, включил фонарик и принялся рассматривать глубокие ссадины.
— В упор не помню, как упал, — с мрачным недоумением пробормотал он. — Вообще не помню, как вытаскивал, видно, рефлексы сработали.
— И откуда у тебя такие рефлексы? — с сомнением спросил Вова. Антон отмахнулся.
— Ради вас старался, — сказал он, глумливо глядя на Леру. — Мне-то ни к чему…
Та молча закатила глаза.
— Вообще-то может и тебе понадобиться, — тихо проговорил Кирилл, косясь на ссадины.
— Да, выглядит скверно, — подхватила Лера.
— Уж ты-то точно не дождешься, — буркнул Антон.
Дима отвернулся, пряча улыбку. Посмотрим, что Антон запоет утром, когда схлынет адреналин, а разбитые о камень суставы распухнут и откажутся работать. Похоже, уже завтра они останутся на острове вчетвером, довольно подумал он, прислушиваясь к нервным всхлипываниям Иры. Еще немного — и все будет хорошо.
Никакого намека на транквилизаторы в аптечке, конечно, не нашлось: Пленский явно считал, что справляться со стрессом они должны без помощи химии. В конце концов Ира откопала лекарство от аллергии и съела сразу несколько таблеток. Теперь она, сраженная побочным эффектом, тихонько похрапывала, раскинувшись прямо на мокром песке.
Лера осторожно вынула из ее ослабевшей руки рацию, стряхнула налипший на влажный корпус песок.
— Что вы там о батарее говорили? — негромко спросила она.
— Солнечным батареям кранты, — ответил Вова. — На купание они не рассчитаны. А рация ничего, хорошо изолирована. Аккумулятор мощный… В режиме ожидания должен еще пару суток протянуть.
— Ну и отлично, все равно к нам приедут раньше, — беспечно махнул рукой Кирилл.
— Ты уверен?
— Не могут же они оставить нас без воды.
«Давайте, надейтесь, — мысленно усмехнулся Дима. — Оля тоже надеялась…» Хорошо бы Димины догадки оказались верны, и выяснилось бы, что Пленский вовсе не собирался упрощать им жизнь. Дима не мог признаваться себе, но в глубине души смутно желал: пусть соперникам придется по-настоящему плохо перед тем, как они сдадутся…
Кирилл мялся. Как и всех, его тревожило кое-что еще, кроме воды, и, как и все, он не решался заговорить об этом первым. Кирилл покосился на спящую Иру — та всхрапнула, подсунула ладонь под щеку.
— А вот насчет тех рож в джунглях, — выдавил наконец он.
— Ну? — резко обернулся Антон.
— Что это было, как думаете?
— Может быть, злые духи, — тихо ответила Лера.
— Нет, я серьезно. — Кирилл нервно усмехнулся. — Я к тому, что если оно правда… ну, это может оказаться поважнее игры…
Под пристальными взглядами Кирилл покраснел и умолк.
— А сам-то как думаешь? — спросила Лера дрогнувшим шепотком.
— Приглючилось, конечно, — делано улыбнулся Кирилл.
— Что, всем сразу?
— Там, наверное, листья какие-нибудь светлые или стволы. Надо бы посмотреть. Днем, конечно…
— Посмотри, — сочувственно кивнул Вова. — Версия с галлюцинацией, конечно, утешительная.
— Да я ж серьезно…
Кирилл окончательно увял и подвинулся поближе к огню. Дима обвел взглядом напряженные лица. Никто из них, конечно, не собирался верить в сказки о злых духах. Но каждый бы обрадовался, если бы поверили соперники. В таких обстоятельствах обсуждать увиденное всерьез не получится. Если на острове скрывается кто-то еще, то каждый, кто это обнаружит, попытается сохранить секрет от других и использовать его в своих целях. Кто-то еще… или что-то. Может быть, чудесная фигурка кальмара — лишь часть происходящего на Кох-Наге? Нет, уже совсем мистика какая-то, решил Дима. Не стоит об этом задумываться. Работает — не трогай…
Дима проснулся на рассвете. Вокруг еще спали — в чудовищно неудобных позах, кое-как прислонившись к бревнам или свернувшись в клубок прямо на песке. Никто так и не решился накануне отойти от костра — как игроки ни храбрились, кошмарные лица, выхваченные светом молнии, так и не удалось выбросить из головы.
Дима потер онемевшую щеку, на которой глубоко отпечаталась неровная поверхность бревна. Шторм принес с материка всякую дрянь, раскидал по берегу мусор. У камня сбились в кучу драные пакеты. Пустые пластиковые бутылки, пенопластовые поплавки, какие-то веревки, обросший мелкими ракушками одинокий сланец сорок последнего размера… Даже в ветвях слегка качались на ветру обрывки пластика. Дима новыми глазами взглянул на первозданный в своей дикости пляж. Похоже, этот райский уголок регулярно вычищали от подарков цивилизации.
Неподалеку потягивалась и терла глаза Ира. Дима шепотом, чтобы никого не разбудить, окликнул ее. Девушка оборвала наметившийся зевок и уставилась на него со смесью удивления и негодования.
— Рация вон там, — шепнул Дима и махнул рукой на вмятину на древесном комле, в которой Лера пристроила передатчик.
— И что? — хрипло прошептала в ответ Ира.
— Ты же вчера хотела…
Ира едва заметно поежилась, но продолжала смотреть на него, как на заговорившую вдруг тумбочку. Шторм прошел, унес временно объединившие их страхи, и при свете дня Дима снова превратился в ее глазах в неприятного, слегка пугающего, но, в общем-то, довольно жалкого психа.
— Ты вчера хотела уехать, — повторил Дима, уже понимая, что момент упущен.
— Ага, разбежалась, — буркнула Ира.
Больше не обращая на него внимания, все еще потягиваясь и зевая, она побрела к воде. Сняла на ходу футболку, сбросила у самого берега шорты. Брезгливо отпихнула ногой качающийся на мелководье прозрачный пакет. Признаться, и она нравилась Диме намного больше вчера, когда была напугана до полусмерти. Вчера она походила на живого человека — а сегодня превратилась обратно в красивую, идеально функциональную машину. Вон как гребет…
Он вспомнил, что именно Ира первая соврала о том, что Оля вернулась в лагерь, и его охватил гнев. Как она может так откровенно наслаждаться жизнью, зная, что убила человека? Или… Дима вспомнил вчерашнюю истерику. Может, у нее все-таки есть совесть и она испугалась именно потому, что чувствовала вину. Увидела не просто чьи-то белесые тени, а призрак погибшей Оли. И вообразила, что приходили за ней…
Какое-то время Дима бессмысленно следил за мерными взмахами загорелых рук. Идея пришла в голову так неожиданно, что он тихо рассмеялся, едва не потирая руки. Занять с помощью кальмара тело, оставить на нем какие-нибудь следы. А потом смутными подсказками и намеками заставить заполнить провал в памяти чем-нибудь по-настоящему жутким. Заставить думать, что Оля, превратившаяся после смерти в злого духа, пытается отомстить за себя. Еще одного столкновения с необъяснимым Ира не выдержит. Он не просто уберет ее с острова — но и накажет. Заставит горько раскаиваться в том, что она натворила…
Дима снова прислонился к бревну, притворяясь на всякий случай спящим, и прикоснулся к кальмару.
Сознание раздвоилось. Он чувствовал твердость песка под собой, неприятное щекотание — похоже, на ногу заполз муравей и теперь путешествовал вверх и вниз по голени. И в то же время Дима плыл, легко рассекая теплую воду, мягко струящуюся по гладкой коже. Он почти жалел о том, что придется попортить эту лощеную шкурку — конечно, совсем немного, ровно настолько, чтобы не оставить почвы для сомнений. Какое-то время Дима продолжал плыть вдоль берега, безотчетно наслаждаясь силой и легкостью тренированного тела, и размышлял на ходу. Мелких царапин будет достаточно — он не псих, что бы о нем ни думали. Главное — сделать так, чтобы их нельзя было списать на случайность. Выцарапать череп с костями? Дима ухмыльнулся. Детский сад, конечно, но направление мысли, наверное, правильное. Сымитировать загадочные кхмерские письмена? Уже лучше, но их могут не распознать. Нужно что-то однозначное…
Имя. Дима даже притормозил, представив, как Ира придет в себя на берегу, с порезами на руке, отчетливо складывающимися в имя убитой. Отлично. Пожалуй, и намекать ни на что не придется. Если после этого Ира не сбежит с Кох-Нага… Но она сбежит. И никогда в жизни не забудет свою маленькую безобидную ложь.
Она уже плыла над полосой кораллов — очень кстати. Ира нырнула; гибкая спина послушно изогнулась, ноги с силой оттолкнулись от воды. Широко раскрыла глаза, поморщилась, когда их слегка защипало. Все казалось расплывчатым, будто она нацепила чужие очки, но рассмотреть крупные детали все-таки было можно. Радужные пятна, метнувшиеся прочь, — очевидно, стая рыбешек. Колышущиеся ленты водорослей. А вот среди переплетения хрупких бурых веточек мелькнуло что-то отдельное, весьма подходящее на вид — продолговатое, с острым, слегка закрученным краем.
Предмет оказался раковиной в форме конуса, с пол-ладони размером. Она настолько обросла скользкой, зеленовато-бурой тиной, что незамысловатый узор, темные пятнышки на светлом фоне, едва угадывался. Сжимая раковину в кулаке, Ира отплыла чуть в сторону — Диме не хотелось случайно задеть ногами кораллы, пока она будет возиться. Хватит с Иры исцарапанной руки, незачем ей обдирать еще и ступни.
Коралловые заросли сменились чистым белым песком, и Дима остановился. Прозрачная вода скрадывала глубину — казалось, дно совсем близко, но, как Дима ни старался, дотянуться до него и встать на ноги он не смог. Ближе к берегу подплывать не хотелось: в лагере уже зашевелились, и кто-то со зрением поострее мог заметить, что он… то есть, конечно, Ира, — делает что-то странное. Дима-то безмятежно дремлет у потухшего костра, у всех на виду…
До чего же странно, подумал Дима, вытягивая перед собой золотисто-коричневую, тонкую и в то же время какую-то округлую, плавными линиями очерченную руку. Узкая серебряная цепочка на запястье… До чего же странно. Он поудобнее перехватил раковину и, повернув острой кромкой к себе, медленно поднес ее к плечу.
Он думал, что все будет просто, но полоснуть себя по руке оказалось не так уж легко — даже зная, что на самом деле это не он. Шли секунды, а Дима все примерялся, нервно облизывая губы. Сознание испуганно металось между двумя телами. Твердый песок под головой, прохладная тень, чмоканье открываемой консервной банки, муравей ползет по лодыжке. Морская вода, ласкающая тело, тяжесть мокрых длинных волос, солнечные блики бьют в глаза. Ветерок по лицу: кто-то прошел совсем близко. Склизкая раковина в руке, поднесенная почти вплотную к плечу. «Да соберись же!» — мысленно прикрикнул Дима. Раковина в руке тяжелая и скользкая, и из нее лезет какая-то отвратительная желтоватая масса, мокрой холодной лепешкой расползается по руке, и на конце ее глянцевито поблескивает черный, шевелящийся из стороны в сторону шип, тянется к гладкой беззащитной коже…
Дима захлебнулся криком и покатился по песку, сжимаясь в обезумевший, беззвучно вопящий комок. Боже, как больно, не может быть так больно, лучше умереть, чем терпеть такую боль… Что-то сильно ударило в бок, загремело, и хриплый голос над головой спросил:
— Ты совсем свихнулся, что ли?
Дима приподнялся на дрожащих коленях, весь покрытый липким холодным потом. Над ним, уперев руки в бока, стоял Кирилл с видом одновременно недовольным и испуганным.
— Кошмар приснился, — сипло пробормотал Дима и встал. При мысли о том, что сейчас происходит с ужаленной моллюском Ирой, ему стало дурно. Он слабо пихнул стоящего на дороге Кирилла.
— Ты меня достал, псих, — начал заводиться тот, но его оборвали.
— Тихо! — вскинула руку Лера. — Вроде бы кричали.
Дима наконец обошел Кирилла и опрометью бросился вдоль пляжа, на бегу высматривая хоть какие-нибудь ориентиры. Он ждал крика, ждал хоть какой-нибудь подсказки, надежды, что еще не все потеряно, — но слышал только тяжелое дыхание и топот за спиной. Воздух драл легкие когтистыми лапами, рот сводило от металлического привкуса крови. Деревья… все одинаковые, неотличимые друг от друга, будто выровненные злой волей. Море… в бирюзе мелькнула полоса кораллов, и Дима, радостно вскрикнув, свернул и, не сбавляя темпа, врезался в воду. Он отплыл от кораллов на десяток метров, не больше. Вернее, она… Или все-таки он. Не важно, это где-то здесь. Вода дошла до пояса, и он поплыл; позади кто-то шумно рассекал воду, но Дима не оглядывался.
Ира покачивалась лицом вниз в толще воды, и это было почти красиво: прозрачный аквамарин, черные пряди волос, плавно извивающиеся в слабом течении. Золотистое тело, прекрасное в своем спокойствии. Мертвое. Безнадежно мертвое. Ему не надо было прикасаться к ней, чтобы понять это. Он помнил боль, которую она испытала.
Горло болезненно свело от подступающих рыданий, и Дима вцепился зубами в кулак. Шумно плеснуло за спиной; его небрежно отшвырнули в сторону. Кирилл подхватил тело Иры, поднял к поверхности и потащил на берег.
— Что это? — тихо спросила Лера, когда успокоилась вода. Потянулась босой ногой, указывая на раковину-конус, мирно лежащую на дне.
— Не трогай! — дико заорал Вова, и Лера в панике шарахнулась в сторону. — Подобрала одна такая р-р-ракушечку. Д-д-д-дура…
— Хватит, — тихо сказала Лера.
Кирилл поднялся с колен. Глаза у него были красные, как у кролика.
— Не откачать, — сказал он. — Не успели. Я все правильно делал, я умею… Надо еще…
Он снова рухнул на песок, схватил безвольные руки.
— Хватит, — повторила Лера. — Двадцать минут. И еще сколько, пока мы бежали… Но как?! — Она в отчаянии стиснула кулачки, рот скривился в напряженной гримасе. — Как? Она же хорошо плавала…
— Это конус, — сухо ответил Вова. — Моллюск-конус. Потеряла сознание от болевого шока и захлебнулась. Как ты понял, где искать? — неожиданно обернулся он к Диме.
— Звук отсюда шел, — ответил Дима первое пришедшее в голову. Вова продолжал смотреть на него, и он не выдержал, огрызнулся нервно: — А как еще, по-твоему?
— Вот и я думаю: как? — нехорошо прищурился Вова.
Дима отвернулся. Его трясло. Скотина, придурок! Вообразил себя мстителем… Наказание придумывал, идиот… Все вышло проще — и намного, намного страшнее. Ему хотелось завыть в голос, вонзить ногти в свою гнусную физиономию.
— Она вчера сказала, что будет следующей… — пробормотал Кирилл.
Перед глазами Димы поплыли белые лица призраков, волосы встали дыбом. Да управляет ли он на самом деле фигуркой кальмара? Или это проклятый остров избрал его своим слепым орудием?
— Кто-нибудь помнит, она вчера хоть раз назвала пароль, пока рацию мучила?
Дима похолодел, поняв, что будет дальше. Хотел вмешаться, сказать хоть что-нибудь — но не мог раскрыть рта. Оставалось только смотреть и слушать. Запоминать.
— Не называла она пароль…
— Ну что, будем опять разбираться? Или… Она точно умерла?
— Да.
— Ну, мы уже знаем, что делать, — нелепо хихикнула Лера.
Вова сел и на секунду зарылся лицом в ладони. Но, когда он поднял голову, никто не увидел ни тени эмоций.
— Ваша очередь, — проговорил он, глядя на Антона и Кирилла.
— Я не могу, — быстро ответил Антон, показывая на свои разбитые колени. Потом, видимо, понял, что Вова готов ударить его, и испуганно поднял руки. Добавил успокаивающе: — Правда не могу. Я сюда еле доковылял. Рыть, наверное, смогу. Тащить — нет.
Их спокойные, деловитые голоса были страшнее любых потусторонних тварей. Дима развернулся и пошел прочь. К черту, куда-нибудь, подальше с глаз долой, лишь бы не слышать эти голоса, не видеть эти рыла. Сколько трупов они еще готовы пережить, прежде чем понять, что пора перестать воевать друг с другом и убраться отсюда? Когда до них дойдет, что пора остановиться?
Не глядя под ноги, он вломился в джунгли. Змеи? К черту змей, ему нечего бояться, он в сговоре с этим проклятым островом. Ни одна тварь не посмеет его тронуть. Кто-то должен убирать мусор. Кто-то должен очистить Кох-Наг от всякой дряни, от этих ледяных сволочей, готовых загрызть друг друга за кусок повкуснее. Такое уже было. Это уже случилось однажды, и смутное эхо тех событий бродит по миру, превратившись в легенду. Но Дима сумел расшифровать его. Он умеет вычислить общую схему, скрытую за бессмысленными человечьими завитушками. Малайские пираты или будущие топ-менеджеры — Кох-Наг не видит разницы. Тогда все тоже началось с беспомощной жертвы, несчастной девушки, которую кто-то счел слишком опасной… И возмущенный остров послал в чьи-то руки чудесную фигурку кальмара. Обезумевшие пираты перебили друг друга и, обратившись в злых духов, наблюдают. Терпеливо ждут, когда их станет больше. Теперь все повторяется вновь.
Ветка больно хлестнула по плечу, и Дима очнулся. Он утер облепленное паутиной лицо и огляделся, пытаясь понять, куда его занесло. Судя по всему, он находился не так уж далеко от стоянки — видимо, описал дугу, пока ломился сквозь заросли, не разбирая дороги. Справа джунгли редели, в просветах поблескивала вода, и ярко рдела крона индийского миндаля, в тени которого скрывался лагерь. Дима застонал от разочарования. Бездумный бег по джунглям оборвался, и теперь надо было решать: возвращаться или уходить прочь, вглубь острова.
Дима колебался недолго. Он знал, что не вынесет сейчас человеческого присутствия. Одна фраза, один взгляд — он сорвется, и на него набросятся всей сворой. Он не мог подвести Кох-Наг. Не мог подвести себя. Дима решительно повернулся спиной к солнечным прорехам и двинулся прочь, в полутьму джунглей. Он не вернется, пока не возьмет себя в руки. Пока не разработает план, который позволит ему выкинуть с острова всех, одного за другим.
Далеко Дима уйти не успел. Несколько шагов — и он остановился, как вкопанный, ощущая ледяную пустоту там, где только что был его желудок. Из зеленого сумрака, из переплетения ветвей на него глядели белесые лица призраков.
Сейчас они не кривлялись, как ночью, — застыли скорбными масками и неотрывно смотрели на Диму, будто говорили: да, теперь твоя очередь. Он не мог дышать. Не мог шевелиться. Он слышал мертвый шелест их голосов.
Дима болезненно ухмыльнулся и аккуратно снял с куста рваный белый пакет с полустершимся логотипом самой крупной в Азии сети супермаркетов. Педантично сложил драный пластик в прямоугольник и зачем-то засунул в карман. Запустил пятерню в волосы, озираясь по сторонам все с той же безумной ухмылкой.
Он был единственным злым духом на Кох-Наге.
Через несколько часов голод и жажда все-таки погнали Диму к лагерю. Он успел сделать изрядную петлю по джунглям, но не нашел ничего существенного, кроме каменистого русла давно пересохшей реки. После вчерашнего ливня во вмятинах на черных базальтовых плитах образовались небольшие лужицы. Вода в них была прозрачная, но темная, подернутая сизой пленкой, как забытый в кружке крепкий чай. Даже невооруженным взглядом было видно, что в ней полно всякой микроскопической живности. Пить такую воду Дима не решился бы даже после долгого кипячения.
Однако выше могли сохраниться источники. Дима прижал ухо к расщелине между камнями, надеясь услышать, как журчит под ними вода. Ничего. Поколебавшись, он решил отложить исследование пересохшей реки на потом. Неизвестно, существует ли вообще родник, а жажда донимала все сильнее. Кожа, покрытая множеством мелких царапин, вся в микроскопических занозах невидимых зловредных шипов, ныла и зудела. Но, как ни странно, физическая измотанность чудесным образом прояснила голову. Эмоции больше не захлестывали; бредовые рассуждения о мистической связи с Кох-Нагом казались далекими, пыльными, будто вычитанными в какой-то скучной книге. Мозг работал четко и спокойно.
Готового плана у Димы так и не появилось, но теперь он не беспокоился на этот счет. Да, люди непредсказуемы. Да, он не умеет понимать их, не умеет влиять на их поведение, не может рассчитывать на честную игру и элементарную порядочность. Ну и что? Это всего лишь означает, что у него слишком мало данных и слишком много случайных переменных, которые невозможно учесть заранее. Стоило найти подходящие формулировки — и пугающие, наводящие панику проблемы превратились в сложную, но решаемую задачу.
Дима уже раскаивался в своем порыве: не стоило уходить так надолго. Мало ли, что придумают за это время враги, какую информацию он упустит. Он должен не спускать с них глаз, а не шататься по джунглям, поддавшись минутной слабости. Он должен наблюдать за ними; рано или поздно он дождется походящего момента. И тогда уже надо будет действовать по обстоятельствам. Возможно, ему даже не придется ничего предпринимать самому: скоро враги оправятся и снова начнут давить не только Диму, но и друг друга.
Пустой желудок заурчал так громко, что с ближайшего куста сорвалась испуганная пичуга. Мысли об игре отступили на второй план. Дима представил, как вскроет банку горошка, отхлебнет сладковатый, прохладный сок… В густой воздух вплеталось свежее дыхание моря, вечные сумерки светлели. Дима уже почти слышал легкий хлопок, с которым отойдет крышка, когда он потянет за кольцо.
Он вышел на берег чуть западнее лагеря. Мимолетно порадовался точности, с которой держал направление: ориентироваться приходилось лишь по памяти и интуиции, и его вполне могло вынести на противоположную сторону острова. Но внутренний компас не обманул. Перебраться через валуны, поднырнуть под стволом, где игроки прятались от грозы накануне, — и Дима на месте. Он облизнул обметанные, липкие от жажды губы и ускорил шаг.
Легкое движение, замеченное краем глаза, заставило его пригнуться и замереть прежде, чем он успел о чем-либо подумать. Дима осторожно выглянул из-за камня. У самой воды, в ложбине между двумя валунами сидела Лера. Дима отчетливо видел ее русый затылок, собранные в мышиный хвост волосы, выпирающие бугорки позвонков, но никак не мог понять, чем она занята. Раздался легкий хлопок, похожий на тот, о котором так мечталось совсем недавно. Лера наклонилась над водой, ее лопатки быстро задвигались вверх и вниз, будто она что-то вытряхивала. Гулко булькнуло. Лера протянула руку в сторону, и Дима услышал, как шуршит целлофан.
В недоумении он пополз вдоль берега, выискивая точку с хорошим обзором. Хлопок. Тихий плеск. «Ах ты ж…» — прошептал Дима одними губами. Лера, не видя и не слыша ничего вокруг, вытащила из лежащего рядом мешка упаковку галет, разорвала оболочку и вытряхнула печенье в воду. Следующей ей в руки попалась банка того самого горошка. Чудесная, сладкая опаловая жидкость полилась в песок, горошины разлетелись зеленым веером. Дима едва не завопил, обиженно, как ребенок.
Он все-таки сумел сдержать инстинктивный порыв и, глядя, как девушка планомерно уничтожает запасы еды, погрузился в лихорадочные размышления. Он может остановить Леру, вернуть остатки припасов в лагерь. Только что это даст, кроме возможности пообедать? Он слегка поднимется в глазах парней, но их одобрение ничем ему не поможет, только тошноту наведет. Надо понять, чего добивается Лера. Почему она выкидывает еду вместо того, чтобы припрятать ее? Не из благородства же, в самом деле. От напряжения Дима прикусил губу и бездумно уставился на торчащие под футболкой лопатки.
Да потому что она привыкла голодать, пришел внезапный ответ. Неестественная худоба Леры, презрительные взгляды, которые она бросала на девушек и на Кирилла, сложились в единый пазл. Похоже, необходимость есть для этой девушки — нечто постыдное и настолько же необязательное, как ковыряния в носу. Странно даже, что Лера не догадалась избавиться от продуктов сразу. Наверное, судила по себе и не сразу вспомнила, что нормальные люди привыкли есть три раза в день. Сообразила бы раньше — и, глядишь, кто-нибудь уже выкрикнул бы в рацию пароль, а потом попросил матросов прихватить с собой пяток гамбургеров.
Думать о гамбургерах было опасно. Дима растянулся на теплом песке, прикрытый камнями от лишних взглядов. Хлопок. Плеск. Шуршит уже наполовину опустевший мешок. Хлопок. Звяканье жести… Дима желчно улыбнулся. Когда-то, на первом курсе, еще не успев найти работу, он мрачно завидовал москвичам-однокурсникам, которые после пар отправлялись домой, к набитым родителями холодильникам. Пачка растворимой лапши тогда казалась ему пиром. Кто мог подумать, что привычка терпеть голод пригодится несколько лет спустя…
Булькнула, погружаясь в воду, последняя жестянка, по валунам зашлепали босые пятки. Дима осторожно выглянул из-за камня. Лера с пустыми руками возвращалась в лагерь. Остроносое, туго обтянутое кожей лицо, злые рысьи глаза, упрямо сжатые в ниточку губы. Несмотря на все это, Лера выглядела довольной. Удовлетворенной, как будто только что воплотила свою давнюю мечту.
Дождавшись, пока девушка скроется за деревом, отделяющим скалы от лагеря, Дима выбрался из укрытия. Жрать хотелось неимоверно. Он подошел к воде, тоскливо взглянул на заваленное испорченными продуктами дно. Над ними суетилась стая полосатых рыбешек; другие рыбины, черные, отливающие синевой, подплывали ненадолго, резко хватали кружившие в воде обломки печенья и стремительно скрывались в глубине. Из-под камня вылез лиловый краб размером с тарелку, ухватил кусок побольше и боком метнулся обратно.
Дима сочувственно вздохнул и мрачно прислушался к свирепо урчащему желудку. Надо было заначить пачку галет… но горевать поздно.
— А вот и наш ботаник! — безрадостно осклабился Антон. — Ты зачем вернулся, ботан?
Колени Антона были забинтованы, но в целом он выглядел удручающе бодрым. Отвратительно энергичным, как представитель сетевого тренинга успешности, закинувшийся с утра пораньше амфетаминами. Дима молча прошел мимо, вытащил припрятанную бутыль. Воды оставалось грамм двести, и он выпил ее в несколько длинных жадных глотков. Этого оказалось катастрофически мало, и он мрачно оглядел три бутылки, воду из которых они собирались распределить позднее. Мало, очень мало, даже с учетом того, что собрали во время грозы. Часть израсходовали в первый же день — Диму передернуло, когда она вспомнил с наслаждением умывающуюся Иру. Да и потом, похоже, каждый прикладывался тайком, пока никто не видит. Дима и сам отпил один раз, но совсем немного и сейчас имел право забрать свою часть.
— Куда руки тянешь? Ты разрешения спросил? — прошипел Антон.
Дима молча стиснул зубы. Нельзя отвечать, нельзя реагировать. Он накренил горлышко, стараясь не пролить ни капли. Свои три литра он заберет, что бы они там не вопили. Страх, что ему помешают, заставлял торопиться, и руки опасно подрагивали. Антон поправил повязку на ноге, недовольно посмотрел на Кирилла. Тот, повинуясь взгляду, встал.
— Пихнешь — пролью, — тихо предупредил Дима. — Никому не достанется.
Кирилл нерешительно остановился.
— Слышь, ты? — заговорил Кирилл и покосился на приятеля, ища поддержки. — Тебе меньше положено, задохлик. Положи на место.
— А то что? — развеселился Дима, заметив его взгляд. — Папу позовешь?
— Я сказал, на место положи.
— Мы это уже проходили, — устало ответил Дима и аккуратно завинтил крышки на обеих бутылках. — В первый же день, помнишь?
— Мы решили распределить воду по весу, — заговорил Антон. — Чтоб по-честному. Слышал про такое? Хотя откуда тебе. Я б на твоем месте со стыда сгорел, а тебе хоть бы что…
Дима приподнял брови: это было что-то новенькое.
— Что вылупился? Если б моя девушка погибла, я бы все отдал, но похоронил бы ее по-человечески, а ты в песок зарыл, чтобы карьеру не портить… — Антон сбился на скороговорку. В уголках губ выступили комочки засохшей слюны, и он быстро, по-змеиному собрал их языком. — Ты как вообще в глаза людям смотреть можешь?
Дима растерянно моргнул. Антон понес уже полную чепуху — что-то о стыде, о приличиях, об отличиях уродов от нормальных людей. Дима не слушал, лишь смотрел на бесконечно шевелящийся рот, на суетливые движения языка. Антон сжимал кулаки, дергал щекой и, казалось, вот-вот готов был заплакать. Дима вдруг понял, что говорят вовсе не с ним. Антон орал на самого себя — но не понимал этого. Или не хотел понимать.
А придется, решил Дима. В нем снова закипала ярость. Хочешь играть любой ценой — вперед. Но не смей делать вид, что платить не приходится…
— Вы Иру только что закопали, — медленно проговорил Дима. — Чтобы не выбыть из игры. Надеюсь, не живьем?
Антон неуклюже вскочил. Мгновение — и его кулак врезался Диме в живот. Дима взвыл, попытался ударить Антона в челюсть, но промахнулся. Сцепившись, они покатились по песку.
— Стоп! — заорал вдруг кто-то.
Сильные руки оторвали Диму от земли, швырнули прочь. Он неумело перекатился через плечо и приподнялся на одном колене, готовый защищаться.
— Стоп, — повторил Вова.
Антон яростно дернулся, выдираясь из его захвата. Вова разжал руки, готовый снова схватить любого, кто полезет в драку. Покосился на державшуюся в стороне Леру.
— Сядь, — рявкнул он. — Сядь, я сказал!
Антон, как подрубленный, опустился на бревно.
— Ты тоже.
— Да я и не вставал, — буркнул Дима.
Вова обвел их напряженным взглядом.
— Достали, — процедил он. — Ты! — рявкнул он Кириллу. — Либо завязывай глушить воду, либо вали отсюда. Ты свою долю уже выпил. Еще литр твой, от щедрот, дальше как знаешь.
— А кто ты такой, чтобы распоряжаться? — взвился Кирилл. — С чего я тебя слушать буду?
— А с того, что я здесь единственный вменяемый человек! — заорал в ответ Вова. — Вы, маменькины сынки, уже не соображаете, что творите! Мне тут трупы больше не нужны, ясно?
— Да пошел… — начал было Кирилл, но, поглядев на Вову, осекся.
Да, злорадно подумал Дима, это тебе не с девчонками воевать. Уселся по-турецки, подпер голову кулаком: новой драки пока не предвиделось.
— Послушай, — сбавил тон Кирилл, — мне правда надо. Я потею, как свинья, у меня голова уже кружится. Организм так устроен, понимаешь? Вы что, из жадности будете смотреть, как я загибаюсь?
— Тебя же никто терпеть не заставляет, — вмешалась Лера. — Уезжай.
— Так не честно. Я что, виноват…
— Да достал ты своим нытьем, — взвизгнул вдруг Антон. — Пойди из моря похлебай!
Кирилл замолчал. Несколько мгновений Вова сверлил его взглядом.
— Ладно, раз нельзя пить, пойду сожру что-нибудь, — проворчал Кирилл.
— Ты недавно обедал, — заметил Вова.
— А тебе жалко, что ли? — огрызнулся Кирилл. — Все равно завтра новые продукты подвезут.
Дима выпрямился. Он совсем забыл про лодку, которая по всем расчетам должна была прийти завтра… а может, даже сегодня. Они все забыли, а ведь это многое меняет. Можно будет попробовать хотя бы уточнить условия игры. Если исходить из того, что Пленский адекватен, вменяем и не рассчитывает на то, что они все передохнут, — вполне разумный ход. Два трупа — это уже серьезные проблемы с властями. По мнению Димы, Пленский их полностью заслуживал. То ли из презрения, то ли из лени, то ли по дурости он не потрудился сформулировать толком условия игры — и вот результат. Дима не надеялся, что Пленскому доступны жалость и чувство вины, не тот человек. Но вряд ли он сознательно хотел обречь их на этот кошмар… Как только придет лодка, надо будет заключить перемирие и не отставать от капитана, пока он лично не свяжется с Пленским. Иначе они могут натворить такого, что никогда не смогут себе простить.
Дима покосился на Леру. Та выглядела раздосадованной. Да, поздно сообразила, до завтра никто всерьез оголодать не успеет. А Вову, похоже, фраза про лодку чем-то сильно зацепила; теперь он напряженно размышлял, уткнувшись лбом в ладони. И собственные мысли ему явно не нравились.
— Крыса!
Тяжелая ладонь врезалась в голову, и рот Димы наполнился кровью. «Да что ж такое, весь день меня бьют», — с каким-то равнодушным унынием подумал он. Уже и не больно почти — привык, наверное. Он нервно усмехнулся, и глаза Кирилла побелели от ярости.
— Куда жратву спрятал? — он снова замахнулся.
По его толстым багровым щекам струился пот, рот приоткрылся от напряжения. Дима перехватил руку, но с тем же успехом мог попытаться остановить грузовик. Мокрый, скользкий, дурно пахнущий грузовик. Если увернуться и воспользоваться кальмаром… Нет, нельзя: нейтрализует одного — подключатся другие.
— Почему думаешь, что он? — с академическим интересом спросил Вова.
Видимо, размышления о завтрашней лодке привели его к каким-то выводам, и теперь он посматривал на окружающих с рассеянным, снисходительным любопытством, как мэтр, случайно забредший в провинциальный театр. Пропажа еды, казалось, совершенно его не расстроила.
— А кто еще? — спросил Антон. — Мы втроем… ну… копали. Лерка… Да он это! Сделал вид, что весь такой в печали в лес ушел, а сам сразу сюда побежал.
— Мы ели, когда вернулись в лагерь, — напомнил Вова. — Все было на месте.
— Да все равно он! — уперся Кирилл. — Подкрался, значит. Спали же все! Коз-з-зел!
На этот раз Дима успел увернуться, но Кирилл продолжал напирать. Диму охватила тоска. Не убегать же от него, в самом деле…
— Говори, куда спрятал! — хрипел Кирилл.
— Да отстань ты от него! — не выдержала Лера.
— Конечно, тебе-то какое дело, — злобно оскалился Антон. — Подумаешь, какие-то продукты. Можно и добренькой побыть, да?
— Я, знаешь ли, тоже иногда ем, — сухо ответила Лера.
— Ой, да ладно тебе, — скривился Антон. — Вы, девки, всю жизнь на диетах сидите, радуйся, что схуднешь слегка, тебе не помешает. Вон, складки висят…
Несмотря на боль в разбитой губе, Дима расплылся в насмешливой улыбке. Вот уж уел так уел — сообщил девочке-скелету, что она толстая. Он ожидал, что Лера, по своему обыкновению, презрительно фыркнет и закатит глаза, но, к изумлению, увидел лишь стыд.
Впрочем, Лера быстро взяла в себя в руки. Неприятно, скрипуче рассмеялась:
— Так и вам пора попробовать. — Ее костлявое лицо вдруг озарилось странным внутренним светом, стало зловеще прекрасным, и она воскликнула: — Как же мне надоело смотреть, как вы обжираетесь!
— Ну извини, придется и дальше смотреть, — хмыкнул Кирилл. — Сейчас нам Димон расскажет, куда все прибрал, правда, Димон?
Дима молча ухмыльнулся, покачал головой.
— Да не расскажет он вам ничего! — крикнула Лера. — Это я все выкинула!
— Как — выкинула?! — опешил Кирилл.
— В воду.
— Врешь, — привстал Антон.
Лера улыбнулась ему, почти кокетливо повела плечом.
— Ты же сказал, что мне похудеть не мешало бы. Вон, складки… — Она брезгливо сдавила пальцами кожу на впалом животе. — Ну вот, избавилась от соблазна. Да и в компании на диете сидеть веселее, правда?
— Ты свихнулась, — пробормотал Кирилл почти испуганно. — Ты что несешь вообще?
— Да врет она, — небрежно сказал ему Антон. — Выделывается. Правда глаза колет…
— Могу показать, где выбросила, сам увидишь, — спокойно предложила Лера.
— Не увидит, — перебил Дима, — там такие крабы полезли… Можно рыбы наловить, там много, — предложил он.
— Острогу соорудить… — задумчиво откликнулся Вова. — Подожди-ка! Ты, выходит, видел, как она топила еду, и ничего не сделал?
Дима пожал плечами.
— Ну ты…
— Урод, да, я знаю, — устало ответил Дима, отвернулся и неторопливо побрел прочь.
Информация — это, конечно, славно, но как же они достали! Далеко Дима не ушел — прошагал метров двадцать и рухнул на песок, спрятав лицо в ладони. В лагере орали. Злобно взревывали мужские голоса, звонко огрызалась Лера. Отвратительный, скрипучий визг — в перепалку вступил Антон. Давайте, воюйте, угрюмо думал Дима. Выясняйте, кто главный и кто виноват. Вцепитесь уже друг другу в глотки, как голодные звери. Как пираты, что обезумели и перебили друг друга. Обезумели и перебили друг друга…
Дима сунул руку в карман.
Его пальцы были скрючены, рот приоткрыт — видно, вломился на половине реплики. Колени полусогнуты, как перед прыжком. И, кстати, болят не так сильно, как он надеялся — так, слегка ноют. Сердце бьется в груди с такой силой, что его удары отдаются в горле. Что это, гнев или страх? Не важно. Это чужое тело, чужие чувства. К Диме они не относятся.
Глаза зашарили по земле вокруг костра. Листья, обрывки пакетов, пустая коробка из-под спичек. Развели бардак, ничего не найти…
— …узнаете наконец, как это, вам всем картинку из журнала подавай! — кричала Лера.
— …потому что я нормальный мужик, мне жрать надо! — одновременно с ней надрывался Кирилл.
Ага, вот один. Тело Антона послушно наклонилось, рука сомкнулась на рукоятке ножа. Пираты обезумели и перебили друг друга. Очень просто, один сядет, другой ляжет в больницу. Да хоть бы и в песок, не жалко. Этого — точно не жалко. Лезвие ножа жадно блестит на солнце. Надо что-то сказать. Как-то объяснить. Не своими словами — его.
— Ты достал ныть! — выкрикнул он чужим голосом, визгливым, отвратительным голосом истерика.
Футболка в темных пятнах пота обтягивала брюхо Кирилла так, что позволяла рассмотреть впадину пупка и складку под грудью. Отталкивающее зрелище, Лера права. И хорошо, и правильно, так даже проще. Сами виноваты. Они это заслужили. Сами во всем виноваты…
Поле зрения сузилось до отвратительного мокрого пятна на ткани. Он взревел, пригнул голову и, выставив перед собой лезвие, ринулся вперед.
Глаза Кирилла расширись и потемнели.
— Ты чего? — прошептал он.
Кальмар упал на песок, и Дима уткнул лицо в колени. «Не могу, — прошептал он. — Не могу. Тряпка…»
— Ты совсем охренел? — донесся вопль Кирилла.
— Да говорю я, споткнулся! Я что, полный псих, по-твоему?
— Все видели!
— Я не поняла ничего… ты что, с ножом на него бросился?!
— Да говорю, споткнулся!
— А нож зачем брал?
— Удочку срезать!
Дима истерически рассмеялся и зажал уши. Он не смог. Оказался неспособен загнать нож в чужое брюхо. Ботаник несчастный, слабак и нюня, такому даже кальмар не поможет. Любой из орущих друг на друга парней на его месте не колебался бы и секунды. А он — не смог, выронил нож за мгновение до того, как лезвие вспороло бы жирное брюхо Кирилла. Может, оно и к лучшему. Диме еще придется как-то жить с тем, что он сделает. Тому, кто разделался с пиратами, было проще. В те времена, наверное, убийство никого не смущало.
Перед глазами замаячили цыплячьи голени. Ох, только не это, мысленно взмолился Дима. Пусть она уйдет… Он вспомнил, как первый раз стиснул в руке холодный металл кальмара, привычно потянулся к карману…
— Ой, что это? — удивилась Лера.
Она подняла фигурку. Диму обдало ледяной волной, подбросило на ноги. Не в силах выговорить ни слова, он грубо выхватил кальмара из рук девушки. Та сердито вскрикнула, сунула в рот поцарапанный палец.
— Можно было просто сказать, — пробормотала она, глядя исподлобья.
— Извини, — хрипло ответил Дима. Спрятал фигурку в карман.
— Талисман, что ли? — криво улыбнулся Лера и тут же нахмурилась: — Что с тобой? Позеленел весь.
— Просто нехорошо как-то. — Дима отвел глаза.
Сердце билось в таком темпе, что его удары уже сливались в панический трепет. Растяпа. Еще немного — и конец игре… а то и ему самому. Уж Лера, попади в ее руки кальмар, церемониться бы не стала.
— Жара, — кивнула девушка. — Антон вон тоже… Говорит — голова закружилась, чуть не упал.
Вот же сволочь, с горечью подумал Дима. Выкрутился. Отмазался. На глазах у всех бросился с ножом на приятеля — и ничего, никто его за сумасшедшего не держит. От глухой, ледяной злобы занемели скулы, и Дима потерянно растер их ладонями. Антон может вытворять что угодно — но останется в глазах окружающих нормальным парнем. Ну, бывает, разнервничался. Ну, голова закружилась, ах, бедняжка… А Диму почему-то считают психом. И ладно бы оставили в покое, так нет же! Зачем она сюда притащилась? Тусовалась бы с нормальными людьми, зачем лезть к психованному ботанику.
— Я хотела сказать: спасибо, что не сдал, — ответила Лера на его раздраженный, вопросительный взгляд. Криво усмехнулась: — Конечно, я тебя видела. Думал, ловко прячешься?
— Думал, — промямлил Дима. В голове все еще гудело.
— В общем, спасибо. Потрясающее благородство. — В голосе Леры помимо воли прорезались желчные нотки. — Почему?
— Что — почему?
— Тебя нельзя бить по голове, ты тупеешь. Почему ты меня не сдал?
— Не успел додуматься, — честно ответил Дима, поразмыслив. — Ябедничать нехорошо и все такое. Детские привычки, никак не избавлюсь.
— А надо?
— Здесь — надо… — буркнул Дима. Мрачно кивнул, пришибленный очевидной догадкой: — А уж как будет надо у Пленского!
— Рассчитываешь на победу? — удивилась Лера. — Я вообще-то тоже.
Она присела рядом, покусала губу. Дима молчал.
— Я еще в первый день хотела предложить вместе играть. Ты нормальный, получше этих, — она мотнула головой в сторону лагеря. Вздохнула, обхватив себя руками.
— И передумала, — криво улыбнулся Дима. — Как ты там сказала? Что я жалкий… А теперь вдруг опять нормальный, с чего вдруг?
— Я бы объяснила, да ты не поймешь. — Лера слегка покраснела.
— А ты попробуй. Я вообще-то умный.
Лера с сомнением хмыкнула, ковырнула облупившийся лак. Вытянула руку перед собой, хмуро рассматривая ногти. Дима уже решил, что она не снизойдет до объяснений, но тут Лера вздохнула:
— Тебе Оля нравилась, несмотря на то что жирная.
— Сдурела? — опешил Дима. — Какая, к черту, жирная?!
— Вот-вот, — кивнула Лера, поправляя волосы. — Я об этом и говорю. Ты не считаешь, что все должны из шкуры вон лезть, чтоб соответствовать.
— Чему соответствовать? У тебя задвиг какой-то, — вздохнул Дима. — Типа, кто не идеальный — того в топку? Извини, не хочу вникать. Ну соглашусь я с тобой играть — и что? Ты же первая будешь смотреть на меня как на говно. Потому что не соответствую, ага.
— Можно подумать, ты не привык, — огрызнулась Лера. Дима открыл было рот, но быстро понял, что влезать в этот скользкий спор не хочет. Все равно не поймет, как устроена Лерина голова, только зря запутается. Надо было выбираться на твердую почву.
— И как мы потом будем делить выигрыш? — спросил он. — Пополам, знаешь ли, не получится.
Лера небрежно пожала плечами. Потом задумчиво пробормотала:
— А вот интересно, как Антон с Кириллом собираются делить?
Если бы не разговор с Лерой — ему бы просто не пришло такое в голову. Да и теперь, стоило подумать об этом, как в памяти всплывала твердая гладкость ножа, зажатого в готовой ударить руке, и Диму начинало подташнивать от ужаса и отвращения. Но разбить эту парочку было просто необходимо, слишком уж спелись. Запудрить мозги Антону Дима не надеялся, тот его мигом раскусит, да и бугай слишком полезен, чтобы избавляться от него раньше времени. Но вот добавить немного паранойи Кириллу не помешало бы. А то не человек, а бультерьер какой-то. Только и ждет команды «фас». И ножа не испугался, поверил в байку про внезапное головокружение, кретин… Пусть уже мозги включит, не так противно будет смотреть.
Кирилл снял гамак, расстелил его в тени и теперь лежал на животе, похожий на ободранную тушу, кое-как прикрытую тряпьем. Детское, обиженное лицо, облупленный нос. Казалось, он спал. Но, стоило Диме подступить поближе, как здоровяк прорычал, не открывая глаз:
— Не подходи. Урою…
Дима остановился, не зная, с чего начать. Довольно трудно затевать непринужденную беседу с тем, кто совсем недавно пытался тебя избить. Но Кирилл сам пришел ему на помощь:
— Правильно Антон говорит, таких уродов, как ты, надо в специальных заведениях держать, — пробурчал он.
— Ты Антона больше слушай, — мрачно усмехнулся Дима. — Он тебя прирезать уже пытался.
— Ага, на глазах у изумленной публики. Ты кого из нас за идиота держишь? Обоих, что ли?
Вот же непрошибаемый. Отбросив попытки дипломатии, Дима выпалил:
— Да как ты не понимаешь! Он тебя подставит при первой возможности!
— Ты совсем дурак? — Кирилл приподнялся на локте и поглядел на него с веселым интересом.
Дима вдруг понял, что глаза у этого парня, которого он успел записать в тупые бугаи, живые и умные. Ему стало мучительно неловко: как будто он громко обсуждал фрика, идущего по европейской улице, а потом услышал, как тот говорит на чистейшем русском.
— Тохе незачем меня подставлять, — с неожиданной охотой заговорил Кирилл. — Он же знает, что я ему не конкурент. Если буду играть за себя — продержусь, сколько получится, но рано или поздно вылечу… не так, как девчонки, конечно. Но у Антона тоже в одиночку шансов меньше.
— Но если ты не надеешься выиграть — то зачем…
— А затем, — с нажимом проговорил Кирилл, — что выиграет Антон. Он псих, конечно, но он вас всех сделает. У тебя и Лерки вообще шансов нет. Ты бы поскорее уже врубился в это и свалил, а то бесишь до невозможности… А Вовку мы вдвоем рано или поздно завалим.
— И что дальше?
— А дальше я назову свой пароль. Ты вообще размер корпорации представляешь? Заместителю Пленского тоже понадобится помощник. Проверенный. Не дурак, но лояльный. И не слишком блестящий, с запросами чуть сложней, чем у обезьяны, чтобы их можно было заткнуть пачкой бабла. Такой и не вздумает подсиживать — а Антон у нас очень этим делом озабочен…
Кирилл криво усмехнулся и снова растянулся на песке.
Дима ошеломленно стоял над ним, потеряв дар речи. Кирилл покосился на него, буркнул:
— Ну чего тебе еще?
— Ты что, так и будешь притворяться тупым гопником? — Дима потер лоб, пытаясь сформулировать то, что вызывало в нем такой ужас. — Это же все равно что всю жизнь в скафандре ходить…
— А ты как хотел?! — рявкнул Кирилл.
«Я, наверное, хотел, чтобы все было честно и справедливо, — подумал Дима. — Но это было давно». Кирилл тоскливо смотрел на мелкие прозрачные волны, поглаживающие песок. Дима хотел было отойти, но тут Кирилл внезапно спросил:
— Слушай, не знаешь случайно, почему морскую воду нельзя пить?
— Понятия не имею, — пожал плечами Дима. — Я только в детстве в книжках про всякие приключения читал… Нельзя — и все. Вроде попадалась история про людей в шлюпке, они все перетравились… — подумав, добавил он.
— Там бочки из-под купороса были, — подсказал незаметно подошедший Антон. — Они купоросом отравились, не водой.
— А, да, — неохотно кивнул Дима, вспомнив кошмарный рассказ. Вроде бы там еще фигурировали гниющие прямо в шлюпке трупы. На ум пришли закопанные в песок тела девушек, к горлу подкатила тошнота. Антон окинул его подозрительным взглядом, и Диме показалось, что тот видит его неуклюжую интригу насквозь. Пора было уходить — не влезать же, в самом деле, в дружескую беседу о морских приключениях с этими сволочами…
— Я еще читал, что от морской воды можно с ума сойти, — говорил за спиной Антон. — По-моему, суеверие какое-то. Причина и следствие попутаны, может, люди сначала сходили с ума, а потом начинали из-за борта хлебать, когда им уже плевать на запреты было. А то выходит — попил и тут же крышей уехал, бред же.
— Бред… — эхом откликнулся Кирилл, не сводя глаз с играющего бликами мелководья.
В который раз за это утро Дима непроизвольно взглянул на пустынную поверхность Сиамского залива. Небо затянуло полупрозрачной пеленой, и море походило на тускло поблескивающий, слегка ребристый лист оцинкованной жести. Никаких лодок — только дымка на горизонте, скрывающая линию материка. Рано еще, наверное. Пока загрузятся, пока дойдут…
Чтобы не взвинчивать себя зря, Дима нарочито повернулся спиной к морю. Остальные тоже не могли оторваться от горизонта, и только Вова, не поднимая глаз, педантично обдирал кору с длинной прямой ветки. Железный человек, мысленно усмехнулся Дима. Даже у Леры на лице застыла голодная тоска — а этому хоть бы что.
Дима сорвал с ближайшего куста свежий, нежный на вид росток с несколькими листиками. Внимательно осмотрел излом. Вроде бы никакого млечного сока, значит, не ядовито. Собравшись с духом, Дима откусил кусочек стебля. Неплохо, довольно сочный… Он принялся жевать — и тут же, с трудом сдержав вопль, выплюнул ошметки вместе с изрядной долей позеленевшей слюны. Рот горел, как будто бы он высыпал в него целую перечницу. Дима снова сплюнул; жечь стало меньше, но теперь появился мерзкий привкус, напоминающий гнилой болгарский перец.
И это — не ядовитое? Дима, содрогаясь, вытер рот. Пожалуй, перекусывать местной растительностью он больше не рискнет. Интересно, что им привезут? Хорошо бы не только консервы. Дима все бы отдал за тарелку жареного риса с овощами и курицей. Элементарная же вещь, ничего распространеннее и дешевле в Азии и не придумаешь…
Дима не знал, сколько просидел в унылом неподвижном ожидании, безуспешно отгоняя непроизвольные видения самых разных блюд. Тишину нарушало только бурчание голодных животов и мерное шорканье ножа. Наконец Вова закончил обстругивать длинную ветку. Взял веревку, подобранную среди выкинутого штормом мусора, и принялся прилаживать к выглаженной жерди нож, сооружая подобие остроги. Никакой лодки он не ждал.
Из зарослей вынырнула Лера, раздраженно швырнула в кострище картонный цилиндрик.
— Вы как хотите, но, если они не привезут туалетную бумагу, я сваливаю, — мрачно сказала она.
— Что? — заржал Антон, выходя из голодного транса. — Туалетную бумагу?!
— Ну да. Кончилась. — Лера нервно рассмеялась.
— А что ты переживаешь? Твоими стараниями она нам больше не понадобится.
— Извините, — слабо проговорил Кирилл. — Но, боюсь, это я виноват.
Только теперь Дима обратил внимание на его вид. Кирилл как будто уменьшился. Под глазами набрякли темные мешки, влажная кожа стала скверного бледно-зеленого цвета. Он бессильно привалился к бревну, не спуская покрасневших глаз с горизонта. Под мышкой притулилась бутылка с мутноватой водой.
— Сожрал что-нибудь? — с легким любопытством поинтересовался Антон.
Кирилл вяло качнул головой и жадно отхлебнул из бутылки.
— Извините, — повторил он и опрометью бросился в кусты.
Оставшиеся у костра напряженно переглянулись.
— Надеюсь, это не заразно, — дрогнувшим голосом произнесла Лера.
— Да сожрал что-то, — отмахнулся Антон. Подобрал брошенную бутылку, с сомнением посмотрел на остатки воды. — Дождевая. Кто-нибудь еще это пил?
— Я пил, — спокойно ответил Дима. — Нормальная уже кончилась. Если заначки ни у кого не осталось.
Вова резко поднял голову, и Дима развел руками. Парень перевел взгляд на кустарник, за которым скрылся Кирилл. Криво улыбнулся.
— Ну и сволочи вы, — надулась Лера. — Там же нормально оставалось, я, когда проснулась, пила. Немножко совсем! А если…
Она осеклась, но ни для кого не было секретом то, что она собиралась сказать. А если лодка не придет? А если Пленский знал, на что их посылает, и не собирается упрощать им жизнь? Если он и правда такой псих, каким кажется?
На пляж, пошатываясь, вышел Кирилл, присел у воды. Вымыв руки, он нога за ногу вернулся к костру. Зашарил глазами, застыл, увидев драгоценную бутылку в руках Антона.
— Отдай, пожалуйста, — попросил он. Антон ехидно приподнял брови. — Дай, очень надо… Не могу…
— Ты морскую воду пил, — сказал Вова. Это был не вопрос — утверждение. — Дай ему бутылку! Пей и бегом к рации.
Кирилл благодарно кивнул и припал к широкому горлышку. Обросший светлой щетиной кадык заходил вверх и вниз. Кирилл вытер мгновенно вспотевшее лицо, прохрипел:
— Спасибо. Сам не знаю, что на меня нашло… Думал, если немножко выпить, то ничего страшного.
— Что-о-о? — подскочил Антон. — Ты совсем дебил?!
— Ты же сам говорил — суеверие…
— Не говорил я такого, — пробормотал Антон, нервозно озираясь. — Ты что-то свое услышал, я ничего не говорил.
— Говорил, — вмешался Дима. — При мне.
— А у него что, своей головы на плечах нет? Сколько ты выпил?
— Немного. — Кирилл улегся на бок, прижал к животу колени. — Почки болят, — пожаловался он.
— Сколько — немного? — не успокаивался Антон.
— Я мерил, что ли? — жалобно простонал Кирилл. — Так, горстями… Не помню я! Говорю, перемкнуло что-то.
— Слышь, Кирилл, тебе в больницу надо, — засуетился Антон. — Ты лежи, я рацию принесу сейчас.
— Не надо, — слабо отмахнулся тот. — Нормально все. Отопьюсь. Нам же сегодня воду подгонят. Попью нормально и оклемаюсь.
— Хотя бы пароль скажи. Мало ли…
— Ага, чтоб ты меня подставил, — насупился Кирилл. — Я тебя уже один раз послушал, хватит.
— Не буду я тебя подставлять! А если вырубишься, дурак? Что тогда?
— С чего бы мне вырубаться? — одними губами улыбнулся Кирилл. — Говорю же, нормально все.
Теперь Антон выглядел испуганным.
— Не хочешь мне говорить, не веришь, тогда Вовке шепни, мы отойдем. Он нормальный мужик.
Кирилл упрямо покачал головой.
— Сдохнешь же, — тихо сказал Вова. — Ты хоть понимаешь, что с тобой происходит? С почками, считай, уже попрощался. Только помучаться не успеешь. Про осмос слышал? У тебя сейчас кишки воду из организма качают и наружу льют, понимаешь? Мозг отключится, и сдохнешь. От обезвоживания.
— До лодки дотерплю. Хватит меня запугивать. Мне и так страшно, — слабо пробормотал Кирилл.
— Да не будет никакой лодки! — взвизгнул Антон. Лера вздрогнула, посмотрела на него умоляюще, но тот ничего не заметил. — Ты что, надеешься, что кто-нибудь из нас сольется, чтобы тебя вытащить, если что?
— Надеюсь, — просто ответил Кирилл, глядя ему в глаза.
— Если он еще раз попросит пить, я его убью, — пробормотал Антон.
Подхватив вторую острогу, он зашлепал по мелководью к Вове. Вскоре они стояли на камнях бок о бок, напряженно высматривая рыбу. Лера дремала — видно было, как слабо покачивается от ее дыхания гамак. Дима наконец-то остался один.
Застонав, он охватил голову руками, зажмурился до боли, до огненных колец в темноте перед веками. Он не помнил. Никак не мог вспомнить. Он проснулся, сам не зная от чего. Прикоснулся к фигурке кальмара — уже привычно, просто на счастье: холод металла успокаивал и внушал уверенность.
Темное небо с прозеленью на востоке. Крупный неуклюжий силуэт чернеет на фоне серо-розовой глади. Дима видел, как Кирилл неуверенно полоскал руки в воде. Как решился и поднес сложенные лодочкой ладони к губам. Доверчивый идиот. А ведь Дима предупреждал, что Антон его подставит…
Обжигающая соленая горечь во рту — воображение или реальность? Прозрачная, манящая, переливающаяся в предрассветных сумерках вода в широких короткопалых ладонях — воспоминание или воображение? Мог он заставить Кирилла пить из моря? Нет, Дима бы все просчитал, он бы понял, что это слишком опасно. Он бы не стал. «Но ты мог убедить себя, что лодка придет, — шепнул холодный голос. — Уговорить себя буквально на пару минуточек, что вас не оставят без присмотра. Удобно, безопасно, и совесть чиста. Его бы увезли силой, не дали себя убить». Заткнись, застонал Дима, я не мог так поступить, я с самого начала знал, что Пленский психопат и рассчитывать на него нельзя. А главное — я не помню, совершенно не помню, как это сделал…
«Ну тогда, наверное, тобой тоже кто-то управляет», — с едва уловимой иронией ответил прохладный голос, и волосы Димы встали дыбом. То, что подсунуло ему фигурку. То, что заставило его впервые узнать, что такое власть над людьми. Змеиная сущность острова, связь с которой он так отчетливо чувствовал в джунглях. Не сам Дима — чуждое нечто ведет его к победе любой ценой… Это все объясняет. Дима всегда знал, что власть не изменит его, что безнаказанность не заставит поступать недостойно. Все дело в этом таинственном влиянии извне, которое он не сумел заметить сразу. Но он еще способен сопротивляться. Он не поддался вчера, когда оно пыталось заставить его вонзить нож в чужой живот. Не станет поддаваться и дальше.
Кирилл рухнул у костра, потряс пустую бутылку.
— Попить бы, — жалобно пробормотал он.
— Кончилось, — буркнул Дима, очнувшись. Покрутил головой, разминая затекшую шею.
— Врешь ведь, — равнодушно ответил Кирилл. — Себе-то припрятали. Думаете, я свалю. Ну ничего… это ничего. Скоро привезут.
— Никто ничего не привезет, пока сам не попросишь, — сказал Дима. — Зачем ты мучаешься? Ты же и так не собирался выигрывать! Вызови помощь, пока можешь.
— Не хочу… в скафандре.
Дима отшатнулся, как будто его снова ударили по лицу. Кирилл запрокинул голову, задрал над разинутым ртом пустую бутылку. Он держал ее мучительно долго, пока не убедился, что внутри не осталось ни капли. Отброшенный пластик гулко загрохотал, и Дима вздрогнул от резкого звука.
— Всю жизнь безвольной шестеркой, — пробормотал Кирилл. — Задрало. Даже ботан вроде тебя… сверху вниз смотрит. Не хочу больше.
— Слушай, не хочешь, так не делай, — нервно ответил Дима. — Не обязательно же для этого выигрывать, ты что?!
— Дурак… Обязательно. Иначе кто я такой?
— Охреневший придурок, — пробормотал Дима.
Он схватил рацию и сунул ее в руку Кирилла. Содрогнулся от прикосновения к липкой холодной коже.
— Ну, давай! — прошипел он. Кирилл отмахнулся. Дима схватил его за мосластое запястье, попытался силой впихнуть передатчик в вялую ладонь.
— Отстань, а? — Кирилл сжал кулаки и для надежности сдавил их коленями. — Дай отлежаться спокойно. Не собираюсь я помирать. А попить не осталось?
Дима вздохнул.
— Пароль скажешь? — безнадежно спросил он.
— Нет, конечно… Слышь, — Кирилл подергал его за рукав. — Дай попить, а?
Дима отодвинулся, вцепился руками в волосы. Кирилл убивал себя из-за упрямства, из-за того, что надеялся на друга, а тот в это время безмятежно рыбачил. Дима представил, что будет дальше, и его охватил почти животный ужас.
— Мы так и будем смотреть и ничего не делать? — спросила незаметно подошедшая Лера. Дима быстро взглянул на нее, и девушка отвела глаза. По впалым щекам прокатились желваки.
— Ты готова вызвать помощь вместо него?
Лера закусила губу. Глаза ее блестели от слез, но она лишь решительно замотала головой.
— Если он не хочет, то почему мы должны ради него от всего отказаться? — Она стиснула руки, перекручивая, выламывая пальцы. — Но неужели… я не знаю… хоть что-нибудь!
— Я знаю, где взять пресную воду, — не выдержал Дима. — Да не смотри так! Немного. И грязная она, но хоть что-то.
Тащить с собой целых четыре пятилитровые емкости казалось Диме глупым оптимизмом, но он не захотел расстраивать Леру заранее. Балансируя пустыми бутылками, они пробирались вдоль каменистого берега на запад: Дима не был уверен, что сумеет выйти к пересохшей реке напрямую через джунгли. Да и рисковать лишний раз не стоило. Диму передергивало всякий раз, когда он вспоминал, как слепо и бездумно продирался сквозь заросли. Ему просто повезло, что он остался цел и невредим. Повторять этот номер, да еще и вдвоем, не стоило.
Через двадцать минут валуны, усеивающие берег, расступились, и перед Димой и Лерой распахнулся узкий залив, плавно переходящий в речное русло. Дима решительно свернул, и они двинулись вглубь острова. Идти стало легко: дно реки было выложено, словно ступенями, широкими каменными плитами. Лишь изредка путь преграждали отдельные крупные валуны или трещины между камнями. Вмятины в базальте, похожие то ли на отпечатки чьих-то кошмарно тяжелых ног, то ли на следы гигантской ложки, были плотно забиты листвой и мусором. На дне их еще оставалась влага, но под солнечными лучами стоялая вода превратилась в подобие густой темно-коричневой микстуры, покрытой радужной пленкой. Над каждым из этих маленьких болотцев кружились плотные облачка мелкой мошкары.
— Это пить нельзя, — категорически сказала Лера, заглянув в очередное углубление. — Это не вода, это соевый соус какой-то.
Ее и без того резкие черты, казалось, еще больше заострились от разочарования и подступающего страха. Дима хотел было утешительно похлопать Леру по плечу, но девушка посмотрела на него, как на нашкодившего первоклашку, и рука опустилась сама собой.
— Надо идти дальше, — сказал Дима. — Выше русло сужается, там много тени. Еще вчера там были неплохие лужи. Ну то есть как, — он нервно усмехнулся, — вчера я решил, что из них пить нельзя, а вот сегодня уже кажется, что нормально, если вскипятить хорошенько. Надеюсь, они не успели пересохнуть.
Лера поморщилась и двинулась вперед, небрежно помахивая бутылками. Как Дима и предсказывал, река становилась все уже, джунгли подступали к ней с обеих сторон. Базальтовые плиты больше не обжигали ступни; по контрасту с нагретым на солнце камнем они казались почти прохладными. Но теперь приходилось идти медленнее: то и дело встречались завалы хвороста, голый камень все чаще скрывался под сухими листьями, и смотреть под ноги было необходимо все внимательнее. Лера незаметно, будто бы по чистой случайности, пропустила Диму вперед: то ли инстинктивно поддалась въевшейся привычке полагаться на мужскую защиту, то ли осознанно и расчетливо перекладывала риск на соперника. Дима не возражал. Ощущение, что он с островом заодно, хоть и притупилось, но никуда не исчезло, так что за себя он почти не боялся. Мог позволить себе хотя бы пару часов вести себя как нормальный человек, а не паук в банке. Передохнуть от бесконечных интриг и разборок.
Река превратилась в узкий, не шире пары метров ручей. Деревья, напиравшие с берегов, смыкались кронами, образуя сумрачный зеленый тоннель. Здесь было душно, как в бане; насыщенный запахами воздух стал таким влажным, что, казалось, оседал на коже мельчайшими каплями. Дима остановился у очередной ямы, наполовину забитой листьями.
— А здесь уже нормально, — сказал он.
Вода во впадине была темной, но прозрачной. Лера поглядела на нее с сомнением.
— Думаешь? Туалетная бумага-то кончилась, — хихикнула она, и Дима искренне рассмеялся в ответ.
— Можно подняться еще выше, — предложил он. Поколебавшись, добавил: — Помнишь, что говорил Николай? Я вот думаю — а вдруг источник восстановился, такое бывает. Вода может сразу уходить под землю…
Лера, как и он сам днем раньше, присела, приложила ухо к камням. Покачала головой:
— Я думаю, здесь вообще никаких источников нет.
— А откуда тогда река?
— В сезон дождей, наверное, вся вода стекается сюда. Вот и промыло…
Лера отцепила от пояса пустую жестянку и открыла бутылку. Решительно зачерпнула воду.
— Думаю, дальше идти нет смысла. Чаю бы сейчас… — мечтательно протянула она, когда коричневая струйка потекла из банки в прозрачный пластик. Лера выпрямилась, откинула со лба волосы. — А представляешь, как глупо получится, если, пока мы здесь бродим, лодка придет? Мы тут стараемся, болото вычерпываем, а они там продукты разгружают…
Желудок Димы сжался и заурчал так, что не сразу удалось сосредоточиться.
— Мы бы услышали мотор, — поразмыслив, сказал он.
— На берегу услышали бы. А здесь… — Лера пожала плечами. — Ты не веришь, что к нам приедут без вызова, да?
Дима молча кивнул.
— Я вообще-то тоже. Но какая же дрянь. Я имею в виду — он же не может не понимать…
— Да, — выдавил Дима.
Говорить о Пленском не хотелось. Конечно, приятно было бы поругать всласть сумасшедшего бизнесмена. Но на дне этого разговора таились, готовые броситься прямо в лицо, ужасающе гнусные знания о людях, обычно закопанные в чудовищной глубине. Как бы они ни лукавили, ни изворачивались, ни врали друг другу и самим себе, обсудить Пленского, но увернуться от самих себя было, наверное, невозможно. И Дима не готов говорить об этом вслух.
— Стоит все-таки поискать источник, — сказал он, меняя тему.
— Ну, ищи, — равнодушно откликнулась Лера, зачерпывая новую порцию воды. — Я не хочу. Это ты у нас все время по лесу бегаешь, как подорванный, а мне здесь не нравится. Ненавижу все это. Грязно, душно. Ненавижу Азию. И вообще тропики. И лес этот гадкий. Меня тут от одних запахов тошнит, все гнилое…
— Ну да, пластиковый домик для Барби был бы лучше, — хмыкнул Дима.
Лера бросила на него сердитый взгляд, и он заткнулся. Поколебавшись, он все-таки решил пройтись чуть дальше. Мало ли что скрывается за излучиной, а лишние полчаса ничего не меняют. Небрежно кивнув Лере, он двинулся вперед. За спиной журчала переливаемая в бутылку вода; поначалу звук казался гулким, громким, но стоило отойти — и он канул во влажную тишину. Будто закрыли за спиной обитую войлоком дверь, и Дима остался наедине с Кох-Нагом. Ему стало слегка не по себе, но возвращаться было стыдно. Упрямо прикусив губу, он запрыгал по камням.
Все-таки остров подыгрывал ему. Дима убедился в этом, когда увидел на берегу уродливый, смутно знакомый куст. Коричневый, облезлый ствол, пучок длинных, будто обтрепанных по краям листьев торчит из макушки. Несмотря на прочно приклеившееся к нему прозвище, Дима плохо разбирался в растениях, но не узнать банановый куст было бы трудно. Не веря своему счастью, Дима подошел поближе, и ему открылись гроздья мелких, бледно-зеленых, словно выточенных из нефрита плодов, украшенные снизу жутковатым багровым цветком. Желудок ликующе взвыл.
На ходу открывая нож, Дима выбрался на берег. Банановые грозди походили на огромные, слишком тесные канделябры — плоды торчали плотными рядами, как толстые свечки. В каждой — килограмм десять, наверное. Вряд ли вкусно, но совершенно точно — съедобно и довольно питательно. Вроде бы зеленые бананы можно жарить, получится не хуже картошки… Встав на цыпочки, Дима перехватил ближайшую гроздь, провел ножом. Мерзко заскрипели под сталью плотные волокна. Дима принялся перепиливать их вслепую, сдувая с глаз мгновенно выступивший пот и стараясь не полоснуть себя по пальцам.
Руки успели затечь, когда банановая гроздь наконец с шумом обрушилась на землю. Дима радостно улыбнулся сам себе, помахал руками, разгоняя кровь. Воду нашел. Еду нашел. Да он молодчина… Что-то навязчиво шипело, как закипающий чайник. Звук не сразу дошел до сознания — Дима был слишком рад, слишком горд собой, — но в конце концов он опустил глаза, беспечно высматривая источник шума.
Глаза у нее были ярко-желтые, а зрачки — круглые, широкие, совсем не такие, какие обычно рисуют на картинках. В этих глазах Дима видел свою смерть. Она наполовину подняла туловище, раздутый капюшон пульсировал, будто от негодования, в распахнутой пасти трепетал раздвоенный язык. Вставшая в боевую стойку, она была не намного ниже Димы, и как-то сразу стало понятно, что это не просто кобра, от укуса которой спасет оставшаяся в лагере сыворотка. Королевская кобра — по которой нет медицинской статистики, потому что лечить после ее укуса некого… А Дима воображал, что он в сговоре с Кох-Нагом. Какая глупость… Змеиный остров, не человеческий. Это кобра находилась на своей территории — и готова была оборонять ее от самодовольного незваного чужака.
Стараясь не дышать, Дима мучительно медленно шагнул назад, плавно перенес вес. Главное — не делать резких движений. Никаких резких движений… Кобра, покачиваясь, смотрела ему прямо в глаза, он видел ее похожие на кривые пиратские сабли клыки в приоткрытой, ядовито-розовой пасти. От ужаса казалось, что оскаленная голова змеи находится прямо на уровне его лица. Не делать резких движений. Еще один шаг, и он спасен. Всего один шаг. Она не станет преследовать, ей надо только, чтоб он убрался с ее территории. Обливаясь ледяным потом, Дима переставил ногу, вздрогнул, почувствовав что-то влажное. Ступня заскользила на гнилом листе, и Диму рефлекторно бросило вперед.
Движение змеи было таким стремительным, что он не успел его заметить. Миг — и бедро пронзила острая боль, а кобра уже снова стояла на хвосте, глядя ему в глаза. Пронзительно вскрикнув, Дима отшатнулся, упал на спину, пополз, обдирая локти. Он понимал, что уже поздно, что он все равно что мертв и уже не спастись, но взбесившееся от страха тело требовало убраться подальше, и он продолжал ползти спиной вперед, пока кобра не опустила голову. Поблескивающее чешуей тело легко изогнулось; пара стремительных движений — и змея растворилась в зарослях, как будто ее и не было.
Дима прижал кулак к рваной ране над коленом и заплакал.
— Ты чего орал? О, бананы!
Не обращая внимания на сидящего на камне Диму, Лера радостно бросилась к срезанной грозди.
— Стой! — дико закричал Дима. Лера застыла в полунаклоне, с замершей на весу ногой. — Назад, — скомандовал он. — Медленно.
Лера попятилась.
— Змея? — мигом охрипшим голосом спросила она.
Дима кивнул. Из-под растопыренных пальцев текла кровь, но никакой особенной боли не было. Словно его обкололи новокаином: и тело, и мозг онемели, утратили чувствительность. Еще десять минут — и он умрет. Наверное, надо что-то сделать, но он не знал что.
Лера наконец заметила потеки крови на его колене. Ее зрачки испуганно расширились.
— Укусила? — Она со свистом втянула в себя воздух, прижала зубами костяшки пальцев. — Так. Сиди. Я принесу рацию и противоядие, я быстро, мы тебя перетащим…
— Нет! — крикнул Дима, увидев, как она поворачивается спиной.
Лера изумленно оглянулась:
— Ты не дойдешь, так будет быстрее…
— Нет. — Дима стиснул кулак, продираясь сквозь немоту, как через упругую, плотную пленку. — Не поможет. Не успеешь. Это кобра, королевская кобра, это…
Дима в отчаянии замолчал, понимая, что говорит не то, что еще немного — и Лера перестанет его слушать, бросится за бесполезной помощью. Он застонал от усилия, пытаясь сосредоточиться на нужной мысли, подобрать правильные слова.
— Я пошла, — тихо сказала Лера, и Дима, собрав в кулак все силы, вскочил и схватил ее за руку.
— Останься со мной, — пробормотал он. — Пожалуйста, останься.
— Тебе нужна помощь…
— Нет. То есть да, нужна, но не так, ты не понимаешь, это королевская кобра… Останься со мной! Не хочу один… — Дима собрал в кулак остатки мужества. — Мне страшно, понимаешь? Страшно быть одному… в конце.
Только теперь до Леры начало доходить.
— Ты хочешь сказать… — Она оборвала саму себя, покачала головой: — Да нет же, просто нужна сыворотка и в больницу!
— Это королевская кобра. Десять минут. У меня десять минут, понимаешь? Всего. Я не хочу один.
Дима осел на землю и уткнулся лицом в ладони.
— Очень страшно, — пожаловался он. — Ты посиди со мной, а?
Лера, бледная, как ночной призрак, медленно опустилась рядом. Взяла его за руку — Дима с судорожным вздохом стиснул тонкие, восхитительно живые пальцы.
— Тебе больно?
— Нет, не очень, — с легким удивлением ответил Дима. — Только очень страшно. Так глупо получилось, — пробормотал он. — Так глупо… А я думал, что выиграю. Уверен был, что выиграю… Не может такого быть.
Дима порывисто вскочил, так быстро, что Лера едва не упала.
— Слушай, может, просто кобра была, а? Просто крупная очень. Тогда мне нельзя тут сидеть! Надо быстрее сыворотку…
Он, сильно хромая, сделал несколько шагов. Лера догнала его, подставила плечо.
— Дима, не важно, какая кобра, тебе все равно нельзя двигаться, — сказала она. — Ты так только яд сильнее разгонишь. Давай я позову помощь. Я все принесу. Ты же можешь подождать, правда?
Дима почувствовал, как его охватывает гнев.
— Давай, вали, — злобно сказал он. — Проваливай. Не забудь с остальными радостью поделиться: одним конкурентом меньше. И обратно торопиться не надо, а то придется еще смотреть, как я подыхаю, не для нежных барышень зрелище…
— Ты все не так понял, — жалобно проговорила Лера. — Ну что я могу для тебя сделать?
— Умирающим я тебе больше нравлюсь, да? Можно даже похныкать надо мной пять минут. Отложить радость на потом, да?
— Дима…
Он снова сел. Мышцу бедра дергало, как больной зуб. «Что я несу, — подумал Дима. — Неужели стоит провести в ссоре последние пять минут жизни?»
— Извини, — глухо сказал он.
— Так что мне делать? — спросила Лера. — Что ты хочешь?
— Останься со мной, пожалуйста. И прости… Я, наверное, все это заслужил. Вел себя как последняя сволочь. Если бы я мог все исправить… Слушай, ты скажи Кириллу, что я у него прощения просил. И чтобы он вызвал помощь, оно того не стоит. Не стоит умирать, я-то ладно, я уже все, но он… И еще.
Дима замолчал. Он снова весь онемел — видимо, действовал яд. Еще немного, и парализованное сердце замрет навсегда. Между камнями трепетала паутинка, радужно переливаясь на черном фоне. Лист под ногой походил на кусок толстой кожи, коричнево-багровый, покрытый математически четким узором болотно-зеленых прожилок. Камень, на котором сидел Дима, вовсе не был сплошь черным: он состоял из крошечных крупинок, и каждая поблескивала гранями — темно-серыми, зеленоватыми, густо-красными, как вино. Как красиво. Как жалко… На какой-то миг Диме показалось, что стоит отдать фигурку Лере — и он очнется, как от страшного сна, и окажется, что не было никакой змеи, а может, даже никакого острова. Лера распорядится кальмаром умнее, чем он, и сумеет выиграть. Если, конечно, остров не разочаруется и не предаст ее, как предал Диму. «Это мне за Кирилла, — подумал он. — И за девчонок… но с ними я не знал, что так выйдет, а с ним — мог понять заранее. Правильно меня. Пусть лучше Лерка…»
— Хочу, чтобы выиграла ты, — сказал Дима. Мысли разбегались, глаза застилал серый туман. — Пароль я тебе не оставлю, пусть меня заберут вместе с девчонками, отдельно не надо заморачиваться, ладно? А то получится, что я сдался. Не хочу так.
— Готов кормить крабов? — спросила Лера, и ее передернуло. — Ты вообще помнишь, на что мы играем?
— На работу у Пленского, — автоматически ответил Дима. Смысл собственных слов не сразу дошел до него. Поняв, что сказал, он нервно засмеялся. Осекся, увидев шок в глазах Леры. — Я хотел… не отвлекай…
Он потер лоб, пытаясь уловить мысль, но картина объедающих его плоть раков-отшельников не шла из головы. Пойдет на корм… а собственно, уже пошел. Дима поднял голову.
— А помнишь, Николай… а, тебя там не было. Мы с Олей остались. — Он судорожно вздохнул, вспомнив разметавшиеся по песку рыжеватые волосы. — Так вот, Николай говорил, что змеиный яд — это почти желудочный сок. — Дима содрогнулся. — Меня… меня сейчас переваривает. А я ничего не чувствую… Так странно.
Вроде бы он не то хотел сказать, а о чем-то другом, по-настоящему важном, но в голове нудной пластинкой вертелось: змея там, в кустарнике рядом с бананом. А я здесь. Я всего лишь хотел есть, и теперь меня переваривает заживо… Дима вцепился в волосы, удерживая позыв к рвоте. Его охватил животный ужас. Глаза лезли из орбит.
— Подожди-ка, — вдруг нахмурилась Лера и прищелкнула пальцами. — Я что-то такое читала… Подожди. Что-то же читала такое…
Девушка сжала виски ладонями, прикрыла глаза. Потом вдруг холодно, оценивающе взглянула на Диму.
— Вообще, извини, что-то не похоже, чтобы ты умирал, — недовольно проговорила она.
В ее голосе чудилось возмущение, необъяснимая претензия, и, как ни странно, это заставило взять себя в руки. Дима печально рассмеялся.
— Ну, ты потерпи чуть-чуть, — кротко сказал он. — И да, я хочу, чтобы ты выиграла, так что…
Лезть левой рукой в правый карман было неудобно, но он боялся оторвать руку от раны и, весь перекосившись, никак не мог нащупать фигурку кальмара. Времени оставалось совсем мало, а ведь надо еще рассказать, объяснить, что к чему.
— Я тебе одну вещь дам, только… — бормотал он, изгибаясь и все промахиваясь мимо входа в карман. — Ты только выслушай внимательно, не думай, что я брежу, я пока еще что-то соображаю…
— Я вспомнила, — перебила Лера. Встала, сердито уперла руки в бока. — Ты, ипохондрик несчастный!
Дима покладисто кивнул. Отрицание — естественная стадия горя. Ей, конечно, особо горевать не о чем, но они все-таки живые люди, как бы Пленский ни добивался иного…
— Она тебя покусала, придурок! — крикнула Лера. Дима удивленно кивнул:
— Я понимаю.
У бедной девочки шок… Зря он так. Повел себя как эгоист. Надо было дать ей убежать за помощью и не заставлять смотреть, как он умирает.
— Покусала, как злая собака! — выкрикнула Лера и слегка топнула ногой. — Кобры не расходуют яд просто так, он им нужен для охоты! Для обороны… они просто кусаются. Кусаются, понимаешь, не жалят! Тебе йод и пластырь нужен, ты, кретин помирающий!
«Очень благородные звери, всегда предупреждают перед нападением», — прозвучал в голове спокойный, почти нежный голос Николая. Дима, не веря, убрал руку с раны. Она все еще кровоточила, кожа вокруг слегка покраснела, но — никакой опухоли, никакого отека. Он прислушался к ощущениям. Укус болит, и довольно сильно. Как глубокий порез, например… Очень хочется есть. Еще больше — пить. Прилечь тоже хочется, мышцы мелко дрожат от усталости и нервного возбуждения — еще бы, напряженное вышло утро. А укус очень даже болит, но, помнится, когда Диму покусал соседский кот со сварливым характером, было намного больнее…
Дима посмотрел на Леру и глупо ухмыльнулся.
— Болван, — бросила девушка.
Она была в ярости. Она была настолько зла, что, казалось, вот-вот сама начнет кусаться. И за ее бешенством и злостью так легко угадывались обманутые ожидания, досада на напрасно потраченные силы и время.
— Извини, что разочаровал, — процедил Дима и встал. — Ну что, воду понесем или подождем, пока Кирилл загнется? Тебе же не принципиально, в какой очереди?
— Скотина, — едва выговорила Лера и залепила ему пощечину.
Раскрасневшаяся от жара, Лера сидела над костром, придерживая несколько закипающих жестянок с темной, мутноватой водой. Рядом дожаривались на прутиках последние бананы. Отойдя от испуга, Дима сообразил, что срезанная гроздь отлетела к камням и ее можно забрать без риска для жизни: на русло пересохшей реки кобра не претендовала. На вкус мелкие зеленые плоды напоминали мыло, и от них страшно вязало во рту. Рыбалка не удалась, единственной добычей оказался крупный краб, которого зажарили и съели еще до того, как Дима с Лерой вернулись из похода за водой. Теперь его узорчатый панцирь медленно обугливался на краю кострища. Вова, правда, не собирался бросать попытки раздобыть съестное. Он нашел на скалах обрывки рыбацкой сети и теперь сооружал замысловатую ловушку, но на его лице было написано явное сомнение.
Еще в двух посудинах вскипела вода, и Лена палкой отодвинула их в сторону от огня. Кирилл жадно наблюдал за ней, подергиваясь от нетерпения. Не выждав и пары минут, он схватил ближайшую банку.
— Осторожно! — испуганно вскрикнула Лера.
Кирилл зашипел и выронил жестянку с кипятком.
— Не остыло же еще, — раздраженно сказал Антон, на которого попало несколько горячих брызг.
— Я заметил, — буркнул Кирилл и потянул к себе бутылку.
— Не надо, — попыталась сказать Лера и виновато осеклась: Кирилл одарил ее таким взглядом, что едва не испепелил на месте. Сырая стоялая вода громко забулькала, переливаясь в его пересохший рот.
— Да ладно, без разницы уже, — негромко сказал Вова. — Может, хватит дурака валять, а? — спросил он у Кирилла. Тот махнул рукой, не в силах оторваться от питья:
— Сейчас…
Напившись, Кирилл исподлобья, как-то смущенно уставился на рацию. Взгляд у него был странноватый, какой-то расфокусированный и в то же время ужасающе сосредоточенный. Черты здоровяка заострились, и сероватая кожа на некогда круглом лице обвисла глубокими складками.
— Ну что? — не выдержал Антон.
— Сейчас, — повторил Кирилл, тяжело поднялся и, едва переставляя ноги, побрел по уводящей в джунгли дорожке.
Диму охватили дурные предчувствия. Он вдруг понял, что Кирилл не позовет на помощь. Найдется тысяча причин, по которым он не сможет или не захочет спастись, и только Дима будет знать правду: Кох-Наг не отпускает свои жертвы.
Дима тряхнул головой, отгоняя подступающее безумие. Нельзя сваливаться в мистику. Он должен быть холоден, логичен и расчетлив, иначе просто не выживет. Чтобы сориентироваться, зацепиться за ускользающую реальность, Дима покосился на Вову. Тот хмурился, полностью погрузившись в какие-то невеселые размышления. Возможно, они думали об одном и том же: Кирилл уже не может осознать опасность и позаботиться о себе. Кто-то должен выменять его жизнь на свою победу. Только вот найдется ли среди них тот, кто согласится? Или… Дима, сам не понимая, что делает, упрямо мотнул головой. Нет, до такого не дойдет, конечно. Если никто из них не захочет, если они еще большие сволочи, чем кажутся, — что ж, он спасет несчастного дурака сам.
А пока надо было позаботиться о себе. Вернувшись в лагерь, он не сказал о змее ни слова. Никто и не спрашивал, но на всякий случай Дима мимоходом соврал что-то о торчащей на пути и незамеченной ветке. Почему промолчала Лера, он не понимал. Может быть, просто от равнодушия. Сам же Дима даже заикаться об этой истории не хотел. При одной мысли о том, как он распустился перед этой ледяной стервой, его начинало скручивать жгутом от стыда и гнева. Пока он распинался и хватался за ее руки, Лера спокойно, терпеливо дожидалась его смерти. И как же взбесилась, когда поняла, что не дождется! А он ей чуть кальмара не отдал… Сны, в которых Дима являлся на экзамен голым, были лишь жалким подобием того, что он чувствовал сейчас. Да еще в глубине души ныло и зудело какое-то стыдное, трусливое сожаление: ничего не кончилось. Надо действовать дальше, снова мучительно напрягать мозг и душу, снова выбирать… Дима и не думал, что настолько устал.
Собравшись с духом и беззвучно подвывая, он смыл подсохшую кровь морской водой, а потом вылил на укус полпузырька перекиси. Щипало страшно, почти до слез. Раны, оставленные змеиными зубами, были глубокие и на вид довольно жуткие. Дима на секунду представил, что было бы, не пожалей кобра яда, и его охватила томительная слабость. Кое-как взяв себя в руки, он решительно пришлепнул сверху пластырь. Ну вот и все, если повезет и обойдется без инфекции, то через пару недель от страшных кровавых дырок останутся лишь розоватые шрамы. Укушен королевской коброй — и остался не только жив, но и здоров. Да он счастливчик. И это неспроста. Все — неспроста. Кох-Наг напомнил ему, что не стоит размякать и думать о людях лучше, чем они есть. Жестоко, но действенно. Ярость Леры, осознавшей, что яда не было, Дима не забудет.
— Кто здесь? — послышался глуховатый возглас Кирилла.
Дима удивленно осмотрелся: все на месте. Антон с усталым, раздраженным недоумением крутит головой. Лера, прикусив губу, склонилась над костром. А Вова как будто ожидал чего-то подобного — и теперь прислушивался внимательно, но спокойно.
— Кто здесь? — снова вскрикнул Кирилл. — Ну хватит меня разыгрывать, — хныкнул он.
Поддерживая спадающие шорты, Кирилл вывалился к костру. Его круглый живот сдулся и обвис, как проткнутый воздушный шарик. Остановившись поодаль, Кирилл обвел сидящих у костра людей глазами и беззвучно зашевелил губами — видимо, пересчитывал. Подсчеты его смутили, и парень испуганно обернулся на джунгли.
— А там кто ходит? — он ткнул большим пальцем через плечо, указывая на заросли.
— Мы ничего не слышали, — ответил Вова.
Кирилл недоверчиво покачал головой, нервно косясь на подступающую к лагерю стену деревьев.
— Кто-то ходит, — упрямо повторил он. — Я думал…
— Что? — спросил Антон, не дождавшись продолжения.
— Я думал, Ирка, — промямлил Кирилл.
Дима до хруста сжал челюсти. Им овладел свинцовый ужас — но в нем не нашлось ни намека на удивление. Он был готов к этому с тех пор, как потустороннее мстительное нечто вынудило его отравить Кирилла. Злые духи ждали своего. Им не терпелось.
— Ира умерла, — проговорил побледневший Антон.
— Так в том-то и дело! — живо откликнулся Кирилл. — Вот и я думал, что умерла. А потом смотрю: Ирка! Не до конца, наверное, умерла…
— Так, — подскочил Антон. — Ты сейчас берешь рацию, давишь на кнопочку, говоришь пять циферок…
Он схватил передатчик и всунул его в широкие ладони Кирилла. Тот послушно взял рацию, повертел ее в руках и смущенно отложил в сторону.
— Ну, знаешь, — начал заводиться Антон, — если ты уже совсем ничего не соображаешь…
Кирилл поднял на него грустные, как у бездомного пса, глаза.
— Не помню я, — ответил он. — Не могу вспомнить, ясно?
Кирилл с безумной надеждой смотрел на Антона. Тот встал, присел к костру, бессмысленно поправляя тлеющий хворост. Кирилл молча следил за ним взглядом. Он снова неприятно напоминал бультерьера — безмозглую, преданную псину, свято уверенную в том, что хозяин знает, как надо, что хозяин сделает так, чтоб все было хорошо…
Под этим безмолвным давлением движения Антона становились все более порывистыми. Не выдержав молчания, он резко отодвинул жестянку с кипяченой водой, сердито заговорил:
— Ну что ты на меня пялишься, у меня на лбу твой пароль написан? Вспоминай давай. Включай голову. Ассоциации используй, ну? Вспомни, как бумажка выглядела…
— Ты можешь, — мягко произнесла Лера. — Говори все, что в голову придет, устроим мозговой штурм. Давай. Желтоватый квадратик бумаги для заметок, сложенный вчетверо… в середине — ручкой написано пять цифр. Вспоминай. Оно округлое было? Прямое?
Кирилл зажмурился, замотал головой.
— Я еще тогда сказал, что мне больше воды надо, — плачуще выговорил он, — а вы не поверили, скандалить начали… Накинулись на меня всей своей бабьей компанией.
Лера брезгливо скривилась, но промолчала.
— Забудь про баб, Кирюха, мы тебе помочь хотим. Ну, вспомни, как листок выглядел?
— Да ну вас, — с внезапно прорезавшейся агрессией рявкнул Кирилл. — Говорю, не помню, что пристали? Лишнего глотка для меня пожалели, а теперь лезете…
Он вскочил, будто обретя прежние силы, и, сутулясь, почесал в заросли.
— Он же дурака валяет, правда? — обалдело спросил Антон, ни к кому конкретно не обращаясь. — Как он мог пять цифр забыть?
— Да так, — с досадой бросил Вова. — Обезвожен, мозги отказывают, уже вон параноить начал… А ты что думал, сказки?
— Ты о чем вообще? — не понял Антон.
— О том, что люди от морской воды с ума сходят. От обезвоживания мозги клинит, понимаешь? Даже от легкого. Еще немного — и у нас тоже крыши протекать начнут. Если уже не начали… А Кирилл готов. Мертвецов уже видит.
— Ну и ладно, — передернул плечами Антон. — Пусть только пароль вспомнит.
— А если не вспомнит?
Никто не решился на это ответить. В повисшей над лагерем вязкой тишине было слышно, как что-то шуршит в кустарнике.
— Что он там делает вообще? — нервно спросил Антон, нарушая тяжелое молчание.
— У него понос, — сухо напомнила Лера.
Антон с сомнением покачал головой, прислушиваясь к подозрительным звукам.
— Похоже, он там просто так по зарослям мечется, — неуверенно проговорил он. — Опять, что ли…
Его оборвал дикий, полный ярости и страха вопль, подбросивший всех с мест.
— Перестаньте смотреть на меня! — орал Кирилл. — Чего вылупились, гады? Уйдите от меня!
Лера в ужасе прижала ладонь ко рту. Не сговариваясь, парни бросились на тропу. Сумрачные заросли гудели и жужжали, как трансформатор, и Дима не сразу понял, что это кружатся в воздухе тучи и тучи мух. Преодолевая легкую дурноту, он остановился, пытаясь определить направление. Треск ломаемых веток доносился откуда-то слева; судя по звукам, Кирилл наконец-то нашел себе достойного противника.
— Оставьте меня в покое, не смотрите! — снова взревел он.
Снова треск, глухие удары. Волосы Димы встали дыбом — он вдруг понял, с кем дерется Кирилл. Позвоночник превратился в кусок льда, и Дима покачнулся, раздираемый желанием бежать, бежать прочь, часами, километрами, лишь бы оказаться подальше от того, что напало на Кирилла. Он всхлипнул от усилия, чувствуя, как рвутся в душе какие-то тайные жилы, но все-таки взял под контроль обезумевшее от животного страха тело. Дима понимал, что это ненадолго; если он не сообразит прямо сейчас, что происходит, — его захлестнет черной волной слепой паники, и он захлебнется в собственном страхе. Но ничего правдоподобного в голову не приходило.
— Ах ты ж урод! — внезапно воскликнул стоящий рядом Антон с неуместным восторгом. — Ну каков козел, а?
— Ты о чем? — хрипло спросил Вова.
— Да Пленский же! Какая скотина…
Дима сипло хихикнул от облегчения. Пленский! Он совсем про него забыл, а зря, совершенно зря. Нет, лично, конечно, Пленский сюда не потащился. Отправил на остров наблюдателей, чтобы те докладывали, как дела у закрытых в банке пауков. Дима представил, каково это: у тебя понос, а кто-то пялится из кустов… Трудно придумать что-нибудь унизительнее. Любой бы взбесился!
— Оля, я тебе ничего плохого не делал, — донесся ноющий голос Кирилла, — мне просто вода нужна была, понимаешь? Я же не виноват, я тебя не обижал… Не смотри… Не трогай меня!
— А хорошая была версия с Пленским, жаль только, что неправильная, — подвел итог Вова. — Пойдемте уже…
Приволочь дрожащего, вяло отбивающегося Кирилла в лагерь оказалось не так уж просто. Несмотря на страшную потерю воды, весил он все еще довольно много, а идти сам практически не мог: боялся повернуться спиной к наполненному галлюцинаторными призраками полумраку. В конце концов ему позволили пятиться, лишь слегка поправляя и придерживая, чтобы не терял направление. Добравшись до стоянки, Кирилл впал в апатию и только тихо поскуливал, раскачиваясь, как китайский болванчик. Иногда он принимался бормотать и пугливо оглядывался: видно, злые духи продолжали преследовать его.
Лагерь погрузился в угрюмое молчание. Вскоре Дима понял, что не может больше терпеть, и принялся судорожно выдумывать достойный подвод для того, чтобы сбежать. Уйти просто так казалось неправильным. Все равно что спрятать голову в песок. Вот если сначала объяснить себе и другим, что в песке прячутся совершенно необходимые всем червяки, — тогда нормально…
— Слышь, Тоха, — вдруг произнес Кирилл ясным, спокойным голосом, голосом совершенно вменяемого человека. — Ты лодку-то вызовешь?
Антон дернулся, как от пощечины.
— А ты что, так и не вспомнил? — спросил он, пряча бегающие глаза.
— Нет. И не вспомню уже, кроет меня, сам видишь. Так вызовешь лодку?
Антон не ответил. Его губы нервно подергивались, руки бессмысленно шарили вокруг — то теребили край штанины, то сколупывали корку с подсохшей царапины. На миг он рискнул поднять глаза, но, встретившись взглядом с Вовой, снова потупился и судорожно сглотнул.
— Ты не волнуйся, Кирюха, — пробормотал он. — Все нормально будет, мы тебе помереть не дадим.
— «Мы»? — тихо переспросил Кирилл.
— Ну да, мы все, — с противоестественной бодростью подтвердил Антон. — Не переживай.
— А лодку-то вызовешь?
— Все нормально будет, — повторил Антон. — Не волнуйся.
Кирилл снова обмяк и погрузился в подобие транса, лишь изредка приходя в движение, чтобы отхлебнуть еще пару глотков воды. Вова рассматривал Антона как отвратительное, но занятное насекомое. Враждебно покосившись на него, тот снял с прутика последний запеченный банан и принялся тщательнейшим образом очищать его от кожуры.
Из горла Кирилла вырвался сдавленный звук. Он судорожно захлопал ладонями по песку, будто пытаясь нащупать что-то вслепую, и кое-как поднялся на ноги.
— Извините…
— Погоди-ка, — Вова придержал его за локоть. — Ножик положи только — и иди, хорошо?
Кирилл попытался удержать нож, но сил у него больше не было, и Вова легко разжал холодные пальцы. Какое-то время казалось, что теперь Кирилл никуда не пойдет: побоится отходить от лагеря без оружия. «Они же смотрят», — потерянно пробормотал он, умоляюще протянул руку, но Вова с громким щелчком закрыл нож и убрал его в карман. «Ладно, обойдусь», — еле слышно проговорил Кирилл себе под нос.
— Димка… — тихо окликнула Лера, когда Кирилл скрылся из виду.
Дима вдруг понял, что все уставились на него, и ему стало не по себе. Он вопросительно приподнял брови, но все молчали, лишь смотрели пристально, будто ожидая чего-то. Как злые духи, глядящие на Кирилла из-за ветвей…
— Димка, — повторила Лера, и до него наконец дошло.
Он невольно отодвинулся назад, чувствуя себя загнанным в угол зверем. Все считают, что именно он должен выйти из игры, чтобы спасти этого несчастного. Ни тени сомнений, ни намека на лукавство: пустые, непроницаемые в своей уверенности лица. Им даже не пришлось сговариваться — все произошло само собой. Они все решили за него и ни на йоту не сомневаются, что он подчинится. Какое-то безумие, вязкий, невозможный кошмар, но проснуться никак не получается. Дима почувствовал, как его захлестывает бессильное бешенство.
— Может, мне еще вторую щеку подставить? — проговорил он. — Чувак три дня использовал меня как боксерскую грушу, а мне теперь милосердие проявлять? Вы совсем сдурели?
Все та же спокойная уверенность в ответ. Других вариантов для них просто не существует. Проснуться бы… да что ж это такое творится?!
— Ну, просто ты выглядел порядочным человеком, — сказала Лера, — вот мы и решили… — Она разочарованно пожала плечами.
Дима открыл рот. Закрыл, так ничего и не сказав, не находя слов.
— Давай, Димон, не тяни, — подтолкнул его Антон. — А то он помрет, пока ты выделываешься.
— А почему не ты? — хрипло спросил Дима, чувствуя, как от абсурдности происходящего начинает кружиться голова.
— А что я-то? — отшатнулся Антон.
— Ты же его друг!
— Ты что-то путаешь. Он сам ко мне прилип, как жвачка, я его не просил. Чего вы мне его навязываете, что я, отвечать за него должен? Я не обязан, понятно? Димон, говори уже пароль, а? Достал тут рассусоливать.
Дима хрипло рассмеялся.
— Тебе еще и смешно? — с отвращением выдавила Лера.
— Звони уже, чего ты его время зря тратишь, — подхватил Антон. — Совесть у тебя есть?
— Бред какой-то, — пробормотал Дима, ни к кому не обращаясь. — Полный бред.
— Хватит отмазываться, — брезгливо бросила Лера. — Ну, не тормози, кнопку нажал — и…
Ее прервал дикий рев. Никто не успел среагировать — свистнуло, рассекая воздух, лезвие, и Вова покатился по песку, прикрывая голову руками. Кирилл выскочил из джунглей со злобной, хитрой ухмылкой, крепко сжимая острогу, готовый прыгнуть на врага.
— Вот она! — выкрикнул он и нанес удар в пустоту. Растерянно хныкнул, потеряв равновесие, но тут же снова вскочил с колен. — Сзади, Тоха, осторожно! — завопил он.
Дима забился за бревно. Острога рассекала пространство хаотично и непредсказуемо, и он никак не мог выбрать момент, чтобы остановить безумца и при этом умудриться не попасть под удар. Кирилл снова захныкал, как обманутый ребенок. Дима рискнул выглянуть из укрытия — и едва успел нырнуть обратно, когда сверкающая сталь полетела ему прямо в переносицу.
— Говорю, не лезьте ко мне, — взвыл Кирилл, — отстаньте, отстаньте, ОСТАВЬТЕ МЕНЯ В ПОКОЕ!!!
Раздался громкий треск, и Кирилл с тяжелым вздохом осел на землю.
Лера отбросила увесистое полено, недовольно поморщилась, вытянула перед собой ладонь:
— Ну вот, занозу посадила. Как думаете, отпустит его, когда очнется, или снова кидаться станет?
— Черт знает, может, и притихнет. — Антон окинул лежащее перед ним тело задумчивым взглядом и дернул щекой. — Как бы с концами не притих, вот о чем волноваться надо. — Он выразительно покосился на Диму, и тот отвернулся.
— Народ, а у нас юристы остались? — внезапно спросил Вова.
— А что? — насторожился Антон.
— А то, что, кажется мне, это — статья…
Лера взглянула на него исподлобья, мрачно высасывая из пальца занозу, промычала что-то невразумительное.
— Извини, что? — не расслышал Вова.
— Какая статья… самооборона в чистом виде, — поморщился Антон. — Она ему в пупок дышит, никто и не подумает, что сама начала.
Лера шумно выплюнула извлеченную наконец из-под кожи щепку, холодно сообщила Вове:
— Я говорю — может, мне и тебя по голове стукнуть, чтобы чепухи не нес?
— Да я о другом, — махнул рукой Вова. — Он сам любитель кулаки почесать, тут и говорить не о чем. Только… вы же понимаете, что без помощи он не выживет?
— Так объясни Димону, он у нас, видно, тупой, не понимает.
— Бросай мутить, — брезгливо поморщился Вова. — Это называется — оставление в опасности, что-то в этом роде.
Антон с минуту пристально смотрел на него, нервно подергивая носом. Потом вдруг вскочил, схватил пустые бутылки.
— Слышь, Димон, — отрывисто окликнул он, — ты где воду брал, расскажи, а? Еще надо принести.
— Я тебе покажу, — немедленно вызвалась Лера.
Вова тяжело вздохнул.
— Вообще-то я другое имел в виду, — пробормотал он будто сам себе, а потом четко произнес: — Достаточно воды вы вдвоем не унесете, я помогу.
Дима ощутил мелкую, противную дрожь под ложечкой. Неохотно встал, нагнулся, поправляя повязку. Смутно обрадовался, ощутив ноющую боль в разбитой Кириллом губе. В ней было что-то утешительное.
— Бананы почти все съели, — твердо проговорил Дима. — Надо еще.
Вова медленно кивнул.
— Жестянки возьмите, воду черпать, — сказал Дима.
Он принялся выгребать остывшие консервные банки из костра. Бросил одну Лере — та неуклюже вскинула руку, занятую бутылкой. Жестянка с гулким дребезжанием отлетела в сторону. Кирилл вздрогнул, будто напуганный резким звуком, жалобно застонал. Заворочался, хватаясь за затылок и пытаясь привстать.
— Что случилось? — прохрипел он.
— Извини, мне пришлось, — бойко ответила Лера без тени сожаления. — Ты злых духов гонял, видишь ли.
— Что за чушь? — возмутился Кирилл. — Какие, к черту, злые духи… Кто-то ходил там в кустах, Ирка, кажется. — Он затряс головой. — Да нет, чепуха. Не бывает никаких злых духов, что вы мне голову морочите.
— Вот именно, не бывает, — кивнул Антон. — Это у тебя воображение разыгралось.
— Приглючилось что-то… — грустно протянул Кирилл. Потом подобрался: — Но мы же все видели! Вы тоже видели! Тогда, в грозу… помните, Ирка вопила? А теперь сама из кустов смотрит… — Он вдруг всхлипнул.
Дима содрогнулся от ужаса и сочувствия. Те жуткие рожи во тьме… Он сам бы сейчас сходил с ума от мертвящего страха, если бы не знал правду. Удивительно еще, что остальные как-то держатся. То ли владеют собой так, как Диме и не снилось, то ли сумели вытеснить из памяти всякий намек на ту жуткую ночь… А Кирилл сходит с ума от обезвоживания, его умирающий мозг уже не может работать рационально и порождает все новые кошмары. Если бы он знал то, что знает Дима, то, может быть, не мучился бы так.
— Что-то сказать хочешь? — прищурился Вова.
Дима не выдержал.
— Кирилл, — негромко окликнул он, — послушай меня. Мы все видели… — Он умолк, раздираемый сомнениями. Его рациональная часть требовала придержать информацию. Кирилл смотрел на него с жадной надеждой. Если бы можно было рассказать ему одному — Дима не колебался бы не секунды. Но облегчать заодно жизнь и другим…
— Так что? — надавил Вова.
Дима вздохнул.
— Мы видели пакеты, Кирилл. Пустые пакеты, застрявшие в кустах. Помнишь, какой ветер был? Вот их и закинуло… А я на следующее утро нашел.
Он зашарил по карманам и вытащил аккуратно сложенный пакет, о котором успел намертво забыть, — как будто кусок драного пластика мог что-то доказать. Как ни странно, Кирилла это успокоило.
— Пакеты? — переспросил он. — Вот это да… А мы чуть в штаны не наложили! Из-за пакетов, вот прикол, а? — Его изнуренное лицо осветила тусклая улыбка.
— Ну спасибо, что хотя бы сейчас рассказал, Димочка, — прошипела Лера, отводя глаза. — Какая же ты сволочь… я заснуть не могла…
Она сердито взмахнула жестянкой, все еще зажатой в руке, и Кирилл вдруг спохватился:
— Ребята, а вы куда? — тихо спросил он. Обвел их мутными, испуганными глазами.
— Кирюха, ты не волнуйся, лежи, пей, хорошо? — зачастил Антон, отводя глаза и суетливо облизывая губы. — Пей вволю, тебе надо. А мы еще принесем, понятно?
— Я с вами пойду, — в ужасе пробормотал Кирилл. — Я не хочу здесь один оставаться, я боюсь.
— Нечего бояться, — ласково, но строго ответила Лера. — Все будет хорошо, мы принесем воды, ты напьешься, полежишь… Все будет хорошо, не бойся.
— Да нет же. Я… — Кирилл смущенно замолчал, потом шепнул: — Я духов боюсь. Вы уйдете, они сразу полезут. Сами видели же, они меня убить хотят. Вас они боятся, а меня не слушают совсем… Смотрят отовсюду.
— Кирюх, ты же нормальный мужик, ну какие духи, что ты как баба? — укорил Антон. — Договорились вроде бы, что никаких духов нет. Успокойся, мы скоро придем, все нормально. Совсем скоро придем, заскучать не успеешь.
Кирилл посмотрел на него и отвел глаза. Это казалось невозможным, но его изрезанное глубокими складками, как у старика, лицо побледнело еще больше. Он все понял, догадался Дима. Он знает.
Серые губы Кирилла затряслись, кадык прокатился под обвисшей кожей. Он тяжело опустился на песок, свернулся клубком, выставив мокрую от пота спину.
— Ладно, — глухо проговорил он, не оглядываясь. — Только вы побыстрее, хорошо? Вы же быстро, правда?
— Конечно, — кивнул Вова.
— А я тут подожду…
Кирилл обхватил себя руками и затих.
— Сюда, — шепнула Лера и нырнула под древесный ствол, отделяющий от них западную часть острова.
Они успели отойти метров на пять, когда из-под дерева вдруг выглянул Кирилл.
— Нет, подождите, — сказал он, с трудом выбираясь на ближайший камень. — Подождите, слышите? Не могу так. Не могу…
Колени Кирилла подогнулись. Обдирая бок и ладони, он сполз в щель между камнями и тут же, стеная от напряжения, подтянулся, пытаясь выбраться наверх. Зарыдал сухо, без слез.
— Ребята, подождите, я с вами пойду! — выкрикнул он, срывая голос. — Не могу так. Не могу… Подождите, куда вы?
Они почти бежали, оскальзываясь и обдираясь о камни, а в спину им неслось: «Ребята… Куда вы?.. Ребята…»
Всю дорогу Лера украдкой поглядывала на Диму — искоса, испытующе. Иногда ее глаза останавливались на пластыре над его коленом, и тогда она кусала губы и хмурилась, будто никак не могла решиться на что-то. Пару раз Диме даже показалось, что девушка хочет заговорить с ним, попросить о чем-то, и тогда он нарочно отставал, чтобы дать ей возможность сделать это наедине. Но Лера только сердито встряхивала волосами и снова убегала вперед.
В общем-то, Дима прекрасно понимал, какие мысли вертятся в голове девушки, но от этой догадки ему было не по себе. Ту же гнусную идею обдумывал когда-то и он сам — совсем недолго, в те секунды, когда он уже видел змею, но еще надеялся, что сможет разойтись с ней без потерь. Но потом на него обрушилась дикая боль в ноге, а следом — смертный, тоскливый ужас, от которого не было спасения. Те пятнадцать минут изменили его, очистили. Он знал, что никто не заслуживает мучительного ожидания неминуемой смерти, которое пережил он.
«А как же Кирилл?» — шепнул с холодной иронией внутренний голос. На мгновение Дима зажмурился и тихо замычал, чувствуя, как жгутом скручивает внутренности. При чем здесь Кирилл, огрызнулся он. Что ж они должны были делать, сидеть на месте и маяться от голода и жажды, лишь бы не лишать дурака компании? За водой идти необходимо, и лучше сейчас, пока не стемнело. Для него же стараются.
Лера снова приотстала — и тут же, прикусив губу, ускорила шаг. Вот же корежит человека, подумал Дима. Нет, она не решится, нельзя на такое решиться. Это же практически убийство. Все равно что своими руками вогнать нож в сердце. Это тебе не безобидная гадюка, это — серьезно. Надо быть последней сволочью, чтобы допустить саму мысль о таком ходе. А она еще и размышляет, колеблется… Всерьез обдумывает, не убить ли одного из соперников. Стерва.
Чтобы избавить себя от Лериного кружения вокруг да около, Дима заторопился, догоняя парней. Они уже вступили в зеленый туннель, образованный речным руслом. Здесь было еще сумрачнее, чем с утра; мокрый, густой воздух гудел от микроскопической мошки. Игроки миновали первые лужи — пустые, вычерпанные Лерой в первый поход, выстланные черной гнилой листвой, разложившейся до полужидкого месива. Надо было идти выше.
Антон приостановился, вытер струйками стекающий пот.
— Ну и духотища здесь. И пованивает, от воды, что ли. — Антон оттянул пальцем мокрый воротник футболки и с неодобрением заглянул в ближайшую яму. — Ну и гадость, это надо часа два кипятить, и то страшно пить будет. Как вы думаете, долго нам здесь придется зависать?
— Ты о чем? — угрюмо спросила Лера.
Антон с недоумением посмотрел на нее. Лера нахмурилась, нервно почесала пяткой лодыжку. Прямо под ногами над водой вилось облачко мошки, но набирать воду девушка не торопилась. Проигнорировав удивленного Антона, она принялась с легким любопытством, будто на экскурсии, посматривать по сторонам, рассеянно помахивая бутылкой. Можно было подумать, что теперь джунгли ей нравятся.
— Как ты думаешь, — дружелюбно обратилась она к Вове, — может, стоит подняться повыше? Вдруг там сохранился источник.
Дима едва не фыркнул, с трудом сдержав себя: всего несколько часов назад Лера убеждала его, что далеко уходить нет никакого смысла, а источника не существует.
— Источник… — задумчиво протянул Вова. — Может, и сохранился, да.
— Просто, мне кажется, если такой воды много выпить, то даже от кипяченой можно заболеть. Я-то сама мало пью, но вы… — Лера робко улыбнулась, развела руками.
Антон злобно усмехнулся.
— Ой-ой-ой, посмотрите на эту светлую девочку, — закривлялся он. — Прямо святая простота, мать Тереза! Конечно, мы пойдем искать источник. А когда не найдем, можно будет остальной остров обшарить, вдруг где ручеек с родниковой водой найдется, и лучше бы стерильной, а то неприятно же пить горячее. А может… — Он сделал вид, что его внезапно осенило. — А может, пираты зарыли здесь цистерну нарзана? Да почти наверняка, они же всегда так делали! Идемте скорее искать!
Антон презрительно сплюнул.
— Ну что ты истеришь? — поморщился Вова. — Вода как вода. Хотя бы без глины, уже неплохо. А то замаялись бы фильтровать.
— Да плевал я на воду! — оскалился Антон. — Я спрашиваю, сколько нам здесь сидеть. Не хотелось бы ночевать, мне, знаешь ли, под ветерком в гамаке больше нравится. Ты у нас большой специалист, всезнайка! Сколько нужно ждать, чтобы он загнулся? До вечера? До утра?
— Ну ты и скотина… — потрясенно прошептала Лера.
— Скотина? — улыбнулся Антон. — Потому что говорю вслух то, о чем все только думают? Решил, если сделаешь вид, что ничего не понимаешь, то будешь лучше меня? Чистенькой остаться хочешь, только не выйдет. Не придуряйся, тут не перед кем. Дорогу она мне побежала показывать, как же…
— Ты первый побежал, — бросила Лера.
Антон зашипел, как ошпаренный. На камни снова полетел густой, тягучий плевок, и парень устремился вверх по ручью. Шлепки его босых ног по камням затихли и вдруг сменились потрескиванием веток.
— А вот и бананчики! — глуховато донесся из-за излучины радостный голос.
Дима ощутил на себе быстрый, тревожный взгляд Леры и отвернулся. Надоело. Пусть выбирает сама. А Дима поступит так, как она решит. Сколько можно мучиться самому…
Он неторопливо прошел вперед, присел на валун. Впереди мелькала Вовина спина — он, похоже, и правда решил отправиться вглубь острова. Антон шумно продирался сквозь подлесок, стремясь к вожделенному банановому кусту. Дима покосился на Леру: та стояла, напряженно подавшись вперед, приоткрыв рот. «Ну же! — мысленно подтолкнул Дима. — Окликни его. Предупреди. Или — не делай ничего, просто промолчи, и тогда у тебя будет одним конкурентом меньше, уж я постараюсь. А как ты будешь с этим жить — не мои проблемы. Только выбери уже что-то одно…»
Будто услышав Диму, Лера последний раз тревожно покосилась на него и вдруг расслабилась, почти обмякла. Поставила пустые бутылки на землю и, засунув руки в карманы, принялась высматривать что-то в лабиринте переплетенных над ручьем крон. По ее лицу блуждала легкая, безмятежная улыбка.
«Да как скажешь», — мысленно шепнул Дима и украдкой вынул кальмара. Еще раз посмотрел на Леру, но девушка этого не заметила: ее вдруг чрезвычайно заинтересовала куча хвороста у противоположного берега. У нее был настолько невинный вид, что Диму охватило холодное бешенство. Первый раз в жизни ему захотелось ударить девушку. Но вместо этого он только насмешливо спросил:
— А если и с ним не повезет, как со мной? Обидно будет, да?
— Не понимаю, о чем ты, — холодно ответила Лера и вдруг жизнерадостно вскрикнула: — Ой, какая жабка!
Сложив ладони ковшиком, она бросилась за крупной узорчатой лягушкой. Погоня так увлекла девушку, что, когда со стороны бананового куста донесся полный ужаса вскрик, она даже не оглянулась.
— Да как скажешь, — угрюмо повторил Дима и крепко сжал гладкий, прохладный металл кальмара.
Перемещение, как и прежде, оказалось мгновенным, но не полным: Дима находился в теле Антона, но при этом продолжал слышать азартные возгласы Леры, чувствовать, как ноги упираются в прохладный шершавый камень. По спине Антона стекал ледяной пот, каждый волосок на теле стоял дыбом, вместо кишок — онемелый, тугой узел. Стальные мышцы окаменели, готовые разрядить убийственное напряжение в диком прыжке назад. Кобра смотрела ему прямо в глаза — и Дима снова подивился ее золотой, сверкающе-переливчатой радужке и круглому зрачку, похожему на бездонный колодец. Желтоватое ребристое подбрюшье вздымалось и опадало, расправленный капюшон слегка пульсировал. Крупные пятиугольные чешуйки на голове поблескивали, как лакированные. Кобра была прекрасна, удивительна в своем математическом, абсолютно функциональном совершенстве, и на какой-то безумный миг Дима задумался о том, что расположение ее чешуи можно описать единой формулой, воспроизвести с помощью короткой, изящной программы.
Змея распахнула пасть, обнажая клыки. Чужое тело дрогнуло, оно требовало отступить, оно хотело жить, — но Дима лишь беззвучно, про себя, рассмеялся. Раньше надо было думать, мысленно сказал он Антону. Отвратительный манипулятор, унижающий других ради собственного удовольствия, да еще и трус к тому же. Правильно Лера решила…
Не раздумывая больше, Дима шагнул на змею, резко замахал руками. Кобра подалась назад, будто изумленная такой наглостью, и сделала выпад. Удар клыков пришелся на середину бедра — так и должно быть, ведь Антон чуть ниже, отстраненно подумал Дима. Черт, больно-то как и очень, очень страшно… но терпимо. «Благородная ты тварь, — мысленно обратился Дима к кобре, — просто хочешь, чтобы я ушел, не хочешь убивать. Я тоже хочу, чтобы он ушел. Мы с тобой друг друга понимаем. Мы всего лишь хотим, чтобы нас оставили в покое, не лезли на нашу территорию, правда? Я давал им возможность уйти. Я предупреждал их, но они не послушались, они проигнорировали меня… Мы с тобой никому не хотим причинять вреда и готовы тянуть до последнего, но знаем, что иногда других вариантов не остается, и приходится поступать жестко. Мы знаем, что некоторые просто напрашиваются».
Дима шагнул вперед, и кобра едва уловимо отступила, качнулась назад, продолжая громко, отрывисто шипеть. Жуткие звуки, рвущиеся из ее распахнутой пасти, больше походили на сиплый лай. Удивительная все-таки зверюга. И такая красивая, такая понимающая. Такая… своя. Дима совсем не хотел делать то, что собирался, но тянуть больше было нельзя. В любой момент кто-то мог отвлечь его, прервать контакт, и когда еще выпадет такой случай? Ничего, она крупная и сильная, Дима не сумеет, не успеет ей навредить. И главное — она поймет. Она сама поступила бы точно так же. «Извини», — виновато шепнул Дима кобре и, прицелившись, опустил ногу Антона ей на хвост.
Он с размаху прикусил кулак, давя рвущийся из глотки крик, потерял равновесие и скатился с камня. Под банановым кустом дико заорал Антон; вопль перешел в нечеловеческий вой. Послышался треск ломающегося кустарника — очнувшийся Антон отступал, не глядя под ноги, бежал сломя голову, подгоняемый болью и паникой. Дима вдруг понял, что перестал дышать, и всхлипнул, усилием воли проталкивая воздух в легкие. Сердце трепыхалось где-то в горле, норовя выпрыгнуть. Теперь он знал, что бывает, когда королевская кобра пускает в ход главное оружие. Не так уж много людей живет с этим знанием. Как же больно…
Дима вдруг понял, что Антону давным-давно пора бы показаться на камнях, но его по-прежнему скрывали заросли. Вопли перешли в тихие, жалобные стоны. Краем глаза Дима заметил, как бежит, ловко прыгая по камням, Вова, как выбирается с другой стороны Лера — из кулака у нее торчит голова обалдевшей лягушки, господи, ну и бред, театр абсурда…
К проломленной сквозь подлесок тропинке, ведущей к банановому кусту, Дима подбежал одновременно с Вовой.
— Что случилось? — спросил тот, тяжело дыша.
Дима открыл было рот, чтобы рассказать о кобре, но вовремя спохватился: он не должен ничего знать. Дима молча пожал плечами. Он надеялся, что выглядит достаточно ошарашенно и испуганно. Нога все еще ныла от воспоминаний о том, как вонзились в нее, вливая яд, змеиные клыки. Пусть это было чужое тело — мозг, запутанный перемещениями, не мог справиться с этими ощущениями сразу. Сейчас это стало только на руку Диме: пусть все видят, что он испуган и растерян. Он услышал страшный крик и не имеет ни малейшего понятия о том, что произошло.
Вова тихо выругался. Дима проследил за его взглядом: из кустарника торчала грязная, потрескавшаяся ступня. Он содрогнулся от ужаса — на какой-то миг показалось, что она отделена от тела, — но, проморгавшись, сумел разглядеть и остальное. Антон лежал на спине, как будто, поспешно спускаясь к реке, поскользнулся, упал, да так и не сумел почему-то подняться. И Дима догадывался почему.
— Помогите, — еле слышно простонал Антон.
Вова окинул заросли вокруг него подозрительным, настороженным взглядом, но все-таки рискнул подняться на берег и зайти с головы парня. Дима, не спрашивая, ухватил Антона за лодыжки; вдвоем они спустили его в русло и осторожно уложили на ровную, чистую базальтовую плиту.
— Что случилось? — снова спросил Вова. — Ты упал, что ли? Спиной ударился?
Антон покачал головой — видно было, что это простое движение далось ему с трудом. Он опустил глаза, показывая вниз. Только теперь Вова увидел кровь на ноге. Он с шумом втянул воздух, рассматривая рваную рану на бедре и еще одну — выше, у самого паха, в лохмотьях прорванной клыками ткани.
— Я пошевелиться не могу, — прошептал Антон. По его заросшим нечистой щетиной щекам покатились слезы. — Вообще не могу, даже пальцем.
Вова гулко сглотнул.
— Змея? — спросил он.
— Кобра…
За спиной тоненько, прерывисто вздохнула Лера; влажно плюхнуло о камень — и освобожденная лягушка неторопливо запрыгала прочь. Вова решительно поднялся с колен.
— Так, я погнал за сывороткой, — сказал он и недовольно передернул плечами. — А вы…
Он замолчал, глядя на окровавленные шорты Антона. Дима понимал, о чем тот думает: до лагеря не меньше получаса пути и столько же обратно. Вова не успеет, как бы ни старался. А еще ему очень не хочется встречаться с Кириллом, мелькнула циничная догадка. Вдруг тот еще в сознании, неловко выйдет. Диму разобрал истерический смех, и он заткнул себе рот кулаком, прикусил костяшки с такой силой, что ощутил вкус крови. Боль привела его в себя, и он сумел вернуть контроль над мимикой и мыслями.
Вова не успеет, даже если будет бежать. Яд сразу попал в крупные сосуды, и сердце тут же разогнало его по всем органам. Мышцы парализовало меньше чем за минуту. На очереди — дыхательная мускулатура и сердце. Антона… переваривало. Еще живой, на деле он уже труп. Еда, подготовленная нужным образом для нежного змеиного желудка. Дима сглотнул, пытаясь подавить тошноту.
— Вы зафиксируйте ему ногу… — все-таки продолжил Вова.
— Как? — пискнула Лера.
— Шиной! — рявкнул Вова. — Зафиксируйте и тащите. И, если что… искусственное дыхание кто-нибудь делать умеет? — Он безнадежно пожал плечами и вдруг, осененный новой мыслью, с неприятным вниманием посмотрел на Диму. — А ты, я смотрю, счастливчик. Дорогие вышли бананы…
Дима не успел придумать ответ: Антон вдруг судорожно, с усилием вздохнул, и его лицо исказилось от ненависти.
— Ты… знал, — прохрипел он Диме. — Ты меня убил, козел! Ты…
Антон замолчал, каждый вдох давался ему с огромным трудом, но глаза, полные бессильной ярости, продолжали следить за Димой. «Пятнадцать минут, — вяло подумал Дима. — Даже меньше. Это можно вытерпеть. Не убегать же снова… Он едва не ухмыльнулся: будет изображать спасение жизни из вежливости, на публику — нынешнюю и будущую. Делала же Лера вид, что они здесь исключительно ради воды. Лицемерная тварь… надо же — плачет! Убила его своими руками — и теперь плачет. Ей в театральное училище надо было идти, была бы звездой.
— Ты. Меня. Убил, — выговорил Антон.
Его глаза закрылись, дыхание становилось все реже и слабее. Вова уже никуда не рвался — видимо, понял, что не успеет, а имитировать бурную деятельность не считал нужным. Внезапно Дима почувствовал себя оскорбленным. Выходит, он настолько презирает и его, и Леру, что даже не пытается соблюсти перед ними приличия. Самодовольный гад. Мог бы хотя бы изобразить, что ему не все равно, что о нем подумают…
Дыхание Антона замерло. Лера всхлипнула; Дима с отвращением почувствовал в руке ее липкие, горячие пальцы. «Все…» — прошептала она, но тут ребра Антона судорожно приподнялись, из горла вырвался хрип, и девушка, взвизгнув от неожиданности, шарахнулась в сторону. Антон медленно открыл глаза. На его неподвижном лице проступило страшное, невозможное напряжение, и взгляд снова сфокусировался на Диме.
— Приду к тебе, — отчетливо произнес Антон.
Уши Димы словно набили ватой, и он едва смог услышать, как застонала от ужаса Лера.
Вова большими шагами несся впереди, и до Димы, словно шлейф, долетал непрерывный поток затейливого мата, из которого едва можно было вычленить смысл. «В гробу видал… хотя бы этого вытащить… еще позавчера надо было». Лера держалась рядом, вровень с его плечом, несмотря на то что для этого ей приходилось почти бежать. Ругань ее не смущала — наоборот, она смотрела на Вову с восторгом, почти влюбленно.
Чтобы не видеть этого, Дима уткнулся под ноги, с ненужной тщательностью выбирая дорогу. Какая же она дрянь. Лицемерная, фальшивая насквозь дрянь. Перед глазами встал задыхающийся, посиневший Антон, и Дима торопливо отогнал непрошеное видение. Он не станет об этом вспоминать, он может контролировать свои мысли. Он не будет…
— …не донесем, — жестко сказал Вова.
— Здесь похоронить… — выдавила Лера, и из ее горла вырвалось новое рыдание.
— Не сможем, — отрезал Вова и с пугающей откровенностью добавил: — Только зря силы потратим.
Тело Антона лежало на базальтовой плите, как на постаменте, и до Димы вдруг дошло, что оно останется здесь навсегда. Они не смогут протащить его по камням. Вова прав: все трое ослаблены голодом и жаждой, у них просто не хватит сил. И здесь зарыть не смогут, почва в джунглях пронизана корнями, как арматурой, и даже с нормальными инструментами выкопать в ней могилу было бы непросто. Антон так и будет лежать на камне, торжественный в своей неподвижности, насекомые и черви объедят его до костей, и, может быть, кобра… Дима не знал, способны ли змеи обгладывать трупы или умеют только заглатывать добычу целиком. От этих размышлений его снова начало подташнивать. Рано или поздно наступит сезон дождей, и воскресшая река смоет полуразрушенный скелет в Сиамский залив. Не останется и следа, и кошмар забудется.
— Это всего лишь тело, — проговорил Вова, невольно повторяя давние Димины слова, и тот непроизвольно кивнул. Всего лишь мертвое, не способное передвигаться тело. И незачем помнить последние слова. — И вообще я не понимаю, почему вы оба так переживаете. — Вова с сомнением хмыкнул. — Я бы поверил, что вы не знали… Но, Дима, у тебя отпечатки зубов на ноге. Вряд ли здесь по змее на каждый угол, два нападения за три дня — это уже слишком много.
«Откуда два?» — хотел спросить Дима и осекся, вспомнив об Оле. Стыд и радость обрушились на него одновременно: как он мог забыть?! Как хорошо, что он может забыть…
— Так змеиный же остров, — тихо сказал он. — Николай предупреждал…
— Хочешь, чтоб я поверил в еще одну кобру где-то рядом? И заодно в то, что эта — не напала на тебя, когда ты срезал бананы? Вообще странно. — Он подозрительно покосился на тело Антона. — Странно, что змея успела укусить дважды, он должен был сбежать, как только увидел ее в боевой стойке. И уж точно удрал бы после холостого укуса… В голове у него помутилось, что ли. Что-то часто здесь у людей в голове мутится…
— Ты же сам говорил, от обезвоживания крыша едет, — ответил Дима, тщательно следя за тем, чтобы в голосе звучало только легкое удивление.
— Наверное, — пожал плечами Вова. — Хотя он выглядел довольно адекватным, а лезть в драку с коброй — это уже настоящее безумие. Но в конечном итоге вы получили, что хотели, разве нет?
— Нет! — выкрикнула Лера, мгновенно срываясь в истерику. — Я не хотела! Я… я забыла! Это все ты, — повернулась она к Диме. — Почему ты промолчал, как ты мог промолчать?!
Дима дернул щекой и отвернулся. Вступать в спор он не собирался, но Вове ответил:
— Тебе это тоже на руку.
— ТАК я не хотел, — ответил Вова, окидывая их полным мрачного удивления взглядом. — Не думал, что вы готовы так далеко зайти…
— Никуда я не заходила, — ответила Лера неестественно высоким голосом. — Я тут вообще ни при чем.
— Конечно-конечно, — с готовностью закивал Вова, будто не желая спорить с сумасшедшей, и безнадежно махнул рукой: — Ладно… давайте по-быстрому воды наберем и обратно. Хватит уже. С меня так точно хватит.
И они набрали воды. И из лужи в двух метрах от тела Антона — тоже, потому что не так уж много их было, этих луж…
…не надо об этом думать, сказал себе Дима, перепрыгивая через расщелину между валунами и балансируя канистрой. Впереди уже рдела крона миндаля. Не надо вспоминать. Лучше сосредоточиться на том, что происходит вокруг прямо сейчас. Лера смешно перебирает ногами-палочками, отставив руку с бутылкой далеко в сторону. Вова идет размашисто, легко, и когда он делает шаг, видны трещины на задубелых, пересохших пятках. Камни горячие. С бровей капает пот. Пластиковая ручка бутыли глубоко врезается в пальцы — надо поменять руку, и кто вообще додумался делать их такими узкими? Конечно, никому и в голову не приходит делать пластиковые бутылки удобными — подумаешь, выбросил и забыл, мир завален мусором, Кох-Наг завален мусором, притащенным штормом с материка, даже тряпье какое-то валяется между камнями, и пованивает, как из канализации. Что за люди… Когда Дима станет заместителем Пленского, он позаботится о том, чтобы хотя бы его предприятия не заваливали землю тоннами всякой дряни. Никаких лишних упаковок, а те, что необходимы, из чего-нибудь разлагаемого, а не вечной пластиковой гадости. Разлагаемого до полного растворения в среде, как тело укушенного коброй человека.
Налетел легкий ветер, в ноздри снова прокрался гадкий запашок, но, к счастью, ненадолго. Лера впереди нагнулась, ныряя под ствол — до чего ж она худая, даже задница костлявая. Жрать охота, а за бананами лезть они не рискнули. Не задеть бы головой дерево — кора шершавая, сыпучая, на ней полно муравьев, а он и так уже весь обглодан…
— А где Кирилл? — нервно спросила Лера.
По спине Димы пробежал холодок. На секунду он почувствовал на себе тяжелый, хитрый взгляд безумца. Он невольно представил Кирилла, застывшего за деревом, с острогой наготове выжидающего удобный момент. Дима опасливо потрогал разбитую губу. При манере Кирилла решать конфликты — вполне логичное предположение. Вполне мог обидеться и захотеть отомстить — он же так и не сумел понять, что за водой они ушли в том числе и для него.
Лера, похоже, рассуждала примерно так же: она испуганно жалась к Вове, тревожно поглядывая на заросли. Дима поискал глазами остроги и облегченно выдохнул: обе на месте. Правда, оставалось еще два ножа. Один Вова забрал у Антона («не думай об этом», — напомнил себе Дима), а вот где второй, неизвестно. Но это, конечно, не так опасно, как острога, им хотя бы издали не ударить. Ощущение ненавидящего взгляда немного ослабло, и Дима, слегка расслабившись, принялся разводить костер. Пить хотелось страшно, а воду еще кипятить и кипятить…
Вова тем временем продолжал хмуро озираться по сторонам; потом уставился под ноги, внимательно рассматривая истоптанный песок вокруг кострища.
— Не нравится мне это, — пробормотал он.
В руке он сжимал рацию. «Неужели решил сдаться? — удивился Дима. — Но почему сейчас?»
— Ты думаешь, он настолько опасен? — спросил Дима. — Может напасть?
Вова бросил на него полный отвращения взгляд.
— Давай-ка водички попей, — сказал он, — вон там немного кипяченой осталось. Попей, не стесняйся, а то уже бредить начинаешь. Ты вообще помнишь, что мы его подыхать бросили? Только не надо такое возмущенное лицо делать. Бросили и сбежали, как последние сволочи. Да, и я тоже. Только с меня хватит, я больше сходить с ума вместе с вами не собираюсь. Антон, конечно, козлом изрядным был, но вы с Леркой его сознательно угробили…
— Нет! — перебила его Лера. Она пригнулась, как перед прыжком, в глазах появился нездоровый блеск.
— Не ори, голова болит, — покривился Вова. — Ладно, вы пушистые зайки и оттаскивали его от змеи за шкирку, а он, дурачок такой, вас не послушал. Пусть будет так, примем такую гипотезу, мне все равно. Разбирайтесь друг с другом. Я собирался вызвать помощь, чтоб хотя бы Кирилла успели откачать…
— Так вызывай, — буркнул Дима и поставил на огонь пару жестянок. — Пусть приезжают, ловят его по кустам.
— Я бы вызвал, — ответил Вова. — Да боюсь, ловить уже некого.
— Кто его так?! — взвизгнула Лера.
— Мы, — спокойно сообщил Вова.
Он засунул дрожащие руки глубоко в карманы, качнулся на пятках, слегка ссутулился. Дима вдруг вспомнил, как в точно такой же позе Вова стоял на корме бирюзовой с красной полосой лодки, готовый прыгнуть в манящую, кристальную воду и плыть к сияющему острову. Как давно это было…
Теперь вместо синей стеклянной бездны перед ними было то, что они приняли за груду выкинутого штормом тряпья. То, что когда-то было Кириллом. Вокруг головы растеклась лужа крови, успевшая почернеть на солнце, и в волосах отвратительно копошились мелкие крабы, пытаясь добраться до содержимого расколотого черепа.
— Он упал, — просипел Дима. — Поскользнулся и упал…
— Ага, — холодно согласился Вова. — И так три раза.
Дима не хотел видеть то, о чем он говорил: следы трех ударов по голове, лишь один из которых оказался смертельным.
— Ты чушь несешь, — визгливо заговорила Лера, — он не мог сам. И это не мы, мы все четверо друг у друга на глазах были… Все трое… Здесь еще кто-то есть!
Она загнанно огляделась, будто ожидая, что прямо сейчас из-за камней выскочит убийца.
— Нет здесь никого, кроме нас, — тихо ответил Вова.
— Но кто-то убил его! Какой-то маньяк его убил! — Она вдруг вся подобралась, осененная догадкой. — Может, и остальных тоже он. Нам сказали, что остров необитаемый, мы и поверили, идиоты…
Девушку начала бить крупная дрожь, и она охватила себя руками; лицо перекосило от ужаса.
— Лера, следы остались бы, — устало, но терпеливо возразил Вова, как будто надоедливому, но испуганному ребенку. — Видишь, песок ровный? И вон там кровь на камнях. Никто не смог бы извернуться и убить его, но не оставить следов.
С ужасающей отчетливостью Дима вообразил, как нечто, лишь слегка напоминающее человека, с белым, как пластик, лицом неторопливо подходит к Кириллу сзади, хватает за волосы и бьет головой об камень — один раз, и другой, и третий… а потом уходит — так же неспешно, и песок за ним остается ровным, нетронутым, гладким. Чтобы никто не догадался. Чтобы все думали, что Кох-Наг необитаем…
Лера сухо рыдала, уродливо гримасничая, — видно было, что она хочет зажмуриться, но боится, боится, что, когда откроет глаза, вместо двух малосимпатичных, но хорошо знакомых парней перед ней возникнет кошмарное нечто. Дима тихо застонал, пытаясь взять себя в руки. Это бред, бред… Спокойно. Вова же спокоен. Дима должен, обязан держаться лучше него.
— И что, по-твоему, случилось? — хрипло спросил он.
— Самоубийство, — ответил Вова. — Видимо, он решил разбить себе голову, но не сумел с первого раза… — Голос Вовы впервые дрогнул, и он ссутулился еще сильнее. — Формально это самоубийство, с теми, кто опился морской воды, такое происходит часто.
— В каком смысле — «формально»? — нахмурился Дима.
Вова не удостоил его ответом.
Расходиться по гамакам они не стали — не сговариваясь, побросали их на песок вокруг костра вместо ковриков и без сил повалились спать. Дима настолько вымотался, что был уверен: стоит только принять горизонтальное положение, и он сразу отключится. Однако заснуть оказалось не так уж просто. Полночи Дима слушал сквозь хлипкую дрему, как слабо вскрикивает и мечется Лера, измученная дурными снами. Иногда дремота Димы становилась чуть крепче, и тогда его тоже начинали одолевать кошмары.
Сотни пиратов гнались за ним с острогами наперевес, загоняя все глубже в мангровое болото, он проваливался в густую грязь по колено, потом по пояс; он понимал, что бежать не удастся, и оборачивался, готовый принять вынужденный бой. Кобра шептала ему на ухо, что он победит, ободряюще гладила по плечам скользким, слизистым хвостом, усеянным почему-то розовыми присосками. Дима, воодушевленный ее поддержкой, храбро шагал навстречу врагам, но, когда уже заносил нож, готовый вонзить его в живот первого же нападающего, вдруг с ужасом понимал, что у каждого из пиратов — его лицо. Тысячи Диминых копий наваливались на него с гнусным хохотом. От них пахло падалью и стоялой водой, Дима понимал, что задыхается, но не мог сопротивляться и лишь бессильно стонал, когда близнецы обматывали его отвратительными скользкими щупальцами кальмара. А где-то за спиной терпеливо дожидалось, пристально наблюдая за ним, нечто…
Потом Лера всхлипывала особенно громко, и Дима просыпался с раскалывающейся головой, облитый потом, трясущийся, как в жесточайшем похмелье. Какое-то время лежал, всматриваясь во тьму сухими, зудящими глазами. Все было спокойно. Тихо похрапывал Вова, Лера то замирала, то снова начинала вертеться в своей неуютной постели. Дима задремывал, и все начиналось заново…
Под утро девушка наконец затихла, и он тоже смог заснуть по-настоящему. Очнулся только поздним утром, когда солнце, добравшееся почти до зенита, обрушивало на пляж потоки жара. Вова, помятый, с опухшей физиономией, возился с наполненными водой жестянками. Лера вяло плескалась у берега — видимо, тоже только что встала.
— Вон в той банке остыло уже, — негромко сказал Вова.
Дима подозрительно понюхал воду: с чего бы конкуренту быть таким добрым? Они ведь по-прежнему соперники, несмотря на то что остались втроем. Но пить хотелось так сильно, что никакие рассуждения не казались убедительными. Дима залпом выпил теплую, припахивающую прелью и затхлостью воду. Желудок громко заурчал в ответ, и некоторое время Дима испуганно прислушивался к ощущениям.
— Параноик, — беззлобно бросил Вова, заметив его настороженность. — Не беспокойся, я тебя травить не собираюсь. Пожрать бы… я в мусоре крючок с леской нашел, только поймать ничего не смог. Капризная тут рыба, на червя не идет.
Вова ловко прихватил краем футболки закипевшую банку, отставил в сторону.
— Слушай, а где ты, собственно, служил? — неожиданно для самого себя спросил Дима.
— Да не важно, — отмахнулся Вова.
Дима внимательно смотрел на него, сопоставляя факты. Слишком спокойный. Слишком информированный. И замашки явно командирские… Дима прикусил губу от злости. Так просто нечестно — впихивать в группу студентов какого-то диверсанта. У него же явное преимущество… Дима осторожно спросил:
— А Пленский знает?
— Нет, — довольно ухмыльнулся Вова.
Врет, решил Дима. Не мог Пленский не знать, наверняка он изучил прошлое каждого претендента. А может, Вова — вообще не игрок? Может, Пленский отправил его следить за остальными? Тогда понятно, почему он так спокоен. И почему ничего не делал для того, чтобы выбить конкурентов из игры. Удобно изображать, что ты весь в белом, когда у тебя изначально другое положение…
— Ну, понеслось, — заметил Вова, все это время наблюдавший за Димой. — Ты и правда параноик. Я не работаю на Пленского, ясно? И служил в обычной части в Подмосковье, а не в тропиках секретным агентом.
— А откуда тогда…
— Нервы, видимо, покрепче, — пожал плечами Вова. — Ну и так, люблю в походы ходить, да и по Азии поездил, нахватался всякого…
— Не верю, — нахмурился Дима.
— Воображение у тебя не по разуму, — безмятежно откликнулся Вова. — Но это уже не важно. Я поговорить хотел…
Он протянул банку с водой вернувшейся Лере, и та сразу, не колеблясь, отпила несколько глотков. Это не доверчивость, понял Дима. Просто девушка настолько вымотана, что действует автоматически; на то, чтобы подумать, у нее не осталось сил.
Вова смотрел, как с каждым глотком взгляд Леры становится все более осмысленным; наконец он, видимо, решил, что девушка готова к разговору, и приглашающее похлопал по бревну.
— Ну что еще? — раздраженно спросила Лера. Она уже оправилась настолько, что на лице вновь проступила заученная, годами вырабатываемая гримаса: я — королева, а вы — пыль у меня под ногами.
— Давайте поговорим, — сказал Вова. — Мы же здесь умные люди, хватит гопоту из себя изображать. Сядь, и давайте просто поговорим.
— О чем? — хмуро спросил Дима. — О твоей подготовке, которой ты нагло пользуешься? Или о том, какое задание дал тебе Пленский?
— Что?! — вскрикнула Лера.
Вова утомленно вздохнул:
— Фантазия у Димы разыгралась, не обращай внимания.
Больше Лера расспрашивать не стала, но и словам Вовы явно не поверила. Ее лицо закаменело. Девушка готова была слушать — но вот договариваться явно не собиралась.
Вова помолчал, собираясь с мыслями.
— Дураки, неудачники, слишком самоуверенные погибли, — заговорил наконец он.
«Оля не была дурой», — хотел сказать Дима, но промолчал.
— Мы трое одинаково умны и осторожны, — продолжал Вова. — Одинаково упорны. Я, конечно, сильнее вас, но не могу этим воспользоваться… Нет, Дима, я не весь в белом, просто не забываю об уголовном кодексе. Так что шансы у нас одинаковые. Кто из нас победит — зависит теперь только от удачи. Но невезение на этом острове какое-то… слишком уж радикальное. Вы, конечно, оба — отморозки полные, да и я не лучше. Но я не хочу, чтобы кто-то из вас умер из-за очередной нелепой случайности. И сам здесь подыхать не хочу.
— Тогда сдавайся, — хмыкнула Лера.
— Этого я тоже делать не собираюсь.
— А как насчет твоей работы?
Вова тихо зарычал, но тут же овладел собой. Из его горла вырвался нервный смешок.
— Параноики… Вы хотя бы дослушайте.
— Ну, слушаю. — Лера сложила руки на груди. — Пока ничего нового. К чему вообще этот разговор?
— К тому, что если теперь все зависит только от того, кто из нас более удачлив, то зачем нам ждать, чтобы это выяснить?
Ему ответили растерянным молчанием. Дима судорожно соображал, чего именно добивается Вова. Не может же он на самом деле положиться на волю случая. Здесь есть какой-то расчет.
— Удача… ты что, спички предлагаешь тянуть? — изумленно спросила Лера.
— Вот именно, — весело ответил Вова.
Может, он в дополнение ко всем своим способностям еще и фокусник, предположил Дима. Тогда его абсурдное предложение совершенно логично: небольшая ловкость рук — и Вова выходит победителем. Быстро и без потерь.
— Можешь устроить любую проверку, — раздраженно сказал Вова, снова отвечая на невысказанные мысли. — Не дергайся, у тебя все на лбу написано. Можешь сам отобрать спички, я вообще отойду и прикасаться к ним не буду.
— А почему вдруг он? — тут же напряглась Лера.
— Ладно, ты… Не важно, придумаем, как исключить обман. Мы же умные, — желчно усмехнулся Вова. — Это все детали. Вы на сам способ решения согласны?
— Пожалуй, это справедливо, — задумчиво проговорила Лера. — Нет, мне не очень нравится, идея дурацкая. Но лучше ничего нет, а я ужасно устала. Если можно закончить все побыстрее… Да, я согласна. Дима?
Дима молчал.
— Дима, пожалуйста, — умоляюще проговорила Лера, стиснула руки, переплетая пальцы с такой силой, что побелели костяшки. — Пожалуйста…
Просто сказать «да» — и все мучения закончатся. И, может быть, даже закончатся победой. Тридцать три процента — очень неплохая вероятность. Дима открыл рот и вдруг почувствовал сквозь тонкую ткань подкладки металлический холодок. Глупо полагаться на один шанс из трех, когда выигрыш гарантирован. А что, если короткую спичку вытянет Лера? Страшно представить, что она натворит, попади ей в руки власть. Да и Вова тоже хорош. Не хотелось бы, чтоб такой кроил мир по своему вкусу. Дима единственный из них троих достоин выигрыша, единственный сможет распорядиться им разумно. И кальмар ему поможет. Дима заставит убраться двух оставшихся в живых конкурентов с острова.
Но какой огромный соблазн. Он так устал. Сказать «да» — и через пару часов он будет попивать холодную колу на палубе лодки, идущей в Сиануквилль, и забудет этот жуткий остров, как страшный сон. И, главное, ему не придется решать, что делать с этими двумя. Он может просто отпустить их — и пусть сами разбираются со своей совестью. Кальмар может все. С такой волшебной вещью в кармане Диме даже не обязательно становиться помощником богатого психопата. Он сам добьется всего, чего захочет. Может быть, чуть медленнее, но добьется…
— Нет, — сказал Дима.
Лера тихо ахнула, прижала ладони к щекам, с ужасом глядя ему в глаза. Вова в бешенстве пнул консервную банку, и она с дребезгом отлетела прочь, разбрызгивая коричневатую воду.
— Псих, — с досадой бросил он.
— Может быть, — улыбнулся Дима. — А как насчет тебя? Если ты готов проиграть — то почему бы тебе просто не уйти? Две трети или единица — разница не так уж велика.
— Потому что если мы продолжим игру, то у меня уж точно побольше шансов, чем у тебя, математик ты хренов, — прорычал Вова.
— Вот тут ты ошибаешься, — не удержался Дима и растянул губы в ужасающей ухмылке.
Дима свернулся калачиком в своем любимом укрытии неподалеку от стоянки, там, где провел свою первую ночь на Кох-Наге. Плотная низкая крона давала почти прохладную тень и даже создавала ощущение уюта. Он в домике, он может присматривать за лагерем, а люди у костра его не видят. В зарослях, конечно, полно наблюдателей, но это другое. Это неприятно, но не страшно. Они Диме больше не соперники, Пленский никогда не возьмет таких неудачников на работу, так что пусть себе смотрят. Он не сумасшедший, как Кирилл, и не станет за ними гоняться. Просто не будет вынимать кальмара, пока не улучит момент, когда они все отвернутся. Ему не надо неотрывно смотреть на завораживающий серебристый блеск удивительного предмета, он вполне может думать и без этого.
Дима сунул руку в карман, нащупал гладкий металл; пальцы нежно оглаживали каждое щупальце, каждую грань фигурки. Голова болит… но он найдет решение, придумает, как применить кальмара эффективно и в то же время изящно.
Что-то важное мелькнуло в мыслях, когда он вспоминал о Кирилле. Что-то посущественнее мертвецов, которые подглядывают из зарослей и шепчут, подталкивая к опрометчивым поступкам. Картинка, яркая и резкая, как на навязчивой рекламе. Потное брюхо, обтянутое футболкой. Мерзкое, но восхитительно беззащитное перед нацеленным на него лезвием ножа. Один сядет, другой… другая — ляжет в песок. Однажды Дима уже додумался до этого решения, но струсил, пожалел глупого бугая. Тогда он еще не знал, что есть вещи, которые просто приходится делать, и мямлил, как выпускник детсада для слабонервных. Кох-Нагу пришлось послать к нему кобру, чтобы объяснить, что к чему.
Лера ляжет в песок, Вова — сядет. Отличный план, но, как и любую старую идею, его можно улучшить. С Пленского станется отмазать своего любимчика от тюрьмы, так что о наказании за убийство несчастной девушки Диме тоже придется позаботиться самому. Ничего страшного. Известно же: хочешь, чтоб было сделано хорошо, — делай сам.
Солнце приближалось к поверхности воды, и над пляжем зашелестел едва уловимый ветерок. Он принес от костра журчание воды, переливаемой в бутылку, — пластик работал, как резонатор, и звук получался гулким и сильным. Дима с трудом разлепил склеившийся рот: язык как будто присох к нёбу. Идти к людям не хотелось, но Дима опасался, что жажда и головная боль не дадут ему сосредоточиться.
— Явился, математик, — раздраженно бросил Вова.
Он лежал на боку, опираясь на локоть, и уныло чертил на песке чудовищно примитивные, кривые узоры. Вид у него был усталый и сварливый, как у замученной жизнью тетки, которую в час пик придавили в вагоне метро. Не отвечая на глупый выпад, Дима аккуратно обошел его, добрел до костра и принялся мелкими глотками пить горячую, вонючую жижу, которая заменяла им воду.
— Не передумал? — со смешной надеждой спросила Лера.
Дима хотел сказать ей что-нибудь едкое, пройтись насчет ее резко снизившегося интеллекта и детской наивности, но только криво улыбнулся и покачал головой. Какой смысл говорить с мертвецами? Он даже пожалел эту девушку, не подозревающую, что она обречена. Некоторое время Дима размышлял, нельзя ли как-то выкрутиться и оставить ее в живых. Если поменять их ролями… Нет, не выйдет: выкрутится, спишет все на самооборону. Может быть, даже сумеет обольстить Пленского — и конец игре, все Димины усилия пойдут насмарку. Печально, но выбора у Димы нет.
Лера напряженно присела на краешек бревна, нервозно обдирая ногтями корочки с многочисленных расчесов и царапин. Глаза ее суетливо бегали, то и дело останавливаясь на широкой спине лежащего Вовы. Всякий раз, когда это случалось, Лера нервно облизывала губы — и снова начинала озираться, как загнанный остромордый зверек, судорожно ищущий выход из ловушки. Бедная, с сочувствием подумал Дима, мучается, из последних силенок выдумывает план и не знает, что все зря, что даром напрягает свой невеликий умишко…
Дима потянулся за кальмаром и вдруг остановился. Лера и Вова ни о чем не подозревали, но они были в его власти. Странное, непривычное, будоражащее ощущение. Диме захотелось продлить его. Это возбуждало. Это заставляло быстрее течь загустевшую в жилах кровь. Стоит Диме напрячь ум — и они сделают все что угодно… Потрясающе. До сих пор он не понимал, как это восхитительно.
— И чему ты, интересно, радуешься? — хмуро спросил Вова. — До чего еще додумался?
— Да так, — улыбнулся Дима. — Фантазирую. Вот если бы ты мог заставить любого человека сделать все что угодно, не важно, хочет он того или нет, — как бы ты поступил?
— Погнал бы его за двухкилограммовым стейком и ведром кока-колы со льдом, — буркнул Вова и снова уткнулся в свои узорчики.
Дима тихо, довольно рассмеялся. Как правильно, что кальмар попал именно в его руки! Вова с его убогим воображением даже не догадался бы, какое сокровище ему досталось. Гордится своей уравновешенностью, потому что больше гордиться нечем: мозгов не хватает выйти за рамки обыденного…
— А почему ты спрашиваешь? — спохватился Вова.
— Да так, в голову пришло. — Дима не смог удержать хитрой улыбки.
Вова резко сел, собранный, почти испуганный. Взгляд слегка расплылся, когда парень погрузился в воспоминания. Вова беззвучно пошевелил губами, слегка побледнел.
— И как ты это делаешь? — медленно спросил он.
— Что? — довольно натурально удивился Дима. Он знал, что ведет игру на грани, но привкус опасности делал наслаждение еще острее. Тайная власть становилась еще приятнее, когда окружающие начинали о ней догадываться. Как многого Дима еще не знает…
— А если я сейчас… — задумчиво начал Вова, — если я…
— Не успеешь, — почти весело перебил Дима.
— Так, — выговорил Вова. Его взгляд стал сосредоточенным, обращенным внутрь. — И что ты теперь…
Договорить он не успел: Лера, о которой они успели забыть, увлеченные беседой, сделала свой ход. Вову резко толкнуло вперед; его лицо стало мягким и удивленным, как у ребенка. Он прижал ладонь ко рту и тихо, даже интеллигентно кашлянул. Дима с ужасом увидел, как между неплотно сомкнутыми пальцами медленно сочится темная, почти черная жидкость; он не сразу понял, что это кровь.
Лера длинным, плавным движением вытащила острогу из спины парня, и Вова мягко повалился набок.
— Как ты думаешь, не промахнулась? — озабоченно спросила Лера.
— Да уж вряд ли, — едва смог вымолвить Дима.
Обломанные, грязные ногти Вовы заскребли по песку. Он снова тихо кашлянул, и кровь хлынула изо рта густым потоком. Дернулась босая нога, перевернув неплотно закрытую бутылку, и Дима, не успев осознать, что делает, подхватил ее, бережно привернув крышку. Вова хрипло, с бульканьем вздохнул — будто всасывалась в раковину грязная вода — и затих.
— Вот и все, — буднично прокомментировала Лера.
— Ты сошла с ума… — Дима в ужасе смотрел на человека, который только что говорил с ним, пытался бороться, а теперь был безнадежно мертв. — Ты рехнулась.
— Нет, — бодро откликнулась Лера и качнула острогой. На конце лезвия медленно набухла темная капля, нехотя оторвалась от стали и канула в песок. — Это ты сошел с ума, впал в буйство и напал на него, но он успел оказать сопротивление, и ты скончался от полученных ран. Бедная, рыдающая от ужаса девушка, шокированная кошмарным зрелищем, вызывает помощь. Она не может рассказать в подробностях, что произошло, ведь большую часть времени, пока вы дрались, она, визжа от страха, пряталась за бревном. Ведь любой из вас мог накинуться и на нее тоже! Впрочем, к ней не особо пристают с расспросами, всем и так понятно, что произошло. Бедняжку отпаивают валерьянкой и ледяным чаем, и — вот утешительная весть! — она оказывается последней из приглашенных на отбор студентов. Через пару недель отпуска в хорошем спа, поправив потрясенные нервы, а заодно и слегка потерявшую блеск внешность, она приступает к обязанностям заместительницы Пленского…
Дима не находил слов. Лера сияла, гордая, как первоклашка, получившая первую в жизни пятерку. На дне ее глаз плескалось безумие.
— И ты думаешь, что я дам себя убить? — выдавил Дима.
— Ну, рано или поздно ты зевнешь. А первым ты меня убить не можешь, никто не поверит, что я на тебя напала, — резонно заметила Лера. — Такая милая, хрупка девушка, меня же ветром качает, ты что!
— Ты так говоришь, как будто уже проделывала что-то в этом роде…
— Нет, — Лера качнула головой, и в ее тоне проскользнули пугающие нотки сожаления. — Но мечтала часто.
Взгляд девушки затуманился, будто она заново пересматривала избранные фрагменты своих фантазий. Смотреть на Леру было жутко, и, чтобы вернуть ее в реальность, Дима глупо спросил:
— А почему ты начала с него?
Лера вздрогнула, ее глаза слегка прояснились.
— Потому что он ближе сидел? — неуверенно предположила она. — Да ладно тебе злиться. Он же не понимал ничего. «А-а-а-а, я тут единственный нормальный челове-е-ек!» Зануда. Без него лучше, правда? — Лера кокетливо отбросила повисшие сосульками волосы.
— И чего он не понимал? — спросил Дима.
— Да брось ты. — Лера недоверчиво подняла брови. — Ты же их видел. Все видели. Они все время здесь, шепчут всякое…
— Кто — они? — спросил Дима севшим голосом.
— Злые духи, конечно, — пояснила Лера. — Из-за них ведь все. И из-за Пленского, конечно.
Она оценивающе прищурилась, примерилась, легко покачивая острогой.
— Я не Пленский, — напомнил Дима, отступая на шаг.
Лера прикинула расстояние между ними и подступила чуть поближе.
— Да ты такой же, — равнодушно сказала она.
Ее пальцы слегка сдвинулись, ловчее перехватывая рукоять. Дима все еще не верил в происходящее, не мог допустить, что Лера готова напасть на него, отказывался сознавать, что это всерьез. Но рука уже помимо воли потянулась к карману. Он провел по влажной ткани, но пальцы скользнули, не сумев нащупать прорезь, и снова, и опять… Он уже начал паниковать — но тут наконец попал трясущейся рукой в карман.
— Все вы одинаковые, — пробормотала Лера и отвела руку, замахиваясь.
Дима успел уклониться. Лера ловко, как кошка, развернулась, метя ему под ребра. Живот вдруг стал ужасно твердым и горячим, но Дима уже коснулся драгоценной фигурки.
Вломившись своим разумом в Лерино тело, он тут же дернул острогу вверх и в сторону, но мышцы Леры были намного слабее, чем он привык, и усилия оказалось недостаточно, чтобы полностью преодолеть инерцию. Лезвие разорвало футболку, и Дима увидел Лериными глазами, как на его груди вспухает, наливается кровью глубокий порез, и в то же время почувствовал резкую боль вспоротой кожи. От толчка он потерял равновесие и упал, жестко ударившись о бревно — локоть словно пронзило электрическим током. Не понимая, где он, а где Лера, где его руки и ноги, а где Лерины, Дима оглушенно замер. Пары секунд хватило, чтобы слегка опомниться. Он заворочался, сполз с бревна на песок, хватаясь за ушибленный локоть. Голова кружилась от двойного набора ощущений, и Дима, потеряв ориентацию, никак не мог сообразить, куда делся кальмар. Его охватило смятение, грозящее превратиться в панику.
— Надо же, промахнулась, — удивилась Лера, вставая на ноги. Нагнулась, не спуская глаз с Димы, подобрала острогу. В ее глазах остались лишь звериная настороженность и тупое упрямство.
Дима наконец одолел растерянность. Тут же обнаружилось, что кальмар по-прежнему зажат в онемевшей от удара по локтю руке. Не дожидаясь, когда Лера замахнется вновь, он сосредоточился и покрепче сжал фигурку.
В этот раз все было намного спокойнее. Вот он сам задумчивый, сидит на земле, привалившись к бревну, ноги неловко разбросаны. Босая пятка почти въехала в лужу крови, натекшей из легких Вовы, и на мизинце виднеется красный мазок. Диме мучительно захотелось отодвинуть ногу, убрать ее как можно дальше, стереть жуткое кровавое пятно, но он побоялся ослабить контроль над Лерой. Сжав волю в кулак, он отвернулся. Эмоции подождут. Сначала надо…
Дима вдруг понял, что совершенно не представляет, что делать дальше. Его план разрушили, и теперь требовалось время, чтобы придумать новый. Но размышлять, оставаясь в Лерином теле, Дима не смог: внезапно оказалось, что ему неловко и стыдно, как будто он оказался вынужден разделить с незнакомцем душевую кабинку. Чужое тело казалось непрошеным свидетелем. Молчаливым и равнодушным свидетелем, но отнюдь не слепым, и от этого было как-то не по себе.
Внутренне ерзая от иррационального смущения, Дима все-таки сумел сосредоточиться. Леру нужно было как-то нейтрализовать — тогда у него появится возможность нормально подумать. Дима перебрал несколько способов вырубить девушку, но все они слабо поддавались контролю и потому не годились: он не хотел, чтобы Лера очнулась в самый неподходящий момент или, наоборот, повредилась больше, чем ему надо.
Простейший вариант пришел в голову далеко не сразу, и Дима даже рассмеялся от облегчения, но тут же умолк: слышать женское хихиканье вместо своего, привычного, было пугающе странно. Не медля больше, Дима побрел вдоль пляжа, тщательно осматривая кучи мусора. Веревки встречались редко, и все — короткие, растрепанные, хлипкие. Зато пластиковых пакетов попадалось множество. Набрав целую кучу, Дима приволок их в лагерь и принялся методично разрезать на полосы.
Любопытно, что сделает Лера, когда опомнится связанная по рукам и ногам, раздумывал Дима, мерно орудуя ножом. И ужасно интересно — а что сделает он сам?
Стройка на Кох-де-Коле была в самом разгаре, и казалось, что сам остров гремит и брякает, как ящик с инструментами. Николай отошел от перил веранды, поставил на столик бутылку холодной, покрытой каплями воды колы. С довольным вздохом погрузился в плетеное кресло, вытянул длинные ноги.
— Химию всякую пьешь, — неодобрительно заметил Пленский. Николай беспечно пожал плечами.
— Хорошо здесь, — весело сказал он. — В Пномпене жарища, даже мне дышать нечем, все три дня под кондиционером отсиживался. Я на пять минут заскочил, со строителями парой слов перекинуться. Утром только вернулся, дел полно. Как там ваши студенты, на пляже пиво пьют? Кто выиграл-то?
Пленский отвел глаза.
— Никто пока не выиграл, — буркнул он.
— Сильны, — уважительно кивнул Николай. — И много их там осталось?
Пленский промолчал, явно не желая поддерживать разговор, и Николай насторожился. Что-то, видимо, пошло не так, но Пленский, конечно, в этом не признается. Даже если ему нужна помощь — не признается.
— Так сколько? — переспросил Николай.
— Все, — неохотно выговорил Пленский.
— Рация исправна? — быстро спросил герпетолог.
— Рация неубиваемая, ее хоть топи, хоть под грузовик кидай. — Пленский нахмурился еще больше. Он медленно багровел, готовый вот-вот разрядиться вспышкой гнева. — Не так все должно было быть! — рявкнул он и грохнул кулаком.
Хлипкий столик подскочил, сбрасывая с себя предметы, как норовистый конь — всадника. Тугая бутылка колы ударилась о цемент и взорвалась веером брызг и пены. Пленский вскочил, спасая светлые брюки, брезгливо стряхнул несколько долетевших капель.
— Я не знаю, что за идиотов мне подогнали, уволю всех кадровиков к чертовой матери. Всё не так сделали! У меня же четко было рассчитано: сначала засыплется ботан, потом — девки, потом этот, здоровый такой, тупой… Я не виноват, что они все сделали неправильно! Не знаю, может, они там действительно рацию сломали, этим дуракам ничего сложнее молотка в руки давать нельзя.
— Сколько у них было воды? — спросил Николай, тревожно хмурясь.
Пленский помедлил.
— Достаточно, — отрывисто выговорил он. — Если не форсить, можно растянуть на неделю. Я все рассчитал.
— А еще по вашим расчетам они уже три дня как должны были вернуться, — тихо вздохнул Николай.
— Однако не вернулись, кретины, — проворчал Пленский. — Ничего людям доверить нельзя, все приходится самому…
Он щелчком сшиб со штанины соблазнившегося на сладкое пятно муравья и нехотя, через силу выдавил:
— Завтра с утра собираюсь проверить, что они там учудили. Мне, может… свидетель понадобиться.
Николай кивнул. Он знал, что Пленскому проще удавиться, чем попросить по-человечески, но сейчас не собирался изводить его.
— А еще лучше сегодня, — предложил он. — Мой катер заправлен, так что…
— Нет, — насупился Пленский. — Завтра. Потерпят, не облезут. С ментом я договорился на всякий случай.
— С которым?
— С этим, который травой торгует. Не будет шум поднимать, если что не так. Не с чего, конечно, там все нормально должно быть, но мало ли. Пусть присмотрит. Да нет, все нормально будет. А если быковать начнет, можно напомнить, чем он сам занимается…
Николай с сомнением покачал головой, но спорить не стал. Взглянул на часы.
— Воды там действительно на неделю? — уточнил он.
— Если эти идиоты не додумались душ устраивать, то хватит. Нет, они могли, конечно, привыкли, что им по первому щелчку все тридцать три удовольствия подают. Но тогда бы мы уже знали.
Николай покусал кожицу на губе, снова взглянул на часы.
— Ладно, — бросил он, вставая. — Завтра увидимся.
— Мне, между прочим, жарко, — угрюмо сказала Лера. — Обязательно было меня так обматывать?
Дима пожал плечами, поправил полено в костре. Не так уж жарко, ночь принесла с собой прохладу, и лунный свет, заливающий пляж, казался холодным, как синие пакеты с техническим льдом. Но Лера и правда походила на игрушечную мумию китайского производства: преувеличенно глазастое лицо невнятного, землистого цвета, белая обмотка и неряшливо торчащие отовсюду пластиковые ленты, зловеще белесые в свете луны. Наверное, и правда жарко, тело совсем не дышит. Как бы не загнулась раньше времени от перегрева, испугался Дима.
— Ладно, — буркнул он и раскрыл нож, — и правда увлекся что-то.
Смущаясь под негодующим взглядом Леры, он принялся вспарывать пластик. Увлекшись, он освободил девушку почти от всех пут, оставив только жгуты на запястьях и лодыжках.
— Так лучше? — спросил он.
Лера сердито кивнула.
— Только я не понимаю, что ты дальше собираешься делать, — она резко тряхнула головой, откидывая волосы со лба.
— Да я сам не понимаю, — с неожиданной для самого себя искренностью ответил Дима. — Так и не смог придумать. Но не ждать же, пока ты меня убьешь?
Лера криво улыбнулась, подула себе на лоб, выпячивая нижнюю губу.
— Да помоги же! — раздраженно крикнула она. Дима торопливо склонился над ней, убрал мешающие волосы за ухо. — Джентльмен… — с иронией бросила Лера.
Дима промолчал, глядя в пламя костра. Все шло как-то неправильно. Ни единой идеи… и никакого удовольствия от того, что именно он должен решить судьбу этой девушки.
— Так за что ты Вову? — спросил он, лишь бы нарушить молчание.
— Самооборона, — безмятежно улыбнулась Лера. — Защищалась, ты же видел… Да ладно тебе! Серьезный, как пень. Надо было с тебя начинать, с Вовой веселее было бы.
— Ты ж сама говорила, что он зануда.
— Ага, говорила, — легко согласилась Лера. — Не люблю людей, которые притворяются слепыми. А ты боишься? — с жадным интересом спросила она.
— Чего? — спросил Дима, только чтобы потянуть время. Он боялся. И совершенно не хотел лишний раз вспоминать об искаженных злобой чертах тех, кто подсматривал за ним по ночам. Он и сейчас чувствовал их спиной, видел краем глаза, как копошатся их тени в глубине джунглей. Они подсматривали. Они ждали. Он чуял их запах, похожий на запах соленой гнилой воды и перепрелых водорослей, слышал, как они потрескивают, постукивают обнажившимися костями. Волоски на позвоночнике Димы приподнялись, словно задул вдруг ледяной ветер, затылок напрягся. Их всего двое живых на этом острове, населенном мертвецами.
— Что Антон к тебе придет, конечно, — шепотом сказала Лера и нервно оглянулась. — Да и Оля… она же из-за тебя ночью от костра потащилась.
Конечно, они придут. Но если допустить это знание в разум, признать его вслух, то безумие захлестнет с головой. Дима не мог себе этого позволить. Он делано поморщился:
— Извини, я не верю в призраков.
— Ты еще байку про пакеты на кустах расскажи, — тоскливо проговорила Лера. — Трус. Все вы жалкие трусы. Одинаковые. Жаль, я тебя не успела прирезать.
— «Вы» — это люди? — уточнил Дима.
— Люди… мужчины. Слабаки и трусы, воображаете, что мир вертится вокруг вас, а если вдруг замечаете, что это не так, — делаете вид, что почудилось, и отправляете в игнор. Лишь бы все было правильно, объяснимо, так, как вам надо, да? А кто не в вашем вкусе — того можно топтать… — Лера судорожно вздохнула, и Дима вдруг понял, что она плачет. — Как вы мне все надоели. Как мне надоело для вас стараться. Если бы ты знал, как я устала…
— Так кто ж тебя заставляет, — удивился Дима, и Лера посмотрела на него как на идиота:
— А кому я тогда буду нужна? Разве что таким ботаникам, как ты.
— Зря ты так, — упрекнул Дима как можно мягче. — Я тебе ничего плохого не делал. Это ты старалась…
— Ага, не делал. — Лера саркастично потрясла связанными руками. — Я вообще не понимаю, как ты протянул так долго. Ты же… Ты даже не умереть должен был, как другие, нормальные, а сбежать в первый же день, поджав хвост. С криками «Я не такой, я хороший!».
Лера сухо, зло рассмеялась, и Дима различил призрачные голоса, вторящие ей. На мгновение он прикрыл ладонями уши, чтобы не слышать их. Это помогло — когда он убрал руки, в ветвях снова шелестел один только ветер. Только ветер и всякая живность, и никаких мертвецов, никаких злых духов. Дима перевел сбившееся дыхание.
— По-моему, сбежать намного нормальнее, чем погибнуть ради какой-то чепухи, — сказал он. — Это всего лишь работа, а все вдруг так уперлись, как будто…
Он хотел сказать «проигрывают корову», но осекся: прилипшая к нему в незапамятные времена фразочка теперь слишком живо напоминала набережную в Пномпене, взволнованное, розовое Олино лицо, ярко горящие в закатных лучах волосы.
— Ты тоже уперся, — бросила Лера. — Вот я и удивляюсь: с чего вдруг. Сам говоришь, всего лишь работа…
Дима привычно промолчал, стараясь сдержать хитрую ухмылку, но Лера продолжала смотреть на него испытующе и недоуменно, и он вдруг почувствовал, как слова рвутся из него, словно гной из лопнувшего нарыва. Потребность рассказать обо всем хотя бы одному-единственному человеку была так велика, что Дима даже не пытался с ней бороться. В конце концов, Лера все равно не жилец, мелькнула ледяная мысль. Так почему бы не облегчить душу? Девушка не успеет выдать его тайну.
Дима прикусил губу и вытащил фигурку кальмара. Поднес поближе к костру, чтобы Лера смогла рассмотреть предмет получше. На гранях щупальцев заиграло оранжевыми переливами пламя.
— Эту штуковину я нашел в первый же день, — сказал Дима. — Помнишь, ты хотела договориться со мной о совместной игре, а потом вдруг резко передумала? Так вот…
Дима говорил долго, не упуская ни единой подробности, упорно глядя на игру живого, неутомимого огня, — лишь бы не видеть, как на Лерином лице проступают ужас и отвращение. Девушка молчала, ни разу не перебив его. Дима даже не был уверен, что она не заснула, но продолжал говорить, то стискивая кулаки от внутренней муки, то нервно посмеиваясь. Он знал, что нечто, живущее на острове, тоже слушает его и оно недовольно тем, что тайна кальмара раскрыта. В какой-то момент он хотел остановиться, не рассказывать всего, чтобы дать Лере шанс — ведь если она не узнает все секреты Кох-Нага, то, возможно, ей позволят уйти. Снова выбирать, как же надоело… Нечто ждало, и в его давящем взгляде чудилась насмешка над его нерешительностью. Дима вздохнул и принялся рассказывать дальше.
Наконец он опустошенно замолк. В голове звенело, и тело казалось бессильным, будто резиновым. Молчание становилось все гуще, все тяжелее, и Дима, не выдержав, все-таки рискнул посмотреть на свою слушательницу.
Увиденное поразило его. Во взгляде Леры не было ничего человеческого — лишь бесконечное отвращение, перемешанное с бесконечным же ужасом, которые, казалось, затопили ее мозг, не оставив места для способности мыслить разумно. Она смотрела на него как на разложившийся труп. Как на гигантского, осклизлого паука. Как на копошащихся в ране червей. Казалось, девушка сейчас пронзительно завизжит, зажмурясь и взмахивая руками, но когда Лера заговорила, он едва смог расслышать ее.
— Какая гадость, — прошептала она. — Какая мерзость… зачем ты мне это рассказал? И ты… во мне… — Она всхлипнула. — И ты кайфовал все эти дни, зная, что в любой момент можешь… Какой кошмар. И — именно ты, это самое худшее, ты, ботаник несчастный…
Лера все всхлипывала, то и дело переходя на мат, и Дима, пытаясь оправдаться, жалко забормотал:
— Слушай, ну я же не нарочно. А что ты хотела, чтобы я вам про эту штуковину сразу доложил и отдал, кому скажете? Ты бы на моем месте как поступила, да?
— Я бы на твоем месте… — Лера замолчала, сосредоточенно сдвинув брови. — Нет, — сказала она сама себе.
— Сделала бы все то же самое.
— Нет! — пронзительно выкрикнула Лера голосом человека, который уже понимает, что самое страшное случилось, но еще не может принять это.
— Я тоже так думал, — сказал Дима. — Я был уверен, что справлюсь. Вот увидишь. Ты получишь выигрыш и кальмара… и увидишь сама.
Они помолчали. Лера мерно качала головой, и от этой гипнотической размеренности Диме становилось все страшнее — как будто это может никогда не кончиться, вечно будет ночь, и костер, и связанная Лера до конца времен будет качать головой, шепча: «Нет, нет, нет…»
— Я не могу придумать, что с тобой делать, — в отчаянии проговорил Дима. — Что со всем этим делать…
— Развяжи меня, — внезапно потребовала Лера абсолютно спокойным, ледяным голосом. Дима опешил, и она тут же сорвалась на визг: — Развяжи меня, ты, урод!
Ничего не соображая, Дима подступил к ней с ножом и, как во сне, послушно вспорол путы. Лера вскочила, разминая запястья, и тут же согнулась пополам, отвернувшись от костра. Дима услышал мучительный стон, громкий, отвратительно густой плеск. В нос ударил запах кислятины.
— Хватит с меня, — сухо сказала Лера, выпрямившись, и вытерла ладонью рот. — Хватит. Мне здесь не нравится.
— Рация…
— Да засунь свою рацию знаешь куда? — заорала Лера. — Какая, к черту, рация, если по миру ходят такие уроды, как ты? Мне здесь не нравится. — Она нервно оглянулась. — Твари эти подсматривающие. И ты еще с ними заодно… к черту. И Кирилл…
Дима гулко сглотнул.
— И что ты собираешься делать? — быстро спросил он, лишь бы не дать ей заговорить о Кирилле. — Ну хочешь, давай я отсюда свалю, а ты выиграешь. Так честнее будет.
— Да пошел ты, — треснувшим голосом проговорила Лера. Ее лицо свело судорогой, будто девушку снова одолевали рвотные спазмы. — Ничего я больше не хочу, понимаешь?
Глаза у нее стали пустыми, как окна заброшенного дома. Она присела на корточки рядом с воняющей гнилыми водорослями кучей жгутов и обрывков веревок и теперь, зажав в зубах фонарик, яростно рылась в этом хламе, брезгливо отбрасывая ненужное. Глядя на ее истерические, разболтанные, как у марионетки, движения, Дима спохватился:
— Лера, а ты пила давно? Извини, но ты не в себе, по-моему.
Девушка равнодушно качнула головой и продолжила поиски.
— Нет, правда…
— Ты тусил в моем теле черт знает сколько, а потом связал, — ровно проговорила Лера. Замерла на мгновение. — Зачем теперь спрашиваешь?
— Извини…
— К черту. Не хочу я пить, понятно? Я все понимаю, в здравом уме и трезвой памяти, не надо корчить из себя покровителя. Просто не хочу больше.
Она застыла, всматриваясь в заросли. Дима проследил за ее взглядом, и ему снова почудились бледные лица, пристально наблюдающие за ними.
— Невозможно так, — со смертной тоской в голосе проговорила Лера. — Ты бы знал, если бы не был таким… таким…
— Уродом? — вздохнул Дима.
Лера равнодушно кивнула, не слушая его. Она разбросала мусор по всей стоянке и теперь вертела, мяла, связывала дикими, причудливыми петлями пластиковый жгут — Дима по привычке все делать тщательно нарезал пакетов с запасом. Лера затеребила узлы, которые сама же и затянула, попыталась распутать их зубами, сломала ноготь и резко опустила руки. Ее лицо снова опустело, уголки рта безвольно обвисли, как будто кончилась вдруг батарейка.
— И что, ты ни одной веревки не нашел? — мертвым голосом спросила она. — Не могу же я с этим… Оно тянется и скользить не будет.
Она брезгливо отбросила нарезанный из пакетов жгут и содрогнулась.
— Нет, тут есть немножко, — смущенно ответил Дима.
Он не понимал, чего хочет Лера, но спорить с ней не хотел. Ее вспышки ярости, так быстро сменяющиеся апатией, пугали. Чтобы не раздражать девушку лишний раз, он зарылся в кучу мусора. Вытащил обрывок толстого, покрытого зеленой слизью каната.
— О, сойдет, — кивнула Лера.
— Погоди…
Только теперь Дима понял, что она задумала, и его охватил ужас. Ничего не понимая, осознавая только, что вот-вот случится непоправимое, он смотрел, как ловко двигаются ее тонкие пальцы, вывязывая узел. Он никак не мог придумать, что сказать. Молчать было невыносимо. Слишком долго он молчал…
— Лера, — окликнул он наконец. — Не надо, а? Лучше ты…
Лера тоскливо усмехнулась, подошла поближе к дереву, пробуя ветки.
— Говорю же тебе, надоело. Устала. А здесь хотя бы компания хорошая, ребята нормальные подобрались…
— Да конечно, — желчно согласился Дима. — Прям ангелочки.
— Если бы Пленский не выдумал эту гадость с помощью, мы бы подружились, — возразила Лера. — Из-за него вся эта дрянь полезла. Да еще эта мерзость твоя головоногая… Не уговаривай.
— Перестань. Не могу же я смотреть, как ты… — забормотал Дима, оборвал себя: — Это ты должна была победить! Я вообще для работы на Пленского не гожусь, какой смысл мне выигрывать, сама подумай? Лучше ты…
Он продолжал говорить, холодно отмечая краем сознания, как то и дело дает петуха, как фальшиво, неубедительно звучит его голос, и все просил мысленно: ну уговори меня. Решись уже… Лера внимательно смотрела на него, почти не слушая, и в светлых глазах девушки он видел тень колебания.
— Отвернись, — попросила вдруг Лера.
Дима с поспешной готовностью повернулся к ней спиной, прикрыл уши ладонями. Зажмурил на всякий случай глаза. Идеальная поза для того, чтобы разбить ему голову или воткнуть под лопатку нож. Интересно, Лера это видит? Наверняка. Скорее всего, именно на это и рассчитывала, когда разыгрывала свой спектакль. Блестяще задуманная и выполненная манипуляция. Осталось одно движение — и она победила. Подло, конечно, но кого это будет волновать? Точно не саму девушку.
Кончики пальцев заныли, требуя прикоснуться к холодной металлической фигурке. Дима еще может успеть, может придумать что-то, чтобы выжить. Но тогда… Тогда ему придется ждать, пока придет Антон. Стоило подумать об Антоне, и волосы Димы встали дыбом, тело похолодело в предсмертной тоске. Мертвый выйдет из джунглей, скажет: «Давай, не тяни, ботан», и за его спиной будет маячить Кирилл, обиженный, как ребенок, и на его голове будут копошиться мелкие крабы…
Нет. Лучше уж живая Лерка, чем ходячий мертвец. Дима сам говорил, что хочет ее победы. Он всю игру поступал нечестно и заслужил все, что она сейчас сделает. Наверное, мир станет лучше, если убрать из него такого урода, как он… Что она выберет, нож или камень? Камень или нож? Или веревку? Веревка разумнее всего, будет похоже на самоубийство. Но Дима надеялся, что Лера не будет так жестоко рациональна и выберет что-нибудь другое. Веревка — это еще и медленно…
Сквозь сжатые пальцы донесся какой-то смутный звук, похожий на тоскливый шепот, и Дима плотнее прижал ладони к ушам, чтобы наверняка ничего не услышать, чтобы его глупые инстинкты не помешали Лере поступить так, как надо. Он непроизвольно напряг спину, ожидая удара, сведенные судорогой мышцы пронзило болью, но Дима так и не пошевелился. Не захотел.
Скрип. Скрип. Мерно и так тоскливо. Спина болела просто дико, и Дима наконец рискнул выпрямиться. Осторожно пошевелил лопатками, разминая затекшие мышцы. Скрип. Дима встали медленно, очень медленно обернулся.
Лера тоже повернулась к нему спиной: видимо, не хотела, чтобы он увидел ее изуродованное гримасой лицо. Зря: в густую тень под деревом не проникал лунный свет, и Дима видел только светлый силуэт. Но Лера всегда так заботилась о том, чтобы хорошо выглядеть. Даже теперь она походила на эфемерного, иссушенного эльфа, который забился осенью между рамами, долго лежал там, вытянувшись во всю дину, и в конце концов превратился в невесомую мумию. Дима смотрел в спину девушки долго, очень долго, загипнотизированный мерным скрипом. Но когда скрутившаяся веревка начала разворачиваться, вращая тело, и в поле зрения появилось маленькое, прикрытое пепельной прядью тонких волос ухо, Дима поспешно отвел глаза. Лера не хотела бы. Он не станет смотреть.
Чтобы не нарушить собственный запрет, Дима слепо побрел прочь, по-стариковски шаркая по песку. Каждый шаг оставлял на песке новый отпечаток, но Дима подозревал, что скоро это закончится. Все они превратились в злых духов Кох-Нага, и только он почему-то задержался. Но ненадолго. Совсем ненадолго.
Боль в ушибленном пальце ноги привела его в себя. Ночь посерела; к Кох-Нагу подкрадывался рассвет. Несколько секунд Дима бессмысленно пялился на плоский черный камень, выступающий из песка. Камень выглядел как-то неправильно, чего-то на нем не хватало. Наконец Дима вспомнил, что когда-то, сотни лет назад, на нем шелковисто поблескивали сизые ячейки и тонкие провода извивались, соединяя их с матово-черной, ободряюще потрескивающей, подмигивающей экраном рацией.
Дима шумно вдохнул. Только теперь до его сознания начало доходить, что он остался один. Последний из группы игроков. Остальные выбыли. Он единственный смог решить все проблемы, как и требовал Пленский. Он победил. Выиграл. Осталось только связаться с дежурным на Кох-де-Коле, назвать свой пароль — и работа мечты, лучшая работа в мире будет его. Никто больше не посмеет смеяться над ним и называть ботаником. Дима всех обошел. Он оказался самым решительным, самым хладнокровным, стрессоустойчивым, что там еще говорил менеджер по персоналу в странной, холодной, почти забытой Димой Москве… А, не важно. Главное — он оказался самым умным, как и рассчитывал.
Дима заметался по стоянке, высматривая рацию. Когда батареи промокли во время шторма, их куда-то убрали, а рация еще несколько дней бестолково ходила по рукам, и потрескивание статического электричества, иногда раздающееся в динамиках, доносилось из самых неожиданных мест. Дима приостановился, склонив голову набок, но ничего не услышал. Это, конечно, ничего не значило. Просто надо искать дальше.
Наконец он радостно вскрикнул: невзрачный прямоугольник передатчика все время лежал практически у него на глазах, аккуратно уложенный кем-то в выемку у комля бревна. Дима торжествующе схватил его. Глубоко вздохнул, оттягивая момент триумфа, наслаждаясь мгновением. И со счастливой, ликующей улыбкой нажал кнопку вызова.
Рация не издала ни звука. «Прием», — неуверенно пробормотал Дима, уже понимая, что произошло нечто страшное, и тупо уставился на безжизненный серый экранчик. Ничего не соображая, потыкал в кнопки, ожидая, что от его прикосновений они оживут и заиграют радостными, обнадеживающими огоньками подсветки. Прорезиненные клавиши равнодушно пружинили под пальцами. Дима подул зачем-то в микрофон, постучал ногтем. Открутил и прикрутил обратно короткую толстенькую антенну. Рация не оживала. Она была мертва — точно так же, как все на этом острове.
— С голоду сдохла, — прокомментировал Дима вслух и глупо хихикнул.
Он перевернул рацию и вытащил бессмысленно тяжелый брусок аккумулятора. Аккумулятора, полностью, в ноль разряженного за трое суток работы без подзарядки… Дико заорав, Дима швырнул батарею, метя в камень. Аккумулятор с треском ударился об базальт, отскочил в воду. Жадно булькнуло, и Дима тут же спохватился, запричитал, бросился вылавливать такую нужно, но совершенно теперь бесполезную батарею из воды. Нельзя распускаться. Он победитель, он должен уметь держать себя в руках…
И с чего он, собственно, закатил истерику? Ну разрядился аккумулятор, бывает. Свойство у них у всех такое — разряжаться. Можно подумать, без рации Дима пропадет. Не бросят же его здесь. Возможно, именно сейчас Пленский лично мчит к Кох-Нагу на белом скоростном катере.
Растянувшись на песке, Дима предался мечтам. Вот Пленский жмет ему руку, губа оттопырена, как у несговорчивого верблюда, но деваться некуда: все условия выполнены. Вот Дима за столом в огромном кабинете, небрежно покачивая ногой в кеде, подписывает важнейшие бумаги… стоп, отставить. Он топ-менеджер, а не какой-то сисадмин. Начищенные дорогие ботинки и к ним костюм. Неудобно, но ничего, он привыкнет. Заодно и на столе надо бы прибраться: поверхность темного полированного ореха завалена винтами, плашками оперативки, вон пара кулеров завалялась, и из-под всей этой безобразной груды торчит край материнской платы…
От ужаса Дима громко втянул в себя воздух и вскочил, панически озираясь по сторонам. Разгромленный лагерь походил на помойку. Хорош Дима будет, когда Пленский приедет и увидит весь этот бардак! К костру не подойти, все завалено всякой дребеденью. И, главное, люди! Как он собирается работать заместителем Пленского, если его подчиненные предаются анархии? Разбрелись по всему острову, ни дисциплины, ни аккуратности.
Дима сжал челюсти и решительно встал. Бардак, конечно, страшный, и работа предстоит адова, но к моменту, когда Пленский приедет подписывать контракт, все будет в порядке. Дима не даст боссу оснований сомневаться в своем выборе.
Удивительно, на что способен человек, который твердо решил сделать все правильно. Дима чувствовал, как в нем бурлит и кипит мощная энергия. Именно таким он должен быть, бодрым и целеустремленным, иначе с работой на Пленского не справиться. Поразмыслив, Дима решил начать с самого сложного и времязатратного. Не объяснять же потом боссу, почему один из сотрудников до сих пор болтается в русле пересохшего ручья! От Антона неприятно пахло, но Дима не стал к нему придираться. Не до того было: мышцы гудели от напряжения, под черепом гулко толкалась кровь, и Диме не хватало дыхания на то, чтобы вести беседы. Он волок Антона, подхватив под мышки, и пот, капавший с его лба, смешивался с неприятной прохладной влагой, проступившей на коже мертвеца. На камнях за ними оставались какие-то ошметки, на которые тут же сбегались крабы, но Дима не обращал на них внимания. Это мелочи, потом приберет, если успеет.
Он не знал, сколько ушло времени на то, чтобы доволочь Антона до пляжа. Тащить тело по песку было проще, но запах все усиливался, и Диме то и дело приходилось прерываться, чтобы переждать позывы к рвоте. Солнце близилось к зениту, когда Дима добрался наконец до пятачка пляжа на границе мангрового болота. Он неодобрительно оглядел два песчаных холмика, под которыми лежали Оля и Ира: неаккуратные, кривые какие-то, сразу видно, что к работе отнеслись небрежно. Надо будет серьезно поговорить с Пленским: зачем им такие сотрудники?
Кирилл был тяжелее, но зато лежал ближе, и Дима управился бы с ним почти шутя, если бы не запах. Надо будет потребовать, чтобы рядом с кабинетом организовали душ, невозможно же работать в таких условиях. В какой-то момент Дима просто потерял сознание, но, к счастью, ненадолго. Он очнулся от того, что рак-отшельник аккуратно пощипывал его запястье, и задохнулся от ужаса: так бездарно потратить время! Несколько минут он прислушивался до звона в ушах, пытаясь уловить шум лодочного мотора, но Сиамский залив по-прежнему был пуст, и Дима выдохнул с облегчением: у него еще столько дел. Аккуратно обобрав отшельников и крабов с тела Кирилла, он дотащил парня до места сбора и только там позволил себе небольшой перерыв.
Поясница глухо ныла, и Дима, порывшись в аптечке, проглотил сразу несколько таблеток аспирина. Запил водой — ее вкус показался почти приятным, сладковатым, она пахла дымом, а в послевкусии чувствовалась изысканная горчинка прелых листьев. Не удержавшись, Дима отпил еще немного, посмаковал, разглядывая мосластое тело Вовы и прикидывая, как бы поудобнее за него взяться. Боль в спине отступила, и Дима снова готов был к работе.
Леру Дима доставил к месту сбора последней. Девушку он волочь по песку не стал — принес на руках, бережно, как хрупкий, невесомый цветок. Уложив ее на место, он оценивающе взглянул на два параллельных холмика и продолжающие их ряд четыре тела. Не идеально, конечно, но временно, как черновой вариант пойдет. Теперь надо было вернуться в лагерь и навести там порядок. А потом снова сюда — и копать, копать, копать. Обрывков веревок хватит, чтобы связать из обломков затопленного пиратами корабля шесть крестов. Все должно быть правильно и аккуратно. Пленский сразу поймет, какой ценный сотрудник ему достался.
Напевая, Дима вернулся в лагерь и принялся за уборку. Он чувствовал себя отлично, энергия по-прежнему переполняла его, и призраки больше не беспокоили. Дима точно знал, что никаких злых духов не существует — есть лишь глупые кхмерские суеверия и иллюзии измученных стрессом и обезвоживанием людей. Никто не наблюдал за ним из зарослей. Дима не нуждался в присмотре, чтобы трудиться на совесть.
Когда солнце коснулось поверхности Сиамского залива, работа была уже сделана, и сделана хорошо.
— Ты умерла, — безнадежно проговорил Дима.
В джунглях за спиной постукивали, потрескивали раки-отшельники, идущие к морю, и этот бесконечный звук сводил с ума, не давал сосредоточиться, найти пусть к спасению. Они объели лицо Оли почти до неузнаваемости, но Дима по-прежнему мог различить ее черты. Она пришла сказать, что он убил ее. Пришла отомстить. Болото воняло соленой гнилью, и корни мангровых деревьев походили на склизкие, почерневшие пальцы мертвецов, впившиеся в землю в поисках воды. Только вода вся соленая, и ею никак не напиться…
За спиной Оли уже маячил Кирилл — нелепо-огромный, с почерневшей от свернувшейся крови щекой. В трещине на его черепе копошились крабы. А волосы Иры обвисли мокрыми прядями, и по ним стекала вода, будто девушку только что вытащили из моря, и Дима не видел, но знал, что на плече у нее — маленький, чуть припухший след укола. Они все были здесь. От них несло сладковатой вонью гнилого мяса. Они пришли за ним.
— Вы умерли, — просипел Дима и вцепился ногтями в свои щеки, оставляя кровавые полосы. — Вас не существует.
Лера качнула опухшей, посиневшей головой, прикоснулась к черному рубцу от веревки на шее.
Дима со стоном замотал головой. Он понимал, что не сможет бежать от них, но глаза все еще метались сами собой, высматривая путь для отступления.
— Зачем вы пришли? — пробормотал он, не смея поднять глаза, чтобы не увидеть новые кошмарные подробности. — Я победил, все кончено!
Это не я, я не виноват, хотел закричать он, но горло сдавило невидимой скользкой рукой. Дима захрипел, отчаянно мотая головой.
— Неправда, — вытолкнул он. Слова раздирали пересохшее, потрескавшееся горло. — Неправда. Это не я. Что вам от меня надо, что? — Он скорчился на песке, не понимая, что делает, не слыша собственного жалкого хныканья.
Дима заскулил и боком, как краб, дернулся в сторону. Каждое действие давалось с трудом, как будто он двигался в толще воды. В неизмеримой бездне, где вечная тьма и холод, где под чудовищным давлением выживают только самые сильные, самые хищные глубоководные твари…
Дима сунул руку в карман.
— Вы ничего не можете мне сделать, — сказал он и растянул треснувшие губы в безжизненной улыбке. — Ничего вы мне не сделаете.
Мертвецы зафыркали, издавая кошмарные булькающие звуки, и Дима понял, что просчитался, что кальмар больше не поможет ему, и злые духи Кох-Нага знают об этом.
Они смотрели на него, злобно ухмыляясь, и Дима был уверен, что протяни он в приступе безумной храбрости руку — и ощутит прикосновение к холодной, отвратительно влажной плоти. Проверять он не собирался. Он знал, как это будет.
— Что вам от меня надо? — снова взвизгнул он.
У него не было ответа. Он задыхался от мертвечины. Он пытался бежать, он бежал, разрывая легкие, на пределе сил, лишь бы избавиться от этого запаха, не видеть эти изуродованные смертью лица, но раз за разом приходил в себя на границе мангровых болот. Ил чмокал и булькал под ногами, испуская пузыри воняющего солью и гнилой растительностью газа, корни деревьев жадно хватали Диму за ноги, и он, поскуливая от тоскливого ужаса, с готовыми лопнуть глазами выбирался на песок. Шесть аккуратнейших могил серебрились в лунном свете, и шестеро мертвецов терпеливо дожидались Диму, не спуская с него глумливых глаз. Им некуда было спешить. «Ты убил нас. Ты убил нас. Убил», — шептали их голосами мангровые деревья и протягивали ненасытные черные пальцы.
— Хватит! — дико заорал Дима, раздирая лицо. Его волосы стояли дыбом, как наэлектризованные, а тело скользким от ледяного, как фигурка кальмара, пота. — Хватит!
Стало слышно, как тихо плещет о берег вода.
— Да, это я, — сказал Дима почти спокойно. — И что теперь?
Стоя совершенно один и глядя в пустоту Дима пожал плечами.
— Я… вы поймите, я же не… я не говорю, что не надо. — Дима прижал руки к груди. — Но сами подумайте, как выйдет: вы все здесь, а я где-то в стороне болтаюсь. Это же… некрасиво будет. Неправильно.
Дима упал на песок и затих. Мертвецы не торопили его. Они понимали, что иногда человеку нужно просто набраться сил, чтобы сделать необходимое. Время у них было. У них было много, очень много времени. Все еще поскуливая и вздрагивая, Дима подложил под щеку кулак с зажатой в нем бесполезной фигуркой и провалился в мягкую, теплую трясину беспамятства.
Солнце успело подняться довольно высоко, когда Дима очнулся. Мертвецы терпеливо ждали: Дима не видел их, но слышал, как они с хлюпаньем прогуливаются в мангровом болоте, как перешептываются, обсуждая, сможет ли он сделать то, что нужно. И, конечно, он чувствовал их взгляды. Они не спускали с него глаз. Они не собирались отворачиваться до самого конца.
Обрывок каната, на котором повесилась Лера, лежал рядом, свернутый безупречными кольцами: Дима сразу понял, что о нем позаботился кто-то из девушек. Подхватив веревку, он нога за ногу потащился к ближайшему дереву. Идти было трудно, но Дима знал, что скоро все кончится, и был почти счастлив этому. Распухшие, ободранные пальцы слушались плохо, но он все-таки сумел завязать петлю. Оставалось совсем немного.
Дима снова прислушался, надеясь понять, о чем говорят мертвецы. Довольны ли они? Не истощилось ли их терпение? Но они умолкли. Лишь шелестел легчайший прибой, да на самом краю сознания зудел, звенел, как навязчивое насекомое, какой-то страшно знакомый, совершенно невозможный звук.
Дима вскрикнул и выронил канат. Обожженные, пересохшие глаза пронзила боль, когда он попытался взглянуть на горизонт, но Дима успел заметить далекое белое пятно на стальной поверхности моря.
Скоростной катер прошуршал брюхом по песку и замер напротив лагеря. Николай выскочил на берег. Следом выбрался Пленский, а за ним, неловко задирая ноги, чтобы не промочить идеально отглаженные брюки, полицейский, удивительно неуместный, почти нелепый в своей нарядной светлой форме.
— И где они шатаются? — спросил Пленский, недовольно озираясь. — Они что, думают, за ними кто-то бегать станет?
— Как бы не пришлось, — тихо ответил Николай.
Он уже стоял у самого кострища, мрачно озирая стоянку, и на его лице явно читалась тревога. Пленский, раздраженно выпятив челюсть, подошел поближе; из его горла вырвался невнятный возглас, и он стремительно сунул руку за пазуху.
— Эт-то еще зачем?! — воскликнул Николай, когда подрагивающий ствол пистолета взглянул прямо ему в лицо. Пленский, поморщившись, направил дуло в заросли за лагерем и медленно, осторожно двинулся вокруг костра.
— Затем, что я не знаю, кто это сделал, но этот человек мне не нравится, — проговорил он, не оборачиваясь.
Николай сочувственно вздохнул. Территория стоянки выглядела совершенно дико. На песке идеальными, будто вымеренными линейкой, рядами располагалось все, что осталось от снаряжения. Скатанные в одинаковые валики гамаки. Четыре ножа и четыре фонарика. Солнечные батареи, вспучившиеся от попавшей внутрь воды, с заржавевшими до красноты разъемами, и рядом — разбитая рация. Несколько отколовшихся от передатчика кусочков черного пластика выложены в ровный прямоугольник, как элементы пазла. Десять бутылок из-под воды, этикетками строго в одну сторону. Ряд пустых, слегка обгорелых консервных банок, педантично отсортированных по размеру. Какие-то клочки грязной ткани. Несколько десятков аккуратнейших разноцветных квадратиков — подобрав один, Николай обнаружил, что это старый пластиковый пакет, сложенный с нечеловеческой тщательностью.
Томимый дурными предчувствиями, Николай подобрал ветку и ткнул одну из кучек, расположенных так же тщательно, но полностью скрывшихся под мелкими муравьями. Под засуетившимися насекомыми мелькнуло что-то бурое, что-то синевато-белое, и Николаю стало совсем нехорошо: уж больно эти ошметки походили на куски человеческой, выдранной с мясом кожи. Не может быть, оборвал он сам себя, скорее всего, шкурка от рыбы… Но предчувствие беды стало еще острее.
Николай обернулся на Пленского.
— Виктор Михайлович, уберите пистолет, ради бога, — попросил он. — Здесь никого нет.
Пленский лишь упрямо качнул головой и уставился на полицейского, который успел осмотреть часть пляжа.
Даже без перевода было понятно, о чем говорит кхмер: уж больно тревожно и настойчиво тот махал рукой на восток. Держа оружие наготове, Пленский первым двинулся вдоль борозд, оставленных протащенными по песку телами.
Пляж просматривался во всю длину и был абсолютно пуст, но чем ближе они подходили к его восточной оконечности, ограниченной гигантскими валунами базальта, тем сильнее становилось ощущение тяжелого, давящего взгляда. Добравшись до камней, они в неуверенности остановились: следы здесь обрывались, но было трудно поверить, что кто-то мог протащить тяжелое тело через этот каменный лабиринт. Внезапно полицейский вскрикнул и быстро заговорил.
— Плохо дело, — пробормотал Николай.
Присмотревшись, Пленский тоже увидел кровавые ошметки на покрытых ракушками камнях.
— Совсем они сдурели, что ли? — буркнул он.
Николай только пожал плечами: после того, что он увидел в лагере, сомнений, что кто-то здесь сошел с ума, не оставалось. Ощущение, что за ними наблюдают, никак не проходило, и Николай был уверен, что тот, кто навел на стоянке такой безупречный в своем безумии порядок, и тот, кто подсматривает за ними сейчас, — один и тот же человек. Однако надо было найти остальных. Страшные следы на пляже заставляли торопиться: вдруг кому-то еще можно помочь? Стараясь не задевать кровавые полосы, едва заметные под кишевшими на них насекомыми и морской мелочью, он забрался на первый валун и, ловко балансируя, двинулся дальше.
— Стой! — крикнул вдруг Пленский. Нервно облизнув губы, он прошептал: — Я что-то видел. Какое-то животное, что ли. Вот там за камнями мелькнуло.
— Крупное? — насторожился Николай.
— Крупное, — подтвердил Пленский. Пистолет дрожал в его руке. — Чуть ли не с человека ростом. Облезлое такое. Вроде как лысое.
Дима, посмеиваясь, смотрел из-за камней, как испуганно озирается Пленский. Ярость больше не застилала ему глаза, и теперь Дима был абсолютно спокоен. Голова работала четко и ясно, как никогда раньше. Можно придумать что-нибудь поумнее, чем с воем вцепляться зубами в жирную глотку босса. Первый порыв — всегда глупость, но Дима оказался достаточно умен и хладнокровен, чтобы не поддаться ему, и теперь Пленский был полностью в его власти. Дима мог сделать с ним все, что угодно, и вовсе незачем спешить. Пусть помучается. Пусть осознает, что натворил. Дима даже не чувствовал ненависти — только желание восстановить справедливость. Пленский не мог не знать, во что выльется игра, и теперь должен был за это ответить.
Мертвецы толпились у Димы за спиной, и он чувствовал их одобрительные улыбки.
Трое приезжих уже стояли у могил, и Дима почувствовал короткий укол гордости: они не могут не оценить аккуратность работы. Кресты связаны виток к витку. Холмики выровнены и идеально симметричны. Ни намека на небрежность.
— Хорошо, а где седьмой? — спросил Пленский.
Дима тихо хихикнул. Седьмой — это он. Победитель. У него — право решить, как наказать Пленского.
— Все должны узнать, какой он на самом деле, — тихо пробормотал Дима. — Никаких несчастных случаев, все должны узнать, что это он виноват. Он во всем виноват, он, не я. Это… всё свалят на нас, скажут, мы сами. Скажут, мы могли выбирать. Его оправдают. Всё свалят на меня, а я не виноват, это все он, вы знаете, что это всё он, не мы! Не я…
Дима схватился за голову и замер, будто провалившись в небытие.
— Дима…
— Ну что еще? — заорал он, задыхаясь от гнева, но, подняв глаза, осекся.
Перед ним стоял Николай, и в его добрых глазах Дима увидел тревогу. Тревогу и заботу.
Николай с ужасом смотрел, как парень, который выглядел самым разумным и сдержанным во всей группе, скорчился среди скал. Его одежда превратилась в грязные, пропахшие падалью лохмотья. Безобразно грязный и заросший, он двигался, ссутулившись, едва ли не на четвереньках, как примитивное животное. Он то и дело пускался в бурный диалог с пустотой, о чем спорил, что-то доказывал невидимым собеседникам, иступленно размахивая руками. Его умное, чуть замкнутое лицо превратилось в отвратительную физиономию дегенерата, и в глазах, прежде добродушных и слегка рассеянных, светилась хитрая, злобная радость.
— Дима, — снова окликнул Николай, и взгляд безумца наконец сфокусировался на нем. — Дима, ты узнаешь меня?
— Вы Николай, герпетолог, — хрипло ответил тот. — Вы… вы крутой, — и он залился сиплым, визгливым смехом.
— Где остальные? — вмешался Пленский.
— Так здесь же. — Дима испуганно оглянулся через плечо, и мелькнувшая было тревога исчезла из глаз. Он с облегчением улыбнулся. — Вот же они все, — он широко повел рукой. — Мертвые, но все здесь. Я проследил, чтоб все было нормально. Я понимаю, что отвечаю за подчиненных, вы не думайте, все на месте, хоть и мертвые. Я все сделал. Я придумал, что делать.
— Поздравляю вас с новым сотрудником, Виктор Михайлович, — не выдержав, желчно произнес Николай. — Отличный заместитель у вас будет, сообразительный, энергичный, а главное — совершенно здоровый психически…
Николай перевел слова Димы полицейскому, и тот вдруг разразился взволнованной тирадой. Его темные глаза вдруг забегали, рука нервно потянулась к кобуре.
— Чего он там лопочет? — подозрительно спросил Пленский.
— Говорит, это дело злых духов, — неохотно перевел Николай.
— Он что, тоже псих? — взорвался Пленский. — Нам что, одного мало?
Николай молча пожал плечами и повернулся к сумасшедшему.
— Дима, мы сейчас поедем на материк. Ты попьешь, поешь, повидаешься с врачом. Все будет хорошо. Пойдем с нами к катеру.
— Нет уж, — внезапно уперся Пленский. — Я хочу знать, что здесь произошло.
Дима растянул губы в улыбке. Именно так, именно здесь, чтобы остальные тоже могли посмотреть, чем все закончится. Не удержавшись, он оглянулся на мертвецов и весело, хитро подмигнул.
Второй раз за последние два дня он принялся рассказывать о том, что на самом деле случилось на Кох-Наге, — но теперь намного спокойнее и с небольшими, совсем крошечными поправками. Какое-то время Дима опасался, что Лера, не до конца поняв, в чем его план, вмешается и выдаст тайну кальмара, но девушка вовремя сообразила, что к чему, и не вмешивалась. Она стояла за Диминым плечом, строго глядя на Пленского, и прикрывала ладонью рубец на шее. Подожди, мысленно шепнул ей Дима, скоро он получит свое, вот увидишь.
И Дима продолжал говорить, с удовольствием наблюдая, как багровеет, наливается дурной кровью физиономия Пленского, как на ней проступают отвращение и гнев. Притворяясь, что его захлестывают эмоции, Дима жестикулировал и переминался с ноги на ногу, постепенно смещаясь ближе к болоту. Об это нужно было помнить: что бы ни случилось, Пленский не должен знать о кальмаре. «И тогда я заставил Леру воткнуть острогу ему в спину», — монотонно говорил Дима. Не важно как. Пусть думают, что он гениальный манипулятор, способный уговорить людей на что угодно. Или не думают вообще, ему все равно. Он делал все новые и новые крошечные шажки. Кальмар должен вернуться туда, откуда взялся. Все должно быть аккуратно, все — на своем месте. Еще шажок. Дима все брал на себя: и свои грехи, и чужие, и общие, это было не важно. Главное, чтобы Пленский не усомнился в его уродстве. Чтобы сказал об этом вслух. Дима не был уверен, что сможет произнести нужные слова за него. Еще шажок. Он на месте, можно заканчивать рассказ. Упоминать мертвецов Дима не собирался — сами видят, зачем упоминать очевидное.
— …а сам пошел прибираться, а потом приехали вы, — закончил он. И старательно улыбнулся Пленскому, который стал уже пурпурным.
— Ты… — просипел босс, — ты…
Он разразился длиннейшей матерной тирадой. Дима продолжал улыбаться, тщательно следя за положением губ.
— Погодите-ка, — перебил Николай, — вы же видите, бедняга не в себе. Это же явный бред.
На секунду Дима испугался: вдруг Пленский согласится с тем, что он — несчастная жертва, и испортит ему всю игру. Но босс не подвел. Давясь руганью, он только отмахнулся от Николая. Пистолет плясал в руке, и дуло целило Диме то в голову, то в живот. Это хорошо. Пусть свидетели — полицейский и уважаемый, знающий язык и обычаи, глубоко вросший в местную жизнь иностранец — слушают повнимательней.
— Он урод, — просипел Пленский, брызгая слюной. — Даже если он все это выдумал, это ж надо вообще до такого додуматься, это каким надо козлом быть… Я с самого начала знал, что он извращенец, но такое… Убивать таких надо, я б таких…
О такой удаче Дима даже не мечтал. Чтобы у свидетелей не осталось сомнений, он произнесет еще пару слов голосом босса, его злым языком, но основное Пленский сказал за него сам. Мертвецы за спиной оживленно подались вперед. Дима слышал их шепот, но не нуждался в нем. Он сам знал, что настал нужный момент. Снова расплывшись в улыбке, со стороны больше похожей на безрадостный оскал, он крепко сжал фигурку кальмара и вошел в Пленского.
Николай давно понял, что пора вмешаться, убрать несчастного сумасшедшего с глаз, чтобы Пленский хоть немного остыл, но тот размахивал пистолетом так, что страшно было сунуться: как бы не угодить под пулю. Пленский был вне себя от ярости. Николай уже начал подумывать, как бы незаметно дать сигнал полицейскому, чтобы вдвоем утихомирить взбесившегося бизнесмена, но тут Пленский резко успокоился. Он уже не размахивал стволом, его руки не дрожали, и Николай не сразу понял, что дуло смотрело точно в лоб парня. Лицо Димы вдруг стало сонным, расслабленным, он как будто даже слегка осел, и только правый кулак был сжат так, что побелели ободранные костяшки пальцев.
— Мне такие сотрудники не нужны, — размеренно произнес Пленский. Голос его слегка плыл, будто его звук вызывал у него удивление. — Таких уродов не награждать, таких уродов убивать надо.
Николай осознал, что происходит, долей секунды позднее, чем было нужно. Он прыгнул, оглушенный выстрелом, задыхаясь от резкой пороховой гари, видя краем глаза, как медленно валится в болото Дима. Что-то серебристое выпало из его разжавшегося кулака и с громким бульканьем ушло в ил.
Николай вышиб пистолет из руки Пленского ровно в тот момент, когда Дима с громким, отвратительным чавканьем рухнул в болото, почти заглушив удар оружия о камень.
— Это злые духи, — проговорил в тишине шокированный полицейский, побледневший так, что его смуглое лицо пошло серыми пятнами. — Это они.
Пленский моргнул.
— …таких козлов надо в отдельных заведениях держать, чтоб… — по инерции проорал он и осекся, глядя на медленно погружающееся в ил тело. Во лбу Димы неспешно набухала черной влагой крошечная дырочка и вот — расплылась, пролилась густой, извилистой темно-красной струйкой.
— Да, мы поняли, что вы им очень недовольны, — проговорил Николай, поднимаясь с песка и отряхивая колени. — Вы совсем не понимаете, что вам — не все позволено? Убийство этих ребят, — он кивнул на могилы, — еще можно списать на несчастный случай, но…
— Это ж надо, до чего довел, урод, — пробормотал Пленский, нервно кривясь и с отвращением поглядывая на уходящий в болото труп. — Это каким козлом надо быть, чтоб довести нормального человека до стрельбы. Это ж никакие нервы не выдержат…
— При чем здесь нервы, — брезгливо поморщился Николай. — Никакие нервы такое не оправдывают.
Пленский завороженно посмотрел на кровавую дырку во лбу, сплюнул и отвернулся.
— И что, никого не осталось? — тупо спросил он, явно не понимая, что несет.
— Вряд ли эти могилы пустые, — сквозь зубы ответил Николай. — Отличные вы правила придумали, Виктор Михайлович. Это ж нарочно не додумаешься, а тут — семерых одним махом. Доигрались.
Пленский неопределенно повел плечом, нахмурился, явно думая о чем-то своем.
— Не знаешь, та девчонка, которую я в первый же день, еще на Гвозде вытурил, еще не уехала? — спросил вдруг он.
— Не интересовался как-то, — бросил Николай, удивленный такой резкой переменой, — а что?
— Везучая девка, будто в рубашке родилась, — ответил Пленский. — Такую можно и нанять.
Николай коротко, нервно хохотнул.
— Все еще надеетесь кого-то нанимать? — с иронией спросил он.
— Вот не надо этого, — напрягся Пленский. — Сам покажешь, что я в аффекте был.
— Какой аффект? — сухо возразил Николай. — И не рассчитывайте, что я стану вас покрывать. Вы — опасный психопат. Жаль, что я не понял этого раньше.
— Но я не помню, как… — начал заводиться Пленский, но Николай холодно оборвал его:
— В суде расскажете, я переведу.
Он посторонился, пропуская к Пленскому маленького, насупленного полицейского. Тот уже оправился от шока; если он и думал сейчас о злых духах — то делиться своими соображениями явно не собирался. На ходу снимая с пояса наручники, полицейский быстро заговорил, поворачиваясь то к Пленскому, то к Николаю, и тот, вздохнув, принялся переводить:
— Вы имеет право хранить молчание…
Дима медленно погружался в болото, и на его спокойном, умиротворенном лице, уже наполовину скрывшемся в воде, играла легкая, искренняя улыбка. Улыбка победителя.
Родилась 14 сентября 1976 года в городе Грозном. Биография автора укладывается в треугольник, подминающий под себя практически всю страну — вся жизнь Карины прошла между городами Грозный, Оха (Сахалин) и Москва. Представительница славной династии: родители — геологи, дед — геолог, бабушка — инженер-нефтяник, папина сестра и мамин брат — геологи.
Положение, как говорится, обязывает, поэтому геологом пыталась стать неоднократно, три года подряд поступая в Губкинскую академию нефти и газа, на геофак МГУ и еще раз геофак МГУ. В итоге закончила психфак МГУ. Работала школьным психологом, но сбежала после того, как одна девочка начала ловить агентов Скалли и Малдера у нее в кабинете. В данный момент учится на сценарном факультете ВГИКа.
Помимо учебы играла на скрипке, рисовала, отработала сезон с геологической партией на полуострове Шмидта (самый север Сахалина), — по ее словам, «на должности «за козленка», она же «мальчик за все». Была вокалисткой панк-рок группы, немного поработала в журналистике. С детства увлекается лошадьми, каждое лето проводит на Алтае — водит инструктором туристов в конные походы. Профессионально занимается изготовлением дизайнерских украшений. Еще одна страсть — поездки в экзотические страны. Путешествовала по Эквадору, Индонезии и Малайзии, поднималась на Килиманджаро, основательно изучила нетуристические места Камбоджи и Тайланда.
Писать начала в 2001 году, активно публикуется с 2002 года. Считается одним из самых перспективных авторов нового поколения российских фантастов. В 2010 году вышел дебютный роман Карины Шаинян «Долгий путь на Бимини». Карина — лауреат премий им. В. Савченко «Открытие себя», «Мраморный фавн», «Золотой Кадуцей», «Бронзовый РосКон» и «Золотой РосКон».
Таинственный мир с прозрачными видениями, живыми артефактами, бессмертными героями, мессиями, балансирующими на грани добра и зла, и диктаторами, управляемыми инопланетными силами — это и есть тот мир, в котором мы живем, это история, которую мы изучаем в школе, это будущее, о котором мы мечтаем. Точнее — это аномальная сторона нашего мира, мистическая подоплека известных событий, сверхъестественные способности обычных людей и безопасных с виду предметов.
Серия «Маруся» открывает глобальный научно-фантастический проект «Этногенез». Маруся — 14-летняя школьница с мечтами о мальчиках, тройками по математике и строгим папой, который постоянно пропадает на работе. Марусе придется спасать мир, но она об этом еще не знает. После того, как кто-то подкинул ей в сумку металлическую ящерку, Марусе приходится думать о том, как спасти саму себя.
Аномальная ящерка превращает жизнь своей новой хозяйки в опасный калейдоскоп и придает ей невероятные способности, каких нет ни у кого на Земле. Только не понятно, кто в этом мистическом тандеме главный — сама Маруся или вечно холодная саламандра? И нужен ли Марусе этот необычный дар? А если не нужен, то как от него избавиться?
В проекте «Этногенез» будет 12 серий, в каждой — по несколько книг. Это сотни героев и предметов, обладающих таинственной и пугающей силой, мистическая подоплека известных исторических событий, загадки устройства Вселенной и возникновения жизни на планете.
Кроме «Маруси» в свет выйдет серия «Рим» с неожиданной историей Иисуса Христа, серия «Блокада» о таинственной силе Адольфа Гитлера и Иосифа Сталина, серия «Миллиардер», герои которой — наши современники, обнаруживающие причину мирового экономического кризиса.
Времена наслаиваются друг на друга, действие происходит то в прошлом, то в настоящем, то в будущем, выходящем за все возможные горизонты.
«Этногенез» — один из самых грандиозных проектов в истории литературы, который продлится несколько лет и не имеет аналогов. Над ним работает несколько десятков авторов — талантливых фантастов, историков, футурологов и сценаристов. Кто-то из них — открытие издательства «Популярная литература», кто-то уже давно печатается миллионными тиражами.
Особая идея «Этногенеза» в том, что каждая книга — это отдельная история, каждая серия — самостоятельный сюжет; но при этом все они являются пазлами, из которых складывается неожиданная картина. И с окончанием последней книги из последней серии представление читателя о мире «Этногенеза» может внезапно перевернуться: герои могут оказаться антигероями, черное — не таким уж и черным, а исторические факты приобретут совершенно непривычное значение.
Для того чтобы главная тайна «Этногенеза» не была раскрыта до самого конца, каждый авторский коллектив работает автономно, разрабатывая свой кусочек смыслового пазла. К чему приведут все эти странные истории, и что случится с владельцами аномальных предметов — знает всего несколько человек, которые координируют работу авторов и являются хранителями идеи проекта.
А главная тайна «Этногенеза» — смысл существования человечества во Вселенной. Откуда мы и для чего мы здесь? Что дает толчки для эволюции? Достигнем ли мы своей цели, и кто, наконец, ставит их перед нами? Тот, кто прочитает весь эпос, получит ответы на эти вопросы.
И если исход событий уже предрешен, известен и хранится в строжайшей тайне, то судьбы отдельных героев могут претерпевать значительные изменения. Их роль определена, но путь до конца не прочерчен. Это свободная зона, на которую могут повлиять читатели.
На сайте проекта www.etnogenez.ru фанаты смогут обсуждать, спорить, предлагать и в конечном итоге «осложнять» или «облегчать» жизнь героев. Собственно, «Этногенез» не ограничится лишь литературной жизнью, — он будет существовать в виде аудио-сериала, настольной и компьютерных игр, а для самых увлеченных фанатов эпоса появятся коллекционные артефакты — те самые аномальные предметы, вокруг которых строится действие всех книг.
Читайте, верьте, участвуйте и складывайте пазл!
Вам знакомо чувство внезапной паники, которое возникает из ниоткуда, без видимых причин? Буквально за мгновение оно сводит вас с ума, разгоняет сердце до 240 ударов в минуту — кажется, будто оно сейчас взорвется. В голове туман, мороз по коже — и тут же жар и ужас, сковывающий, и в то же время заставляющий бежать?
Панические атаки — главное психическое заболевание XXI века — еще сто лет назад не рассматривалось всерьез. Симптомы списывали на что угодно, только не на болезнь. Могли даже назвать симулянтом и лгуном, что вряд ли прибавляло оптимизма. Но, к счастью, однажды человечество признало — болезнь есть. И значит, ее необходимо лечить. На тот момент с этими ощущениями, так или иначе, сталкивался каждый десятый — и постепенно круг жертв становился шире, болезнь поражала всех без разбора, как гром среди ясного неба.
Маруся стояла в центре огромного зала, заполненного людьми, где все куда-то торопились — кто на самолет, а кто с самолета на стоянки такси, рентомобилей, вертолетов и сверхскоростных поездов. Они бежали, задрав головы на табло, которые были развешены по всему зданию и призывали повернуть налево, или подняться на крышу четвертого корпуса, перекусить в кафе «Укроп и Петрушка», заплатить налоги или обратиться в кабинет срочной психологической помощи. На запястье Маруси была наклеена практически невидимая полоска прозрачного силикона — пластырь с миллионом тончайших иголок, через которые под кожу непрерывно вводился стопадреналин — препарат, блокирующий выброс адреналина, главного виновника панических атак. Пластырь не работал. Скорее всего, потому, что Маруся, как всегда, пропустила момент, когда его надо было сменить на новый. Маруся даже потерла его пальцем, словно пыталась выдавить остаток лекарства, как из тюбика, но пластырь не действовал, а паника подступала все сильнее, застревала пульсирующим комком в горле, мешала дышать.
— Девяносто девять, девяносто восемь, девяносто семь… — Маруся принялась отсчитывать сотню в обратном порядке, как учил папа, — надо было сконцентрироваться на чем-то и переключить внимание, пока состояние не стабилизируется… — Девяносто шесть…
Паническая атака продолжается всего несколько минут, но за это время человек переживает такой ужас, что… некоторые несчастные умудрялись прыгнуть под поезд или с двухсотого этажа, лишь бы прекратить пытку.
Девяносто пять, девяносто четыре…
Атаки могут преследовать вас всю жизнь, случаться по нескольку раз в неделю, но привыкнуть к ним невозможно. Их можно только принять как регулярную онлайн-конференцию родителей со школьными учителями. Да, вы можете ждать атаку, знать о ней, быть готовым, и все равно — каждый раз она будет нападать на вас внезапно. И именно в тот момент, когда вы на минуту расслабитесь и отвлечетесь на изучение шоколадных батончиков в витрине магазина, на просмотр новостей или на болтовню по коммуникатору.
Девяносто три…
Маруся старалась не смотреть на людей, она просто быстро шагала, глядя в пол, который был весь исчерчен разметкой, как автомагистраль. И дублировал сообщения с табло и панелей: предложение опробовать новый поезд — до центра за 8 минут (после того, как в Москве запустили вертолеты, администрации железных дорог пришлось несладко, и теперь они из кожи вон лезли, чтобы оттеснить конкурентов). Юридическая контора «Моменталь» (заключение и расторжение браков в течение 20 минут прямо в аэропорту), коктейль «Возрождение» (стволовые клетки с ванильным вкусом и пышной пенкой — дураки не переведутся никогда), «стопадреналин» пролонгированного действия… Маруся проследила взглядом, куда указывала стрелка, и свернула в аптеку.
— Новые легкие — это легко! — обнадеживала силиконовая девица у входа и вдыхала кондиционированный воздух полной грудью огромного размера. Лет двадцать назад такие куклы продавались в специализированных магазинах, пока кому-то не пришла в голову мысль заменить ими промо-девушек. Вставить звуковой файл и моторчик, заставляющий расправляться пластмассовую грудную клетку, оказалось дешевле, чем нанимать живых студенток, в принципе, таких же безмозглых, но требующих все большую и большую зарплату.
— Стопадреналин! — выпалила Маруся, облокачиваясь на прилавок и протягивая персональный жетон.
Удивительно, но в аэропортах еще остались аптеки с настоящими фармацевтами. Говорят, Министерство здравоохранения «потеряло немало здоровья» на войне с Госкорпорацией «Ростехно», которая энергично лоббировала замену всех продавцов на автоматы.
— Извините, но ваш счет заблокирован…
Фармацевт напоминал настоящую доисторическую реликвию, словно подчеркивая проблему исчезающего вида — древний старичок в белом пластиковом халате, больше похожем на мешок для мусора.
— Заблокирован?
Старик погрузил жетон в считывающее устройство и отрицательно замотал головой.
— Возможно, у вас закончились средства…
Средства были, в этом Маруся не сомневалась, но почему жетон не сработал? Оттого, что лекарство оказалось недоступным, паника только усилилась. Маруся почувствовала, как на глаза навернулись слезы, ком в горле разросся, причиняя ощутимую боль.
— Пожалуйста, мне очень нужно…
— Вы можете воспользоваться кабинетом срочной психологической поддержки.
— Мне не нужна поддержка, мне нужен пластырь!
— Извините, но ваш счет заблокирован…
Зачем надо было оставлять живых продавцов, если, по сути, они ничем не отличались от бездушных автоматов.
— Мне очень плохо, пожалуйста. Я вам дам часы, это настоящее…
— Кабинет срочной психологической поддержки находится…
Маруся резко развернулась и выбежала из аптеки, случайно задев куклу у дверей. Девица упала силиконовым лицом в пол, но самоотверженно продолжала работать: после каждого вдоха ее голова приподнималась и бессмысленно тыкалась носом в кафель, упрямо твердя: «Легко, легко, легко…»
Бежать!
Эта мысль возникла в голове, как вспышка. Главное — не оборачиваться. До конца зала, не заходить в лифт! Почему? Не заходить! Значит, по ступеням вниз, на первый уровень, там по коридору в гостиничный сектор, бесконечная стойка ресепшн, за ней отделение связи, лестница вниз в кинотеатр или направо по коридору — магазины.
Вниз!
Маруся ни на секунду не задумывалась куда бежать — думали ноги. Сейчас они управляли движением. Кабинет срочной психологической поддержки — смешно, он будто сам выбежал навстречу. Мимо! 36 кинозалов. Дальше! Туалеты, санчасть, магазины — Маруся внезапно оказалась на этаж выше, чертова планировка; и снова лестница вниз.
Этот высокий седой человек, который сейчас стоял к Марусе спиной, человек, который бежал за ней и которого она догнала первой, — чего он хотел? Маруся точно запомнила его лицо, невероятно бледное, с яркими голубыми прожилками на висках и на шее, прозрачный… Лицо? Но ведь она никогда не видела его раньше. Какая-то доля секунды — и седой обернулся, но Маруся уже бежала назад. Опасность. Этот человек представлял для нее опасность и в здании он был не один. Купить билет и спрятаться в кинозале? Жетон не работает. Позвать на помощь? И как объяснить? Позвонить? Маруся нащупала в кармане куртки коммуникатор и нажала на кнопку.
— Ваш номер заблокирован…
Маруся нажала кнопку еще и еще…
— Обратитесь в службу поддержки, либо…
Вниз, через два пролета стоянка рентомобилей. Садишься в любой, вместо ключа зажигания и документов — все тот же жетон. Кнопка старта и красная мигающая надпись.
ИЗВИНИТЕ, ВАШИ ПРАВА ЗАБЛОКИРОВАНЫ.
Не оборачиваться. Не смотреть в зеркало заднего вида, потому что он уже там. Не паниковать и не думать. Просто бежать. До конца зала, там около ста выездов, перепрыгнуть шлагбаум и вверх по резиновой ленте на первый уровень, оттуда лифт вниз, лифт и без вариантов — большой светлый зал сверхскоростных поездов, турникет и служба безопасности.
Персональный жетон. Персональный жетон — ваше все. Удостоверение личности. Водительские права, банковский счет, медицинская карта, страховой полис, ключ зажигания, ключи от дома, доступ в компьютерную систему… Билет на поезд, в конце концов!
ИЗВИНИТЕ, ВАШ СЧЕТ ЗАБЛОКИРОВАН.
Какой-то идиот придумал сделать на турникетах звуковое оповещение заблокированных пользователей. Эти штуки начинали реветь как сирены и разве что не хватали тебя в свои цепкие объятия.
— Позвольте ваш жетон?
Служба безопасности должна реагировать на подобные происшествия. Заблокированный пользователь — это не просто человек без билета, он преступник. Непонятно, что вообще надо совершить, чтобы тебя заблокировали — убить президента? Маруся никого не убивала, и, кроме того, очень не хотела, чтобы убили ее, поэтому она преодолела препятствие так же, как шлагбаум… а теперь со всех ног к поездам… ослушаться службу безопасности — паршивая история даже для дочери дипломата. Обратный отсчет от десяти. Девять, восемь, семь, шесть — не больше трех шагов до двери поезда. Пять, четыре, три, заряд электрошока между лопаток и — лицом в пол. Как та силиконовая кукла.
Маруся сидела в небольшом кабинете с зеркальными стенами и пыталась сконцентрироваться и сообразить, что тут вообще происходит. Мысли разбегались, а все внимание уходило на изучение перламутрово-белых ботинок капитана службы безопасности.
— Гумилева Мария Андреевна… Так?
Маруся очнулась и наконец-то оторвала взгляд от капитанской обуви.
— Две тысячи пятого года рождения… Пятнадцать лет?
— Четырнадцать.
Капитан пробежался пальцами по сенсорному экрану и открыл файл с таблицей прилетов и отлетов. Яркое излучение монитора высвечивало лицо офицера: его глаза были прозрачными, словно стеклянные шарики.
— Цель вашего визита в Москву?
— Я здесь живу.
— Вы здесь живете… — повторил капитан. — А в Сочи?
— Бабушка.
Сильнее всего болело правое плечо, как будто весь удар пришелся именно на него. Наверно, как-то неудачно подвернула руку, когда падала.
— И что вы там делали? В Сочи?
— Отдыхала. Сейчас ведь летние каникулы.
— А почему вернулись?
Эти прозрачные существа, похожие на людей, но не люди, кто они? Привидения? Призраки? Смешно… сейчас собственный страх казался фантазией, и в то же время можно было поклясться, что они были, и даже сейчас, в эту минуту, они есть и они есть где-то рядом, за этой стеной, смотрят на нее. Маруся чувствовала…
— Почему вы вернулись в Москву?
— Хотела отметить день рождения с друзьями.
Капитан сверил информацию с данными на компьютере и слабо кивнул. На мониторе замигало входящее сообщение — клик и очередная таблица. Правда, скорее это было похоже на кассовый чек, в котором четко отражалось, когда и где Маруся пользовалась жетоном. Вот она вышла из дома в Сочи, оплатила такси, купила сок, прошла регистрацию, купила кофе и булочку, купила журнал, купила резиновую уточку (о боже!), скачала музыку… Ничего криминального, если не считать уточки. Села в самолет, прилетела, прошла регистрацию… Жетон отражал каждый шаг — сканеры считывали информацию, даже когда он просто лежал в кармане или в сумке.
В 2012 году правительство пыталось ввести закон об обязательном вживлении микрочипа: тот же жетон, но размером с букашку, однако идея не прошла — люди оказались морально не готовы к такому вмешательству в свои организмы. После скандальных дискуссий решено было отказаться от принудительной «вакцинации». Пришлось вернуть привычный жетон, но с некоторым усовершенствованием — теперь на нем был сенсор, который определял «хозяина» по ДНК, так, чтобы никто чужой не смог воспользоваться твоим кодом, плюс, при утере, жетон можно было восстановить в любой точке любого города — вас просто идентифицировали и выдавали новый.
— Ваш идентификационный код был заблокирован в десять часов тридцать восемь минут. Попытайтесь вспомнить, что в этот момент происходило?
— Я прилетела…
— Так…
— И у меня закончился пластырь.
Капитан достал из кармана бумажную салфетку и промокнул лицо.
— Вы хотите сказать, что используете лекарственный препарат, чтобы не волноваться, и что вы часто испытываете гнев.
— Я так не сказала.
— Но это так?
— Ну, я, конечно, злюсь…
— Это как-то связано? Ваше состояние и вспышки гнева. Вы испытываете гнев в момент волнения?
— Я…
— Если в момент прилета действие вашего пластыря закончилось, и вы забеспокоились, могло ли это спровоцировать агрессию с вашей стороны?
— Что?
Казалось, будто офицер подводит к чему-то, к какому-то выводу, цепляется за слова и увязывает их в одну логическую цепочку…
— Вы пытались оказать сопротивление службе безопасности…
— Ничего я не оказывала!
— Тогда почему вы убегали?
Маруся не нашлась, что ответить. От службы безопасности она убегала по инерции, без какой-либо причины. Но попробуй это объясни.
— Вы заходили в аптеку?
— Да.
— В какое время это произошло?
— Не помню…
— Хорошо. Что было дальше?
— Я не смогла оплатить покупку…
— Дальше?
— Вышла из аптеки.
— Куда вы побежали, когда вышли из аптеки?
— Я…
— Почему вы стали убегать?
Вопросы стали сыпаться с такой скоростью, что Маруся не успевала подумать, прежде чем ответить.
— Не знаю.
— Почему вы убегали?
— Показалось, что за мной кто-то следит.
— Вы заметили что-то странное, что вас напугало?
— Нет… Ничего не заметила. Просто побежала.
— Вы сказали, что вам показалось, будто за вами кто-то следит.
— Ну да. У меня была паническая атака, я же говорю… — Маруся снова протянула руку с пластырем, — закончился пластырь и у меня, видимо, был выброс адреналина или чего-то там, мне стало плохо, я очень занервничала и мне показалось, что за мной кто-то следит — я не знаю, почему мне так показалось. И потом мне показалось, что там был какой-то человек с прозрачной кожей…
Капитан развернулся и посмотрел Марусе в глаза.
— Нам придется провести анализ крови на наличие наркотических веществ.
Маруся кивнула. Безумие какое-то вся эта история. Адреналин, пластырь, страх… Оправдываться было бесполезно — все оправдания звучали бредом и вызывали еще большие подозрения. Маруся вспомнила сцену из какого-то старого фильма, который они с папой смотрели в прошлом году — там обвиняемый сказал, что будет хранить молчание, пока не приедет его адвокат. У Маруси не было адвоката, но зато был папа. Так и сказать? Но тогда это подтвердит, что Маруся в чем-то виновата, а ведь она ничего плохого не сделала… Уж лучше отвечать на все вопросы — скорее всего это недоразумение вскоре разрешится и ее отпустят.
— Опишите подробно, что вы делали в аптеке.
— Я шла, увидела указатель, зашла в аптеку. Там был старик, который отказался продавать мне пластырь, потому что у меня был заблокирован счет, и я не могла оплатить покупку. Я стала просить его дать мне пластырь в обмен на часы, потому что мне правда было очень плохо, и я была готова на все, что угодно…
— Даже на убийство?
Маруся улыбнулась. На мгновение она почувствовала себя в безопасности — если капитан шутит, значит все не так страшно. Но потом она посмотрела в его глаза и радость улетучилась.
— Мы восстановили время по камерам слежения. Сразу после вашего ухода был обнаружен труп фармацевта…
— Что?!
— И единственное, что нас интересует, это способ, которым вы смогли сжечь человека за несколько минут практически дотла…
Камера находилась на нулевом уровне, там же, где располагалась стоянка рентомобилей, вход в метро и дешевые отели. Сейчас, в спокойном состоянии, если это состояние можно было назвать спокойным, Маруся наконец-то обратила внимание на новый дизайн подземного этажа — имитирующее асфальт напольное покрытие, по обе стороны настоящие уличные фонари с теплым оранжевым светом, деревья в кадках, газоны и шум прибоя из невидимых динамиков. Расслабляющая атмосфера, будто прогуливаешься по набережной, если не считать наручников и пару конвоиров.
— Мы связались с вашим отцом…
Фальшивые дорожные знаки указывали направление движения, места для парковки, ограничивали скорость. На перекрестках торчали фальшивые светофоры.
— Через пару минут к вам придет психолог и задаст несколько вопросов…
Напротив подземного мотеля обосновался корейский ресторан с табличкой «Место для выгула собак», и Маруся вспомнила, как они с классом летали в Сеул прошлой весной, и как она сломала мизинец, поскользнувшись в бассейне.
— Вы слышите меня?
Вот вам четырнадцать лет. Вы только что вернулись с отдыха, где прекрасно провели время с друзьями. Ваша кожа все еще соленая от морской воды, потому что этим утром вы плавали, и кажется, что волосы на затылке не просохли, и вы немножко влюблены… И вот вы сидите на допросе и вас обвиняют в убийстве. Заставляют снять одежду. Потрошат сумку. Берут кровь. Вкалывают успокоительное. Вот вас ведут в камеру и задают дурацкие вопросы. Конечно, Маруся слышала, но отвечать не хотелось, поэтому за нее ответил кто-то другой.
— Оставь ее в покое.
Маруся почувствовала невыносимую усталость, будто она не спала неделю или даже больше, шум прибоя убаюкивал, кондиционеры гнали воздух, глаза слипались…
— В камере есть коммуникатор для внутренней связи. В случае необходимости вы можете связаться с нами.
Маруся опустилась на кровать и моментально уснула. Интерьер аэропортовской тюрьмы она оценить не успела, но, судя по звуку, там была работающая телевизионная панель.
— Беги!
Маруся перевернулась на спину и открыла глаза.
— Сейчас же! Срочно! На другой конец света, под землю, на Луну, куда угодно. Ты не представляешь, на что способны эти люди…
Маруся обернулась на звук. На экране телевизионной панели мокрое от пота лицо таращило глаза и умоляло бежать кого-то — кого, не видно было:
— Твоя смерть — это еще не самое страшное, что может с тобой случиться…
Пульт на прикроватном столике, значит, телевизионная панель старая и голосового управления у нее нет. Тянуться лень, но слушать этот бред казалось еще невыносимее. Маруся переключила канал.
— Поистине бесценна…
Теперь на экране появилась лысая говорящая голова, прикрепленная к плечам в полосатой рубашке. Внизу бегущей строкой проносилось известие о похищении Сикстинской Мадонны из дрезденского музея.
— Мы пока не можем объяснить, каким образом грабителям удалось…
Маруся услышала шаги за дверью, бросила пульт и притворилась спящей. Меньше всего ей хотелось отвечать на вопросы.
— Мария?
Женский голос. Очень мягкий, почти нежный. Маруся услышала, как дверь закрылась, потом осторожные шаги мимо кровати, к изголовью, потом замолчала телевизионная панель.
— Вы слышите меня?
Маруся приоткрыла один глаз. Перед ее кроватью стояла женщина в форме, видимо, тот самый психолог, который собирался прийти через пару часов. Бывают такие женщины, чью половую принадлежность можно определить только по голосу. Высокая, худая, с короткой стрижкой. Ни грамма косметики, тонкие черты лица и какая-то странная сухость, будто ее прогнали через вакуумную машину, и та откачала из нее всю жидкость. Даже кожа на ее лице выглядела словно пересушенная бумага. Маруся задумалась о том, что будет, если такую женщину бросить в бассейн? Сколько литров воды она впитает, и до каких размеров увеличится? Возможно, тогда у нее появились бы и грудь, и губы, и…
— Как вы себя чувствуете?
Маруся села и дотянулась голыми ступнями до холодного пола.
Женщина придвинула ей тапочки. Как мило.
— Вас что-нибудь беспокоит?
— Да.
Женщина пододвинула кресло и села напротив. В ее взгляде было столько трепета и заботы, что хотелось сразу же довериться и поделиться самым сокровенным.
— И что же?
— Как грабителям удалось похитить Сикстинскую Мадонну?
— Какую мадонну? — женщина-губка нахмурилась, и ее высокий лоб превратился в гофрированную рисовую бумагу.
— Сикстинскую. У нее ведь столько степеней защиты…
Женщина-губка замолчала. Забота и трепет в ее глазах сменились на ледяное спокойствие.
— На вашем месте я бы думала о том, сколько степеней защиты у вас.
Ничего приятного в ее голосе уже не было.
— Как вы определили, что я заходила в аптеку?
— По камере слежения.
— Значит, камера показала, как я выходила из аптеки и что именно там происходило.
Казалось, будто именно этого вопроса она и ждала.
— Запись стерта.
— С какого момента?
— С момента, как вы туда зашли.
Маруся сунула ноги в тапки.
— И вы думаете, что это я ее стерла? Убила и стерла? За несколько минут?
— Мария, вас пока никто ни в чем не обвиняет… — сморщились впалые щеки женщины-губки. Видимо, таким образом она улыбалась. — Мы вообще не считаем вас причастной…
— Поэтому посадили в тюрьму?
— Это не тюрьма.
Маруся осмотрела комнату. Больше похоже на отель, только вот замки — снаружи.
— Папа приехал?
— Он скоро подойдет.
— А кормить здесь будут?
Женщина-губка открыла папку и пробежалась глазами по тексту, сделав вид, что не услышала вопроса.
— Мы не смогли установить причину, почему ваш жетон оказался заблокирован…
— Может быть, он просто сломался.
— Жетоны блокируются только в случае, если человек представляет собой опасность, думаю, вы знаете об этом…
— Я…
— Таким образом, можно парализовать свободу передвижения…
— Это я уже заметила…
— И облегчить поимку преступника.
— Я не преступник!
Женщина-губка резко захлопнула папку.
— Тем не менее вы понимаете, что попытки побега бессмысленны.
— Но я не собираюсь никуда бежать.
— Единственная организация, которая может заблокировать идентификационный жетон, это госбезопасность, мы связались с ними, и они подтвердили, что ваши права были аннулированы… Но по какому-то странному стечению обстоятельств вашего дела не нашли, и мы думаем…
Маруся отвернулась и стала смотреть в стену. Идентификационный жетон, госбезопасность, аннулированы, бессмысленны, парализованы — все, что говорила эта женщина, смешалось в одну большую кучу непонятных слов. Было совершенно очевидно, что произошла ошибка, и совершенно неочевидно, как доказать, что ты здесь ни при чем.
— Отложим это. Сейчас я хочу выяснить, что именно произошло в аэропорту. Вы выбежали из аптеки крайне испуганной, и согласитесь, это подтверждает…
— Что это подтверждает?
Маруся снова включилась в диалог, но теперь «сушеная психологичка» вызывала у нее чувство, близкое к ненависти.
— В вашей крови высокое содержание адреналина.
— У меня была паника.
— Это могло быть вызвано сильным переживанием…
— Видите пластырь? Я налепила его два дня назад. Если я налепила его задолго до того, как это случилось, значит, я знаю, что выбросы адреналина случаются у меня НЕ по причине сильного переживания, а потому, что они случаются!
— Да. Но это не отменяет вероятности того, что выброс адреналина случился по причине сильного переживания.
Маруся закрыла лицо руками. В домике. Закрылась от всего и от этой мутной тетки тоже.
— Сейчас мы проведем тест вашей мозговой активности.
Допустим… допустим, в аптеке произошло страшное убийство, и Маруся его увидела. Допустим, на ее глазах человека сожгли заживо, потом стерли запись видеокамеры, потом… Кто были эти люди с прозрачной кожей и почему они за ней следили? Почему заблокировали жетон? Почему это все происходит? Почему не появляется папа? И почему тут такой холодный пол?
— Это не больно. Просто ложитесь и закройте глаза. Я прилеплю маленький датчик и задам несколько вопросов.
Неприятный писк заставил ее заткнуться. Женщина-губка встала со стула и открыла дверь. Потом она вышла, а вместо нее зашел капитан в белых ботинках и папа.
Папа сразу же с порога подмигнул. Это внушало надежду на скорое освобождение, поэтому Маруся подмигнула ему тоже, чтобы показать, что она в порядке и не стоит волноваться.
— Ты как?
Маруся улыбнулась.
— Мы восстановили запись видеокамеры из магазина напротив. При развороте она захватывает кусок аптеки…
Папа выдержал паузу и посмотрел на капитана, будто ожидая от него продолжения рассказа, но капитан молчал, насупившись, словно кто-то серьезно его обидел.
— Ну, в общем, видно, что когда ты ушла, аптекарь был еще жив.
— А они не могли восстановить эту запись раньше?
— Ну, тогда бы им некого было задерживать.
— Я уже объяснял… — наконец-то вступил в разговор капитан, — что сегодня были повышенные меры безопасности. Вы сами видели, что…
— Что видел? Толпы фанатов?
Маруся вспомнила, что в зале ожидания и правда толпились какие-то странные люди с плакатами, но в тот момент ей было не до них, потому что за ней гнались еще более странные люди…
— У нас было распоряжение…
— Я не понимаю, как моя дочь связана с вашим распоряжением.
— Каждый раз, когда он появляется на людях, творится нечто очень… очень сложное. А тут еще этот труп.
Маруся переводила взгляд с папы на капитана и пыталась понять, о чем идет речь, но по обрывкам фраз понять было невозможно.
— А кто прилетел?
Офицер вздохнул и перевел взгляд на Марусю.
— Нестор.
— Нестор?! Экстрасенс? И что, он так просто летает обычными самолетами? В смысле… вот так со всеми?
— Это была какая-то акция…
— Черт с ним, с Нестором, — прервал разговор папа. — Вы задержали мою дочь, не имея на то никаких оснований.
— Но у нее был заблокирован жетон!
— С жетоном я разберусь, — сухо отрезал папа и обернулся к Марусе. — Пойдем, заберем твои вещи…
Маруся встала и, как в детстве, взяла папу за руку. Больше всего ей сейчас хотелось обнять его и расплакаться, но в четырнадцать лет девочки не плачут. Ну, или им так кажется…
— Журнал — одна штука, плеер — одна штука, бутылка минеральной воды — одна штука, солнцезащитный крем — одна штука, леденцы…
Еще одна женщина в форме службы безопасности. Такая маленькая, что ей приходилось поднимать руки, чтобы дотянуться до стола и выложить на него вещи, которые она доставала из большой картонной коробки.
— …одна упаковка, браслет — одна штука, игрушка — одна штука…
Вот так, пытаешься доказать отцу, что ты уже взрослая, а потом он забирает тебя из тюрьмы и видит, что ты возишь в сумке резинового утенка.
К счастью, краснеть от стыда придется потом, потому что сейчас папу позвал капитан — подписать какие-то бумаги.
— Шорты розовые — одна штука, ювелирное изделие — одна штука…
Ювелирное изделие? У Маруси не было никаких ювелирных изделий. Она увидела, как женщина выложила на стол серебряную ящерку размером с мизинец.
— Это не мое.
— То есть как это? — маленькая женщина смотрела на нее снизу вверх. Ей приходилось поднимать брови, и из-за этого казалось, будто глаза в прямом смысле лезут на лоб.
— Ну, это не моя ящерка. Я впервые ее вижу.
— Этого не может быть. Все вещи были извлечены из вашей сумки и запротоколированы.
Маруся пожала плечами.
— Может, она в коробке лежала?
Маленькая женщина замотала головой.
— Она лежала в вашей сумке…
— Может, кто-то ошибся?
— Я лично разбирала вещи.
Серебряная ящерка. Что это могло быть? Маруся точно не видела ее раньше, но как она могла попасть в сумку? Кто-то подбросил? Кто? Бабушка? Вряд ли. Кто-то из друзей? Тоже нет. В самолете? В аэропорту? В службе безопасности? Но зачем?
— Распишитесь, пожалуйста, здесь и здесь.
— Подождите! — Маруся положила ладошку на документы и отодвинула их в сторону. — Это не моя вещь! Не думаю, что я должна расписываться.
Маленькая женщина немного помолчала, хлопая глазами, потом развернулась и вышла из-за стойки прямо к Марусе. Теперь, рядом с ней, она стала казаться еще меньше: какой-то лилипут из сказки.
— Видите эти коробки? — ни с того ни с сего спросила женщина и указала на листы картона.
— Листы картона вижу, — честно ответила Маруся.
— А это коробки! — уверенным тоном сказала женщина, подошла к столу, взяла один из листов и ловко свернула из него большую квадратную коробку с логотипом аэропорта.
— И что вы хотите этим сказать? — немного неуверенно спросила Маруся: она слегка опешила от такой резвости лилипутки.
— Я хочу сказать, что в коробке не может ничего лежать, потому что она абсолютно пустая. Она лист! А это, — женщина указала пальцем на сумку Маруси, — сумка! Я беру лист, складываю из него коробку и перекладываю туда вещи из сумки. Никакой ошибки быть не может. Это ваша вещь, и вы должны поставить подпись, подтверждающую, что вы забрали все, что лежало в вашей сумке!
Маруся убрала ладонь с документов и взяла ручку. Она расписалась, где требовалось, сложила вещи и ушла искать папу.
Отец все еще разговаривал с капитаном — уточнял детали происшествия. Потом он пожал руку офицеру, внимательно посмотрел на Марусю, затем на часы, взял ее сумку и поспешил к выходу. Судя по тому, что он ничего не сказал, разговор предстоял долгий.
— Почему ты все время куда-нибудь влипаешь?
— Па-а-а…
Машина мчалась по автостраде, обгоняя все остальные — словно они решили установить новый рекорд скорости.
— У тебя какая-то уникальная способность влипать в невероятные ситуации даже там, где это совершенно невозможно…
— Ну, я же не виновата!
— Что вообще надо было сделать, чтобы у тебя заблокировали жетон?
— Они признались, что это был сбой в системе.
— Эта система не сбоит.
— Значит сбоит.
— Но почему именно у тебя?
Маруся вздохнула. Ответить ей было нечего.
— Почему именно после твоего ухода обнаруживают труп?
— Ты так говоришь, будто трупы обнаруживают после каждого моего ухода…
Музыка в салоне прервалась, потом заиграла снова, но уже с какими-то помехами.
— Это еще что такое?
Музыка снова прервалась. Электронное табло замигало и стало показывать, черт знает что. На часах высветилось время 53:74, а температура за бортом «поднялась» до 55.
— Да что творится?
— Может, это тоже из-за меня?
— Может, из-за тебя.
— Ну не злись.
— Ты знаешь, как мне некогда…
Это была папина коронная фраза. Особенно после того, как он занялся проектом «Искусственное солнце» и месяцами пропадал за границей. Еще он любил повторять, что ему некогда поесть, поспать, некогда искупаться в море… И тем более некогда спасать свою никчемную дочь.
— Знаю.
— Почему я должен бросать все дела и вызволять тебя из очередной фигни?
— Ну не вызволяй.
— Не вызволяй… В следующий раз так и сделаю.
— Не сделаешь.
Папа замолчал, и Маруся стала смотреть в окно. Солнце палило так сильно — может, датчик температуры и не врет? Настроение резко испортилось, стало грустно.
— Что ты думаешь насчет летней практики? Июнь-июль ты прогуляла…
Теперь настроение не просто испортилось, а с грохотом рухнуло до отметки «хуже некуда».
— Я отдыхала.
— Практику это не отменяет.
Надо было как-то очень быстро и ненавязчиво увести разговор в сторону…
— На самом деле ты злишься на машину, но так как она не может тебе ответить, ты переносишь свою злость на меня.
— Да что ты говоришь?
— Но ведь это так?
— А может быть, на самом деле я злюсь на тебя, но так как ты моя дочь, я переношу свою злость на машину, хотя она совершенно не виновата в том, что мне пришлось срывать…
— Пап!
— Что, пап?
— Ты уже сто раз рассказал про то, как сорвал встречу и…
— Не нравится про это говорить?
— Нет!
— Хорошо, — папа открыл окошко и закурил, — сменим тему. Поговорим, например, про твою летнюю практику.
Маруся опустила кресло и отъехала как можно дальше назад, чтобы папа вообще ее не видел, но вопрос остался висеть в воздухе в виде напряженной паузы, которую надо было заполнить каким-то внятным ответом.
— А если я вообще не буду ее проходить?
— Ты хочешь поступить в институт?
— Нет.
Папа резко затормозил на повороте.
— Так и будешь всю жизнь гонять на машине?
— Например.
— Может, таксистом будешь работать?
— Очень может быть.
— Отличная профессия для дочери дипломата…
И где это написано, что дочери дипломатов не могут быть таксистами?
Машина въехала во двор и остановилась у подъезда.
Жуткий беспорядок — это то, что ни в коем случае нельзя показывать рассерженному отцу, поэтому Маруся сразу прикрыла за собой дверь в комнату и стала метеором носиться, рассовывая вещи по ящикам. Некоторые считают, что ящики созданы для того, чтобы аккуратно раскладывать в них маечки и носочки, но каждый ребенок знает, что это всего лишь ширма, за которой можно спрятать весь свой бесконечный хаос, создав иллюзию порядка. К счастью, папа был человеком воспитанным, поэтому никогда не заходил в комнату без стука, а если и стучал, Маруся всегда могла крикнуть что-то вроде «я переодеваюсь» и зависнуть в комнате еще на двадцать минут. Но через двадцать минут дверь пришлось открыть.
— И что ты делала?
— Переодевалась.
— В то же самое?
— Я перепробовала все вещи, и оказалось, что это самое подходящее.
— Купальник под майкой?
— А что?
Папа пожал плечами и прошел в комнату. Почему-то его взгляд сразу же остановился на носке, предательски торчащем из нижнего ящика письменного стола.
— Ты видела письмо из школы?
— Какое письмо?
— С распределением на практику.
— Н-е-ет.
— Ну, неудивительно. Как ты могла его увидеть, если в коммуникаторе используешь только телефон.
— Ты взломал мою электронную почту?
— Нет, зная твой характер, мне Степан Борисович Бунин послал скрытую копию.
— Кто?
— Профессор Бунин.
— Ну ладно-ладно…
— Отличный летний лагерь в Нижнем Новгороде. Зеленый город, лекции известных ученых.
— Я не хочу быть ученым.
— Таксисту это тоже пригодится.
Папа вышел из комнаты, и Марусе пришлось бежать следом за ним.
— Ну, ты же обещал отвезти меня на «Формулу-1».
— А ты обещала складывать носки в бельевой ящик.
Удар ниже пояса.
— У меня день рождения!
— Поздравляю.
— Ну, па-а…
— Отметишь с новыми друзьями.
— Ты не можешь так со мной поступить!
— Хорошо. Неделя.
— Что неделя?
— Едешь на неделю и возвращаешься ко дню рождения. Мне нужно, чтобы ты появилась в этом лагере, а дальше мы что-нибудь придумаем.
— Правда?
— Обещаю.
Это менее ужасно, чем могло было быть, но все равно, все равно…
— Я вызвал такси.
— Ну, па-а-а!
— У тебя есть час, чтобы собрать вещи.
— Пап!
— Что, пап?
— Ну, хотя бы разреши мне поехать на машине.
— Ты на машине и поедешь.
— На своей машине.
— Нет, знаешь ли… — папа открыл газировку и сделал пару больших глотков. — Я хочу быть уверен, что хотя бы по дороге в лагерь с тобой ничего не случится.
— Ну, пап…
— Время пошло!
Родительская любовь — это такая любовь, которая кажется наказанием. Особо жестоким наказанием кажется любое проявление заботы…
— Я даже душ еще не приняла.
— Думаю, в Нижнем Новгороде есть вода.
— Вот так грязной и поеду?
— У меня самолет через сорок минут, так что я уже выезжаю, справишься сама. И, да, я заблокировал твою машину, поэтому давай без выкрутасов.
— А жетон?
— А жетон разблокировал.
— Предатель.
— И это ты называешь благодарностью?
— Так не честно! Ты используешь свое служебное положение для того, чтобы наказывать дочь!
— А еще я использую свое служебное положение для того, чтобы вытащить дочь из тюрьмы.
— Лучше бы ты меня там оставил.
— Да я уж и сам жалею.
Папа протянул Марусе бутылку с лимонадом.
— На, охладись…
Маруся демонстративно отвернулась и ушла в свою комнату. Больше всего на свете она не любила учиться, и это больше всего на свете раздражало папу. Папа всегда был отличником и не уставал повторять, что если он чего-то и добился, то только благодаря своему прекрасному образованию. Марусе же казалось, что все, чего он добился, это бесконечная работа, без сна и отдыха, и что в этом хорошего, она совершенно не понимала.
Маруся полезла в карман за леденцом, чтобы хоть как-то подсластить горечь поражения, и наткнулась там на ящерку. Она была холодной, пожалуй, даже ледяной, и это наполняло ее каким-то мистическим смыслом. Маруся подумала, что ящерка обладает волшебными свойствами, поэтому посмотрела ей в глаза и загадала желание — пусть папа сейчас же войдет в комнату и скажет, что он передумал.
— Маруся?
— Да?
Папа вошел в комнату и улыбнулся.
— Ты даже не представляешь, как тебе повезло!
Сердце замедлило свой ход. Практически остановилось.
— Как раз в эти дни там будет проходить международная конференция археологов! Это жутко, жутко интересно! Я даже тебе завидую…
Ящерка не работала.
Сам о себе не позаботишься — никто не позаботится.
Маруся дождалась, когда папа отъедет от подъезда, и взяла коммуникатор.
— Я бы хотела отменить вызов…
О том, как разблокировать машину, Маруся прочитала в интернете и даже пару раз пробовала — все как по маслу.
— Солянка дом один. Да, спасибо.
Не поехать в лагерь она не могла — нарываться на еще один скандал было некстати, но добраться туда на своей машине показалось не таким уж большим проступком.
— Извините еще раз.
Маруся положила трубку и оглядела комнату. Какие вещи могут понадобиться в научном лагере? Большой вопрос. Обычно Маруся путешествовала налегке — все необходимое можно было купить в магазинах, но есть ли нужные магазины в городе ученых, оставалось непонятным — воображение рисовало гигантские супермаркеты, заполненные белыми халатами, резиновыми перчатками, колбами, горелками, микроскопами и подопытными кроликами. Поэтому, на всякий случай, Маруся закинула в сумку пару футболок, шорты, джинсы, трусики и носки из ящика письменного стола, те самые. К счастью, Маруся была из тех редких девочек, которым было абсолютно наплевать во что одеваться — и так красивая. Как говорил папа, «подлецу все к лицу». Абсолютная правда.
На подземную стоянку можно было попасть на лифте прямо из квартиры, и тогда папа получил бы сообщение, что во столько-то и во столько-то кто-то проник туда. Фиговая история. Маруся вышла из квартиры и позвонила в соседнюю дверь. Через минуту дверь открылась.
— Клавдия Степановна…
Клавдия Степановна была учительницей. В свои сто лет она была еще о-го-го, выпивала по двадцать чашек эспрессо в день и замечательно управляла электромобилем. Всю жизнь соседка прожила одна, семьи у нее не было, как и все учителя — она ненавидела детей, однако почему-то обожала Марусю.
— Можно я пройду?
Для людей непосвященных это прозвучало бы, как просьба пройти в квартиру, но Клавдия Степановна отлично понимала, куда и зачем нужно пройти Марусе.
— Вот вроде папа твой неглупый человек, а до сих пор не догадался, как ты проникаешь на стоянку?
— Он слишком умный, чтобы думать о таких глупостях.
— Кофейку выпьешь?
Маруся искренне любила Клаву, как ее называли дома, но болтать с древней старушкой было как-то… да чего уж там — это было скучно! Однако хорошее воспитание взяло свое, поэтому она улыбнулась и прошла на кухню.
— Вчера привезли новый сорт…
Иногда Маруся завидовала другим детям, которые плевали на всякие правила приличия.
— Сердце от него так и прыгает!
Не помогать взрослым, не поддерживать скучные разговоры с дальними родственниками, не благодарить за дурацкие подарки и даже не убирать за собой тарелки после еды.
— Тебе с молоком?
— И побольше!
Ну ладно, если ты какой-то воспитанный ботан, а если вот такой балбес-непоседа? Единственный, кого Маруся постоянно ослушивалась — был папа. Из-за этого папа огорчался. Почему у Маруси получалось огорчать самого любимого человека — непонятно, но потом она прочитала, что людям свойственно причинять боль самым близким, и успокоилась. Ей показалось, что это что-то из области безусловных рефлексов, а с биологией не поспоришь.
— Сахар положишь сама.
Маруся осторожно открыла стеклянную банку, выловила пару прозрачных кубиков и бросила в чашку. Кубики зашипели, как растворимые таблетки, и превратились в густую ароматную пенку.
— Отец уже уехал?
Маруся кивнула.
— А ты как долетела?
— Я, ну… нормально. Как обычно.
— Без приключений?
Маруся отхлебнула кофе, быстро соображая, что именно стоит рассказать для поддержания беседы, но так, чтобы она не переросла в многочасовые расспросы.
— Да, в общем-то, без приключений, если не считать небольшой задержки. Там этот прилетел, ну, как его… целитель…
— Нестор?
Клава неожиданно оживилась и даже присела поближе.
— Да, точно. Он зачем-то летел обычным рейсом и вышел вместе со всеми, и там собралась толпа. Ну, в общем…
— Он что, вышел к людям?
— Ага. Такое столпотворение, аэропорт просто парализовало.
— И ты его видела?
Маруся смутилась. Она никак не ожидала от Клавы такого интереса.
— Я, нет. Я там, ну просто.… А вы что, как-то… Вы его знаете?
— Нестор — великий человек.
— Клавдия Степановна! — Маруся даже поставила чашку на стол от удивления. — Вы ли это? Вы ведь всегда были против всяких шарлатанов.
— Но он не шарлатан. Я видела, что он делает…
— Где вы видели?
— В воскресном шоу…
— По телику? Но ведь это монтаж.
— Это прямой эфир!
— Да в телике не бывает никаких прямых эфиров. Это все обман. Я не знаю, как вообще в это можно верить?!
Клава поджала губы и замолчала. Маруся поняла, что сболтнула лишнего и, видимо, не на шутку обидела старушку.
— Я просто понимаю, что… ну… то, что он делает, это псевдонаука, это невозможно.
Клава встала из-за стола и бросила свою чашку в мойку.
— Ну, может быть, это сила внушения, я не знаю.… То есть, может, он и правда приносит какую-то пользу, но…
Казалось, что с каждым следующим словом Маруся только усугубляла ситуацию и, значит, надо было либо замолчать, либо уже, наконец, уйти и не раздражать пожилого человека своим подростковым цинизмом.
— Я, пожалуй, пойду, спасибо.
Клава все так же молчала, но вид у нее был скорее задумчивый, чем сердитый.
— Вы не против?
— Я открою тебе.
Клава прошла в коридор и остановилась около небольшой двери, похожей на вход в кладовку.
— Когда-нибудь ты поймешь, как ошибалась, — тихим голосом сказала она и обернулась к Марусе, — и тоже поверишь в чудо.
Маруся вежливо улыбнулась и отворила дверь. Прямо за ней находилась кабина лифта и, кто бы мог подумать, на стене кабины висел плакат все с тем же Нестором.
— Спасибо, — поблагодарила Маруся, закрыла за собой дверь и нажала на кнопку минус второго этажа.
Лифт медленно пополз вниз. Плакатный Нестор остался за спиной, и, казалось, будто он сверлит Марусю взглядом. Ощущение было настолько реальным, что Маруся стала ощущать его дыхание на затылке. Сумасшествие. Еще немного и Марусю снова охватит паника. Надо обернуться и посмотреть целителю в глаза. Это просто бумага. Обычная бумага с трехмерным изображением. И бумага не может дышать.
Маруся дождалась, пока лифт остановится, и резко обернулась. Странно, но глаза Нестора были скрыты под круглыми очками с зелеными стеклами, а еще минуту назад она могла поклясться, что видела их. Чертова фантазия.
Лицо у Нестора было правильной формы, можно даже сказать, красивое. Легкая седина на висках, гладкая кожа и еле заметная улыбка — может, именно она и сбивала с толку: казалось, он смотрит не в пустоту, как обычные изображения на плакате, а именно на тебя. То есть в данном случае он смотрел именно на Марусю и ухмылялся.
От этих мыслей по телу пробежала дрожь, и Маруся поспешила покинуть кабину лифта. Еще восемь ступеней вниз, и она оказалась в просторном хорошо освещенном зале подземной стоянки.
Эту фантастическую красотку папа подарил ей на четырнадцатилетие — видимо, он просто сошел с ума, ничем другим такой поступок не объяснишь. Машина была умопомрачительного дизайна, разгонялась до 440 км в час, к тому же вышла в ограниченной серии — мечта, да и только.
У Маруси было подозрение, что папа, как любой помешанный на автомобилях мужчина, купил ее больше для себя, а Марусин день рождения был только поводом — хотя какая разница? Машина была Марусиной и от одной мысли об этом она ощущала себя счастливой.
Разумеется, управлять таким «истребителем» мог только профессиональный пилот высшей категории, и людям было сложно поверить, что подобный допуск может иметь обычная школьница, но если бы вас усадили за руль в трехлетнем возрасте… Быть может, папа всегда хотел сына и, может, он мечтал, чтобы его сын стал гонщиком, или, может, он сам мечтал стать гонщиком. Короче, все эти папины комплексы привели к тому, что все свое детство Маруся провела на гоночной трассе и поэтому теперь, помимо множества наград, имела допуск к вождению любых спортивных автомобилей и необходимую десятую категорию.
Как бы там ни было… вот она. Стоит блестящая и заблокированная. Набрать десятизначный номер на коммуникаторе, в момент ответа оператора — еще двенадцать цифр и быстро его отключить; нехитрая комбинация и блокировка снята на 10 секунд. За это время надо успеть завести мотор и вставить свою карту. Глупый робот распознает хозяина и благополучно забудет о запрете. Езжай куда хочешь! Красота!
Восьмирядную трассу в прошлом году сузили до четырех полос, а по бокам пустили магнитную железную дорогу. Вообще, после того, как между городами наладили дешевое воздушное сообщение, автомобили стали скорее роскошью, чем средством передвижения, и ездили на них только настоящие фанаты. Музыку погромче — и вперед. Даже не надо разгоняться — какой идиот будет торопиться на учебу?
Здесь, за рулем, Маруся чувствовала себя, как дома, — будь ее воля, она бы совсем не вылезала из машины — интересно, можно ли будет взять ее с собой в лагерь? От этих ученых чего угодно можно ожидать… Музыка прервалась навязчивым сигналом входящего звонка.
— Ты уже едешь?
— Ну да…
— В такси, я надеюсь?
— Конечно!
— И, надеюсь, в лагерь?
— Нет, на Луну.
— Если бы я мог отправить тебя на Луну…
— Ха-ха-ха!
— Все, я пошел. Буду на связи через пять часов.
— Удачи!
— Не шали там.
Связь прервалась, и какое-то время Маруся ехала в полной тишине, размышляя о том, что жизнь прекрасна, как вдруг… бешеный рев и чей-то наглый зад оказался впереди — только для того, чтобы через секунду скрыться за поворотом.
Это вызов!
Маруся терпеливо выдержала поворот, не повышая скорость, но, выйдя на прямую, безжалостно вдавила педаль газа в пол — когда ты едешь на такой машине, подобной наглости прощать нельзя! Пара секунд — и машины поравнялись. Раз, два, три, четыре, пять… Противник остался в зеркале заднего вида. Ха-ха!
На этом гонка не закончилась — отставший автомобиль взревел раненым зверем и рванул вперед.
Ну, уж нет!
Переключить режим и сохранить лидерство, чего бы это ни стоило. Вот он, бешеный адреналин, но никакой паники — он сгорает, как топливо, и, наоборот, как будто, добавляет мощности табуну под капотом. Пока, красавчик! Настроение лучше некуда, сердце упало в желудок, мозг взорвался, пальцы онемели — чистый восторг, на вот тебе еще прощальный поцелуй на повороте — резина визжит и дымится, а глупый преследователь и с радаров-то исчез.
Маруся рассмеялась и тут же острая боль пронзила все тело. Что это? Ее автомобиль несся на человека, того самого, с прозрачной кожей, от которого Маруся пыталась сбежать в аэропорту. Резко по тормозам… закрутило… отбросило в сторону… удар головой…
Темнота.
Маруся открыла глаза. Впереди кювет — похоже, тут велось какое-то строительство, Марусина машина зависла на самом краю, сбив ограждения. Кожа на лбу содрана. Больно. Маруся протянула руку и нажала на кнопку — ремень безопасности отстрелился с характерным щелчком. Осторожно выбраться. Руки-ноги целы — уже хорошо. Тихонечко откинулась назад — главное, не расшатать машину, перелезла на заднее сиденье, открыла дверцу и вывалилась в песок. Теперь можно и вздохнуть.
— Отлично паркуешься…
Маруся повернула голову на голос. Какой-то парень лет шестнадцати в дурацкой майке с мамонтом.
— Живая?
Чуть в стороне та самая машина. Так вот с кем она гонялась…
— Ты в порядке?
— В порядке.
Парень подошел ближе и протянул руку.
— Встать можешь?
Маруся проигнорировала его попытку помочь, перевернулась на четвереньки и осторожно встала. Голова немного кружилась, но в целом терпимо.
— Помощь нужна?
— Нет.
Вообще-то сейчас помощь была нужна, но когда тебе четырнадцать, а ему шестнадцать, и он такой слащавый красавчик на спортивном автомобиле, то соглашаться на помощь совсем не круто…
— Ну как хочешь.
— Ага… до свидания.
Красавчик развернулся и пошел к своей машине. Маруся сосредоточенно смотрела, как он удаляется, и пыталась как-то по-быстрому договориться со своим самолюбием. Вот сейчас он сядет в машину, уедет и что? Ей очень захотелось, чтобы он обернулся, и он обернулся.
— Может, подвезти?
— Не надо.
О, черт! Она отвечала быстрее, чем успевала подумать, — и вовсе не то, что хотела!
Красавчик протянул руку к дверце.
— Я могу вызвать службу…
— Не надо!
— Ну, тогда я поехал.
— Скатертью дорога.
Так разозлилась на саму себя, что нахамила незнакомому человеку. Отлично.
— Газ справа, тормоз слева. И лучше не нажимать одновременно!
Ах ты, индюк самовлюбленный, еще и издевается!
— Впрочем, говорят, женщины не различают «право-лево»…
Маруся отвернулась и попыталась сосредоточиться на своих проблемах. Надо оценить масштаб бедствия и быстро придумать, что делать дальше, не обращаясь за помощью к папе. Она услышала, как машина наглого парня выехала на дорогу, сделала крюк… и вернулась.
— Залезай, давай.
— А машина?
— Я вызову помощь.
Маруся провела ладонью по горячей крыше своей любимицы, потом быстро вытащила сумку и села к своему нахальному спасителю.
— Ты случайно не знаешь, где находится учебный лагерь в Зеленом городе?
— Случайно знаю.
Машина резко рванула с места и сразу же оказалась в крайнем левом ряду.
— Меня Илья зовут, а тебя?
— Маруся.
— Дурацкое имя. Очень тебе подходит.
Глубоко вдохнуть и сосчитать до десяти, чтобы не разбить ему голову.
Первое, на что Маруся обратила внимание, был памятник летающей тарелке. Как потом объяснил Илья, это был вовсе не памятник и вовсе не тарелка, а городская обсерватория. Как бы то ни было, выглядела она как длинный металлический шест, к которому пришпилен сверкающий на солнце диск. От диска отходили тонкие тросы. Марусе эта конструкция напомнила цирк-шапито. При ближайшем рассмотрении оказалось, что сам диск был упакован в стеклянный шар, который, к тому же, беспрерывно вращался.
С холма Зеленый город выглядел живописно: редкие крыши коттеджей, просматривающиеся сквозь густую зелень деревьев, окруженные небоскребами и многоэтажками. Маруся поймала себя на мысли, что больше всего это похоже на последствия какой-то техногенной катастрофы: будто в центре города устроили направленный взрыв, произошло землетрясение, и часть домов просто провалилась под землю.
Минут через пять они съехали с шоссе, и дорога резко устремилась вниз. Ощущение падения усилилось — сейчас Маруся ощущала себя Алисой, и даже Илья показался ей воплощением Кролика, за которым она погналась — да, да, все именно так и было.
Усилием воли Маруся прервала эти свои мысли, они показались ей детскими, а значит стыдными — не дай бог, кто узнает, о чем она думает сидя в машине с незнакомым парнем. Тогда Маруся стала думать про Илью. Она наблюдала за его движениями краем глаза и одновременно, без всякой связи, думала про того человека с прозрачной кожей и про то, что девочки всегда остаются девочками и смазливый парень для нее сейчас важнее, чем какой-то мистический убийца. Интересно, так и должно быть или это она такая ненормальная? Третьей, или какой там по счету мыслью, была мысль о машине, и еще о папе, и почему-то о чувстве голода, а еще о том, что она забыла постричь ногти.
— Приехали.
Машина резко затормозила так, что Маруся чуть не сломала себе челюсть о приборную панель. Романтику как ветром сдуло.
— И что теперь?
— Дальше пешком.
Илья открыл дверь, выбрался из машины и потянулся.
— Машины дальше не пускают.
— Нет, я в смысле…
— Ты так и будешь там сидеть?
— Ты что, пойдешь со мной?
— Ну, если хочешь, можем идти по отдельности.
— Так ты здесь учишься?
— Преподаю.
— Ладно врать-то!
— Хорошо!
Маруся улыбнулась. Ветер совсем растрепал ее волосы, так что приходилась их придерживать, чтобы хоть что-нибудь увидеть — получалось, будто она идет, схватившись обеими руками за голову — та самая дурацкая длина, когда волосы уже достаточно длинные, чтобы мешаться, но слишком короткие, чтобы заколоть. Впрочем, именно такая длина Марусе и нравилась.
— Вон, видишь дорожку?
Маруся посмотрела, куда указывал Илья. Дорожка начиналась сразу за деревьями — не то, что даже дорожка, скорее тропинка в парке, довольно заросшая. Дикость какая! Марусе показалось, что она перенеслась на несколько веков назад, и это ощущение ее совсем не радовало.
— Здесь точно есть горячая вода?
— Эй!
Вот это «Эй!» прозвучало откуда-то сзади и точно не принадлежало Илье. Значит…
— Это еще кто такая?
Маруся обернулась.
— Может, объяснишь, что здесь происходит? И почему ты опоздал?
В прошлом году Маруся читала книгу в сети про татаро-монгольское иго, где на обложке была нарисована девушка воин — черные волосы, смуглая кожа, насупленные брови, сощуренные и горящие гневом глаза… Очень похоже на то, что она видела сейчас перед собой, только вместо золоченых лат — спортивный костюм, а вместо лука и стрел…
— Это и есть твоя лабораторная работа?
Вместо лука и стрел — лазерная пушка.
— Это новенькая. Я просто проводил ее до школы.
— И где ты ее нашел?
— На дороге валялась.
Вот же зараза!
— И где вы с ней были?
Интересно, что это за пушка у нее в руках. Ну не оружие ведь? Или оружие?
— У нее машина сломалась…
— А-а-а-а, ну да-а-а, конечно! Сломалась машина, ты проезжал мимо, предложил подвезти, оказалось, что вам по пути…
Маруся посмотрела на часы. Казалось, что этот день вообще никогда не кончится. Слишком много событий. Надо будет почитать, что сказано в гороскопе, наверняка там написано: «Сегодня вам лучше не вылезать из постели. Даже в туалет!»
— Давай потом поговорим.
— Да иди ты!
Девушка-воин гордо развернулась и ушла в самую глубь нижегородских джунглей. Илья же выглядел так, будто ему только что отрубили голову.
— Что это было?
— Это было… Алиса.
— Твоя подруга?
Илья почесал голову.
— Значит, слушай. Идешь по этой тропинке, там метров через сто будет указатель. Тебе надо в администрацию. Найдешь, короче…
Неожиданный поворот.
— Давай. Удачи.
Такое многообещающее начало, и на тебе. Даже как-то обидно. Дурак, конечно, и раздражал всю дорогу, и вообще Маруся ненавидит таких парней, но к этому уже успела привязаться.
Она проводила его взглядом.
Даже не обернулся!
Здание администрации всегда выглядит как здание администрации, кто бы его ни проектировал и в каком бы веке это ни происходило. Вы всегда безошибочно вычислите его, потому что оно будет похоже на скучную коробку с документами — даже если стены у него зеленые и прозрачные, как у этого, словно вылитого из бутылочного стекла.
Маруся поднялась по ступенькам и вошла в холл. Солнечный свет, проникая сквозь зеленые стены, окрашивал все в зеленый цвет, поэтому казалось, что здание набито зелеными человечками. Маруся вспомнила про диск на тросах, замеченный на въезде, — видимо, никакая все-таки это не обсерватория, а летающая тарелка, что бы там Илья ни говорил.
Один из зеленых человечков отделился от общей толпы и подошел к Марусе.
— Вы Гумилева?
— Я.
Марусю уже ждали — значит, где-то в саду был спрятан сканер, который успел считать информацию с ее жетона и передать сюда.
— Меня зовут Соня. Я руководитель летнего лагеря.
Бывают такие девушки, которых называют «милыми». Обычно ими гордятся бабушки, в них влюбляются романтики и котята. У них кукольные черты лица — скука смертная, зато они всегда удачно получаются на фотографиях, как те же котята и бабушкина герань. Ну и еще они все время улыбаются, и голос у них тихий и приятный, и рядом с ними чувствуешь себя чересчур язвительной и несовершенной… и от этого тоже улыбаешься им в ответ вымученно и фальшиво.
— Сейчас мы пройдем в мой кабинет и зарегистрируем тебя в школьной базе. Хорошо?
— Хорошо.
Соня расплылась в улыбке.
— Твою машину уже эвакуировали. Если понадобится, ты сможешь найти ее на парковке.
— А…
— На карте школы парковка обозначена буквой «П». Посмотри в коммуникаторе.
Маруся достала коммуникатор, на котором уже мерцала надпись о принятом файле.
— Я прислала тебе ее сразу, как ты пришла.
— О… спасибо.
— Красным крестиком отмечен твой дом.
— Дом?
— Дом рассчитан на восемь человек. Четверо на первом этаже и четверо на втором.
Никогда раньше Маруся не жила в одном доме с чужими людьми.
— Каждый этаж разделен на два сектора. В каждом секторе, соответственно, проживает два человека.
— В одной комнате?
— Каждый сектор состоит из трех комнат. Две спальни и один кабинет.
— А-а-а-а…
— А на первом этаже есть общая гостиная, кухня и спортивный зал.
— Кухня?
— Школьная столовая работает с десяти утра до семи вечера. Кухня на случай, если тебе захочется перекусить ночью.
— Еще как захочется.
Соня рассмеялась тем самым смехом, который плохие поэты называют «хрустальным». Маруся поежилась. Скорее всего, эта куколка не знала, что значит «перекусить ночью», потому что не ужинала после шести. А еще она, наверняка, была вегетарианкой. Бывают же такие неприятные люди!
Они поднялись на второй этаж, пешком — похоже, лифтов в этом здании не было — и теперь шли по длинному коридору. Внутренние стены были сделаны из того же прозрачного зеленого материала, так что было видно все, что происходит в других кабинетах. Свет поступал снаружи, и еще откуда-то изнутри, будто сами стены подсвечивались, хотя никаких источников света видно не было.
— Здесь очень красиво ночью.
Соня словно прочитала Марусины мысли.
— Светится сам материал.
— Ага…
— Реагирует на коэффициент освещенности и регулирует подсветку. Ночью он светится ярко, днем — пропускает солнечный свет.
— А почему он зеленый?
— Наверное, потому что «Зеленый город».
— А почему «Зеленый город»?
— Ну… наверное, потому, что тут все зеленое.
Логично.
Соня остановилась и толкнула дверь.
— Заходи.
Маруся прошла в кабинет.
— А вы с ума от этого зеленого света не сходите?
— Ученые доказали, что такое освещение резко снижает нагрузку на нервную систему.
Маруся ухмыльнулась. Ну да… Хотя, по большому счету, кроме этого зеленого света здесь ничего не раздражало.
Соня подошла к большому, в человеческий рост, экрану, больше похожему на зеркало, только слегка затемненному, положила на него ладони и легко раздвинула в стороны, так что экран стал вдвое шире и теперь состоял из двух панелей. Затем, таким же движением, она раздвинула правую и левую панель и уже из этих четырех панелей, как из четырехстворчатой ширмы, соорудила параллелепипед. Ее движения были такими простыми и одновременно такими захватывающими, что Маруся даже забыла про свой следующий вопрос.
— Это сканирующее устройство.
— И что мы будем сканировать?
— Мы введем твои параметры в систему распознавания…
— Понятно…
— И ты получишь допуск в дом, лаборатории, учебную часть, библиотеку…
— Куда-куда?
— В библиотеку. Ну, такую, книжную, знаешь?
— Э-э-э…
— Разувайся.
Маруся скинула шлепки и встала ногами на мягкий резиновый коврик.
— Ты в курсе, что раньше книги печатали на бумаге?
— Я в курсе, что последние года три этого почти никто не делает.
— Руководству школы показалось, что это хорошая идея.
— Типа, как заросшие тропинки у вас в саду?
— Коммуникатор тоже придется выложить.
Маруся кивнула и положила его на стол.
— И что, кто-нибудь туда ходит?
— Конечно. Других вариантов нет. Электронные носители запрещены. Коммуникатор я тебе, конечно, верну, но все его функции, кроме телефонной связи и навигации по городку, будут заблокированы.
— Что?
— Никакого интернета, никаких электронных текстов, никаких вспомогательных приборов.
— Считать в уме?
— И писать от руки.
Соня приоткрыла створки и кивнула головой, предлагая зайти внутрь этой конструкции. Маруся сделала один шаг и остановилась. Почему-то ей казалось, что дав себя просканировать и внести в базу данных, она словно подпишется на участие в какой-то авантюре, в которую ей совершенно не хотелось влезать. Впрочем, так оно и было.
— Слушай… а можно, мы не будем меня сканировать и вообще это все…
— Это не больно.
— Ну… нет. То есть… ты можешь сказать, что в лагере уже нет свободных мест?
— А ты что, не умеешь считать без компьютера?
Соня неприятно улыбнулась — так улыбаются кошечки на поздравительных открытках.
— Я умею. То есть не особо, но дело не в этом…
— А в чем?
Круглые от удивления глазки.
Маруся категорически не умела общаться с такими вот девочками, поэтому сделать то, что от нее требуют, в данной ситуации было проще, чем объяснять, почему бы ей не хотелось этого делать.
— Ну ладно… хорошо.
Маруся прошла внутрь параллелепипеда.
— Похоже на складной солярий… закрой глаза на минутку.
Маруся закрыла глаза и сквозь веки почувствовала яркую вспышку света.
— Так…
— Можно выходить?
— Подожди секунду…
Какая странная система — казалось, будто эта штука сканирует вообще все, делая одновременно рентген, ультразвуковое исследование и магнитно-резонансную томографию.
— М-м-м…
— Что-то не так?
— Сейчас… закрой-ка глаза еще раз.
Маруся зажмурилась. Вспышка.
— У тебя есть с собой какие-нибудь…
— Что?
— Есть с собой какие-нибудь устройства с сильным излучением?
— Что?
— Ну, что-нибудь…
Соня раскрыла створки и серьезно осмотрела Марусю с головы до ног.
— Не знаю… слиток урана или что-то в этом роде.
— Насколько я знаю, нет.
— Посмотри в карманах.
Маруся засунула руки в карманы куртки — фантики, конфетки, жвачка… ну не из-за фантиков же?
Скомканная рекламная листовка, оторванный стопадреналиновый пластырь и ледяная ящерка. Со всеми этими приключениями Маруся напрочь забыла о ее существовании, зато теперь…
— Что там у тебя?
Действительно, что? Маруся до сих пор не понимала, что это за предмет, откуда он у нее и, кстати, из чего он сделан. Может, это и есть уран?
— Я лучше сниму куртку…
Третья попытка сканирования прошла удачно, значит, помехи в технике вызывало что-то, что лежало в карманах. И теперь Марусе стало ясно, что.
— Готово. Можешь выходить.
Пока Маруся одевалась, Соня сложила конструкцию, потом отошла к компьютеру, сделала какие-то распечатки, которые тут же порвала и выбросила в уничтожитель мусора — все это время она выглядела задумчивой и даже рассерженной, будто ее подменили. Маруся потопталась на месте, что делать дальше она не знала — сразу уходить? Или задать какие-то вопросы?
— Я могу идти?
— Ну да. Карта у тебя есть. И не забудь коммуникатор.
— Ага. Спасибо.
— Ага.
Соня вышла из-за стола и еще раз внимательно осмотрела Марусю.
— Не знаю, что там у тебя есть, но лучше бы ты не брала это с собой в школу.
И прежде, чем Маруся успела что-нибудь ответить, дверь бесшумно закрылась прямо перед ее носом. Отбой.
Даже непродолжительное пребывание в здании администрации резко меняло восприятие окружающего мира: и трава и деревья казались теперь недостаточно зелеными — скорее желтыми с примесями каких-то других оттенков. Голубое небо выглядело недостаточно голубым, а люди потеряли всякий человеческий цвет и казались розовыми, как поросята. Какой удивительный эффект!
Маруся достала коммуникатор и нашла на карте дом, помеченный красным крестиком. Если встать спиной к администрации, то отсюда прямо, прямо, прямо, потом налево, через сквер, еще раз налево и четвертый дом в сторону леса — минут семь быстрым шагом.
Маруся залезла в карман сумки и достала пакетик с двумя маленькими подушечками, похожими на кусочки розового зефира. На самом деле это были динамики — папа привез из Японии. Необычный материал реагировал на температуру тела и подстраивался под форму уха так, что почувствовать его было невозможно. Динамики четко улавливали сигнал и передавали музыку с фантастическим объемом — словно в уши тебе затолкали сложнейшую аудиосистему.
Но и на этом японцы не остановились. Все знают, что главным недостатком наушников (слово «наушники» досталось нам в наследство еще от прошлого века, когда динамики надевали на уши и сигнал передавался через провода) было то, что они словно отрубали тебя от внешнего мира. И слушая музыку, ты уже не мог услышать ничего другого — например, сигнал велосипедиста за секунду до того, как он сломает себе ноги, а тебе ребра! Эти маленькие динамики не только передавали звук, но и слушали его, вместо тебя, а заодно и анализировали ситуацию вокруг. Если громкость звуков в радиусе ста метров казались им достаточно серьезной угрозой вашей безопасности, они выключали музыку и позволяли вам услышать что-то вроде: «Ты куда прешь? Жить надоело?», или другие не менее важные замечания прохожих.
Маруся вставила динамики в уши, включила плеер и услышала нечто, что при всем желании нельзя было назвать музыкой. Опять? Опять какие-то помехи? Маруся сунула руку в карман и прикоснулась к ящерке — шум в ушах усилился и стал похож на визг, а это совсем не то, что вам хотелось бы слушать, прогуливаясь по тенистым аллеям маленького учебного городка. К черту такую музыку.
Удивительно, если что-то само приходит к вам в руки, какая-то непонятная, и даже понятная вещь, вы начинаете относиться к ней как к чему-то неслучайному, придавать ей особенный смысл или даже считать это Знаком. Притом, что вещь может быть абсолютно никчемной и бессмысленной.
Серебристая ящерка, странным образом попавшая в сумку Маруси, могла бы быть таким же случайным предметом, если бы не одно но. Или два? Или сколько их там накопилось за день? Если бы после этого за Марусей не стали следить какие-то непонятные и крайне неприятные существа с прозрачной кожей. Если бы Маруся не влипла в историю с убийством фармацевта, если бы ее не посадили в тюрьму, если бы она не попала в аварию, если бы сканер не сломался и если бы не сбоили аудиосистемы. Все это могло быть никак не связано с предметом, между собой и даже с Марусей, но, тем не менее, прослеживалась логическая цепочка, которую вкратце можно было обозначить так: эта штука приносит сплошные неприятности. Теперь представьте, что у вас в кармане эта самая «штука, которая приносит сплошные неприятности». Что вы будете делать?
Самое правильное решение — избавиться от нее (и вполне возможно, именно так кто-то и поступил, подкинув ее в Марусину сумку), но если вам четырнадцать лет, если вы любите искать приключения на свою, ну допустим, голову и если в какой-то момент вам становится очевидно, что это все не просто так, и предмет, пусть и не исполняет все ваши желания, но однозначно обладает какой-то силой…
Маруся сжала ящерку в кулаке и попыталась зафиксировать, что она чувствует: какое-нибудь тепло по телу, или холод, или легкое покалывание, или что там еще бывает? Видение? Галлюцинация? Увидеть суть вещей? Будущее? Прошлое? Хоть что-нибудь? Ящерка и ящерка, холодный кусок металла. От руки вроде не нагревается — и на этом вся ее необычность благополучно заканчивалась. Размышляя обо всем этом, Маруся не заметила, как дошла до сквера.
Сквер как сквер — дорожки, фонтаны, скамейки, но тут же совершенно непонятные прозрачные купола разного диаметра, хаотично разбросанные по всей площади, как банки на спине больного (Маруся читала про этот способ лечения простуды в книжках про инквизицию). Некоторые купола были пустыми, а вот внутри других происходило что-то странное. Например, в самом большом, в котором стояли целых две скамейки, помещалась скульптура гигантского воробья и часть клумбы, бурлила страшная черная туча, лил самый настоящий дождь и сверкали молнии. Мало того, встав рядом, можно было почувствовать раскаты грома — они доносились еле ощутимой дрожью прямо из-под земли.
Подойдя поближе, Маруся рассмотрела внутри купола двух подростков в защитных водонепроницаемых костюмах: один из них держал в руках лазерную пушку, точно такую же, как у девушки воина в саду, второй пытался проткнуть тучу полутораметровым стержнем, который, как магнит, собирал на себя всклокоченные пучки молний. Обойдя грохочущий купол, Маруся увидела следующий, наполненный туманом, столь плотным, что рассмотреть, есть ли кто-нибудь внутри, было невозможно.
Еще пара куполов, которые попались ей по пути, были пустыми, зато в последнем светило маленькое искусственное солнце, а над травой «каждыми-охотниками-желающими-знать-где-сидят-фазаны» — переливалась довольно яркая радуга. Тут же, прямо под радугой, лежала девушка с распылителем воды и выпускала в воздух облака мельчайших капель, словно подкрашивая радугу изнутри.
Все это выглядело так здорово, что Маруся поймала себя на мысли, почему бы ей самой не попробовать создать гром или радугу, зажечь искусственное солнце или поймать шаровую молнию. Впрочем, рассудок подсказывал, что и здесь не обошлось без точных расчетов, а это казалось уже куда менее привлекательным.
После сквера Маруся свернула налево и пошла в сторону коттеджей. Двухэтажные деревянные домики прятались между деревьями; никакой определенной границы между жилой зоной и лесом не было. Все в этом городке выглядело хаотично и беспорядочно — последние достижения науки тут же какие-нибудь древние трамваи. Услышав громкий металлический скрип этой штуковины. Маруся даже шарахнулась от удивления. Настоящий старинный трамвай прошлого века, красно-желтый, с циферкой на боку… Со спящим профессором на заднем сиденьи и рыжим мальчишкой, зацепившимся за поручни. Эти ученые — настоящие психи!
Маруся дошла до четвертого дома, поднялась по ступенькам на крыльцо и остановилась у двери, на которой висел совсем уж непонятный синий ящик с белой надписью «ПОЧТА» и мигающей красной лампочкой над узкой щелью. Это еще что такое?
— Добрый вечер, — вежливо поздоровался ящик.
— Привет.
— Добрый вечер.
— Можно мне пройти?
Ящик замолчал, а Маруся задумалась о том, что означает надпись «почта» и почему дверь все еще не открылась.
— Добрый вечер.
Может быть, это пароль и надо повторить то же самое?
— Добрый вечер.
— Добрый вечер.
Дать бы тебе кулаком по лбу…
— Добрый вечер.
Пароль, пароль… Какой может быть пароль?
— Добрый вечер.
— Я Маруся Гумилева.
— Добрый вечер.
Маруся еще раз посмотрела на карту. Это определенно был тот самый дом, помеченный красным крестиком. Может, Соня ошиблась? Или не сказала какого-то заветного слова? Или не выдала ключ?
— Добрый вечер.
— Пусти меня в дом, чертова хреновина!
Ящик обиженно замолчал.
— Пожалуйста, — на всякий случай добавила Маруся.
Стало слышно, как в траве поют сверчки.
Молчание длилось вечность.
Наконец внутри ящика что-то щелкнуло, и лампочка замигала зеленым.
— Спасибо.
Маруся прошла в дом, а дверь закрылась, оставив ее в полной темноте.
— Свет! — скомандовала Маруся.
Свет не зажегся.
— Да что ж такое…
Маруся сделала несколько шагов и споткнулась. Милый городок переставал ей нравиться со скоростью света, который, кстати, никак не зажигался.
— Где в этом доме… черт!
Теперь Маруся наткнулась на кого-то живого, взвизгнувшего и убежавшего, царапая когтями пол. Кошка? Мышка?
Внезапно вспыхнувший свет ослепил так, что Маруся даже прикрыла глаза руками, а когда она убрала ладонь, то увидела… Ну, не-е-е-ет!
— Что ты тут делаешь?
Буквально в пяти шагах от нее стояла та самая девушка воин, которую она встретила в парке. Правда, на этот раз она была безоружная, если не считать холодного и острого взгляда.
— Я тут…
Маруся вздохнула и бросила сумку на пол.
— Мне сказали, что я буду тут жить.
— Тебя обманули.
— В смысле?
— В этом доме живу я.
— Но мне сказали…
— Ты не поняла? В этом доме живу я, значит, ты в этом доме жить не будешь.
— Но тут же…
Девушка воин указала пальцем на дверь, которая незамедлительно подчинилась и поползла в сторону.
Самообладание — оружие посильнее лазерной пушки. Маруся спокойно подняла с пола свою сумку, сделала те самые пять шагов навстречу и молча повесила ее на вытянутую руку свирепой наследницы Тамерлана.
От подобной наглости воительница растерялась и даже несколько секунд продолжала держать руку горизонтально: вешалка для зонтов, очень, кстати, похоже…
— Покажи где моя комната и… да… вещи можешь отнести туда же.
Если бы каким-нибудь ученым вздумалось измерить напряжение электричества в воздухе в этот самый момент и в этом самом месте, они смогли бы констатировать, что данного количества энергии хватило бы на освещение Гонконга в момент празднования китайского Нового года и еще пары деревень в Саратовской области.
— Второй этаж, направо.
Развернулась и ушла. Сумка упала. Свет погас. Маруся снова оказалась в темноте. Она проклинала тот момент, когда согласилась ехать в летний лагерь.
Как всякая приличная девочка в подобной ситуации, она сжала зубы и пнула стену ногой.
— Чертова хреновина, — немедленно отозвался дом.
Фантастическое гостеприимство!
Обе комнаты оказались на удивление просторными и современными. В кабинете два стола, побольше и поменьше, стул, два мягких кресла, диван и стеллаж во всю стену. Из техники — телевизионная панель, невидимые глазу системы климат-контроля и штук восемь разнообразных ламп, если это можно назвать техникой. В спальне — кровать, еще одна панель и душевая кабинка, похожая на высокий, перевернутый кверху дном, трехметровый стакан. Душ!
Маруся прикрыла за собой дверь, скинула кеды, стянула футболку и шорты с трусиками, посмотрелась в зеркало (а какая девочка не посмотрит?) и забралась в кабинку. Дверца захлопнулась с легким всхлипыванием, свойственным вакуумной упаковке. Зафиксировав абсолютную герметизацию, стакан начал наполняться водой.
Вода дождем падала сверху, била острыми струйками со стенок, впиваясь в живот и спину, бурлила под ногами, массируя ступни, — Маруся закрыла глаза и даже вздрогнула от удовольствия, будто по всему телу пробежал разряд тока. В таком душе хотелось не просто петь, а кричать от счастья. У воды есть совершенно волшебное свойство смывать плохие эмоции.
Маруся стояла и чувствовала, как злость, страх, обиды, сомнения, все-все-все, стекает вниз, словно черная краска, заворачивается вихрем в воронку и навсегда убегает в сток… Вода была живой и постоянно меняла температуру от более теплой к более холодной, но так бережно и еле уловимо — в самый подходящий момент будто читала мысли и не давала телу ни остыть, ни перегреться. Никаких мыслей, ничего, больше ничего, приятно и спокойно и хочется лечь или даже уснуть вот так стоя, стоять тут до утра и спать или все-таки лечь или хотя бы сесть… Совершенно невозможно открыть глаза.
Маруся вытянула руки и, скользя ладонями по стенкам, стала осторожно опускаться на колени. Теперь те струйки, что должны были массировать спину, били в затылок и лицо, Маруся поморщилась, на мгновение приоткрыла глаза и поняла, что сидит по грудь в воде. Почему-то сток не открывался, поэтому вода набиралась в кабинку, как… ну да, в стакан. Только запаянный сверху.
Сознание мгновенно прояснилось — надо было срочно найти, как открывается сток — иначе тонна воды выплеснется на пол и потом, нет, лучше даже не думать, что будет потом.
Маруся повозила пальцами по дну кабинки, потом осмотрела стены, нашла маленькую приборную панель и надавила на кнопку стока. Сток не открылся. Хотя бы выключить воду, так ничего не видно. И снова нет. Кнопки проваливались внутрь, переставали гореть. Понятно было, что команда к отключению принята, но ничего не отключалось.
Маруся встала. Воды набралось по пояс, и теперь она казалась уже не такой приятной, она прибывала, поднималась. Не слушалась команд, душила и топила, заливала глаза, попадала в нос и в рот… пульс участился, стало страшно. Быстро, резко, паника.
Она ударила в дверь, хотелось поскорее выбраться отсюда, еще раз, нажала на кнопку, нажала на все кнопки сразу, вода подобралась к подбородку, казалось, будто она набирается все быстрее и струи бьют больнее. Маруся попыталась надавить на дверь всем телом, но попробуйте надавить на что-то, когда вы в воде. Ударила ногой, уперлась спиной в стенку и обеими ногами в дверь. Вот так утонуть? Еще раз ногами в дверь и кулаком по кнопкам. Вода поднялась так высоко, что пришлось оторваться ногами от пола, чтобы не захлебнуться. Утром, или когда? Когда ее найдут? Утром она не появится и никто… Маруся вынырнула и схватила воздух ртом… Никто даже не знает, что она тут, кроме той девушки… Вздох… Ногами в дверь. Но она и не подумает ее искать… Еще минута и кабинка заполнится до краев. Они найдут Марусю через неделю или через две, распухшую, похожую на огромную белую гусеницу в пробирке с формалином… Маруся стала биться всем телом, и дальше ее мысли прервались.
Что-то резко ударило по голове. Вдох. Маруся открыла глаза и поняла, что лежит на полу, залитом водой и засыпанном осколками прозрачного пластика. Голоса. Кто-то накрыл ее тяжелым полотенцем сверху. Сейчас лучше зажмуриться и притвориться, что лежишь без сознания, чтобы ничего не видеть, не знать и не говорить. Уйдите и дайте поспать. Прямо здесь, на мокром полу, потому что хватит. Хватит. На сегодня все. Больше никаких приключений, просто спать и все. Умерла. Уйдите.
— Возьми ее за ноги.
— Как это?
— Правой рукой за правую, левой за левую.
— Она же голая.
Даже неважно, кто эти люди.
— Бери, давай!
Чьи-то руки подхватили под мышки и за ноги.
— Дотащишь?
— Она живая?
— Да что ты стоишь?
— Надо…
— Заткнись.
— Черт!
— Осторожно!
— Она скользкая.
— Она мокрая.
— Сюда. Сюда клади!
— Я позову врача…
Теперь лежать было мягче.
— Она жива?
— Оставь ее.
— Она не дышит!
— Да дышит она!
— Накрой ее.
— Не умрет.
Уйдите, уйдите, уйдите! Уйдите все. Оставьте уже, хватит… Спать…
Сознание еще минуту пробубнило в ухо и уснуло. Что было дальше, не имеет уже никакого значения.
Яркий солнечный свет щекотал ресницы, пробирался сквозь них и рисовал красные круги на сетчатке. Маруся перевернулась на бок и накрыла голову одеялом. Круги немедленно пропали, но теперь проснулись мысли, сначала осторожно, а потом нагло и бессовестно, стали лезть, напоминая о вчерашнем дне. И даже немного о сегодняшнем. И еще капельку о завтрашнем и предстоящем, вплоть до сентября. Уснешь тут, как же!
Она перевернулась на другой бок, стянула одеяло и осмотрела комнату. Никакой воды. Уже лучше. Села на кровати. Кабинка разбита, но осколки убраны. Хорошо. Что дальше? Одежда сложена на подоконнике. Кеды под кроватью, рядом с тапочками. С улицы доносится дребезжание трамвая. Ох. Трамваи, да. Учебный городок. Какие-то голоса. Музыка. Дурацкая музыка. Симпатичные занавески, вечером они казались более унылыми.
Что еще? Головная боль. Шишка на затылке. Маруся потрогала шишку — прикольно. Вообще всегда было интересно, что это там так надувается? Кости черепа? Болит лопатка и пятка. Даже целая ступня. Болит живот — это от голода. Еще локоть болит. И глаз. Правый глаз болит так, будто туда попала соринка. Осколок?
Маруся встала с кровати и дошла до зеркала. Вот такая вся, значит, голая. И вчера ее такую голую кто-то тут таскал. Отлично. И что, вот после этого выходить из комнаты и спускаться вниз? Вы бы вышли из комнаты, если бы знали, что вас ночью таскали туда-сюда голую и мокрую? А что делать? Сидеть? И что?
Маруся залезла в сумку и достала новые трусики и платье. Они там сейчас, наверное, сидят и обсуждают ее. Обсуждают и едят. Маруся влезла в платье и вздохнула. Сидят… Едят… Маруся сняла платье и достала джинсы и футболку. Захотелось одеться как-то… позакрытей. Хотя чего уж теперь? А что едят? Или в столовой? А времени-то сколько? Вернее, который час. За вопрос «сколько сейчас времени?» бабушка почему-то давала подзатыльник и говорила, что правильно говорить «который час?». Вот объясните, в чем разница? И футболку лучше не такую, это какая-то слишком дурацкая. Черную? Черную. И полцарства за котлеты со сладким чаем!
Где-то под ногами задребезжал коммуникатор. Маруся подняла с пола шорты и достала из кармана аппарат. Папа!
— Але-е-е-е!
— Привет.
— Доброе утро.
— Ничего себе утро! Ты точно в Нижнем?
— А что?
— Насколько я понимаю, у вас там сейчас часа два.
— Ого!
— Только проснулась?
— Не!
— Не! Ладно, как ты там?
— Честно?
— Не надо!
— Любящий отец своего ребенка сюда бы не отправил…
— Ну, так то — любящий!
Маруся улыбнулась.
— Все, Марусик, я побежал…
— Ну, не-е-е…
— Ну, да-а-а-а…
— Давай еще поболтаем!
— Потом!
— Ты и минуты не проговорил!
— Вечером еще наберу.
— Если я не отвечу, значит, меня больше нет в живых!
— Хорошо.
— Что хорошо?
— Я понял. Если не ответишь, значит, нет в живых.
— Ты ужасный!
— Целую в нос. Пока!
Родители развелись, когда Маруся была совсем маленькая. Почему они расстались, Маруся не знала — папа был очень хороший, мама, наверное, тоже, но ее Маруся почти не помнила: она пропала без вести двенадцать лет назад. Об этом лучше не думать. Лучше думать про платье. Все-таки лучше платье. Во-первых, потому что гулять в джинсах и черной футболке при +30 негуманно, во-вторых, надо показать, что ничего такого не произошло и вовсе Маруся не стесняется. Клин клином, короче.
Маруся вышла из комнаты. Тишина. Тишина — это хорошо. Значит, есть шанс, что все ушли на занятия. Если все ушли на занятия, значит, на кухне она никого не встретит.
Маруся сбежала по ступенькам и практически упала в объятия того самого Ильи — красавчика, с которым ехала в школу. Опа! Значит, он тут живет? Значит, это был его голос? Значит, он видел ее… О, нет!
Илья радостно улыбнулся.
— Привет!
Улыбается. Дурной знак.
— Живая?
Совсем дурной знак.
— Привет. Ну, вроде, да.
— Ну, супер. А то мне тут рассказали…
Илья посмотрел на парня, стоящего рядом. С перепугу Маруся даже не сразу его заметила.
— Кстати. Ты уже знакома со своим спасителем?
Спасителем?
— Это Носов, он же Нос.
Есть такие парни… кажется, будто их долго растягивали на каком-то пыточном аппарате. Длинные руки, длинные ноги, длинные пальцы, длинный нос и даже волосы у них обычно длинные. Спаситель Нос мучительно пялился в пол, краснел, потел и выглядел так, будто это его таскали голого ночью.
Тем не менее, Маруся протянула ему руку.
— Привет.
Рука у спасителя была мокрая и холодная. Бедненький, да он же в обморок сейчас упадет!
Илья рассмеялся и похлопал долговязого по плечу.
— Он подсматривал за тобой в душе и вовремя заметил неполадки в кабине.
— Что?!
— Нос — наш компьютерный гений…
— Подсматривал?
Нос пошатнулся и прислонился к стенке.
— Ну… кто угодно подсматривал бы на его месте, правда, Нос?
Маруся даже потеряла дар речи от возмущения.
— Нос у-у-у-у-умный! — Илья потрепал друга по голове. — Он все что угодно взломать может.
— Что взломать?
— Ну, например, систему слежения…
— Здесь что — следят?
— Ну да. Так-то камеры отключены, но можно и включить при необходимости. А вчера такая необходимость возникла.
Илья снова залился смехом. Похоже, ему эта история казалась умопомрачительно смешной. Марусе же хотелось убить обоих.
— С другой стороны, если бы он не подсматривал, ты бы уже умерла.
— Это не оправдание.
— Думаешь?
В данную минуту Маруся думала именно так. Одно дело, когда тебя видят голой в экстремальной ситуации. Тогда Маруся была без сознания, ну, почти без сознания, и это хоть как-то оправдывало… Как у врача. Вы же не будете стесняться врача, если вдруг он видит вас голой, тем более, если вы под наркозом. Но здесь! Подсматривать!
— Нос! Нос! Ну чего ты молчишь?
Илья тормошил компьютерного гения, который представлял собой яркую иллюстрацию выражения «готов провалиться сквозь землю». И лучше бы провалился.
— Не видел я ничего…
— Да ладно!
— Да не видел.
— А как же ты узнал?
— Душ видел, а ее не видел.
— Ты что, отворачивался, когда она раздевалась?
— Да ну тебя!
Волна смущения прошла и уступила место злости. Маруся физически ощущала, как у нее закипает кровь.
— Вы тут все чертовы извращенцы!
Илья изобразил крайнюю степень возмущения.
— Я-то тут причем? Я не подсматривал!
— Один псих, другой озабоченный и подруга ваша тоже…
Маруся ощутила болезненный толчок в спину и пока летела вперед, успела заметить изменившееся лицо Ильи.
— Не стой у меня на пути!
Знакомый голос. Маруся развернулась и увидела Алису. Даже неизвестно, сколько времени она стояла на лестнице и слушала их разговор. Ввязываться в ссору не хотелось. Поэтому Маруся прошла на кухню и закрыла за собой дверь. Уезжать — сегодня же, окончательно и бесповоротно. Оставаться в компании сумасшедших подростков, каждый из которых года на два старше, наглее и безумней самой Маруси, представлялось: а) невозможным; б) опасным для жизни; в)… «В» не было, но первых двух пунктов вполне достаточно. Поесть, собрать вещи и до свиданья. Папа, конечно, вынесет мозг своими нравоучениями, позлится, отберет машину, но это все цветочки по сравнению с перспективой провести здесь еще неделю. Кстати, где тут у них еда?
Сложно представить себе более минималистский интерьер, чем тот, что был на кухне. Белые стены. Длинный белый стол. Белые стулья. Все. Ни тебе холодильника, ни плиты, ни вазочки с фруктами. Так пусто и чисто — даже пищевых бактерий не сыщешь, не то что пищи. Маруся села за стол и обхватила руками голову.
— Хочешь есть? — осторожно поинтересовался дом.
— Хочу, — вяло отреагировала Маруся.
— А нету, — сообщил дом не без издевки.
Маруся вздохнула.
— Мне сказали, на кухне можно перекусить.
— Ну, перекуси.
— Что?
— Что найдешь, все твое.
Со злости хотелось перекусить шею дому, если бы у дома была шея.
В дверь постучали. Маруся обернулась и увидела испуганное лицо Носа.
— Можно войти?
Маруся пожала плечами.
— Входи.
Нос протиснулся в узкую щель, будто боялся открыть дверь пошире, и замер у стены.
Какое-то время они молчали. Маруся не хотела смотреть в его сторону и ждала от него каких-то действий. Нос же стоял молча, и на действия не решался. Наконец он прокашлялся, и Маруся повернула голову в его сторону.
— Я это…
Бывает же такое — Марусе стало его жалко.
— Ну…
Пять минут назад хотелось убить, но, похоже, парень переживал столь страшное раскаяние.
— Ну, короче…
В конце концов, он ведь правда спас ей жизнь и не дал превратиться в бледную гусеницу.
— Короче, это… Прости, что я это… Я правда не хотел. То есть, я это…
Надо было быстрее прекратить его страдания.
— Ага.
— Я вообще не это. Просто. Я правда ничего не видел, ну то есть…
— Да ладно, ладно. Проехали.
— Я все выключил, правда. Больше не буду. Прости, ладно?
— Хорошо! Я прощу, если скажешь, где тут еда.
— Что?
— Еда.
Нос замолчал. Казалось, что его мозг взорвался при попытке решить какую-то невыполнимую задачу. А еще гений!
— Еда? — наконец переспросил он.
— В этом доме вообще есть еда?
— Не знаю, — окончательно растерялся Нос.
Маруся нахмурилась.
— Ты же из этого дома.
— Не… Я из другого. Здесь Алиса живет.
— Одна Алиса?
— Ну да…
— Странно…
— Так нас тут мало. Сюда же только это…
— Что это?
— Ну, только таких берут.
У Маруси проскочила тревожная мысль, что она попала в летний лагерь для умалишенных.
— Каких «таких»? — строго спросила она.
— Ну, это… таких… Особенных.
— Да каких особенных?
— Ну, типа… как это… ну, одаренных.
Нос снова покраснел, будто признался в чем-то очень неприличном.
— Собирают по всему миру. Победители научных олимпиад, вундеркинды и прочие… такие.
Маруся нахмурилась еще сильнее. Она, конечно, не считала себя дурой, но одаренной? Вряд ли ее умение управлять гоночным автомобилем могло иметь значение для науки. Тогда что? Может быть, папа устроил ее сюда по блату, а сам наврал про письмо? На папу не похоже. Ошиблись в школе? Не до такой степени. К тому же, в школе были куда более одаренные ученики.
Маруся ничего не понимала в математике, еще хуже в физике, совсем погано в химии, ненавидела историю, спала на литературе, с трудом переваривала иностранные языки, биологию, географию, астрономию… Она была очень одаренной прогульщицей и, несомненно, гениальной лентяйкой. Короче, в научный лагерь ее можно было пригласить только в качестве подопытного материала.
— То есть… Ты, Алиса, Илья… и все остальные. Вы типа гении?
— Типа да, — обреченно вздохнул Нос.
Маруся взъерошила волосы, словно пытаясь расшевелить свой оцепеневший от удивления мозг.
— Ничего не понимаю. Я получила сюда направление из школы.
— И?
— И у меня нет никаких талантов.
Нос улыбнулся.
— Этого не может быть.
— Не может быть, но случилось.
— Степан Борисович сам лично отправляет приглашения, так что ошибки быть не может.
— А кто это, Степан Борисович?
— Директор школы и летнего лагеря. Наш главный профессор.
— Бунин?
— Ага.
— Ну да. Папа говорил, что Бунин и прислал… Странно.
— Может, он знает о тебе что-то, чего не знаешь ты?
— Что, например?
— Ну…
Нос закатил глаза. Это могло затянуться надолго. Маруся решительно соскочила со стула и направилась к выходу.
— Где он сейчас, этот ваш Бунин?
— Готовится к открытию конференции.
— Что-то связанное с археологией?
Нос кивнул.
— И что, можно с ним как-нибудь встретиться?
— Попробовать можно.
На самом деле Маруся думала вовсе не о том, чтобы выяснить, какими такими скрытыми талантами она обладает, что ее пригласил в школу для гениев лично профессор Бунин. Маруся собиралась поскорее убедиться в ошибке и благополучно свалить отсюда в кратчайшие сроки. Свобода казалась теперь совсем близкой. Это придавало сил и здорово поднимало настроение. Даже извращенец Нос казался теперь милым и обаятельным дылдой. По секрету, Маруся даже представила, ну совсем ненадолго, на долю секунды, как бы она обнималась с таким долговязым, если бы, конечно, она с ним обнималась.
Картина получилась такой: он вытягивает свои длинные-длинные руки, обнимает Марусю, потом закидывает руки дальше, обматывает вокруг себя и снова обнимает Марусю. Впрочем, чтобы это сделать, ему пришлось бы сесть, ну или Марусе встать на табуретку, хотя она была очень даже высокой девочкой, но не до такой же степени. Тьфу, о чем только не успеваешь подумать, пока разговариваешь с парнем. Лучше вам и не знать.
На улице было ярко и жарко. Маруся спустилась с крыльца, прикрыв глаза ладонью, сразу же зачерпнула кедами песок, какое-то пляжное воспоминание (надо поднимать ноги выше!), остановилась, вытряхнула, заметила муравейник под березой и, кстати, лак на ногтях облез, а руки-то загорели сильнее, чем ноги, и что это там щекочет плечо?
Ага, маленькая божья коровка. Шесть точек. В детстве говорили, сколько точек, столько коровке лет — врали, наверное. Запах горячего асфальта, вяленой на солнце травы… в общем-то, если убрать всех людей, здесь можно было бы неплохо отдохнуть — забраться на крышу с тазиком черешни, сидеть там, объедаться, косточки пулять.
Маруся подставила палец и дождалась, когда красный жучок переползет на него. Божья коровка, улети на небо, там твои детки, кушают конфетки… Кстати. Конфетки. Маруся вспомнила, что хочет есть, но конфетки остались в сумке.
— Ты идешь?
И минуты помечтать не дадут.
— Иду.
Теперь дылда казался еще выше, чем в доме. Он был не из тех людей, с которыми вам бы хотелось идти рядом — вдруг, кто подумает, что это твой парень. Но выбора не было. Повесить табличку: «Он не со мной, он просто показывает дорогу»? Там, в Сочи, у Маруси был парень. Красивый, клевый. И хотя с момента расставания прошло всего два дня, за это время успело произойти столько всего, что теперь казалось, будто романтичное приключение осталось в далеком прошлом вместе с красивым и клевым парнем. А что взамен?
Дылда остановился у трамвайной остановки и уселся на скамейку под козырек — в сложенном состоянии он выглядел несколько приличнее, по крайней мере, можно было заглянуть ему в глаза. Глаза у него были синие и на этом достоинства заканчивались, а еще Маруся стала думать, как он, вот этими самыми глазами, смотрел на нее ночью. Сразу захотелось отвернуться.
— А ты из Москвы, да?
Маруся кивнула.
— Круто.
Если не поддерживать разговор, он быстро закончится.
— А здесь была когда-нибудь?
Или не закончится…
— Нет.
— Понятно.
Даже днем городок выглядел пустым. Хотя по такой жаре — естественно: скорее всего, ученики сидели в прохладных лабораториях и резали мышей, или кого там они режут в своих лабораториях.
— Видела наш трамвай?
— Ага.
— Вообще-то он музейный, но Бунин одолжил его для школы. Ну, типа, чтобы мы не забывали историю.
Ящерку Маруся оставила в комнате. Спрятала в карман сумки. Возможно, это все было паранойей, но почему-то казалось, что именно из-за этого предмета все шло наперекосяк.
— Здесь еще метро есть. Маленькое, но настоящее.
С другой стороны, очень хотелось выяснить, что же это за материал? Вряд ли он был радиоактивный. Тогда у Маруси уже давно выпали бы волосы и зубы. А может, это накапливающаяся радиация, и зубы выпадут завтра или через неделю, но сразу все.
— А еще под землей есть лаборатории. Говорят, здесь раньше был военный корпус, что ли, или как он там называется. А, эти… бункеры. Так что если вдруг чего, то мы это…
Наверняка тут есть какие-нибудь толковые химики, которые могут сказать, что это за металл. Только как же их найти. Да и задерживаться не хотелось — в Москве они тоже есть.
— Ты меня слышишь?
— А?
— Зря ты так на Алису.
Маруся нахмурилась. Похоже, некоторые фразы она пропустила мимо ушей и теперь потеряла нить разговора.
— В смысле?
— Ну, это ж она тебя спасла.
Количество «спасателей» росло в геометрической прогрессии. Такими темпами к вечеру окажется, что в битве с душевой кабинкой принимала участие вся школа.
— Я только позвонил и… ну это… ну когда это…
— Когда подсматривал.
— Я не подсматривал, я просто… проверял.
— А… ну да.
— А она разбила.
— Что?
— Кабинку.
Маруся старалась сделать вид, что ей наплевать, но глубоко внутри у нее все перевернулось от удивления.
— И воду она убрала и осколки. Я только помогал.
— Так ты был там?
— Ну… я это… Я не смотрел. Честно…
Так вот чей голос она слышала. До сих пор Маруся надеялась, что это был кто-то другой или вообще звуковая галлюцинация.
— Алиса хорошая. Просто она не любит людей, но если надо, она добрая.
Прекрасная характеристика.
— Ну, не добрая, но… хорошая. В общем…
— Понятно.
— И очень умная.
— Ага…
— Самая умная в нашей школе. И еще…
Странная вещь ревность. На самом деле этот Носов не вызывал у Маруси никаких нежных чувств, но сейчас, когда он нахваливал другую девчонку, Маруся совершенно отчетливо почувствовала неприятный скрежет на сердце. Ладно, надо быть честной перед самой собой — все это время ей казалось, что дылда влюбился в нее с первого взгляда и сохнет от безответного чувства. Теперь выясняется, что любит он вовсе не ее. И это было очень, очень, очень поганое чувство.
— Я все поняла про Алису, можешь не продолжать.
— И красивая.
— Все!
— Ну…
— Все!
— Ну, все так все. Я просто это…
— Это-это… Ты что, заика?
— Я?
Маруся отвернулась и стала смотреть на приближающийся трамвай. Он медленно полз по раскаленным рельсам, и Марусина фантазия мгновенно переместилась в область ощущений неодушевленных предметов. Как больно, должно быть, ползти по таким горячим железкам? Куда естественней было бы, если б трамвай бежал и на бегу подпрыгивал… Проклятый Нос. Испортил настроение.
Всю дорогу до школы они молчали. Маруся забралась на заднее сиденье, развернулась вполоборота и смотрела в окно. Носов уныло висел, зацепившись обеими руками за перекладину, и смотрел на Марусю.
Маруся знала, что он на нее смотрит, поэтому ни разу не обернулась и только вытянула свои загорелые ноги — смотри, дурак, кто тут самый красивый. Мысль о том, как безжалостно она разобьет ему сердце, оказывала быстрый терапевтический эффект. На какое-то мгновение возникла идея остаться тут на недельку, вскружить всем голову и внезапно исчезнуть, но потом эту идею перебила мысль об Илье и о том, что он любит Алису, и ненависть к Алисе, и легкое угрызение совести за то, что она ненавидит человека, спасшего ей жизнь. Ну и что? Попробуйте любить того, кого все считают лучше вас — получится? А если честно?
— Э…
В переводе с «носовско-дылдовского» это «э» могло означать только одно — «приехали». Маруся встала и вышла из трамвая.
Первое, что бросилось, нет, не в глаза, а в нос — был запах, как бы это помягче выразиться… навоза. Неожиданный запах для города ученых, надо сказать. Маруся остановилась около огромной кучи, похожей на муравейник. Можно было бы догадаться, что это за куча, если бы не ее размер. Высотой она была метра полтора и с тем, кто мог навалить такое, не справлялась даже Марусина фантазия. Возле кучи оживленно спорили два мальчика лет десяти. У одного из них в руках была странная штука, похожая на высокую и узкую кастрюлю с ручками, внутри которой был спрятан ярко-синий прожектор с лопастями, как у вентилятора.
— А я говорю, схлопнет!
— Ни фига не схлопнет.
— Схлопнет!
— По частям схлопнет, а целиком не схлопнет.
— Спорим, что схлопнет?
— На что спорим?
— Если схлопнет, то схлопнет, а если не схлопнет, то…
— Так! — прервал мальчишек Носов. — Что это вы задумали?
Мальчишки испуганно отступили назад. Видимо, они были настолько увлечены беседой, что не заметили, как к ним подошел кто-то еще.
— Ничего не задумали!
— Он говорит, что если по куче выстрелить из «пушки», то она схлопнется, — выкрикнул один из спорщиков.
Мальчишка с «кастрюлей» рассерженно опустил оружие к земле.
Носов даже всплеснул руками. Чего именно он испугался, Маруся не поняла, но вид у него был крайне взволнованный.
— Да ты! Ты… Ты просчитал вероятность?!
— На прошлой неделе я пробовал схлопнуть…
— Нет, нет, нет. Ты… ох! Да как же…
Носов выдернул «кастрюлю» из рук ребенка и укоризненно покачал головой.
— Нельзя применять «пушку» без предварительного расчета.
— Но я…
— А если ты ошибся?
— Тогда она просто не схлопнется.
— Или схлопнешься ты!
— Но я…
— Или ее разнесет в радиусе трех километров, и потом кое-кто будет вынужден отмывать всю школу от навоза!
— Тогда уж лучше пусть я схлопнусь! — в ужасе закричал мальчишка.
Разговор прервал невероятно громкий гул. С таким звуком должен был падать реактивный самолет, никак не меньше. Земля задрожала, стало темно и, кроме шуток, страшно! Маруся зажмурилась. Мальчишки, однако ж, смеялись, поэтому, постояв секунду и приготовившись к смерти, Маруся осторожно открыла глаза. Неприятно было это осознавать, но смеялись над ней.
— Что?
Маруся смутилась и постаралась принять максимально невозмутимый вид.
Мальчишки стали хохотать еще сильнее, но самое противное, что Нос смеялся вместе с ними.
— Что?! — совсем рассерженно выкрикнула Маруся и на всякий случай обернулась.
— Что… Что это?!
Злость как рукой сняло. На смену ей пришло то самое удивление, от которого расслабляются мышцы лица и повышается внутриглазное давление. Иными словами, Маруся стояла, открыв рот и вытаращив глаза. А прямо перед ней, но куда в более спокойном состоянии, стоял огромный, нет, не так, ОГРОМНЫЙ мохнатый слон с ОГРОМНЫМИ бивнями. Это… Это был…
Секундная вспышка в голове — и Маруся вспомнила рисунок на футболке Ильи. Это был мамонт.
— Мамонт?
Маруся читала про то, что ученые пытаются клонировать это вымершее животное по останкам мамонтенка Димы. Она даже видела его в палеонтологическом музее. Но представить себе такое…
Мамонт был ростом с двухэтажный дом, а прямо на его голове сидела миниатюрная (или так казалось из-за разницы в росте) белобрысая девочка, которая невозмутимо ела эскимо.
— Митри-и-ич…
Нос подошел к мамонту и погладил его по волосатой коленке.
— Хоро-о-о-оши-и-и-ий…
Маруся закрыла рот. Митрич… Сын, точнее клон того самого Димы? Ну-ну… Сколько же лет его прятали, если он вымахал до таких размеров…
— Он взрослый?
Вместо ответа Митрич задрал хобот и еще раз оглушил Марусю своим жутким ревом. Здесь больше всего подходит выражение «уши свернулись в трубочку». Для пущей надежности Маруся прикрыла их ладонями и опять непроизвольно зажмурилась. Какой кошмар!
— …сказать, что взрослый…
Маруся открыла глаза. Первая часть фразы растворилась в децибелах, но смысл она уловила.
— А это… — она показала на полутораметровый «муравейник», — его?
— Его! — не без гордости ответил Нос.
Парадоксально, но иногда даже такие вещи вызывают, нет, восхищение — не то слово… Уважение?
— Круто…
— Это еще не самое страшное, — вступил в разговор один из мальчишек. — Вот колония летающих белок…
— Да-а-а… — с видом знатока поддержал его второй мальчик.
— Этот хотя бы локально.
— Ага.
— Много, но локально.
— И редко.
— Не часто, да… А эти… — мальчишка покачал головой, — повсюду!
— И каждые полчаса.
— А то и чаще.
Совершенно потрясенная Маруся обернулась к Носу.
— И что… вы всем этим занимаетесь? — шепотом спросила она.
— Это часть работы. Профессор даже выдал грант на решение проблемы утилизации…
— Обалдеть. А ничем другим вы не пробовали заниматься?
— Ну, это же… Нет. Ты не понимаешь. То есть… Ты понимаешь, что это мамонт?
— Это я понимаю.
— А это… часть мамонта. Ну, точнее… скажем так… часть проекта.
Вот, Маруся. Вот до чего ты докатилась. Решение проблемы утилизации отходов крупного, как бы его назвать-то? Лохматого скота.
Маруся еще раз внимательно посмотрела на животное. Обычно, когда люди видят что-то необыкновенное, у них в голове происходит помутнение рассудка, не зря в таких ситуациях говорят «уму непостижимо». Они перестают адекватно воспринимать действительность, ибо действительность перестает быть адекватной. Они могут выбежать в поле, чтобы сфотографировать приземление летающей тарелки, или броситься с видеокамерой под смерч, или просто стоять, разинув рот, и смотреть на семидесятиметровую волну во время цунами.
Удивляться можно чему-то странному, но объяснимому — например, если собачка станцует на задних лапках. Однако если после этого собачка попросит у вас закурить, вы не удивитесь, вы будете стоять и смотреть на нее, стоять и смотреть, и думать: «Это собака. Она разговаривает человеческим голосом. И курит!» Но никакого удивления. Возможно, это называется шок.
Так вот. Стоять рядом с пятиметровым мамонтом, последний из которых вымер десять тысяч лет назад, — это шок. Сначала вы как бы ничего не чувствуете. Ну, мамонт и мамонт. Офигенно здоровущий мамонт. Просто с ума сойти, какой здоровущий мамонт. Потом начинаете рассматривать его более внимательно. Он не похож на картинки из учебника. Не похож он и на мамонтов из мультфильмов, не похож на компьютерных мамонтов, на игрушечных, на восстановленных по скелету…
Длинная, почти черная шерсть, которая распадается на сосульки — вроде дрэдов. Челка, полностью закрывающая глаза. Уши маленькие и из-за шерсти их почти не видно. Густой шерстяной покров на ступнях… Господи, как же это называется у мамонтов. Ну, пусть будут ступни. Хвоста нет. Хобот не такой уж и большой, а вот бивни — огромные. Из-за лохматости он выглядит еще более крупным, он похож на дом — такой мохнатый дом с очень громким ревом. После детального осмотра шок отступает. И наступает еще более сильный шок. Это приходит осознание. Да, да. До этого вы ничего еще не осознавали. Вы просто пытались примириться с картинкой, которая нарисовалась у вас перед глазами, пытались проанализировать ее, чтобы постичь. И вот когда постигли, только тогда и наступает настоящее…
— Это же мамонт!
Маруся поняла, что снова стоит в оцепенении и не замечает ничего вокруг. Какие-то люди возятся рядом, что-то говорят, жестикулируют…
— …сверхскоростные самолеты, поезда, клонирование, лекарства от рака, вот-вот откроем телепортацию…
Нос воодушевленно перечислял изобретения последних лет и загибал пальцы.
— …искусственные органы, межгалактические станции, мы даже научились добывать полезные ископаемые на Луне…
С невероятным усилием Маруся перевела на него взгляд и попыталась сконцентрироваться.
— А проблему отходов решить не можем, — закончил свою пламенную речь Нос. — Парадокс.
Маруся, молча, кивнула.
— Вообще-то это девочка.
— Что?
— Митрич.
— Девочка?
— Название проекту придумали до его рождения. То есть ее. То есть сначала придумали, что это будет Митрич, а уже потом она родилась на свет.
— А почему не переименовали?
— Зачем?
Искреннее удивление на лице. И правда, зачем? Все-таки ученые совершенно отдельный вид людей. А может, и не людей. В эту тему лучше не углубляться.
— Пойдем отсюда, а то глаза уже щиплет.
Школа была похожа на огромный кубик Рубика, который уронили с неба. И поэтому он рассыпался на разноцветные секции: тут красная, тут в два этажа белая и синяя, тут оранжевый кубик вонзился в землю под углом в 30 градусов, а тут — сразу три желтых секции в ряд. Некоторые секции объединялись в сложные геометрические фигуры, другие валялись по отдельности. Все это было разбросано в высокой зеленой траве и напоминало скорее гигантскую художественную инсталляцию, но никак не корпуса школы.
По непонятной причине у Маруси снова разболелся правый глаз. Сначала он начал слезиться, потом чесаться, потом расчесался до того, что, казалось, он вот-вот вывалится или лопнет. Маруся даже прикрыла его рукой — чтобы, если все-таки вывалится, не потерялся в траве. Нос медленно плелся по тропинке и смотрел себе под ноги. Маруся шла за ним и старалась уже никуда не смотреть. Дойдя до красной секции, Нос обернулся.
— Что там у тебя?
— Не знаю…
— Болит?
— Угу…
— Дай посмотреть.
Маруся замотала головой.
— Я просто посмотрю, вдруг что попало.
— Ничего не попало.
— Да перестань…
Маруся вздохнула, убрала руку и зажмурилась.
— Открой.
— Не-е-е…
— Я не увижу, что случилось, пока ты его не откроешь.
Маруся снова заслонилась руками, потом отвернулась от солнца и осторожно приоткрыла глаз. Из него текли слезы, поэтому смотреть было больно и неприятно. Нос подошел поближе и наклонился.
— Такое ощущение…
— Что?
— Что он стал другим.
— Каким другим?
Марусе захотелось сесть на траву, заплакать, захныкать и закапризничать. Все девочки делают так, когда болеют.
— Каким-то… таким.
— Красным?
— Зеленым.
— Да ну тебя.
— Правда!
Маруся оттолкнула Носа и отошла в сторону.
— У тебя глаза разного цвета.
— Не смешно.
— Я и не шучу.
Придурок…
— Смотри!
Нос вытащил из кармана коммуникатор и поднес к Марусиному лицу.
Маруся подняла глаза на экран. Микроскопическая вебкамера передавала изображение, словно зеркало.
— Ч-ч-че-е-ерт…
Один голубой, второй зеленый. Какое-то воспаление? Болезнь? Оптический эффект? Неисправная камера? Испорченный экран?
Маруся проморгалась и посмотрела еще раз. Взяла коммуникатор в руки и поднесла поближе. Нет. Никакой ошибки. Голубой и зеленый.
И как такое может быть? Радиация?
— Что-то случилось?
Какой-то старик неожиданно появился из-за кустов и теперь шел им навстречу.
— Степан Борисыч!
Бунин? Маруся снова прикрыла глаз рукой, а другим посмотрела на старика. Загорелый, короткие седые волосы ежиком и черно-белая щетина на щеках. Дальше — хуже. Брюки, заправленные в высокие рыбацкие сапоги, старая майка с прожженными дырочками и поверх всего этого длинный махровый халат. Впрочем, пора бы уже ничему не удивляться.
— Все нормально… В глаз что-то попало.
Маруся вежливо улыбнулась.
— Бывает… А то идемте, промоем. У меня есть капли…
Следом за Буниным из-за кустов появился толстяк в водонепроницаемом комбинезоне.
— Степан Борисыч! И течет и течет! Всю землю размыло.
— Да что ж такое…
— Только вчера высадили, грядочка к грядочке… Сам лично проследил…
Толстяк схватился обеими руками за сердце, будто боялся, что оно вот-вот разорвется от горя.
— Это в какой?
— Да в пятой. Все в кучу теперь…
— Так отключи.
— Тогда в шестой пересохнет!
— А в шестой у нас что?
— В шестой редис.
— Не пересохнет. Отключай.
Толстяк недовольно замотал головой — судя по всему, он сомневался в правильности решения профессора, но, тем не менее, развернулся и пошел обратно.
— Нет, ну как так, а? Сам лично же проследил, — бубнил он, раздвигая огромными руками кусты и удаляясь. — Грядочка к грядочке…
— И вызови кого-нибудь, кто с этим… кто там в этом понимает? — крикнул ему вслед Бунин.
— В чем?
— А-а-а…
Бунин отмахнулся и вытащил из кармана доисторическую модель коммуникатора (кажется, он назывался «мобильник»). Толстяк остановился и с надеждой посмотрел на профессора.
— Петя? Зайди в шестую…
— В пятую!
— В пятую… черт, как ее… теплицу! Трубу прорвало. Да черт ее знает… Ну, прикрути там что-нибудь, я не знаю…
Теперь заверещало в другом кармане, и Бунин, не глядя, вытащил еще одну доисторическую трубку.
— Да! Да я. Да. Там не вода, а сплошной аммиак. И что они пытаются… И что? Так потому и не замерзает, что аммиак. От какого ядра? Пришли мне почтой, я так не понимаю. Хорошо, да… да.
— И лампу там почини, мигает — у меня перед глазами все прыгает, — добавил он в первую трубку.
— Ну что? — осторожно поинтересовался толстяк.
— Черти что. Иди пока, я позже подойду.
Бунин спрятал обе трубки в карманы и посмотрел на Марусю с Носом.
— А еще у нас коза отелилась… окозлилась… С пяти утра на ногах.
Маруся даже забыла про свой больной глаз.
— Мы, в общем-то, к вам шли… — начал Носов, — по поводу это… Девушка вот. Она это…
— Мне письмо пришло.
В небе вспыхнуло как от молнии. Бунин обернулся, потом вытер руки о подол халата и внимательно посмотрел на Марусю.
— С вашей подписью, — добавил Носов.
Маруся протянула распечатку е-мейла.
Бунин развернул лист и пробежал глазами сверху вниз.
— Обратный адрес мой, да…
— Но я не такая.
— А какая?
— Я ничего не умею и не знаю. Это какая-то ошибка.
Бунин изучил письмо на просвет, будто искал какие-то водяные знаки.
— Да, я не отправлял это.
— Ну вот, — Маруся потерла глаз. — Я и пришла спросить.
Бунин сложил письмо вчетверо и сунул в карман.
— Раз вы меня не приглашали, значит, я могу ехать?
— Куда?
Раздался громкий лай. Маруся обернулась и увидела двух черных псов, которые неслись прямо на них. Профессор вытянул руку, и собаки, подпрыгивая, принялись тыкаться носами в Бунинскую ладонь и лизаться.
Маруся постаралась сосредоточиться и не отвлекаться.
— Домой. Вы же не приглашали меня.
— Так… Давайте-ка все-таки зайдем…
Он снова вытер обслюнявленную руку о халат и пошел к красной секции.
— Домой, домой! — крикнул он собакам.
Опережая друг друга, собаки бросились к двери.
— Может, я и не присылал, но кто-то же присылал… И даже с моего адреса… — Бунин обернулся и посмотрел на Марусю. — А я как-то не привык к тому, что кто-то пользуется моей электронной почтой без спроса.
Профессор улыбнулся и подмигнул.
Маруся растерянно посмотрела на Носа и пошла следом. Зачем кому-то понадобилось заманивать ее сюда? Кто это подстроил?
Внутри красного сектора все выглядело, наоборот, очень старомодно. Светлые стены, дощатый пол, такая же деревянная мебель «под старину», или действительно старая, лампы с абажурами, мягкие кресла с потертой обивкой, огромное количество (штук сто, не меньше) самых разнообразных глобусов, включая глобусы других планет. Древняя телевизионная панель (или как он там назывался — телевизор?) в виде куба (такие Маруся вообще никогда не видела) и настоящие бумажные книги повсюду: на полках, стопками на столе и на полу, на комоде, на табуретках, рассыпанные на диване, сложенные на подоконнике — и ни одного компьютера!
К потолку были подвешены клетки с птицами, которые беспрерывно пищали. В одной из клеток сидела самая обыкновенная курица. Такие же клетки, но уже с грызунами, были встроены в специальную нишу в стене. По полу, как ни в чем не бывало, скакали большие зеленые жабы, а на письменном столе, забитом использованной одноразовой посудой, взгромоздился аквариум с осьминогом.
Там и сям стояли пепельницы — очень много, все заполненные окурками. По комнате, сметая все на своем пути, носились две черные собаки, жабы поспешно переползали в укрытия, посуда падала на пол, птицы кричали, мыши пищали и только осьминог неподвижно лежал на дне аквариума — дрых себе, наверно.
Судя по выражению лица Носа, он был здесь впервые, потому что глаза у него стали «квадратными». Зато Маруся почему-то почувствовала себя как дома и даже почти не удивилась. Определенно ей нравился этот творческий беспорядок, настолько все здесь было органично переплетено и логично устроено. Кофейные чашки полукругом вокруг кресла — это ведь так понятно. Выпил кофе, поставил чашку на пол и работаешь дальше. Потом выпил вторую чашку и поставил рядом с первой. Все на расстоянии вытянутой руки. Тут же на полу электрочайник и банка с кофе. Эргономично!
Профессор сразу же ушел в другую комнату, оставив гостей одних, но минуты через две вернулся с бутылкой молока.
— Свежее, — заверил он и протянул бутылку Носу, будто кто-то его об этом просил.
Нос взял бутылку и удивленно посмотрел на нее.
— Выпей пока, мне надо быстро переговорить с дамой.
— Ага…
Профессор открыл дверь, предлагая Носову покинуть помещение.
Не приходя в сознание, Нос вышел за порог, и дверь за ним сразу же закрылась.
Бунин выдержал небольшую паузу, будто собирался с мыслями, потом посмотрел на Марусю сосредоточенно и даже слегка прищурившись, словно пытался разглядеть что-то такое, чего просто так не увидишь. И, наконец, шагнул вперед. Расстояние между ними сократилось до минимума. В кино в такие моменты мужчина хватает женщину за плечи и целует, но профессор Марусю не поцеловал.
— Рассказывай! — резко произнес он.
— Что?
— Какая у тебя способность.
— Какая способность?
— Способность.
— Способность?
— Ты все будешь переспрашивать?
— Я?
Бунин наклонился, поднял с пола большую зеленую жабу и отбросил ее в сторону, будто она мешала ему разговаривать.
— Я заметил глаза.
— И что?
Бунин отвернулся и отошел в сторону.
— Ладно. Значит, не хочешь рассказывать…
Маруся растерянно улыбнулась.
— Да о чем рассказывать?
Бунин вздохнул, похлопал себя по карманам халата и извлек папиросы.
— Я знаю, что у тебя есть предмет. У тебя ведь есть предмет?
— По-моему, вы меня с кем-то путаете.
— Что у тебя с глазом?
— Он болит.
— И меняет цвет.
— Потому что болит.
— А почему он болит?
— Из-за… Даже если он и меняет цвет, это…
— Это означает, что у тебя есть предмет. А если есть предмет, значит, есть способность.
— Знаете что?
Бунин щелкнул зажигалкой, прикурил и покачал головой.
— Пока не знаю.
— Я ничего не понимаю из того, что вы говорите.
— Угу…
— Я…
Тупик. Невозможно даже подобрать слова, потому что разговор получается настолько нелепым, что…
— Ну?
Настолько нелепым, что продолжать его стало бессмысленно. Очень хотелось признаться, только было непонятно, в чем.
Словно услышав Марусину мольбу о спасении, зазвонил древний Бунинский коммуникатор. Профессор вытащил трубку и нажал отбой. Черт!
— Ты что-нибудь слышала про предметы?
— Какие предметы?
— Хорошо. С тобой происходило что-нибудь странное в последнее время?
— Со мной постоянно происходит что-то странное.
— Например?
— Например…
— Предмет, — Бунин взял со стола пуговицу и покрутил перед глазами у Маруси. — Маленькая вещичка из металла. У тебя должна быть какая-то маленькая вещичка из металла.
— Ящерица?
— Ящерица?!
— Кто-то подбросил ее в сумку.
— Отлично. И что?
— В смысле?
— Предмет дает способности. Какие способности появились у тебя?
— Э-э-э-э…
— Ты получила письмо из школы, так?
Маруся не успевала за ходом его мыслей.
— Так.
— И кто-то подбросил тебе предмет.
Маруся кивнула.
— Я, — профессор ткнул себя пальцем в грудь, — занимаюсь поиском и изучением предметов.
— Круто, — растерянно пролепетала Маруся.
— Что круто? Логику видишь?
— Какую логику?
Профессор опустил глаза в пол, потом перевел на стену, потом резко развернулся и вышел в другую комнату.
— Тот, кто подбросил тебе предмет, хотел, чтобы мы встретились и…
Маруся услышала звук падающей мебели.
— И чтобы ты передала предмет мне. Поэтому письмо.
Маруся задумалась, но никакой логики не увидела.
— Почему надо было использовать меня? Можно было передать предмет сразу вам.
— Тоже логично, — согласился профессор. Он снова заглянул в комнату и посмотрел на Марусю, — но если использовали тебя, значит, в этом тоже был какой-то смысл.
Голова профессора скрылась.
— Ты действительно ничего не знаешь?
— Вы третий раз…
— Предметы дают способность. Необычную способность.
Профессор появился снова, держа в руках толстую папку, перетянутую резинкой.
— Например, суперсилу, — Бунин несколько раз поднял и опустил папку, держа ее в вытянутой руке. — Тогда ты сможешь разбить стену кулаком, или поднять в воздух автомобиль, или остановить стадо мамонтов.
— Не, не смогу, — уверенно сказала Маруся.
— Сможешь-сможешь. Ну, то есть смогла бы, если бы ты была сильной. Ты проверяла?
— Что?
— Можешь поднять автомобиль?
Маруся задумалась. Впервые за время этого разговора она задумалась, о чем вообще был этот разговор. Разговор был о том, что с помощью предмета можно…
— Не отвлекайся!
— А?
— Ты можешь пройти сквозь стену?
— Ох… Это…
— Попробуй.
— Послушайте…
— Пробуй, пробуй. Просто пройди сквозь стену.
— Я не могу пройти сквозь стену.
— Почему?
— Нет, все-таки…
— Ты когда-нибудь пробовала пройти сквозь стену?
Маруся ощутила настоящее отчаяние.
— Как можно пройти сквозь стену?!
— Иногда предмет дает очень странные способности. Мы еще не научились их объяснять.
— Мы?
— Давай!
Бунин взял Марусю за локоть и подвел к стене.
— Иди.
Маруся посмотрела на стену, находящуюся прямо перед ее глазами. Более идиотскую ситуацию сложно себе придумать. Маруся расстроилась и разозлилась и разочаровалась в этом Бунине, а ведь сначала он ей даже понравился.
— Давай. Иди.
Может, просто развернуться и уйти? Человек явно не в себе. Похоже, это настоящий сумасшедший…
Безумный профессор слегка подтолкнул Марусю в спину, так, что она покачнулась и ударилась в стену лбом.
— Хм… Не проходит… — тихо сказал профессор сам себе.
Маруся развернулась и посмотрела в глаза Бунину.
— Я…
— Хорошо! А видеть ты можешь?
— Степан Борисович…
— Закрой глаза.
— Степан Борисович.
— Просто закрой глаза и скажи, что я сейчас делаю.
— Давайте…
— Ну?
Маруся закрыла глаза. В памяти возникла цитата из какой-то журнальной статьи про маньяков. Там было написано, что в случае столкновения надо вести себя спокойно и хотя бы делать вид, что подчиняешься, пока не придет помощь… Помощь. Нос до сих пор на улице, можно было бы закричать…
— Что я делаю?
Маруся автоматически открыла глаза и увидела профессора, стоящего на одной ноге с разведенными в стороны руками.
— Не подсматривай!
— Я случайно!
— Закрой глаза!
Подчиняться, пока не придет помощь.
— Ну? Что я делаю?
— Я не знаю.
— Честно?
— У меня закрыты глаза, откуда я могу знать?
— Значит, не видишь. Хорошо… Может быть, ты умеешь читать мысли? О чем я сейчас думаю?
— О том, умею ли я читать мысли.
— Вот! Видишь? Значит, ты умеешь читать мысли, — обрадовался профессор.
— Ничего я не умею. Это было логично, — хмуро заметила Маруся.
— Хорошо. Тогда я подумаю о чем-то таком, чего ты не знаешь.
Он сделал серьезное лицо, словно выискивал в голове мысль посложнее, потом поднял брови. Это движение бровей означало немой вопрос: «Ну?»
— Я не знаю, о чем вы думаете… — обессиленно призналась Маруся. — У меня нет никаких способностей.
— Этого не может быть. У всех есть какая-то способность, а с предметом она должна выпирать из тебя так, что ее нельзя не заметить.
— Единственная способность, которая у меня есть, это способность влипать во всякие неприятности, и после того, как я получила предмет, я стала влипать в неприятности в десять раз чаще.
Теперь Марусе казалось, что профессор смотрит на нее с каким-то сожалением. Правда, непонятно было, он ее жалел или скорее был разочарован, что ему попалась настолько тупая девочка, у которой даже с магическим предметом нет никаких способностей.
Профессор раздавил окурок в пепельнице и повалился в кресло.
— Способности бывают очень разные. Некоторые люди начинают летать, некоторые умеют задерживать дыхание, некоторые перестают есть…
— Я, в общем-то, тоже перестала есть. Потому что никак не могу добраться до вашей столовой…
— Ты яйца ешь?
— Я все ем.
— Вон там, — профессор указал на дверь, — кухня. Поищи что-нибудь.
Маруся послушно отправилась на поиски еды, а Бунин раскрыл свою толстую папку и начал перебирать бумаги, будто утратил к гостье всякий интерес.
Кухня оказалась чуланчиком, заваленным мешками с кормом для животных, мисками, кормушками; каким-то образом здесь умещался большой гудящий холодильник. В него-то Маруся и залезла. Трехлитровая банка с формалином и тушкой неопознанного животного, бутылка водки и высохший лимон. Где обещанные яйца?
Маруся вздохнула, открыла мешок с собачьим печеньем (витамины, минералы и клетчатка), разжевала, запила водой из-под крана и принялась изучать кухню дальше. В шкафчике обнаружилась коллекция заспиртованных вредителей сельскохозяйственных культур с подписями на латыни и на русском. Мешок с камнями (обычный мешок с обычными камнями), банка засахаренного меда без крышки, крупа перловая в бумажном пакете (с дырочкой в левом боку), книга «Домоводство» 1911 года издания, коробка с разобранными коммуникаторами, разбитая игровая приставка, моль (живая) и восемь пачек папирос. В другом шкафу была лабораторная посуда, электронные весы и древний тонометр с грушей (такую штуку Маруся видела у своей столетней соседки Клавдии Степановны). На подоконнике лежала лапша быстрого приготовления, банка маринованных огурцов с плесенью и кофемолка.
— А вот, например, в Великобритании… Ты слышишь?
Маруся молча кивнула и отсыпала еще немного собачьего печенья.
— Маруся!
— Слышу вас.
— В Великобритании был зафиксирован случай телекинеза.
Маруся с хрустом разгрызла печенье.
— Яйца нашла?
— Не!
— Значит кончились.
Отлично. Спасибо за обед…
— Ты пробовала двигать предметы?
Двинуть бы тебе сейчас…
— Маруся!
— Пробовала!
Маруся выглянула в окно, пытаясь разглядеть на улице Носа, но там никого не было.
— И что?
Профессор неожиданно появился на кухне, так что Маруся даже вздрогнула от неожиданности и подавилась печеньем.
— Получилось?
Маруся закашлялась. Бунин похлопал ее по спине. Девушка стала кашлять еще сильнее. Проклятое печенье не просто попало не в то горло, а словно приклеилось и теперь не проходило ни туда ни сюда.
— Нагнись и кашляй.
Маруся наклонилась и получила еще один сильный хлопок по спине. Печенье вылетело.
— Телекинез вообще не самая редкая способность…
— Можно воды?
— Угу…
Профессор открыл шкафчик, вытащил какую-то мензурку с делениями, набрал воды из-под крана и протянул Марусе.
— Жалко я молоко отдал.
Маруся присела на подоконник и выпила всю воду залпом.
— Есть люди, которые умеют поджигать предметы, — Бунин посмотрел на девушку. — Я так понимаю, ты не умеешь.
Она кивнула.
— Есть даже такие, которые умеют убивать взглядом.
Маруся посмотрела на профессора так, что он улыбнулся.
— Не умеешь.
В животе забурлило. Желудок настоятельно требовал продолжения банкета. Видимо, несколько кусочков высушенной клетчатки только разбудили голод по-настоящему.
Надо было поскорее выбраться отсюда…
Профессор вытащил из банки большой маринованный огурец, смыл с него плесень и протянул Марусе. Девушка вежливо отказалась, замычав и покрутив головой. Бунин пожал плечами, откусил огурец и задумался. Марусе показалось, что он так и уснул стоя с открытыми глазами; только челюсти продолжали двигаться. Пауза все длилась и длилась, а профессор все молчал и молчал, жевал и жевал… Для того чтобы уйти, надо было закончить разговор, а для того, чтобы его закончить…
— Да, кстати… — проснулся профессор. — А где он сейчас?
— Кто он?
— Предмет.
— Я оставила его в комнате.
— М-м-м… — профессор откусил еще кусочек и постучал пальцем по оконному стеклу.
— Принести?
Это был отличный шанс слинять.
— Ты ведь понимаешь, что за предметами ведется постоянная охота…
— Понимаю… Охота?
Бунин огорченно посмотрел на огурец, потом на дверь, свистнул и постучал себя ладонью по коленке. Из комнаты донесся звук скребущих по паркету когтей и в ту же секунду на кухню ворвались собаки.
— Много столетий… — Бунин разгрыз огурец на куски и бросил собакам, — ведется война за право обладания…
— Разве собакам можно огурцы?
— А разве нет?
Маруся не нашлась что ответить.
— На этой войне убивают, отнимают, правят, теряют, умирают… Ну и кто мне заплевал весь пол?
Маруся ошеломленно смотрела на профессора, который наклонился к собакам и трепал их за ушами обеими руками.
— Кто убивает?
— Те, кто охотится.
— И меня тоже?
— Что? Убьют?
— Убьют?
— Может, и убьют.
— И вы мне это вот так просто говорите?
Бунин выпрямился и привычным жестом вытер руки о халат.
— А как я должен это говорить?
— Ну, я же в опасности.
— Ну да.
— И я ребенок.
— До некоторой степени…
— И меня могут убить.
— Несомненно.
— И что?
— Этот предмет. Он может попасть в руки кому угодно. Может попасть в руки тирану, старушке, ребенку. Это как…
Бунин взял со стола салфетку, наклонился и вытер с пола собачьи слюни.
— Как рок. Греков читала?
— Каких греков?
— Древних.
— Типа судьба?
— Типа. Бабах! И предмет у тебя. Вчера был обычным, а сегодня уже избранный. Избранный, значит трагедия. Трагедия, значит смерть.
— Ничего не значит.
— Ну, в общем да. Это как повезет. Но обычно смерть.
— Так. Послушайте. Я не хочу никакой рок. Я хочу домой.
Бунин рассмеялся.
— Ты все-таки не читала греков.
— Причем тут греки?!
— Идем…
Бунин взял Марусю за мизинец и потянул за собой в комнату.
— Вот все, — он указал на папку, — что нам известно про предметы.
Маруся подошла к столу и посмотрела на папку. Ей показалось, нет, она была уверена в том, что вовсе не хочет читать какие-то материалы про предметы. Как будто прочесть это означало бы, что она согласна со всей этой галиматьей, что она поверила и подписала бы контракт, вступила в непонятную игру, участвовать в которой ей не хотелось.
— Открой.
Непонятно почему, но Маруся подчинилась, села в кресло и раскрыла папку. На первых страницах — подборка фотографий: лица людей с разноцветными глазами — один зеленый, второй голубой. Неприятное ощущение расползлось по всему телу, и это чувство можно было безошибочно идентифицировать как страх. Это было то самое, чего Маруся и боялась. Подтверждение. Еще не бесспорное, но уже достаточное, чтобы почувствовать себя причастной к чему-то опасному. Здесь были мужчины и женщины, старики и дети, серьезные, улыбающиеся, грустные, уставшие, напуганные. Маруся перелистывала страницы и всматривалась в лица…
— Они умерли?
— Не все…
— Почему они не избавляются от предметов?
— Отказаться от суперспособностей?
Бунин достал еще одну папиросу и закурил.
— А если человеку не нужны эти способности? Если, допустим, это обычный человек, нормальный. Живет себе — и вдруг получает дар проходить сквозь стены. Зачем ему это?
— Хороший вопрос, — Бунин задумался. — Допустим, предмет попадает к какому-то… пользуясь твоей терминологией, не совсем хорошему человеку. Или совсем нехорошему. Или к человеку, который не подозревает о том, что он нехороший, пока ему не выпадет шанс… А это тот самый шанс. Ты обычный человек и вдруг понимаешь, что умеешь проходить сквозь стены. Ты можешь проникать в любые здания, брать, что захочешь, вмешиваться в жизнь других людей.
— Это мне понятно. Я спрашивала про хорошего. Если способность появляется у хорошего человека, который не использует свой шанс сделать подлость.
— Почему же подлость, способности могут быть очень даже полезными.
— А если это бесполезная способность. Допустим, человек школьный учитель…
— Ты правда считаешь их хорошими людьми? — на лице у профессора отразилось неподдельное удивление.
— Я так не считаю. Ну, то есть не всегда. Но допустим. Допустим, это школьный учитель, и он — хороший человек. Добрый, честный…
Профессор зевнул.
— И что?
— И ему выпадает способность поджигать взглядом.
— И?
— И плюс на него охотятся.
— Ну, многие об этом не догадываются…
— А если этот догадывается. Почему бы ему не выкинуть предмет?
— Хороший человек в такой момент думает — я выкину, а его подберет другой хороший человек… Хорошим людям вообще свойственно думать, что их окружают хорошие люди. И вот другой хороший человек подбирает предмет и становится новой жертвой. То есть хороший человек понимает, что таким образом он как бы обрекает другого хорошего человека на смерть.
— Бред.
— Конечно бред. Но работает.
— Можно не выбрасывать. Можно закопать предмет куда-нибудь, не знаю, выбросить в колодец…
— Теперь я расскажу тебе, что происходит дальше. Человек закапывает его в поле, а через пару дней возвращается за ним.
— Почему это?
— Потому что больше всего человеку хочется обладать хоть какими-то способностями, — профессор наклонился к Марусе и понизил голос. — Это как наркотик. Любой предмет, любая способность — это сила. А люди очень слабые существа. Люди — очень пугливые существа, они постоянно всего боятся. Людям не хватает силы, отсюда популярность сюжета про суперспособности. И люди смотрят кино про суперлюдей, читают комиксы про суперлюдей и мечтают быть на них похожими. Неважно, какая сила. Главное, что она есть, и он может воспользоваться ею.
— И это чувство сильнее страха?
— Это замкнутый круг. Способность — сила. Сила — это то, что может защитить тебя от смерти. Выбрасывая предмет, ты не перестаешь ощущать себя уязвимым, даже наоборот. Но ты лишаешься единственного оружия, которое могло защитить тебя. Понимаешь?
Маруся кивнула.
— Довольно топорно с точки зрения психологии, но абсолютно безошибочно. За всю историю не было еще ни одного человека, который смог бы отказаться от предмета по своей воле.
— Как же они попадают к людям?
Профессор развел руками и улыбнулся.
— Загадка!
Маруся задумалась. Ей захотелось представить всю цепочку событий — как это происходит? Почему? И какая у всего этого цель? Это не просто испытание обстоятельствами, это какое-то особое испытание и власть, которая дается человеку. Это сила, которая может изменить ход истории. Ей показалось, что это какой-то специальный хаос, который добавляется в человеческую жизнь, даже не так — в жизнь всего человечества, чтобы она… забродила? Как дрожжи, которые кладут в тесто, — и тогда оно растет и пухнет и закипает внутренними процессами: войнами, изобретениями, природными катаклизмами. Люди перемешиваются, их как будто что-то подталкивает, заставляет беспрерывно двигаться, иначе, возможно, никакой эволюции не состоялось бы… И тогда объяснимо, почему предметы попадают к людям случайно — хаос он и есть хаос, генератор случайных чисел, никогда нельзя ничего предсказать и запланировать — иначе будет уже не то.…
И вот Маруся тоже попала в эту историю, она получила предмет и стала еще одним маленьким звеном в этой цепочке. Она маленькая бактерия, которая должна выполнить свою функцию и каким-то образом повлиять …
— Когда ты о чем-то думаешь, у тебя открывается рот. Ты знала об этом?
Маруся быстро захлопнула рот и с возмущением посмотрела на профессора.
— Молчу-молчу!
Профессор улыбнулся и вышел из комнаты.
Самое дурацкое, когда перебивают мысли… Значит, так… Изменить ход событий. Но! У Маруси не появилось никаких способностей. Значит ли это, что генератор ошибся? Или это вообще какой-то сбой в программе? И может ли быть какая-то программа у хаоса?
Что если может, и предмет, который попал к Марусе, на самом деле предназначался для какого-то невероятного события, которое теперь не произойдет, потому что эффект не сработал? А может, наоборот? Попав к Марусе и не дав ей способностей, хаос предотвращает какое-то страшное событие? Нет, нет, нет. Хаосу должно быть все равно. Тогда что? Может ли быть срок годности? Или… Или, может быть, еще не началось время действия? Но глаза уже изменились.
Из соседней комнаты донесся лай и какие-то дурацкие крики. Похоже, профессор играл с собаками.
Не отвлекаться!
Надо посмотреть на ситуацию с другой стороны. На самом деле единственное, что изменилось в жизни Маруси — это количество неприятных случайностей, опасных для жизни. Она попала в аварию, она чуть не захлебнулась, она… да вот, хотя бы, печеньем подавилась… если рассматривать это как знаки, то знаки говорят ей, что от предмета надо избавляться. То есть сам предмет говорит: «Я не дал тебе никаких способностей, и я пытаюсь тебя убить». Так, что ли? То есть если смотреть на ситуацию с этой стороны, то именно так. И тогда что?
— Я хочу отказаться от предмета! — неожиданно выпалила Маруся.
Быстро и резко, словно испугавшись изменить собственное решение…
— Что?
— Я хочу отказаться от предмета!
Вместо профессора в комнату вбежала собака и молча сунула в руки Маруси обслюнявленный мячик. Маруся повертела мячик в руках и вздохнула. Собака с любопытством посмотрела на Марусю, словно ожидая чего-то, но не дождавшись, цапнула мяч зубами и потянула назад, пытаясь отнять. Маруся расцепила пальцы и отдала мячик. Собака разочарованно сунула мячик обратно в руки Маруси и дождалась, когда та схватит его покрепче. После чего процедура повторилась. Маруся снова отдала мячик. На какое-то мгновение ей показалось, что она услышала собачьи мысли, что-то вроде «ну и глупое животное мне попалось!» и сразу же догадалась, что по правилам игры…
— Ты должна держать мячик и не отдавать, — подсказал профессор. — А собака будет его у тебя отнимать.
Маруся еще раз посмотрела на мячик и на собаку.
— А в чем смысл?
— Это такая игра.
Маруся закинула мячик куда-то подальше вглубь комнаты и покачала головой.
— Все равно у меня нет никаких способностей.
— Ты просто о них не знаешь, — настойчиво повторил профессор.
— Но у меня же, как вы сказали, не выпирают способности! — с отчаянием крикнула Маруся.
Профессор внимательно осмотрел Марусю. Девушка почувствовала, как разгорелись щеки.
— Я, кстати, несовершеннолетняя, — зачем-то предупредила она.
— Не будем отвлекаться, — меланхолично заметил профессор и затушил папиросу. — Мы даже не знаем всех способностей, которые могут быть у человека. Все, что мы знаем про тебя, это то, что ты не умеешь проходить сквозь стены, не умеешь зажигать взглядом, не умеешь убивать взглядом, не умеешь читать мысли, — профессор ухмыльнулся, — или умеешь, но притворяешься. Не умеешь поднимать тяжести, хотя это мы еще не проверяли, ты…
Он неожиданно ущипнул Марусю за плечо, так что она взвизгнула.
— Ага… Ты чувствуешь боль.
— Конечно, чувствую!
— А могла бы не чувствовать. И еще мы знаем, что ты можешь есть собачье печенье.
Маруся покраснела еще сильнее.
— Я просто…
— Да ладно. Я тоже его люблю.
— Давайте прекратим эти эксперименты.
— Тебе не интересно знать?
— Не интересно.
— И ты правда готова отдать мне свой предмет?
— С чего вы взяли что вам?
— Ну, если он тебе не нужен.
— Не нужен.
— Тогда почему не мне?
— Может быть, я не хочу, чтобы вы погибли.
Профессор расхохотался, потом встал, отвернулся, приложил руки к лицу и через мгновение повернулся обратно к Марусе. Сначала она даже не поняла, что изменилось в его внешности, что-то неуловимое и в то же время совершенно очевидное. Глаза! Профессор снова рассмеялся, довольный произведенным эффектом.
— Как видишь, еще не погиб.
— Вы тоже?
Один зеленый, другой голубой. Обычно, когда хотят удивить, говорят: «Сядь, а не то упадешь». В данный момент Маруся сидела, но ей все равно показалось, что она куда-то проваливается.
— И живу так уже много лет.
— Но… Ладно. Хорошо.
Профессор потянул за цепочку, висящую у него на шее, и вытащил маленькую серебристую подвеску в виде спрута или осьминога.
— И что это за способность?
— Это очень особенная способность, единственная способность…
Профессор неожиданно изменился в лице, больно схватил Марусю за руку и рванул к выходу. Это было настолько внезапно, что Маруся даже не успела ничего понять, она только вскрикнула и постаралась не запутаться в ногах и вещах, которые были разбросаны по полу.
— Где ты живешь?
— Второй дом от сквера!
Бунин кивнул, добежал до двери и ударил по ней кулаком. На месте удара появился разъем. Он разбухал на глазах, увеличивался, пока не открыл небольшую светящуюся панель управления.
— 351 44 313!
— Что?
— Набирай!
Профессор подтолкнул Марусю, а сам быстро вернулся в комнату.
— Три, пять… — Маруся нажала на кнопки и обернулась на профессора, который собирал какие-то вещи на столе.
— Один, четыре, четыре…
Маруся нажала еще несколько кнопок.
— Три, один, три!
Профессор уже стоял за спиной, а рядом с ним крутились две черные собаки.
— Три, — вслух повторила Маруся, нажимая на последнюю кнопку.
— Сидеть!
— Что?
— Я не тебе!
Маруся ощутила, как пол под ногами вздрогнул и довольно быстро начал проваливаться вниз. Лифт?
— Немного неудобно, так что лучше стой по центру…
Бунин взял Марусю за руку и притянул к себе.
— Куда мы едем?
— Скоро увидишь…
— Что-то случилось?
— Пока нет. Вернее, уже да, но… — профессор поднял голову и посмотрел вверх, — но еще не самое страшное.
Вот тут Марусе действительно стало страшно.
Лифт остановился, и они оказались в подвале или, точнее, в коридоре, который был похож на нору, вырытую прямо в земле. Бунин снял со стены фонарь и осветил дорогу.
— Тебе уже рассказывали, что у нас есть метро?
— Что-то говорили…
— Надеюсь, у тебя есть проездной? — улыбнулся профессор и, отвернувшись от Маруси, бодро зашагал по коридору.
Это не было похоже на метро, каким его знала Маруся. Пара вагонов, один из которых напоминал медицинскую лабораторию, светился ультрафиолетом. Второй — пустой, без сидений и только поручни в два ряда. Двери обоих вагонов открылись автоматически, как только Бунин подошел поближе, в ту же секунду состав словно приподнялся в воздухе — возможно, таким образом включались магнитные подушки.
— Сюда, — скомандовал Бунин и быстро вошел в пустой вагон.
Маруся замешкалась и огляделась по сторонам.
— Быстрее! — довольно грубо закричал профессор.
Маруся вошла в вагон, и поезд сразу же тронулся с места.
— Сейчас некогда рассказывать, — профессор поймал девушку за локоть ровно в тот момент, как она стала падать, — просто слушай меня.
Он подтянул ее руку к поручню.
— Держись крепче.
Маруся обратила внимание, что все это время профессор смотрел не на нее, а куда-то мимо, в сторону светящегося вагона. Она обернулась и тоже посмотрела туда.
Сквозь прозрачные двери был виден длинный хирургический стол, а может, ей только казалось, что это хирургический стол, ведь раньше она никогда их не видела, но лампа над ним висела именно такая, какими их показывают в кино. Еще там было какое-то оборудование с мониторами и большие блестящие баллоны.
— Пробрался-таки, — процедил сквозь зубы профессор и, придерживаясь одной рукой за стенки вагона, начал продвигаться в сторону лаборатории.
Кто именно пробрался и куда, Маруся не поняла, потому что вагон выглядел пустым, но почему-то ее охватил такой ужас, что даже волосы на затылке встали дыбом.
Профессор подошел к двери, разделяющей вагоны, и резко повернул кран. Поезд дернулся и побежал еще быстрей — однако уже не весь: светящаяся лаборатория стала отставать; Маруся видела, как они стремительно отдаляются от нее.
Вообще-то в этот момент Маруся подумала, что профессор действительно болен и страдает паранойей. Зачем было нужно отсоединять лабораторию и от кого они бежали, если там никого не было? Выглядело, как минимум, странно.
— Они уже здесь.
— Я никого не заметила.
Профессор вернулся к Марусе и посмотрел ей в глаза.
— Богомол. Делает человека невидимым.
Ну да, ну да… Еще один волшебный предмет. Маруся невольно ухмыльнулась.
— И как же вы увидели его, если он невидим?
Бунин расстегнул ворот рубашки и сорвал с шеи цепочку со спрутом.
— Ты спрашивала, что у меня за способность?
Профессор протянул предмет и кивнул.
— Возьми.
— Зачем?
— Проще один раз почувствовать, чем объяснять.
Маруся осторожно взяла спрута в руку.
— Теперь попробуй сконцентрироваться на нем, — тихо сказал профессор, — почувствуй его.
Маруся постаралась понять, что изменилось, но ничего особого не ощутила, только вроде… как будто… Нет, это действительно нельзя объяснить словами. Представьте, если бы вы вдруг стали видеть, нет, видеть не то слово, но, тем не менее, самое близкое по смыслу — стали видеть радиоволны. Или еще какие-то невидимые глазу волны. Самая близкая визуальная аналогия, которая всплыла в голове у Маруси, — графика, имитирующая работу эхолокации у китов.
Будто вы излучаете какой-то сигнал, а он, отталкиваясь от поверхности других предметов, которые вы еще не видите, возвращается к вам и сообщает, где что находится с точностью до миллиметра. Но то, что исходит от вас — не просто сигнал, а целое поле, которое охватывает собой всю Землю и возвращается к вам же с информацией о каких-то… черт! О чем же это оно?
Маруся точно чувствовала какие-то сгустки энергии, которые были разбросаны по всей планете, она не могла сказать, где именно они находятся, но могла выбрать какой-то один и двигаться к нему, или замечать движение других сгустков. Один из них был совсем рядом, он был…
Маруся бросилась к двери и посмотрела на лабораторию, которая теперь выглядела маленьким белым квадратом в конце тоннеля.
— О, Господи! — зашептала Маруся. — Он видит предметы.
Профессор кивнул.
— Я вижу его! Вижу, как мы убегаем от него, а он… — Маруся показала пальцем в сторону лаборатории, — остается там!
— Он видит активные предметы. Сколько их на самом деле — никому не известно. Многие, возможно, лежат где-нибудь в земле…
Вагон тряхнуло на повороте, и Маруся сжала кольца еще крепче, чтобы не уронить. Перед глазами опять возникло поле со светящимися точками, оно было настолько объемным, что сразу же закружилась голова. Картинка была подвижной, она то приближалась, то отдалялась, вращалась по какой-то траектории, выхватывала отдельные участки и выделяла их, как если бы совершала поиск… Вот еще один предмет, совсем рядом… он становится ближе, а вот еще — он тоже двигается, и оба они светятся ярче остальных, будто маленькое созвездие…
— Тут еще два…
— Так, все, хватит…
Маруся открыла глаза.
— Что это за предметы?
— Ты еще не умеешь пользоваться поиском и можешь потерять сознание от всей этой круговерти…
Голова и правда была не на месте, словно после двухчасового катания на карусели.
Бунин протянул руку, и Маруся вернула ему спрута.
— Ну, так что это?
— Один из них — твой.
— А второй?
— А второй идет за ним.
Снова мороз по коже…
— Охотники?
— Думаю, да.
— И что, они тоже видят предметы?
Бунин повесил цепочку на шею и пожал плечами.
— Думаю, нет…
— Тогда откуда они знают?
— Хотел бы я знать.
Вагон резко остановился и раскрыл двери.
— Бежим!
Профессор снова схватил Марусю за руку и потащил за собой.
— Подождите!
Маруся согнула ноги в коленях, чтобы затормозить бег, но из-за резкой остановки только упала на землю и ободрала коленки. Профессор остановился, схватил ее под мышки и потянул вверх.
— Вставай!
— Зачем мы бежим к ним, если они могут нас убить?!
— Так надо!
— Но мне не надо!
Маруся услышала столько отчаяния в своем голосе; ей показалось, она сейчас расплачется от ужаса…
— У тебя просто нет выбора!
— Почему?
— Потому что теперь ты с нами, и ты будешь делать то же самое, что и мы! — воскликнул профессор.
— Я даже не понимаю кто вы! И я не понимаю, что вы делаете!
Бунин обхватил девушку за плечи и больно встряхнул ее то ли от злости, то ли пытаясь привести в сознание.
— Мы. Спасаем. Мир, — громко и с расстановкой произнес он.
— А я не хочу спасать мир! — выкрикнула в ответ Маруся.
Казалось, будто профессора окатили ледяной водой. Он даже отпустил Марусю и сделал шаг назад.
— Какой смысл спасать мир, если я могу умереть? Зачем мне то, чем я не смогу уже воспользоваться?
Несколько секунд Бунин переваривал информацию, потом опять взял Марусю за руку и потащил за собой.
— Отпустите меня.
— Ты эгоистка.
— Я знаю. Вы отпустите меня?
Бунин отпустил Марусину руку, отошел куда-то в сторону и вернулся уже с лестницей.
— Я лезу первым, ты за мной.
— Я останусь здесь.
— Ты пойдешь со мной, быстро найдешь предмет, отдашь его и после этого проваливай ко всем чертям!
Он приставил лестницу к стене и полез вверх. Маруся полезла следом. От собственной истерики было тошно и немного стыдно. И, да, наверное, это был не самый красивый поступок в ее жизни, но еще никогда она не была настолько искренна в своих словах… Поток мыслей перебила вспышка и, когда глаза привыкли к свету, Маруся поняла, что они вылезли из-под пола прямо на их белоснежной кухне.
Бунин закрыл крышку люка и осмотрелся.
— Где твоя саламандра?
— Кто?
— Ну, ящерка. Хотя вообще-то это саламандра.
— Я спрятала ее в тапки.
Бунин показал в сторону комнат: «Пошли». Маруся вздохнула и взбежала по ступенькам на второй этаж. Пнула дверь ногой, залезла под кровать, вытащила тапки и вытряхнула ящерку-саламандру на ладонь. В этот момент какая-то неведомая сила подняла все, что было в комнате, в воздух и вышвырнула в окно.
Маруся очнулась и выплюнула песок. В ушах шумело. Дом был разрушен, стены горели, а в небо валил черный дым. Маруся вытерла губы и огляделась. Среди какого-то строительного мусора лежал Бунин. Лицо его было сильно изранено.
Маруся обессиленно закрыла глаза. Что это было? Взрыв? Очевидно, что взрыв, но почему? На вопрос «почему» ответа не было, поэтому на его месте сразу же возник вопрос «что делать?». Лежать здесь дальше или все-таки встать и идти за помощью? В порядке ли Бунин? Может быть, она спасет ему жизнь? А может, у него оторваны ноги?
Маруся открыла глаза, чтобы проверить, что осталось от Бунина, и закричала — прямо перед ней было лицо прозрачного человека. Это лицо было так близко, что Маруся видела каждую венку, каждый сосудик, каждую жилочку под прозрачной кожей. Они были похожи на ярко-голубые молнии, ветвистые и пульсирующие, похожие на страшную роспись. Глаза с маленькими зрачками-точками были почти белыми. Маруся чувствовала, как надрываются ее голосовые связки, но крика не было. Наверно, потому что она оглохла. Но сейчас ей казалось, будто это существо поглощает все звуки, поглощает вообще все.
Отключилась и включилась снова. Осторожно открыла глаза. Существо пропало, но вместо него так же близко, глаза в глаза, нависало лицо Бунина. Маруся дернулась и попыталась отползти в сторону, однако что-то мешало движению, словно тело приклеилось к земле. Маруся опустила глаза и увидела…
— Ты видишь?
Как описать, что чувствуешь, когда видишь себя пронзенной насквозь куском арматуры? Разодранное платье, много крови и железяка с кривыми краями, торчащая прямо из груди. Маруся не нашлась, что ответить. Она даже не нашла в себе правильные чувства и ощущения. Не поняла, что делать дальше. Что делать после того, как тебя проткнет где-то в области солнечного сплетения? Умирать? Это было логично, но умирать не получалось. Не было даже никакого намека на смерть.
— Теперь ты понимаешь, какая у тебя способность?
Маруся ничего не понимала. Она просто переводила взгляд с железяки на Бунина и обратно и думала о том, что в данной ситуации она при всем желании не может ни о чем думать.
Бунин улыбнулся, потом вздохнул, потер свои щеки, улыбнулся и вздохнул снова.
— Маруся… Ты бессмертна.
— Зашибись…
А что тут еще ответишь?
Теоретически вытаскивать полутораметровый железный кол из груди гораздо проще, чем микроскопическую занозу из пальца. Бунин просто обхватил его обеими руками и выдернул. Даже не рассмотрев, отшвырнул и склонился обратно к Марусе.
— Как ощущения? — заботливо спросил он, поправляя лоскутки разодранного платья.
— Как будто из моей груди вытащили огромную железяку, — честно призналась Маруся.
— Ткани уже рубцуются… — сообщил профессор, склоняясь над раной и внимательно рассматривая ее.
— Она что, зарастает?
— Восстанавливается… как хвост у ящерицы… — Бунин улыбнулся.
— И долго она будет восстанавливаться?
— Встать можешь?
Маруся попыталась приподняться на локтях. Внутри все болело, но это была терпимая боль и уж точно не смертельная. Еще болела ладонь — только сейчас Маруся заметила, что все это время она крепко сжимала пальцы. Маруся осторожно разжала кулак. Ящерка.
— Не хочу тебя расстраивать, но появилось еще несколько охотников…
Маруся спрятала ящерку-саламандру в карман, перевернулась на бок и закашлялась. Во рту был привкус крови.
— Охотники прозрачные?
Бунин удивленно вскинул брови.
— Вот эти прозрачные, которых я все время вижу, — это охотники?
— Нет, это не охотники.
— А почему они постоянно пытаются меня убить?
— Они не пытаются тебя убить.
— Ладно, кто они и почему я их вижу?
— Это долгая история.
— Я не тороплюсь.
— А я тороплюсь!
Маруся приложила руку к груди и потом поднесла к глазам. Ладонь была выпачкана кровью.
— Кровь еще будет идти какое-то время, но я думаю, это не страшно.
— Вы думаете?
— Никогда не видел такого.
— Никогда не встречали бессмертных людей?
— Ну… Вообще-то ты первая.
— Вы же изучали предметы и не знали про саламандру?
Бунин протянул руку и помог Марусе встать.
— Я знал, что такая способность есть, но никогда не встречал и поэтому даже не предполагал, как выглядит…
Он прервался, услышав шаги. Маруся обернулась. Илья.
Он ошарашенно смотрел на разрушенный дом, и, казалось, не замечал ни профессора, ни Маруси.
— Вы что, не получили мое сообщение? — неожиданно набросился на него Бунин.
Илья посмотрел в их сторону, но ничего не сказал.
— Где остальные?
— Да все готово! — словно бы проснулся Илья. — Они уже там, ждем вас.
Все происходило так быстро, что Маруся не успевала сориентироваться. Куда они бегут? Кто ждет и где? И, главное, зачем? А как же обещание отпустить ко всем чертям? Еще тревожила мысль, можно ли ей сейчас бегать? Можно ли бегать с дыркой в груди? Можно ли бегать в тот момент, когда у тебя формируются новые ткани? А вдруг они сформируются как-то неверно… Ну, или там сердце в пятки упадет?
Они выбежали к дороге, и Маруся увидела трамвай. Вообще-то она ожидала увидеть что-то вроде машины скорой помощи, а еще лучше вертолета. Нет, нет. Лучше, если бы Илья подхватил ее на руки, занес в реактивный самолет, уложил на мягкое кресло, да, да, там нет больших мягких кресел, но мечтать не вредно… Чтобы он гладил ее по волосам, переживал, держал за руку…
— Запрыгивай!
Бунин подтолкнул Марусю и помог забраться на ступеньку.
— Придержи ее! — крикнул он Илье.
Илья схватил Марусю за руки и втянул внутрь вагона. Только сейчас он обратил внимание на то, что она вся в крови.
— Что это с тобой? — нахмурился он.
Ну, наконец-то!
— Я бессмертная, — почему-то ответила Маруся и рухнула в кресло.
Трамвай тронулся с места, да так резво, что пейзаж за окном моментально слился в одну сплошную пеструю ленту.
— Чего, правда бессмертная?
Илья завалился в соседнее кресло и с интересом начал разглядывать Марусину рану. Или он просто пялился на грудь? От этой мысли у Маруси загорелись щеки.
— Правда, правда, — отозвался профессор. — Оставь ее в покое.
— То есть тебя невозможно убить, что ли? — не унимался Илья.
— Невозможно! — снова ответил за Марусю профессор.
— А если голову отрубить?
— Тебе заняться нечем? — рассердился Бунин.
— Не, просто интересно… Как можно быть бессмертным. А если ее в кислоте растворят, она что, тоже не умрет?
Смешно сказать, но в данную минуту Маруся думала о том же. Как можно быть бессмертным, если ты человек, которого можно…
— Или на куски распилить? Она что, склеится обратно?
Маруся даже открыла глаза и посмотрела на профессора. Ее очень интересовал ответ на этот вопрос.
Бунин пожал плечами.
— Не знаю, что с ней произойдет.
— Давайте попробуем! — весело предложил Илья и рассмеялся собственной шутке.
Маруся потрогала пальцами рану в груди и почувствовала, что она уже совсем затянулась и стала плотной, как раньше, только кожа еще разодрана и немного кровит. Но самым странным было то, что этот факт совсем не удивлял Марусю. Как будто это было что-то обыденное, то, что происходило с ней каждый день. И вот за эту мысль она зацепилась. Вполне возможно, что обретенная способность и правда спасала ее уже не первый раз, ведь она выжила в аварии, не утонула в душе и даже переварила собачье печенье! Кстати, очень хочется есть…
— У тебя глаза разноцветные, — прервал ее мысли Илья.
— У Маруси есть предмет, если ты еще не понял.
— Я понял, понял…
Интересно, а у Ильи есть предмет?.. Маруся внимательно рассмотрела его глаза. Вроде, обычные — карие.
Илья, а у тебя есть?
Что? Предмет?
Ага.
Был, — вздохнул Илья. — Сейчас нет…
А у Носа и Алисы?
Сама у них спроси!
Похоже, он обиделся. Почему?..
Трамвай свернул в лес. Трамвай? В лес? Там что, есть рельсы? Вагончик ехал прямо между деревьев, потом мягко скатился с горки, и стало темно. Внутри немедленно зажегся свет.
Маруся удивленно посмотрела на профессора.
— Тоннель.
— Подземный?
Бунин кивнул.
Маруся прильнула к стеклу, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь за окнами трамвая — бетонные стены с редкими фонарями. Ничего интересного. Постепенно огней становилось все больше, пока не стало совсем светло. Трамвай въехал в небольшое депо.
Маруся спрыгнула со ступеньки и огляделась. Секретный бункер, если это был он, напоминал ангар, забитый сельскохозяйственной (что ли) техникой. По крайней мере, это все было похоже на полуразобранные тракторы и комбайны. Еще на стене висел телефон, такой старинный, с проводом; плохая копия картины Айвазовского с пририсованными летающими тарелками. Слева громоздился автомат, торгующий бутербродами, а чуть поодаль — огромный пенопластовый динозавр с отломанной лапой.
Профессор подошел к телефону, засунул указательный палец в диск и несколько раз прокрутил его в разные стороны. Маруся удивленно наблюдала за этим странным действом и не заметила, как в стене ангара появилась дверь. Створки разошлись. И маленькое трамвайное депо залило светом. Теперь перед Марусей предстала совершенно другая комната, больше похожая на… да ладно, больше всего она была похожа на кухню в их домике. Белые стены, белая мебель, все белое, светлое и бесполезное. Короче, полное разочарование. Никаких тебе светящихся карт или кнопочек, или пультов управления…
Из комнаты выглянул Нос. Он как-то нелепо взмахнул рукой, словно хотел поприветствовать ее, но в последний момент засмущался и передумал. Неожиданно кто-то обнял Марусю за плечи. Маруся вздрогнула и обернулась. Илья. Так вот почему передумал Нос… Самцовые игры.
— Идем…
Илья подтолкнул Марусю в сторону комнаты и тут же убрал руки с ее плеч, потому что вслед за Носовым в дверном проеме появилась Алиса.
— А что она здесь делает?
— Она с нами, — спокойно ответил профессор и прошел в комнату.
— С каких это пор?
— У нее предмет…
— Это не повод, чтобы тащить ее…
— У нее главный предмет!
Алиса заткнулась. Заткнулась — образное выражение, но в данном случае все выглядело именно так, буквально. Как будто язык запал ей в глотку, и она не могла больше ни говорить, ни дышать. То есть заткнула свой фонтан. То есть она чему-то очень сильно удивилась.
— Главный предмет? — Нос был потрясен. Он смотрел на Марусю так, будто у нее две головы.
Маруся перевела взгляд на Илью. Тот тоже застыл в изумлении.
— Что такое главный предмет? — не выдержала Маруся.
— У тебя суперспособность, — начал Бунин.
— Я так поняла, что все предметы дают суперспособность…
— Тогда у тебя супер-суперспособность.
Бунин подошел к большому глянцевому кубу, вытащил из кармана жетон и вставил в прорезь. Гладкая поверхность куба мигнула и на ней появился яркий сенсорный экран. Бунин провел ладонью снизу вверх, и картинка на экране сменилась такой же сенсорной клавиатурой. Пальцы Бунина быстро забегали, набивая вопросы, — и тут же на экране возникал другой текст, — видимо, ответы того, с кем Бунин общался.
— Те прозрачные существа, о которых ты спрашивала… Есть предположение, что это первые люди. Наши прародители, можно сказать. А можно сказать, создатели.
Бунин на секунду оторвал взгляд от экрана и посмотрел на Марусю.
— Изначально предметы принадлежали им…
— Создатели? — переспросила Маруся.
— Да. Мы, в общем-то, не совсем люди. То есть мы люди, но нас создали они. Как эксперимент.
Бунин продолжил переписку с невидимым собеседником.
— Эти первые люди попали на нашу планету случайно. Ты ведь понимаешь, что все, что я тебе рассказываю, — что-то вроде легенды. Мы не можем знать всей правды…
Бунин опять взглянул на Марусю.
Маруся кивнула.
— Подготовь площадку.
Илья вышел из комнаты.
— Алиса, костюмы, — скомандовал Бунин.
— Я бы хотела… — начала Алиса.
— Костюмы! — резко перебил ее Бунин.
Алиса вышла вслед за Ильей. Теперь их осталось трое.
— Так вот, — продолжил Бунин, — предметы принадлежали этим существам. Цель предметов, видимо, вспомогательная. То есть они позволяли быстрее осваивать новую территорию. Это, в общем-то, инструменты… Но они… — Бунин опять провел ладонью по экрану и вместо клавиатуры на нем возникла карта мира, исчерченная пунктирными линиями. — В смысле, существа, — не могли нормально размножаться на нашей планете. Улететь они тоже не могли.
— Почему?
— Не знаю. Возможно, их корабль потерпел здесь крушение. А может быть, такой была их миссия или еще что-то. Я там не присутствовал. В общем, они создали нас как свои «реплики», но более приспособленные к жизни на Земле. Новые люди были менее совершенны генетически, но более живучи и, как это свойственно всем паразитам, в итоге сжили со свету своих хозяев, постепенно захватив власть… Ну и предметы.
— И что?
Профессор быстро ударил пальцами по экрану и на нем появилось изображение огромного человеческого уха.
— Алиса! Илья! Сюда, быстро! — крикнул прямо в ухо профессор. — Он здесь, прямо над нами!
— Кто? — испуганно спросила Маруся.
— Тот, кто очень хочет с тобой встретиться, — загадочно ответил профессор и подбежал к двери.
Практически сразу там появилась Алиса с двумя круглыми сумками, больше похожими на мешки.
— Где Илья?
— Пошел с другого хода!
Профессор набрал код на замке. Дверь закрылась, и тут же из стены поползли какие-то другие двери, которые до этого видно не было. Они накладывались слоями одна на другую, и Маруся поняла, что это даже не двери, а стены, которые передвигаются и окутывают комнату, словно кокон, делая его, видимо, еще более неприступным.
— Он идет за ней? — спросила Алиса и даже показала на Марусю пальцем.
Маруся почувствовала себя виноватой. Ей почему-то тоже показалось, что это именно она навлекла столько неприятностей и привела за собой убийцу.
— Видимо, да.
— И как он ее видит?
— Не знаю, — профессор отошел в центр комнаты и встал в круг.
Маруся давно обратила на него внимание. Круг очерчивала тонкая оранжевая линия, но спрашивать, что это, Марусе было некогда.
Прямо на глазах круг начал темнеть, пока полностью не окрасился в оранжевый цвет и затем медленно принялся опускаться вниз. А ведь они и так находились в подземелье!
Профессор опускался все ниже и ниже, пока полностью не исчез в отверстии в полу. Маруся удивленно посмотрела на Носова, но тот никак не отреагировал, только подошел ближе к кругу. Очередной лифт? Но куда?
Через пару минут круг поднялся, и теперь на него встала Алиса. Процесс повторился, круг начал медленно опускаться.
Когда Алиса пропала из виду, Маруся решилась на вопрос.
— Куда это?
Носов протянул руку и подвел Марусю ближе к кругу.
— Следующая ты.
— А что там? — не унималась Маруся. Не то чтобы ей было страшно, но…
— Наш «Клипер-20», — улыбнулся Носов.
Круг поднялся. Маруся посмотрела на него, потом на Носова. Носов кивнул головой в сторону круга — вставай, мол.
Маруся осторожно встала на круг. Поверхность слегка завибрировала и будто вздрогнула, опознавая нового пассажира. Маруся почувствовала, как все вокруг стало уплывать вверх, вернее это она стала уплывать вниз. Это было очень глупое состояние, почему-то хотелось сесть на корточки или закрыть глаза, или еще что-нибудь сделать. А вот так просто спускаться по трубе куда-то… На аппарат для томографии похоже, там тоже увозят в трубу, но там ты хотя бы лежишь, расслабляешься. Если, конечно, не страдаешь клаустрофобией.
Когда платформа опустилась ниже уровня пола, стало немного не по себе, вокруг гладкие стены, тихо, даже немного жутко и очень тесно. Сколько еще ехать, Маруся не знала, но судя по времени, которое у трубы занимала транспортировка одного человека, она была не очень длинная.
Наконец откуда-то снизу пробился свет, и Маруся почувствовала сильный ветер, обдувающий голые ноги. Когда платформа опустилась достаточно низко, так, что, по расчетам Маруси, уже как минимум половина тела находилась в другом помещении, Маруся все-таки присела на корточки, так не терпелось ей увидеть, куда же ее привезли. Она увидела каменистое дно и большое подземное озеро. Профессор и Алиса стояли чуть в стороне и переодевались в комбинезоны. А на воде…
Платформа опустилась и тихо пискнула: сигнал, что пора слезать. Маруся спрыгнула на камни.
— Иди сюда! — крикнул профессор.
На самом деле Маруся никогда не видела настоящий «клипер», но могла предположить, что он как-то похож на космический корабль. Что делал «клипер» на такой глубине и почему был пришвартован к берегу подземного озера — загадка. Впрочем, их накопилось уже такое количество, что одной больше, одной меньше, не суть…
— Ну, что ты встала?
Маруся обернулась и посмотрела на платформу, которая уходила вверх, за следующим пассажиром.
— Надо быстро переодеться, тут очень холодно.… Про холодно, это мягко сказано. На самом деле, когда Маруся выдохнула, то увидела облачко пара. По географии у нее была тройка и поэтому она не совсем понимала, почему на такой глубине так холодно, — если чем ближе к центру Земли, тем теплее? Ладно, об этом как-нибудь потом…
Маруся подошла к профессору и Алисе. Они уже почти полностью переоделись в черные комбинезоны, которые лежали тут же, прямо на камнях Маруся стала рассматривать новый костюм — он был из очень тонкой, будто слегка прорезиненной ткани, и выглядел довольно просторным, хотя на нем не было ни единого шва.
— Тебе его не рассматривать дали, — прошипела Алиса.
Маруся стала вдевать ноги в брючины, краем глаза, наблюдая за конкуренткой — правильно ли она все делает. На Алисе комбинезон выглядел прекрасно — надо сказать, что это была весьма стильная штука: девушка полностью облачилась в комбинезон, потом подняла широкий черный пояс и пристегнула его на талию. Маруся заметила, что на ремне есть какие-то кармашки, карабины и даже пара кнопок. Потом Алиса вытащила из кучи вещей носки, села прямо на камни, натянула их на ноги и принялась рыться в ботинках, сваленных в кучу. Как же это напоминало Марусину комнату! Все в кучу, и с утра сидишь и выбираешь, что бы надеть …
— Теперь нажимай эту кнопку на поясе, — Алиса показала где и ушла.
Маруся услышала звенящий шорох гальки. Кто-то подбирался к ней сзади. Она резко обернулась и увидела Илью.
— Ты бы платье сняла, что ли? — ухмыльнулся Илья.
Маруся покраснела.
— Тогда отвернись.
Илья отвернулся к куче одежды и выбрал себе комбинезон.
Маруся быстро скинула платье и стала лихорадочно надевать комбинезон. Видимо, от того, что она нервничала, руки никак не попадали в рукава.
— Помочь?
Он смотрел прямо на нее. Маруся онемела.
Илья подошел ближе, взял рукав, расправил его и помог протолкнуть в него руку. Все это время он смотрел ей в глаза, ни разу не опустив их ниже. Вот это выдержка. Или ему не интересно? Может, она для него просто маленькая девочка, над которой ему нравится подшучивать…
Илья поправил воротник, и его руки прикоснулись к Марусиной голой коже. Стало очень жарко.
— Чувствуешь тепло?
Маруся кивнула и покраснела еще сильнее.
— Это специальная ткань. Она постоянно поддерживает комфортную температуру, в каком бы климате ты не находился, — словно по писаному объяснил Илья.
Вот и вся любовь…
Профессор и Алиса скрылись в «клипере». Аппарат начал мигать и засветился, как новогодняя елка. Вода под ним стала прозрачная и голубая, — видимо, снизу она подсвечивалась прожекторами.
Снова шорох гальки — теперь Носов. Видел ли он, как Илья помогал Марусе одеться?
— Теперь пояс, — напомнил Илья.
Маруся взяла из его рук пояс. Он был странный, будто пластиковый, широкий и очень жесткий, как корсет. Обмотав его вокруг талии, Маруся защелкнула его на животе, переложила ящерку-саламандру в один из карманов и сразу же нажала кнопку.
— Молодец, — похвалил Илья.
Маруся обернулась на Носова, который уже протягивал ей носки и ботинки. Приятно, когда о тебе все заботятся.
Маруся хотела сесть на камни, но Илья подхватил ее под локоть и притянул к себе.
— Обопрись лучше на меня. Не надо сидеть на камнях.
Маруся кивнула и стала пытаться влезть в носки. Носки, к слову, тоже оказались очень теплыми. Носов стоял рядом и расстегивал карабины на ботинках. Маруся почувствовала себя маленькой девочкой, которой помогают одеваться взрослые папы. Иногда приятно показать себя беспомощной.
Когда с экипировкой было покончено, Илья еще раз поправил пояс на талии Маруси и слегка хлопнул ее ладонью по животу.
— Иди.
От озерной воды пахло арбузом. Странное ощущение. Маруся зачерпнула немного в ладонь и поразилась, какая холодная была вода. А может, и не вода? Пальцы мигом онемели, как если бы прикоснулись к сухому льду, а капельки так и остались на коже, не стекая обратно. Маруся вытерла руку о штаны. Давно пора было взять в привычку ничего тут не трогать, но любопытно же! Еще от озера исходил звук. Конечно, скорее всего, это не озеро, а «Клипер-20», или как там эта штука называется, но казалось, что тихо потрескивает именно вода. Интересно…
— А что ты не заходишь? — спросил Илья, оказавшийся рядом.
Видимо, Маруся настолько погрузилась в свои размышления, что уже ничего не замечала.
— Рассматриваю, — честно призналась Маруся.
— А-а-а… — понимающе кивнул Илья, — ну и как?
— Вода холодная.
— Ну да, — согласился Илья, — купаться сейчас не сезон.
— А что, тут можно купаться? — удивилась Маруся.
Илья покачал головой, и Маруся поняла, что поймалась на очередную шутку. Ужас, что он о ней подумает.
Илья поднялся на мостик и протянул Марусе руку. Она протянула ему свою, и он легко забросил ее на мостик, рядом с собой.
— Вот эта штука у тебя на животе, — он показал на синюю мигающую кнопку, — сенсор. Благодаря ему корабль нас видит.
Они подошли ближе к двери, и та правда раскрылась: заходите.
Снаружи «клипер» был покрыт чем-то вроде черной смолы — жидкой и маслянистой. Маруся не решилась ее потрогать.
— Это внешний корпус, — объяснил Илья. — Внутри корабль совершенно другой. А благодаря этому слою он приобретает обтекаемость при любой форме.
— Он что, может менять форму?
— Ну да. И при любой трансформации эта смола затягивает швы и защищает корабль от повреждений.
— Как кожа?
— Точно!
— А почему она черная?
— Так модно! — весело подмигнул Илья и обернулся в сторону Носова. — Ты идешь?
— Ща-ща… — прокричал Носов. Он никак не мог справиться с ботинками.
— Хуже бабы, — раздраженно заметил Илья.
— А «баба» для тебя что, синоним тупости?
— «Баба» для меня синоним женщины.
— То есть ты считаешь, что женщины хуже мужчин?
— Я считаю, что женщины медленнее мужчин надевают ботинки, — дипломатично выкрутился Илья.
— Ты женоненавистник.
— Поверь, ты не первая, кто мне это говорит.
— Потому что…
— У женщин короткая память, я знаю…
Вот сволочь!
Маруся толкнула Илью в плечо, но немного не рассчитала силы, или он как-то неудачно стоял… Раздался всплеск.
Маруся не выдержала и рассмеялась: Илья барахтался в воде. Но уже в следующую секунду она с ужасом подумала о расплате. Когда Илья выбрался на берег, вид у него был самый устрашающий. Маруся уже не улыбалась. Инстинктивно она подалась вперед и протянула руку. Илья схватил ее за ладонь и потянул на себя.
— Не надо! — испуганно попросила Маруся, ей совсем не хотелось падать в ледяную воду.
Илья улыбнулся.
— Страшно?
Дверь корабля раскрылась, и на мостике появилась Алиса. Она молча посмотрела на Илью и Марусю, потом на Носова, поджала губы, развернулась и ушла обратно. Маруся заметила, как смола мгновенно затянула швы, словно никакой двери там и не было. Илья взобрался на мостик и начал отряхивать с костюма прилипшие капли, которые осыпались вниз, как хрусталики.
— Странная вода, — заметила Маруся.
— Здесь все странное, — спокойно отреагировал Илья.
— Я уже иду, — крикнул Носов и побежал к мостику.
Илья подошел ближе к двери и нажал кнопку на своем поясе. Дверь расползлась в стороны.
— Велкам, — бросил Илья, не оборачиваясь, и прошел внутрь. Маруся дождалась Носова.
Внутри было темно, светилась только дорожка вдоль коридора.
— Все в сборе? — раздался голос профессора из динамиков.
— Да, — ответил за всех Илья.
— Хорошо… — раздалось из динамиков.
Марусе показалось, что голос у профессора был слегка раздраженный, наверное, ему не понравилось, что они так долго собирались.
— Ты когда-нибудь уже был здесь? — тихо спросила Маруся Носова.
— Пару раз… — шепнул Нос.
— Круто…
— Сейчас надо быстро дойти до каюты и пристегнуться, — предупредил Носов.
Маруся кивнула.
— Тебя вообще как, не укачивает?
— Не-а…
Носов вздохнул.
— А меня вот очень.
Илья свернул в отсек, который выглядел как комнатка с креслами, стоящими в два ряда. Каждое было опутано ремнями, как в гоночном болиде. В одном сидела Алиса с закрытыми глазами, казалось, будто она дремлет, хотя, скорее всего, просто не хотела никого видеть.
— Готовы? — спросил профессор откуда-то с потолка.
Илья запрыгнул в кресло рядом с Алисой и пристегнул все ремни. Маруся села в кресло сразу за ним; рядом плюхнулся Носов.
— Умеешь пристегиваться? — обернулся к Марусе Илья.
— Разберусь…
— А ты? — теперь Илья обернулся к Носову.
Носов ничего не ответил, но ремни пристегивал — видимо, тоже знал как.
Маруся защелкнула последний карабин и почувствовала, как кресло подстраивается под нее, словно оно было из пластилина. Стало очень удобно.
— Надеюсь, ты сегодня не завтракал? — с ухмылкой спросил Илья Носова.
Тот нахмурился.
— Смотри мне! — пригрозил Илья. — Чтобы без фонтанов!
— Да ну тебя! — наконец не выдержал Носов, ему явно не нравилось, что Илья постоянно унижает его перед Марусей.
Илья рассмеялся.
— Ты когда-нибудь заткнешься? — наконец проснулась Алиса.
Илья замолчал и отвернулся.
Носов и Маруся переглянулись и улыбнулись друг другу.
— Готовы! — громко скомандовал Илья.
Маруся приготовилась к чему-то необычному — сильной тряске, перепадам давления, перегрузкам, но ничего такого не произошло. Ей даже показалось, будто она сидит в старом кинотеатре и ждет начала сеанса. Темно, тихо, кто-то сидит рядом, кто-то перед тобой… Сейчас на экране появится яркая картинка, и… тело вжало в кресло. Это могло означать большую скорость, которую развила эта штуковина, но неужели такая скорость может быть под водой? Маруся посмотрела на Носова. Тот побледнел, по лицу его бежали струйки пота.
— В порядке? — осторожно спросила Маруся.
— Я… да… Просто боюсь летать, — натянуто улыбнулся Носов.
Летать?
Маруся почувствовала, как все ее тело вдавило вниз. Не может быть… Они что, взлетели?
Носов схватился за поручни кресла так, что его пальцы побелели.
Маруся тронула за плечо Илью.
— Это что, самолет?
— И самолет тоже, — ответил Илья, не оборачиваясь.
Маруся попыталась представить, как эта чудесная машина трансформировалась и как у нее выросли крылья, а черная маслянистая смола обтянула их кожей, и капельки арбузной воды стали отваливаться и осыпаться… Интересно, где они сейчас пролетают? И куда летят? И если эта штука и подводная лодка, и корабль, и самолет, и даже космолет, — могут ли они улететь за пределы земной орбиты? Может быть, Бунин решил пока перекантоваться где-нибудь на Луне? А что? Там уже построили базы, и папа говорил, что условия вполне сносные… А вот еще: работают ли предметы на других планетах, или их возможности проявляются только на Земле?
Носов тихо застонал. Бедненький… Марусе захотелось взять его за руку, но сейчас это было неудобно — силы гравитации слишком жестко вжимали ее в кресло — не пошевелиться.
— Не ной, — нарочито грубо сказала Алиса.
Маруся посмотрела на ее затылок с черными густыми волосами, собранными в тугой пучок — даже волосы показались ей злыми и жесткими…
— Я больше не могу, — застонал Носов.
— Потерпи минутку, сейчас уже отпустит, — неожиданно ласково отозвался Илья.
Все-таки иногда он был хорошим парнем…
Маруся вернулась к своим размышлениям, но теперь в них присутствовал Илья. Вот он такой добрый и строгий одновременно, умный, сильный, с ужасным чувством юмора, с бесконечными подкалываниями… Кого-то он очень напоминает. Мысли Маруси резко прервались размышлениями на тему — работает ли на Луне коммуникатор, чтобы позвонить папе, а потом развернулись и откатились обратно к Илье, с готовым ответом — так вот кого он напоминает! Маруся никогда не читала Фрейда, но слышала от подруги, что все девочки влюбляются в мальчиков, похожих на их отцов. Где-то там, глубоко в сознании, Маруся сделала пометочку почитать этого хитрого старика, когда она вернется домой — мысль-то прикольная и, похоже, работает!
Дышать стало легче. Давление упало и теперь можно было пошевелиться. Видимо, «клипер» набрал достаточную высоту и теперь, если отстегнуться, можно было походить ногами по потолку. Невесомость! Маруся улыбнулась сама себе. Какими бы опасными ни были эти приключения, сейчас она каждый час переживала столько нового, сколько не переживала за всю предыдущую жизнь.
Из динамиков послышалось кашлянье.
— Все в порядке?
— Супер! — неожиданно выкрикнула Маруся, не сдержав эмоций.
Еще полчаса назад она ненавидела все вокруг и мечтала вернуться, и вот на тебе — сияет, рот до ушей, словно попала в страну аттракционов.
Профессор рассмеялся.
— А мне вот очень хочется курить.
— А мне есть! — мигом отозвалась Маруся, как будто профессор разговаривал только с ней.
— Нос, а ты как? Есть не хочешь? — обернулся Илья.
Носов молчал и смотрел куда-то в одну точку перед собой.
— Особо не расслабляйтесь, сейчас пойдем на снижение, — предупредил профессор.
Носов отвернулся и замычал.
— Терпи, терпи! — подбодрил его Илья. — Скоро будем на месте.
Носов проворчал что-то невнятное.
Илья и Маруся встретились взглядом и улыбнулись друг другу.
— А куда мы летим? — решилась спросить Маруся.
— Увидишь, — все так же уклончиво ответил Илья.
Никогда не отвечает прямо. Да что ж такое.
— А там не опасно? — продолжила допрос Маруся.
— Там более безопасно…
— Тебе бесполезно задавать вопросы!
Илья показал глазами на Алису и нахмурил брови. Видимо, не хотел распространяться при ней.
— Первым делом мы поедим, — раздалось из динамиков. — Слышь? Маруська?
Динамик снова весело закашлялся.
— Я не Маруська!
— Ах, не Маруська? Ну, тогда первым делом мы покурим, а уж потом поедим, — отозвался профессор.
— Ну, уж нет! — возмутилась Маруся.
— Вот же ты прожорливая, — покачал головой Илья.
— Я не прожорливая, у меня такой метаболизм!
— Метаба-что? — передразнил Илья.
— Метаба-то! — огрызнулась Маруся.
— Метабануться! — засмеялся Илья.
— Прекратили! — строго крикнули из динамика.
— Вот дурак! — поддержала профессора Маруся и дала Илье легкий подзатыльник.
Илья отвернулся.
— Все. Поехали… Зажмите ваши ушки! — скомандовал профессор, и Марусю снова вдавило в кресло.
Дальше лететь было скучно, уши действительно заложило и желудок начал выталкиваться вверх, скомкавшись и завязавшись в узел. Носов сжал губы и шумно дышал носом. Илья откинулся назад и стал что-то насвистывать, пока не получил пинок от Алисы. По расчетам Маруси, летели они минут десять, и если сейчас пошли на посадку, значит осталось совсем ничего. За это время можно было подумать о чем-нибудь приятном, например, о еде, но именно о еде сейчас хотелось думать меньше всего.
Через пару минут Маруся ощутила легкий толчок, и давление снова отпустило. Маруся зевнула, чтобы пробить заложенные уши.
— Полет окончен, всем приятного плавания, — сообщил профессор.
Илья потянулся, вскинув руки вверх. Алиса поправила волосы — чисто девичья привычка перед выходом в люди. Носов сидел все такой же бледный и тер уши.
На потолке замигала большая белая лампа, корабль тихо загудел, потом лампа погасла и раздался приятный звон, будто ударили в колокольчик. Аппарат еще раз несильно тряхнуло и все замерло.
Илья и Алиса первыми начали отстегивать ремни. Маруся последовала их примеру. Носов же полулежал в кресле и вставать явно не торопился. Наверное, у него еще кружилась голова.
— Жив? — обернулся к нему Илья.
Носов кивнул.
Илья несколько раз присел, потом начал размахивать руками, разминая тело. Маруся поняла, что у нее тоже есть желание размяться, но повторять следом за Ильей она почему-то постеснялась.
Алиса, молча, вышла из сектора в коридор. Илья проводил ее взглядом, потом посмотрел на Марусю. Почему он так часто смотрит на нее? Просто так или правда нравится? Маруся решила не думать об этом, сейчас ей захотелось проявить сострадание к несчастному Носову, и она склонилась над ним.
— Ты правда ничего? — она положила ему на лоб ладонь. Лоб Носова был холодным и мокрым.
— Я сейчас…
— Хочешь, посижу с тобой еще?
Губы Носова слегка расползлись в стороны. Видимо, он пытался улыбнуться.
— Да ладно, очухается! — вмешался Илья.
— Не дергай его, — попросила Маруся.
— Наоборот, надо скорее выйти на свежий воздух, — возмутился Илья, — ему же там легче будет.
Носов отмахнулся, показывая, что он еще не готов никуда идти.
— Ну, как хотите, — сказал Илья и вышел в коридор.
Маруся взяла Носова за руку.
— Все хорошо, — мягко сказала она, глядя ему в глаза. — Сейчас потихоньку придешь в себя…
— Сейчас-сейчас…
— Да я не тороплю, расслабься, — успокоила его Маруся.
— Просто тошнит очень.
— Надо на воздух.
— Ненавижу такие перелеты.
— Понимаю…
— Вообще любые ненавижу.
— Ну… Это бывает. Плохой вестибулярный аппарат. Меня в детстве тоже тошнило.
Носов глубоко вдохнул и зажмурился.
— Ну?
Носов кивнул и начал отстегивать ремни.
— Тренироваться надо, — продолжила свою мысль Маруся. — Хотя бы на карусели.
Носов осторожно встал, опираясь на руки. Маруся подхватила его и помогла устоять на ногах. Казалось, будто она держит сильно пьяного человека. Держался он плохо, колени подкашивались, и его все время заносило в стороны.
— Идем, идем… давай…
— Я это…
— Ты не болтай. Сейчас выйдем и отпустит.
Они медленно вышли в коридор. Маруся посмотрела в разные стороны — куда идти было непонятно. Неожиданно с одной стороны коридора появился профессор.
— Ну, где вы там?
— Идем, — ответила Маруся.
Бунин взял Носова под другую руку.
— Такой умный и боишься летать.
— Он не боится, его тошнит, — заступилась за друга Маруся.
— Тем более, — почему-то ответил профессор.
Они остановились у стены, в которой что-то мигнуло синим, и из ниоткуда возникла дверь. Коридор продолжался в большой прозрачной трубе, которая находилась под водой. Вода была не самая чистая, с легким коричневым оттенком и обрывками бурых водорослей, которые проплывали то тут, то там. Это где же они?
На другом конце трубы Маруся увидела уже знакомый оранжевый круг на полу — видимо, теперь им предстояло по одному переноситься куда-то вверх. Первым отправили Носова. Профессор подвел его к кругу и похлопал по плечу.
— Давай, Нос. Еще минута — и ты на поверхности.
Нос встал на круг и стал медленно уплывать вверх.
Профессор посмотрел на Марусю.
— Саламандра с тобой?
Маруся уже и забыла про нее!
— Со мной, — сказала она и похлопала себя по кармашку.
— Не отходи никуда ни на шаг.
— Здесь тоже опасно?
— Каждый раз, когда ты отдаляешься от одной проблемы, ты приближаешься к другой, — печально улыбнулся профессор.
Маруся кивнула.
Оранжевый лифт-труба вернулся на место, и теперь на него забралась Маруся.
— Давай! — подмигнул ей профессор.
Труба медленно двинулась. Маруся задрала голову и посмотрела вверх. Куда она выйдет? И что там ее ждет?
Комната, в которую она вышла, напоминала дешевый офис — столы с компьютерами, кожаный диван и цветы в кадках. За компьютерами сидели молодые китаянки, которые щелкали по клавишам, не обращая внимания на вновь прибывших. Илья и Алиса сидели на диване. Носова не было.
— Присаживайся, — сказал Илья, похлопав по дивану рядом с собой.
Маруся подошла к дивану и в ту же секунду Алиса подскочила и отошла к окну.
— Почему она так меня ненавидит? — тихо спросила Маруся, садясь рядом с Ильей.
— Ревнует.
— К тебе?
Илья спокойно пожал плечами.
— Может, и ко мне тоже, но скорее всего к профессору.
— Она что, его любит? — совсем тихо спросила Маруся.
— Она злится, потому что профессор уделяет тебе больше внимания, чем ей. А раньше она была его любимицей.
— Но я же не виновата, что появилась, — возмутилась Маруся.
— Но это же не меняет сути дела, — парировал Илья.
Из коридора появился Носов. Выглядел он паршиво, к тому же был весь мокрый — видимо, умывался в туалете. Он молча свалился на диван и обхватил голову руками. Маруся вздохнула, но тут же отвлеклась на профессора, который уже поднялся на лифте и теперь подошел к бойким китайским девушкам. Совершенно неожиданно профессор заговорил с ними на их языке, и они стали визгливо объяснять ему что-то, размахивая руками и перебивая друг друга. Профессор вежливо кивал и улыбался. Маруся посмотрела на Илью. Тот поднял брови — мол, видишь, какой крутой профессор.
— Нас уже ждут, — обернулся к ним Бунин и показал на коридор: туда.
Там они сразу же столкнулись со стариком, который бросился навстречу профессору и заключил его в объятия. Маруся подумала, что это, скорее, русский обычай обниматься при встрече, и поэтому для маленького китайского дедушки это выглядело, немного странно. Однако дедушка про ее соображения знать не знал, поэтому отпустил профессора и принялся обнимать Алису, а потом и Марусю. При этом он все время кивал и чего-то лепетал на своем певучем языке.
— Он очень рад нас видеть, — перевел довольный профессор, — и приглашает немедленно пообедать.
Услышав это, Маруся сразу же прониклась к старичку невероятной симпатией и бросилась обнимать его сама, чем немало того напугала.
— У вас в карманах есть наушники… — предупредил Бунин, — советую воспользоваться.
Илья сразу же достал из кармашка маленькие розовые подушечки (такие же, как Марусе привозил папа!) и вставил себе в уши. Маруся нащупала в своем кармашке такие же. Речь старичка сразу же стала понятной. Переводчик, ага…
Алиса наушники доставать не стала, видимо, понимала все и так. Носов же никак не мог открыть кармашек у себя на поясе — то ли не хватало сил, то ли от нескоординированности. Похоже, ему было не до приветствий.
— Вы хорошо долетели? — вежливо спросил старичок.
— Отлично! — ответил ему профессор.
— А молодой человек? — спросил китаец, кивая на Носова.
— С ним все будет в порядке, — объяснил профессор. — Его просто немного укачало.
Старичок понимающе закивал.
— Вестибулярный аппарат! — громко сказал он Носову, но тот его не понял, так как до сих пор не справился с наушниками.
— Вестибулярный аппарат, — перевела ему Маруся.
Носов вздохнул.
Старичок стал размахивать руками вверх-вниз.
— Очень плохо от перепадов, — сообщил он. — Мне тоже.
— Его тоже тошнит в «клипере», — перевела Маруся и улыбнулась. — Давай помогу…
Она расстегнула карман на поясе Носова и достала наушники.
— У меня от их речи голова еще сильнее кружится, — пожаловался Носов.
— Ну, так вставь переводчика, — хлопнул его по плечу Илья.
Носов поморщился и покачнулся, будто легкое похлопывание нанесло его вестибулярному аппарату еще один невыносимый удар.
— Пройдемте скорее, — поторопил старичок, — все очень вкусно и очень много. Очень много вкусно!
Маруся взяла Носова за руку и потащила за собой.
— Очень много вкусно, — повторила она. — Не время умирать!
Они быстро дошли до конца коридора и вышли на улицу.
На улице была жара и духота. Прямо перед подъездом стоял ярко-розовый микроавтобус, который караулила пара крепких парней в обтягивающих футболках. Маруся увидела в салоне мягкие кресла, обтянутые белой тканью, и столик, заставленный прохладительными напитками. Отлично! Илья первым схватил бутылочку с прозрачной голубой жидкостью, отвинтил крышку и жадно выпил одним глотком.
— Ох, вкуснятина!
— На что похоже? — осторожно поинтересовалась Маруся.
— Ни на что не похоже! — радостно ответил Илья. — Просто вкуснятина!
Маруся выбрала бутылочку с ядовито-желтым напитком, сорвала крышку и понюхала.
Пахло чем-то неописуемым. Тогда она сделала небольшой глоток и поняла, что и на вкус это было нечто неописуемое, но все же — неописуемое с кислинкой.
— Попробуй зеленую, — посоветовал ей Илья, — мне она больше всего нравится.
— А что ж ты выбрал синюю? — спросила Маруся, ожидая подвох.
— Чтобы мне не досталось, — сухо ответила Алиса.
— Синяя — ее любимая, — пояснил Илья и рассмеялся.
— Синяя, синяя! — закивал китайский старичок и вытащил из холодильника еще пару бутылочек с синей водой. — Синей много, очень много!
— Сесе! — поблагодарила его Алиса по-китайски и поставила бутылочки перед собой на столе.
— Сесе, — передразнил ее Илья. — Попробуй зеленую!
Алиса отвернулась и стала смотреть в окно.
Маруся посмотрела на профессора, который что-то быстро печатал в одном коммуникаторе, параллельно переговариваясь по второму. Откуда у него это все взялось?
— Вижу. Переправь Козловскому и попроси… Что? Нет, он точно в курсе. Да точно, я тебе говорю. Перезвони потом. Не мне, а Козловскому, мне-то зачем?
— А простая вода тут есть? — тихо спросил Марусю Носов.
Маруся посмотрела на Алису.
— Можешь спросить?
— О чем?
— Есть ли тут простая вода.
— А сама не можешь? — язвительно спросила Алиса.
— У него же тоже переводчик в ушах, — объяснил Илья.
Маруся вздохнула. Вовремя предупредили, пока она не успела наговорить чего-нибудь лишнего, но китаец уже протягивал ей большую бутылку с прозрачной водой и стаканчики.
— Спасибо, — поблагодарила его Маруся и кивнула, похоже, тут было принято кивать по любому поводу.
Она открыла бутылку, плеснула в стакан воды и протянула Носову. Носов осторожно отпил, закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Хотя он все еще «умирал», вид у него стал лучше. Даже порозовел слегка. Маруся погладила его по руке. Умирающий Нос казался ей еще более милым. Или это материнский инстинкт — подружка рассказывала и про такое.
Маруся выглянула в окно — они ехали через порт: логично, если корабль спустился на воду и даже под воду, значит, где-то рядом должна была быть вода. То, что это не Луна, было понятно сразу после выхода на улицу. То, что это Китай, тоже не вызывало сомнения. Какой же это город?
— Что это за город? — спросила Маруся старичка, отрываясь от окна.
— Шанхай, — кивнул в ответ старичок.
Маруся кивнула тоже.
Лично она в Шанхае не была никогда, но вот папа летал туда часто. Очень может быть, что он и сейчас находится тут. Вот будет прикольно встретить его на улице!
— А можно мне позвонить? — вежливо спросила Маруся у профессора, когда тот отключил трубку.
— Конечно можно! Сколько угодно! — не дал ему ответить старичок, протягивая Марусе новенький коммуникатор. — Подарок, — кивнул он, — очень хороший коммуникатор, очень много функций.
Маруся улыбнулась и кивнула.
— Спасибо, — снова сказала она и посмотрела на профессора.
— Подарок! — сказал профессор, поднимая свою трубку.
— А мне? — сразу же вмешался Илья.
— У меня много подарков! — обрадовался маленький китаец, будто только и ждал этого вопроса. — Очень много!
Он полез в коробку под своим креслом и начал выкладывать на стол самые разные предметы. Там были и коммуникаторы, и фотокамеры, и флешки, и еще куча всякого высокотехнологичного хлама, который, похоже, был произведен в Китае на сто лет вперед, и теперь они уже не знали, кому его впарить.
— Су-у-у-у-пер! — восхищенно застонал Илья и начал перебирать все лежащие на столе подарки. — А они работают?
Профессор быстро пихнул его локтем в бок, не отрываясь от работы на коммуникаторе.
— В смысле, с русским софтом? Совместимы с нашими гаджетами? — поправился Илья.
— Конечно, совместимы! — закивал старичок. — Наши коммуникаторы совместимы с любой техникой и программами из любого уголка мира, — засмеялся он, хитро прищурившись. — «Сделано в Китае» все-таки!
Илья взял со стола фотокамеру, направил на Марусю и сделал снимок.
Маруся ненавидела, когда ее снимали без предупреждения, так что высунула язык.
— Теперь сюда, — закричал китаец, отнимая камеру у Ильи и нажимая на какую-то кнопку. Камера запищала и выдала фотографию.
Илья и Маруся одновременно потянулись к снимку, но Маруся успела выхватить ее первой. Пока она рассматривала фотку, Илья снимал ее снова и снова, выбирая наиболее дурацкие ракурсы.
То, что Маруся увидела на фотографии, повергло ее в шок. Она отчетливо увидела ярко-голубые прожилки на своем лице и шее — как у тех полупрозрачных монстров, которые преследовали ее. Маруся раскопала среди сувениров маленькое зеркальце и посмотрелась в него — ничего. Все те же разноцветные глаза, но кожа нормальная. Что же это? Неужели она становится такой же?
— Испугалась? — рассмеялся Илья. — Ну, ничего-ничего, бывает… А что это у тебя?
Илья резко заткнулся, и в автобусе стало тихо. Маруся подняла глаза на профессора, который смотрел на снимки Маруси, разбросанные по столу. Туда же смотрел маленький китаец и все остальные. Потом профессор и китаец переглянулись и оба посмотрели на Марусю.
— Что это? — глухим голосом спросила она.
— Я тебе потом объясню, — спокойно сказал профессор, хотя вид у него был взволнованный.
— Вы все время откладываете на потом!
— Я сказал — потом!
Профессор собрал фотографии в одну стопку и спрятал себе в карман.
— А что случилось? — растерянно спросил Илья.
— Тебя это вообще не касается, — довольно резко отрезала Маруся.
Настроение испортилось ужасно. Ничего не объясняют, а с ней что-то происходит. Она меняется. Сначала глаза, потом это. Вдруг она изменится навсегда или станет такой же полупрозрачной, или растворится в воздухе, или еще что-нибудь. И куда ее привезли? Может быть, они не собираются ее спасать? Может, они хотят посадить ее в клетку, или проводить над ней какие-то опыты, или вообще убить, пока она ничего не натворила?
Неожиданная паранойя накрыла волной и затуманила рассудок настолько, что Маруся стала видеть врагов во всех окружающих. Теперь ясно, почему профессор такой неразговорчивый, почему Алиса такая строгая, почему Илья пытается ее отвлечь, а бедный Носов, наверное, обо всем знает, и поэтому ему, как единственному честному человеку, плохо… Маруся стала пристально смотреть на свои руки, и ей показалось, что голубые прожилки на коже стали более заметными, чем обычно. Ей даже показалось, что сама она стала более прозрачной. Термокостюм начал давить и мешал дышать.
И, как назло, нет стопадреналинового пластыря!
— Можно мне выйти? — спросила Маруся.
— Нет, — ответил профессор, не поднимая на нее глаз.
Почему он не смотрит на нее?
— Мне плохо.
— Сейчас уже приедем.
— Я на минутку. Просто…
— Маруся! — теперь профессор смотрел на нее, и взгляд у него был строгий. — Это паника.
— Нет, правда…
— С тобой ведь уже было такое?
Откуда он все про нее знает?
— Я на минутку, просто вздохнуть немного, мне костюм давит.
— Ты никуда не пойдешь. На вот… — Профессор вытащил из кармашка ингалятор и протянул Марусе. — Вдохни. Это типа твоего пластыря…
Маруся взяла ингалятор.
— В напитке, который ты выпила, была вытяжка женьшеня, они везде ее суют… Вдыхай-вдыхай!
Маруся поднесла ингалятор ко рту и глубоко вдохнула сладковатый газ.
— Женьшень возбуждает нервную систему. Плюс резкие перепады давления. У тебя зашкалил адреналин…
Маруся вспомнила ту «психологиню», которая разговаривала с ней в тюрьме. У той был такой же поучительный тон, и Маруся ей совсем не доверяла. Зря она вдохнула эту штуку. Непонятно еще, что это был за газ.
— Теперь посиди спокойно пять минут. Не команда, а детский сад какой-то, — раздраженно заворчал профессор. — Одного укачивает, у другой истерика…
— Это не истерика!
— Сиди и молчи, я сказал. Сейчас приедем, купим нормальную свободную одежду, поешь, расслабишься…
«Как рождественского гуся готовят», — пронеслось в голове у Маруси. Но паника отступила. По крайней мере, вырваться из автобуса уже не хотелось.
Маруся постаралась расслабиться. Она посмотрела на Илью. Тот, явно заинтригованный, наблюдал за ней. Она ничего ему не сказала, и Илья тоже молчал.
Маленький китаец дотянулся до Маруси рукой и погладил по локтю.
— Не надо кричать. Уже близко.
И закивал, закивал, закивал…
Маруся очнулась от того, что ее тряс профессор.
— Приехали.
— Я что, уснула?
— К счастью, — улыбнулся профессор. — Успокоилась?
Маруся осмотрелась, все вставали с кресел и выходили из автобуса, только Носов сидел рядом и наблюдал за Марусей.
— Кажется, да, — ответила Маруся и тоже встала с кресла.
— Вот и ладненько, — вздохнул профессор и пропустил ее к выходу первой.
Маруся выпрыгнула из автобуса. Рядом уже стояли те два крепких парня, которые встречали их у подъезда. Алиса и Илья отошли в сторону и тихо переругивались между собой.
Старичок китаец, нахмурившись, смотрел в небо — сгущались тучи. Когда профессор и Носов вышли из автобуса, старичок сразу же засеменил к ближайшему магазину одежды, выкрикивая что-то непереводимое своим помощникам или кем там они были.
Район, в котором они оказались, был весь застроен небоскребами. Дороги были сделаны из какого-то шероховатого пластика, по которому блестящими лентами проходили непонятные полосы, видимо, для транспорта на магнитной подвеске. Выглядело очень красиво. Вообще все вокруг было очень красивое, прозрачное и зеркальное, как будто они вдруг оказались внутри витрины дорогого супермаркета. Людей было немного, машин еще меньше. Зеркальные небоскребы отражали небо, поэтому меняли свой цвет каждую минуту. Все первые этажи были отданы под магазины и вместо стекол у них были тонкие телевизионные панели, которые крутили рекламные ролики, демонстрирующие, какие именно товары там продаются. Если смотреть вдоль улицы — казалось, будто это одна многокилометровая телевизионная панель. Сумасшедшее зрелище!
Потом Маруся увидела нечто совсем удивительное — небо стало размытым, словно серую акварельную краску развозили по стеклу большим количеством воды.
— Купол, — объяснил Марусе Носов. — А над куполом ливень.
Маруся посмотрела на небо еще раз, — какое странное ощущение. С одной стороны, это было очень удобно, с другой стороны — это ведь так здорово гулять под дождем, а тут, получается, этого никогда не бывает.
— А молнии не пробьют? — осторожно спросила она, представив на секунду, как весь этот купол треснет и обрушится на город.
— Не пробьют, — улыбнулся Носов.
Кажется, он улыбнулся впервые за время их поездки. Значит, оклемался.
— Вы идете? — окликнул их Илья, которого почему-то совсем не интересовала чудесная конструкция над городом. Хотя, с другой стороны, в школе тоже были такие купола, только поменьше — видимо, для учеников Зеленого города, подобные чудеса были обыденностью…
Маруся взяла Илью за руку, и они побежали догонять свою группу.
Внутри магазина было прохладно и пахло едой. Прямо у входа стоял молодой парнишка, который варил куриные яйца в соевом соусе до черноты и тут же вынимал их шумовкой и складывал в специальный таз. Рядом с ним, на обычной коробке, сидела девочка и жевала пирожок, запивая его ядовитого цвета жидкостью.
Маруся задержалась около них и от удивления, и от голода…
— Здесь везде готовят еду — традиция такая, — объяснил Носов.
— Кажется, я хочу остаться здесь жить, — улыбнулась Маруся.
— Возьми-ка, — откуда-то из-за спины появился профессор и протянул Марусе солнцезащитные очки. — Их ты должна была надеть в первую очередь, — сказал он и подмигнул.
Маруся взяла очки и повертела их в руках.
— А пирожок можно? — наконец спросила она.
— Обед ждет нас дома, — строго сказал профессор.
— Обед, обед… Я еще даже не завтракала. Причем, по-моему, дня два как…
— Ну, так не тяни время, — сказал профессор, — идите, выбирайте себе одежду и приносите на кассу. Нос, — теперь он обратился к Носову, — глаз с нее не спускай.
— Даже в раздевалке? — удивленно спросила Маруся.
— О тебе же забочусь.
— И подсылаете Носова за мной подглядывать?
— А тебе есть, что от него скрывать? — прямо спросил профессор.
— Да ну вас! — возмутилась Маруся.
Профессор рассмеялся.
— Шуточки у вас не смешные!
— Зато я очень умный.
— Все равно, это не оправдывает вашу иронию!
— Да? Черт! Об этом я как-то не подумал…
— Я нажалуюсь на вас папе! — стараясь сдержать смех, сказала Маруся.
— А если я куплю пирожок? — хитро спросил профессор.
— Да ну вас! — повторила Маруся.
Она уже окончательно смутилась, к тому же было очень непривычно флиртовать с учителем, да еще на глазах у Носова.
Профессор рассмеялся и ушел. Маруся обернулась к Носу.
— Вот дурак, — в сердцах сказала она.
Они отошли к витринам с одеждой.
— Да он прикалывается, — успокоил ее Носов. — Вокруг него столько школьниц вьется — вот он и дурачится. Приятно ведь.
— А если какая-нибудь школьница в него влюбится? — спросила Маруся, прикладывая к себе выбранное платье.
— Так постоянно и влюбляются, — успокоил ее Носов, — а потом вырастают и выходят замуж за него, а потом сбегают, и так уже раз десять!
— А похож на такого настоящего холостяка! — сказала Маруся, вешая платье обратно.
— А он и есть настоящий холостяк. Но это не мешает ему постоянно жениться. То есть постоянные жены не мешают ему оставаться холостяком.
Маруся вздохнула.
— Ненавижу таких мужиков…
Носов выбрал какое-то платье из общей кучи и протянул Марусе.
— Смотри.
Маруся посмотрела на платье и улыбнулась. Выглядело очень симпатично.
— А ты разбираешься в женской одежде? — хитро улыбнулась она.
— Давай, без намеков!
— Хорошо, не буду. Слушай, давно хотела спросить, а у тебя есть предмет?
Нос насупился.
— Вообще-то, это не самый приличный вопрос…
— Ну, да! Конечно! — возмутилась Маруся. — Ты-то знаешь, что у меня есть ящерка, а я про твой — нет.
— У меня был предмет… Сейчас его нет… Но, надеюсь, он ко мне вернется…
— Жаль. Прям как у Ильи… А что ты умел?
— Давай, как-нибудь потом об этом поговорим. Это не самый приятный для меня разговор…
Маруся кивнула и перевесила платье в примерочную.
— Возвращаясь к теме, которую ты прервала, — мужики все такие, как профессор, — продолжил Носов. — Просто не у всех есть его возможности.
Девушка зашла в примерочную и закрыла за собой занавеску.
— Будешь подглядывать — убью!
Носов закрыл глаза руками.
Маруся быстро сняла с себя комбинезон и еще раз осмотрела свою кожу — нет ли никаких изменений? Нет. Все в порядке. Шрама тоже не осталось. Маруся повернулась спиной и попыталась рассмотреть, не осталось ли следов там — ведь кусок железа пробил ее насквозь, но и там кожа была гладкой, как и не убивало! Тогда она быстро влезла в платье, выбранное Носовым, и довольная покрутилась перед зеркалом.
Платье было очень короткое (все, как мы любим), яркого желтого цвета, с двумя большими карманами по бокам в форме уточек, с красными клювами. Оно выглядело совсем детским, но именно такие Маруся и любила. Главное, что карманы были глубокие, и в этих уточках можно было поместить кучу всего.
Теперь Маруся примерила очки. Очки были дурацкие и с платьем совсем не смотрелись — сюда надо было что-то такое же… ну… еще более дурацкое. Ладно. Маруся вышла из примерочной с комбинезоном в руках и в огромных высоких ботинках на карабинах, что выглядело круто, так, что даже не захотелось переобуваться.
— Супер! — констатировал Носов.
Маруся улыбнулась.
— Теперь пойдем переодевать тебя!
Носов почесал голову и осмотрелся.
— Вон там мы проходили мимо мужской одежды, — указала рукой Маруся.
Они направились в другой отдел, и пока Носов выбирал себе футболку и шорты, Маруся отошла к витрине с солнцезащитными очками. Вот они. Большие, круглые, в желтой пластиковой оправе. То, что надо.
— Я пошел переодеваться, стой рядом, — скомандовал Носов.
— Ага! — крикнула Маруся, не отрываясь от зеркала и поворачиваясь то так, то так.
В свободную минутку, пока никого нет рядом, можно было позвонить папе. Маруся достала подаренный коммуникатор, который болтался пристегнутый к комбинезону, и набрала номер.
— Па?
— Муся! Ты где пропала? Я набирал несколько раз…
— Потеряла коммуникатор…
— Да что ж ты все теряешь? А что это за номер?
— Мне новый подарили.
— А что ты… Ты что… ты где, вообще?
— Я-я-я-я…
Что бы соврать?
— Ты что, в Шанхае?
— Где? — зачем-то переспросила Маруся.
— Ничего не понимаю, — озадаченно пробубнил папа.
— Алло? Ты меня слышишь?
— Муся?
— Алло!
— Ты почему-то высветилась как будто… чертовщина какая-то…
— А ты где?
— В Гонконге.
— Ого!
Маруся чуть не выпалила «рядом». Тьфу ты…
— Ладно, ты там в порядке? Мне пора бежать…
— Я в порядке!
— Перезвоню минут через сорок…
— Па-а-а-а?
— Что?
— Люблю тебя!
Маруся почувствовала, как он улыбнулся.
— Люблю тебя тоже, Муська.
Маруся отключила коммуникатор и посмотрела на себя в зеркало.
Но то, что она увидела, заинтересовало ее больше собственного отражения. Примерочная, в которую ушел Носов, была открыта, но Носова в ней не было. Маруся обернулась, может, он ушел еще что-то себе взять? Не видно. Та-а-ак. Стоять и ждать тут? Позвонить? Но она не знает ничьего номера — глупо, кстати, получилось… Маруся осмотрела зал, но ни одного знакомого лица не увидела. Неужели все-таки потерялась? Профессор говорил идти к кассе. Значит, там все и соберутся. Но где эта касса? Видимо, подразумевалась касса на первом этаже, и если обойти его весь, то где-нибудь она найдется…
Маруся пошла по залу, внимательно выискивая глазами кассу.
Черт знает что. Бесконечные ряды одежды. Через минуту глаз замылился, и Маруся вообще перестала ориентироваться. Все-таки надо вернуться на то место, где она рассталась с Носовым и ждать его там. Он ответственный и не мог ее бросить. Скорее всего, отошел куда-то, и она не увидела его за одеждой. Или ему снова стало плохо, и он на минутку отбежал в туалет,… Маруся вернулась к тому месту, с которого ушла, и с радостью увидела, что примерочная снова закрыта. Значит, Носов там! Маруся подошла поближе и тихо позвала.
— Нос?
Из примерочной не ответили.
— Нос, ты тут? — снова спросила Маруся.
Тишина.
Может, он потерял сознание?
Маруся осторожно приоткрыла дверь примерочной и лицом к лицу столкнулась с высоким смуглым китайцем, который смотрел на нее как-то недобро, но главное… у него были разноцветные глаза!
Маруся резко отпрыгнула назад, но разноглазый бросился за ней и набросил ей на голову какую-то тряпку. Потом Маруся почувствовала, как ее сбили с ног, схватили и понесли. Маруся закричала и стала вырываться. Ударилась об пол — уронили, гады. Китаец резко сорвал тряпку с ее лица и быстрым движением всыпал в рот какие-то вонючие гранулы. Маруся попыталась выплюнуть их, но он зажал ее рот ладонью, и она почувствовала, как гранулы растворяются, приклеивая язык так, что она не могла уже, ни говорить, ни кричать. Потом снова тряпку на лицо, удар под дых и потащили. Убегая от одного врага, она приблизилась к другому и, похоже, более опасному.
Неужели никто не обратит внимание на человека, который тащит девушку с мешком на голове? Маруся все ждала какой-то помощи. Она попыталась сконцентрироваться и послать какие-то сигналы профессору — ну вдруг он ее почувствует? Пыталась дотянуться рукой до коммуникатора в кармане, но ее сразу же больно ударили.
Девушка услышала разговор — похитителей было несколько. Благодаря переводчику она понимала, о чем шла речь.
— Возьми ее костюм.
— Быстро, быстро!
— Ее уже ищут.
— Выруби их!
Черт! Было больно, и в тряпке Маруся задыхалась. Потом снова смена температуры — видимо, ее вынесли на улицу. Ударили обо что-то головой и стали запихивать… О, нет!.. В багажник! Маруся услышала щелчок, и стало очень темно. Точно, в багажник. Маруся потянулась здоровой рукой и сорвала с лица тряпку. Дышать стало легче, но ненамного.
Саламандра. Им же нужна только саламандра. А она осталась в кармашке комбинезона. Надо сказать им, чтобы они забрали комбинезон и отпустили ее! Но как? Рот был намертво склеен какой-то зловонной жижей. Маруся попыталась выдавить крышку багажника руками и ногами, но ничего не получилось. Машина поехала. Маруся достала коммуникатор и включила его. В багажнике стало чуть светлее. Что сделать? Набрать номер папы и молчать? И что? Он поймет, что что-то случилось, но даже не будет знать, что с ней и как помочь? Маруся выключила коммуникатор и расплакалась. Честно говоря, ей было до невозможности страшно…
Неожиданно коммуникатор засветился сам. Маруся нажала на кнопку приема и услышала голос профессора.
— Маруся? Ты слышишь меня? Если не можешь говорить — молчи и слушай. В коммуникаторе есть маячок, так что я вижу и тебя и твой предмет. Пока вы недалеко. Не паникуй, мы едем за тобой. Слышишь? Все будет хорошо.
Коммуникатор отключился. Маруся постаралась сдерживать слезы — все-таки ее нашли, спасение близко, но слезы потекли еще быстрее, а фантазия рисовала ей самые ужасные картины. Девушка боялась, что в этой войне опять может кто-нибудь погибнуть. А она уже так полюбила всех этих людей. И даже проклятую Алису.
Машина резко повернула и Марусю откинуло в сторону, она снова ударилась головой. Если они будут так ее мотать, живой она не доедет. Еще один резкий поворот и снова удар. Похоже, они уходят от преследователей…
Неожиданно машина остановилась, и теперь Маруся ударилась лицом, но, спасибо быстрой реакции, успела выставить вперед руки, так что зубы остались целы. Багажник открыли, два здоровенных мужика вытащили ее, как куклу, и потащили в подвал. Этот район был совсем не похож на тот, где они были до этого. Невысокие старые дома, грязь и дождь. Вот он дождь, который Маруся так хотела ощутить кожей. Теперь он мгновенно вымочил ее платье и волосы.
В подвале ее долго волокли по лестнице вниз, а потом кинули в маленькую темную комнатку без окон, закрыли на замок, и сразу же Маруся услышала звуки борьбы. Кто-то кого-то бил, вскрикивал… Девушка зажмурилась. Кто это мог быть? В их команде были одни подростки. Не профессор же.
— Отойди от стены! — крикнул кто-то из-за двери.
Бунин!!!
Маруся отошла как можно дальше и даже присела на корточки. Почти в ту же секунду стена взорвалась, и на Марусю посыпались камни. Она упала на колени и закрыла голову руками. Драка продолжалась. Чье-то тело отлетело прямо к ней. Маруся вскрикнула и отползла в сторону. Краем глаза она увидела, что это один из тех здоровых китайцев, что вынимали ее из машины. Судя по всему, амбал был мертв. Марусе стало дурно. После взрыва в комнате было настолько пыльно, что Маруся практически ничего не видела, дальше вытянутой руки. Она закашлялась.
— Осторожно!
Маруся уже не понимала, это ей говорят или кому-то еще… Кто-то схватил ее за плечо и дернул к себе. Потом еще чьи-то руки потащили ее из комнаты по лестнице вверх. Маруся практически не могла открывать глаза — везде забилась пыль. Кто ее тащит? Свои? Чужие? Снова чей-то вопль сзади и звук падающего тела. Дождь. Значит они на улице. У Маруси подкосились ноги, и она упала на землю. Ее снова взяли под руки и под коленки и понесли. Потом какая-то возня. Положили на что-то мягкое.
— Маруся?
Это был голос Носова… Свои.
— Отойди!
Командный тон Алисы.
Маруся почувствовала, как ее лицо бережно обтирают влажной тканью.
— Наклонись немного, — сказала Алиса почти нежно. — Голову осторожно.
Она промыла Марусе глаза и тут же положила на них какие-то примочки.
— Полежи пока так, я займусь твоей головой.
Маруся положила голову на диван и показала пальцем на рот.
— Что с ним? — спросила Алиса.
Маруся тихо замычала.
— Они заклеили ей рот, — сказал старичок. — Это пройдет само…
У Маруси защипало в носу. Снова хотелось плакать. Еще эту дрянь терпеть во рту не пойми сколько…
Алиса аккуратно разглаживала волосы на голове Маруси, видимо, чтобы лучше осмотреть рану.
— Шрам останется, — тихо сказала Алиса.
Маруся промолчала. А что она могла сказать?
Чьи-то теплые руки взяли Марусину ладонь и вложили туда что-то маленькое и ледяное. Саламандра. Маруся улыбнулась, хотя улыбаться она тоже не могла. Она просто сжала ящерку в кулаке и сразу же почувствовала себя намного лучше.
— Все хорошо, — тихо сказал профессор.
Маруся слегка кивнула.
— Не мотай головой, — снова строго скомандовала Алиса.
Маруся вздохнула. Кажется, она снова в безопасности. И с ящеркой. И с профессором, и с Носовым, и с Алисой… Не было только Ильи. Потому что он молчит? Или почему? Где он?
Маруся убрала примочки, открыла глаза и увидела, что она сидит в темной комнате, заставленной свечами, а напротив нее — тот самый разноглазый китаец.
Маруся вздрогнула и осмотрелась по сторонам.
— Галлюцинации, — спокойно объяснил разноглазый. — Гранулы имеют слабый наркотический эффект.
Он улыбнулся.
Марусе стало жутко. Она потрогала голову и почувствовала запекшуюся кровь на затылке. Значит, все это спасение ей только померещилось?
— Рад видеть вас у себя в гостях, — вежливо кивнул мужчина.
— Странный у вас способ приглашать в гости, — ответила Маруся по-русски, но, судя по всему, китаец ее понимал.
— Прошу простить меня за некоторые неудобства…
— Где профессор?
Китаец развел руками и сделал удивленное лицо.
— Они не могли бросить меня, — уверенно сказала Маруся.
— Зачем же они привезли вас сюда? — хитро прищурился разноглазый.
Маруся не знала, что ответить, зато она обратила внимание, что снова может разговаривать. Во рту было противно и очень хотелось пить.
— Можно воды? — спросила Маруся.
Откуда-то из темноты возникла китаянка в национальном костюме и поставила перед девушкой чайник с маленькой пиалой.
Маруся налила себе чай и сделала пару глотков.
— Зачем вы привезли меня сюда?
— Вы особенный гость…
— Вам нужна моя саламандра?
— Эта? — разноглазый покрутил в руках Марусину ящерку и отбросил ее за спину как ненужную вещь. — Пустяк. Мне нужны именно вы.
— Что во мне такого особенного? — обессиленно спросила Маруся.
— О-о-о! — мужчина поднял указательный палец. — Вы очень необычная девушка.
Из темноты возникла китаянка, которая поставила перед Марусей тарелку с дымящейся лапшой. Тут же другая принесла еще одну, с чем-то вроде жаркого. Они быстро приходили и уходили, и все блюда пахли фантастически вкусно.
— Думаю, вам лучше поесть, — доброжелательно сказал разноглазый.
Маруся оглядела стол.
— Надеюсь, сюда вы ничего не подсыпали?
Китаец рассмеялся.
— Я буду есть вместе с вами, — сказал он и взял со стола палочки.
Маруся кивнула и последовала его примеру.
Лапша была восхитительна. Марусе даже показалось, что ничего более вкусного она в жизни не ела. Жаркое было острым, со странным, почти черным мясом. Пирожки с овощами, креветки, размером с половину ладони… Внутри стало тепло и приятно. Стоило попадать в плен, чтобы наконец наесться?
— Пиво? — разноглазый протянул Марусе бутылку с пенящимся напитком.
— Я не пью, — замотала головой Маруся.
— Очень хорошее пиво. Харбинское, — китаец сделал глоток. — М-м-м-м.… Очень вкусно.
Маруся подумала, что терять-то уже, в общем, нечего, и вполне возможно, это был последний обед в ее жизни, так что она кивнула и взяла бутылку с пивом.
Китаец улыбнулся.
— Обязательно надо все попробовать, — ласково сказал он, — для этого и дана жизнь.
После бутылки пива все стало совсем хорошо. Маруся расслабилась и подумала, что тут тоже неплохо, к тому же она уже выражала желание остаться жить в Китае. Правда, сильно клонило в сон…
— Думаю, вам лучше принять ванну и поспать, — словно прочитал ее мысли разноглазый.
Маруся пьяно улыбнулась и кивнула.
Китаянки аккуратно помогли ей встать и отвели в комнату с большой европейской кроватью. Рядом с кроватью, прямо на полу, стояла старинная ванна на ножках, наполненная горячей водой зеленого цвета.
— Травы, — кивая, объяснила одна из китаянок.
Вторая китаянка уже помогала снять платье. Марусе было так лениво думать и сопротивляться, что она позволила себя раздеть и поместить в ванну.
Вода была приятной и мягкой, будто слегка маслянистой. Одна китаянка натирала тело Маруси мочалкой, вторая осторожно мыла голову, тщательно промывая волосы. Сознание уплывало и словно стирало из памяти все, что происходило с Марусей за последние 14 лет…
Когда Маруся проснулась, в комнате по-прежнему царил полумрак. Она поднялась с постели и накинула белый махровый халат. Вышла из комнаты и осмотрелась. Большой дом, в интерьере сочетаются китайский экзотический колорит и европейское барокко. Какие-то зеркала в тяжелых резных рамах, картины, статуэтки Будды и тут же мраморные бюсты. Золоченые подсвечники, китайские фонарики… красиво. Маруся нашла комнату, в которой они вчера (или когда?) ужинали с разноглазым и внимательно осмотрела пол. Куда же он выбросил ящерку?
— Уже проснулись?
Маруся обернулась на голос.
Разноглазый стоял в таком же белом халате с чашечкой кофе и улыбался.
— У вас всегда так темно… Непонятно, какое время дня.
— А зачем вам? Наблюдать за часами дурацкая привычка.
Маруся пожала плечами.
— Кофе?
— Давайте кофе, — быстро согласилась Маруся.
Можно обойтись и без часов, если кормят «по часам».
Разноглазый щелкнул пальцами и в комнате возникли китаянки с кофейником и чашками.
Маруся села за стол.
— Вам нравится здесь? — поинтересовался разноглазый.
— Да… У вас красиво, — сказала Маруся, — и вкусно.
Мужчина рассмеялся.
— Вы, кажется, что-то искали здесь?
Маруся слегка смутилась.
— Вам показалось.
Разноглазый вытащил из кармана халата саламандру и положил на стол рядом с Марусей.
— Смотрите, я не собираюсь отнимать ее у вас.
Маруся взяла ящерку. Внешне она выглядела так же, как и раньше, но теперь от нее не исходило холода.
— Подделка? — спросила Маруся.
Китаец сел рядом.
— Подделка, — вздохнул он. — Разумеется, я не верну вам вашу саламандру.
Он говорил это так спокойно и доброжелательно, что Маруся даже растерялась, как надо было правильно реагировать на такое.
— Тогда расскажите, что вам от меня надо и, если можно, отпустите обратно к профессору.
Китаец отпил кофе и промокнул губы салфеткой.
— Боюсь, профессора уже нет с нами.
Маруся побледнела.
— В смысле в Китае, — поправился разноглазый. — Они улетели обратно еще вчера.
Маруся задумалась. Китаец постоянно обманывал ее — можно ли доверять этой информации? С другой стороны, почему профессор до сих пор не нашел ее, у него ведь есть компас и маячок на коммуникаторе… Впрочем, про коммуникатор можно было забыть. Теперь у Маруси не осталось ничего, кроме белого махрового халата.
— Поверьте, здесь вас никто не найдет, — снова угадал разноглазый.
— Вы умеете читать мысли? — спросила Маруся.
— Нет, — пожал плечами разноглазый, — я умею это.
Он снова щелкнул пальцами и к нему подошла уже знакомая китаянка. Разноглазый взял ее руку и положил на стол. Потом сосредоточенно посмотрел на нее. Девушка вскрикнула и завыла, одернув руку, — ее запястье висело, как тряпка.
— Можешь идти, — спокойно сказал разноглазый.
Китаянка повернулась и ушла, поскуливая и придерживая одну руку другой.
— Я умею ломать! — улыбаясь, сказал разноглазый.
Маруся нервно сглотнула. Приятный собеседник, ничего не скажешь.
— Очень удобно, когда надо узнать какую-нибудь информацию, — продолжал улыбаться разноглазый. — Лучше, чем Гугль!
Теперь он направил взгляд на старинное кованое кресло и сощурился. Раздался жуткий треск, и кресло смялось в бесформенную кучу, как алюминиевая банка.
Маруся отодвинула от себя чашку. Завтракать расхотелось.
— И что же вы хотите узнать? — с дрожью в голосе спросила она.
— От вас? — удивился разноглазый. — Ничего!
— Тогда зачем же вы держите меня здесь?
— Ну, хорошо! Раз вы такая нетерпеливая…
Мужчина встал и жестом предложил следовать за ним.
— Я покажу вам кое-что…
Маруся встала из-за стола и пошла по коридору.
— Здесь ступенька… Осторожно… — предупредил китаец.
— Сейчас…
Разноглазый отодвинул занавеску на стене, за которой оказались крючки с ключами, снял один ключ и открыл дверь. Они спустились по лестнице вниз, потом он открыл другую дверь, и Маруся вошла в светлую комнату, похожую на операционную… Вернее, это и была операционная.
— Знаете, что это? — спросил разноглазый, показывая Марусе на какой-то аппарат с прозрачными трубками.
Марусе стало дурно.
— Что?
— Это аппарат для выкачивания крови.
Маруся попыталась переварить эту информацию и прийти к какому-то логичному заключению, хотя логичное заключение было всего одно…
— Я перекачаю вашу кровь себе, — доходчиво объяснил разноглазый.
— А мне чью? — по-детски растерялась Маруся.
Мужчина рассмеялся, и это было лучшим ответом на ее дурацкий вопрос. Марусю собирались выжать как лимон и выбросить. Всего-навсего. Как обычный дурацкий лимон…
— Предлагаю подняться наверх и допить кофе, — сказал разноглазый и обнял Марусю за плечи. — В Китае варят самый лучший кофе!
Почувствовать вкус кофе не получалось. Маруся почему-то стала представлять себя в виде сосуда с жидкостью, сколько там — пять литров крови? И вот туда добавляется новая жидкость, и Маруся становится еще мягче и вкуснее, чтобы потом ее засунули в эту соковыжималку и выкачали всю до последней капли…
Еще она думала о том, будут ли это делать вживую, или все-таки дадут какую-нибудь анестезию, хотя вряд ли, ведь это может испортить состав крови… Тогда Маруся стала думать о том, как произойдет умирание — будет ли это обычная потеря сознания — просто постепенно уснет и уже не проснется, или это будет болезненно и мучительно? Какой уж тут кофе.
Саламандры не было, значит, теперь она вполне себе смертная, никакого чуда не произойдет, кровь не восстановится, и она просто умрет. Как это банально.
Разноглазый сидел напротив за большим длинным столом из черного дерева и читал газету. Он вел себя так непринужденно, будто ничего особенного не происходило, впрочем, он ведь был у себя дома и для него действительно ничего особенного не происходило.
— Вам нужна именно моя кровь? — решила уточнить Маруся.
Китаец опустил газету.
— Ну да, — спокойно ответил он.
— И что, прямо вся? — не унималась Маруся. Ей хотелось оставить себе хоть какой-нибудь шанс.
— Нет, пока только часть, — сказал разноглазый.
Маруся вздохнула с облегчением.
— Но того, что останется, будет недостаточно для продолжения биологического существования, — неожиданно продолжил свою мысль китаец.
— Для какого существования?
— Для жизни, — уточнил разноглазый и отпил кофе.
— То есть я все равно умру?
— Перестань зацикливаться на этом. Это всего лишь смерть. Что ты знаешь о ней?
— Что я знаю о смерти? Я знаю, что тогда меня больше не будет…
— Всего лишь твоей физической оболочки.
— Вы что, мне про душу сейчас будете рассказывать?
— А ты не веришь в существование души?
— Да на здоровье, пусть существует! Мне как-то пофиг. Мне гораздо важнее, чтобы оставалась жива моя физическая оболочка.
— Это всего лишь кусок мяса, — с брезгливым пренебрежением сказал разноглазый.
— Во-первых, это мой кусок мяса, во-вторых, этот кусок мяса — я, в-третьих, мне нравится этот кусок мяса, и я хочу, чтобы он просуществовал как можно дольше…
— Он просуществует очень долго, — заверил Марусю китаец, — твое тело вместе со второй частью крови я заморожу и ты…
— Чего-чего?
— Заморожу.
— Как утку, что ли? — почему-то спросила Маруся и тут же сама удивилась, почему именно утку?
Разноглазый рассмеялся, видимо, ему тоже понравилось это сравнение.
— Ну, можно сказать и так.
— При заморозке кровь все равно испортится! — вспомнила вдруг Маруся.
— Поэтому я выкачаю из тебя всю кровь, но часть оставлю и…
— Нет, ну слушайте…
— М-м-м?
Маруся задумалась. Что-то тут не сходилось, и мозг отчаянно искал лазейку, через которую можно было бы избежать полного прекращения биологического существования…
— А что именно находится в моей крови, что вам так нужно? — спросила Маруся, переходя на более официальный тон. Как будто два ученых обсуждают какую-то глобальную межгалактическую проблему и ищут варианты ее решения.
— Некий ген, — таким же официальным тоном ответил разноглазый.
Маруся, конечно, удивилась, что в ее крови существует «некий ген», но сейчас было не до размышлений, надо было спасать свою шкуру, точнее ген.
— Ген можно синтезировать, — серьезным тоном заявила Маруся. — Не знаю, как у вас в Китае, а наши ученые…
— Этот ген нельзя синтезировать, — перебил ее разноглазый.
— Его можно выделить из одной капли… — не сдавалась Маруся.
— Это я уже пробовал, — отмахнулся разноглазый и отбросил газету.
— Значит, у вас уже была такая кровь с неким геном? — обрадовалась Маруся.
— Я пробовал на твоей, — невозмутимо ответил разноглазый. — Когда тебя привезли, ты была вся разбита.
— Ох…
Маруся почувствовала комок в горле.
— И ничего не получилось, — покачал головой разноглазый.
— Так, может, вам не хватает квалификации? — рассерженно огрызнулась Маруся. Ее возмутил тот факт, что кто-то проводил опыты с ее кровью, пока она спала.
Разноглазый никак не отреагировал на ее агрессивный тон и только пожал плечами.
— Очень может быть. Вполне возможно, что этот способ вообще не сработает, но я не могу упускать шанс.
Маруся закипела от злости. Чокнутый китаец. Как же тебя переубедить?
В комнату вошла одна из китаянок, бесшумно подошла к разноглазому и что-то ему шепнула. Разноглазый внимательно выслушал ее и жестом приказал уйти. Его лицо немного изменилось. Марусе показалось, что новости, которые принесла служанка, не обрадовали его.
— Нам придется поторопиться, — разноглазый поднялся из-за стола.
— Куда?
— Я даже немного тебе завидую, — сказал он и протянул руку.
Несмотря на хорошее воспитание, Маруся решила проигнорировать доброжелательный, но неуместный жест потенциального убийцы…
Они пошли по коридору, но, к счастью, не стали спускаться в подвал, а, наоборот, поднялись по лестнице вверх. С балкона открывался фантастический вид на сад, воздух был на удивление свежим и даже слегка прохладным.
— Тебе надо успокоиться, — сказал разноглазый, — ты умеешь медитировать?
— Нет, — честно призналась Маруся.
— Тогда просто дыши. Вдыхай глубоко и думай о чем-нибудь приятном…
— Вы издеваетесь? — честно спросила Маруся.
Разноглазый не ответил. Он закрыл глаза и вдохнул так, что его ноздри раздулись. Потом задержал дыхание и медленно выдохнул воздух.
— Почувствуй сколько здесь разных ароматов, — тихо сказал разноглазый, не открывая глаз. — Расслабься и попробуй понять, что цветет в саду?
Маруся посмотрела на сад, потом на разноглазого, сделала глубокий вдох и прыгнула с балкона.
Густой кустарник с крупными розовыми цветами смягчил удар о землю. Маруся откатилась в сторону, — туда, где по ее расчетам разноглазый не мог бы ее увидеть, вскочила на ноги и побежала вдоль стены в сторону каких-то совсем уж непроглядных зарослей — ей показалось, что там они ее точно не найдут. «Непроглядные заросли» оказались плохим укрытием, ибо состояли из тонких веток причудливо переплетенных между собой плотной сеткой и сплошь покрытых мелкими листьями и колючками. Вот облом!
Маруся остановилась на углу дома, боясь выглянуть, но неожиданно из-за угла появился сам разноглазый и без предупреждения залепил Марусе сильнейшую пощечину.
— Я же сказал расслабиться, — рассерженно сказал он, — а ты кусты мять!
Он схватил ее за волосы и потащил обратно в дом.
— Я семь лет этот кустарник выращивал! — не унимался разноглазый. — Какая же ты глупая!
Маруся еле успевала передвигать ноги, так быстро шел разноглазый, и все это время она думала про профессора и про Илью, и про Носова… Почему они не спасают ее? Почему старенький китаец не помогает им найти разноглазого — ведь они должны его знать? Почему папа до сих пор не поднял тревогу или если уже поднял, то где команда спасателей? Полиция где, или кто тут у них? Где международный суд?
Разноглазый толкнул Марусю на диван и пригладил растрепавшиеся волосы.
— Ты очень красивая и очень глупая, — все еще сердито сказал он, — таких, как ты, надо убивать и замораживать.
— Логично, — согласилась Маруся.
— Что? — не расслышал китаец и поправил наушник.
— Я говорю, что мне очень жаль ваш кустарник, — сказала Маруся, — и еще про то, что вы козел.
— Козел? — снова переспросил разноглазый.
— Еще какой! — подтвердила Маруся и потрогала щеку. После пощечины она очень болела.
— Я бы мог сломать тебе руку, — сказал разноглазый.
— Шею себе сломай! — огрызнулась Маруся.
Разноглазый отвернулся и крикнул в темноту. Из коридора выбежали служанки, только теперь их было больше и все они были одеты в странные прозрачные халаты, похожие на полиэтиленовый пакет, который Маруся видела на старике фармацевте в аэропорту. Девушки схватили Марусю в десять рук и поволокли в подвал. Вот оно. Путь к соковыжималке…
Сопротивляться этим маленьким женщинам с крепкими цепкими руками и сумасшедшему китайцу, который может переломать тебе кости, — не самая хорошая затея. Вернее, бессмысленная и бесполезная. Маруся стала считать шаги — вряд ли для того, чтобы успокоиться, скорее просто надо было чем-то отвлечь себя от мыслей, потому что мысли были грустные, а никакой спасительной идеи в голову не приходило.
Они спустились в операционную, в которой суетилось еще несколько китаянок в медицинской форме. Маруся обратила внимание, что все они как две капли воды похожи друг на друга. Наверное, клоны? Или это ее воспаленное сознание так шутит?
Две китаянки накрывали кушетки клеенками и обрабатывали их из пульверизаторов вонючей жидкостью, две другие светили синими лампами-фонарями. Еще одна женщина подключала аппарат, сверяясь по коммуникатору и вводя необходимые данные в стационарный компьютер. Шестая служанка подтаскивала к аппарату огромный баллон, который был в полтора раза больше ее — такие же Маруся видела в вагоне-лаборатории. Седьмая уже ждала ее с трубками в руке.
Как только баллон установили, девушки стали подключать к нему трубки — и все время о чем-то переговаривались с главной, которая внимательно изучала текст в коммуникаторе.
Затем они начали раздевать Марусю и заталкивать в обычную душевую кабинку, где уже шумела вода, которая падала сплошным потоком, как из ведра. Маруся зажмурилась и попыталась задержать дыхание, чтобы не захлебнуться в таком количестве воды, но вода тут же отключилась и Марусю стало обдувать со всех сторон теплым воздухом, словно феном. Китаянки кричали и заставляли ее вертеться, подняв руки, чтобы быстрее просохнуть.
Мыслей не было. Даже страх пропал — вместо него появилось какое-то странное и неприятное чувство обреченности, как у животного, которого ведут на убой. Захотелось поскорее покончить со всем этим — лечь на кушетку, закрыть глаза…
— Эй! — одна из китаянок окликнула Марусю и заставила очнуться.
Маруся подумала, что ей надо выходить из кабинки и попробовала сделать шаг, но ее тут же подхватили на руки и прямо так, на руках, донесли до кушетки.
— Успокоиться, — резким движением главная уложила Марусю.
Насильно распластанная на кушетке, Маруся снова закрыла глаза. Видеть это все было невыносимо. Клеенка прилипала к коже и казалось, будто ты уже не можешь двинуться с места. Маленькие «клонши», однако ж, пристегнули Марусины руки и ноги ремнями, зажали голову в тиски и накрыли сверху полупрозрачной тканью…
Где ты, суперсила? Где умение убивать взглядом или ломать кости, поджигать, двигать предметы, проходить сквозь стены, становиться невидимой… Где это все? Как бы сейчас пригодилась хоть одна, пусть и самая несерьезная способность… Где ты, саламандра? Где профессор? Стало очень холодно, будто Марусю уже начали замораживать, но она понимала, что это только нервы, тоска и отчаяние, одиночество, беззащитность…
Она услышала голос разноглазого. Он спрашивал у главной, все ли готово, и еще какие-то непонятные вещи на медицинском жаргоне. Потом шум воды и тихое жужжание фенов — видимо, он проходил ту же процедуру… Сейчас он ляжет на соседнюю кушетку и их вены соединят тонкими пластиковыми трубками. И ее кровь побежит по этим трубкам, наполняя чужое тело Марусиной жизнью, такой ценной, любимой, неповторимой, такой желанной…
Вспомнилась разбитая коленка, когда-то совсем в детстве, и то, как папа рассказывал про красные кровяные тельца, и как чинили велосипед, а колесо откатилось аж на соседский огород… И там его схватила собака — кажется, это был боксер Джонни, — и папа кричал соседу: «Серы-ы-ый!» А дядя Сережа чинил что-то на крыше и оттуда матерился на Джонни и просил вернуть колесо…
Маруся почувствовала иглу, вошедшую в ее шею. Это было так неожиданно, что она на мгновение вернулась в сознание и открыла глаза, но увидела лишь смутные силуэты через ткань, которой накрыли лицо. «Как труп, — подумала Маруся. — Они меня уже похоронили».
В том месте, куда вошла игла, стало жечь, как будто игла была горячая и почему-то одновременно с этим Маруся почувствовала, как леденеют ее ноги. Она попробовала пошевелить пальцами, но чья-то рука ударила ее по коленке, видимо, требуя полной неподвижности в такой ответственный момент. Ну что ж…
Какой-то странный звук, похожий на короткие и частые шлепки, потом хрип. Маруся из последних сил напряглась и заставила себя прислушаться к происходящему. А происходило что-то непонятное. Китаянки суетились и кричали, кто-то хрипел… Кто? Разноглазый?
Удары, звон разбитого стекла. Маруся попробовала повернуть голову, чтобы рассмотреть хоть что-то, но тиски плотно держали голову и не давали пошевелиться. Кто-то резко выдернул иглу, и Маруся почувствовала, как кровь потекла по шее вниз, на клеенку, стала затекать под плечо, и тут же резкая боль в голове. Тиски со щелчком разжались.
Кто-то сорвал полупрозрачное покрывало с лица. Маруся увидела перепуганное лицо китаянки. Та повернула ей голову на бок и стала заклеивать прокол пластырем. Краем глаза Маруся увидела разноглазого, который бился в припадке — изо рта шла пена, тело побелело, а сквозь кожу отчетливо просматривались ярко-голубые вены. Женщины столпились вокруг него и пытались удержать тело на месте. Им было тяжело — китаец извивался, как уж на сковородке… Так тебе! Попробуй Марусину кровь и сдохни! Она не понимала, что произошло, но для нее было очевидным, что в данную минуту тот самый «некий ген», которого так добивался разноглазый, убивал его мучительной смертью.
Руки и ноги Маруси все еще были пристегнуты, и она все еще находилась в этом опасном месте. Что будет дальше? Что будет, если хозяин всей этой своры клонов погибнет? Отпустят ли они Марусю за ненадобностью или порвут на куски со злости? Удивительно, но происшедшее вернуло силы и способность думать.
Враг был повержен, навсегда или временно, но пока он недееспособен и все внимание приковано к нему. Маруся осмотрелась в поисках спасительного чуда, но ничего чудесного на глаза не попадалось. Она попробовала освободить руки, вытягивая их из ремней, но от ее движений ремни затягивались еще туже. Не вариант. Попробовать раскачать кушетку, чтобы она упала? Не совсем понятно, что это даст, кроме новых синяков, тем не менее Маруся попробовала двигать телом вправо и влево — кушетка оставалась неподвижной. Похоже, она была припаяна к полу. Что еще?
Думай, Маруся, думай! И тут Маруся засмеялась. Она хохотала громко, злобно и устрашающе. Не потому, что сошла с ума, не потому, что ее развеселило плачевное состояние разноглазого и не потому, что у нее расшатались нервы. Когда ты безоружен и тебя окружают враги — главное, вывести их из равновесия любым неожиданным действием, а громкого смеха сейчас не ожидал никто. И это сработало!
Китаянки смутились и на какое-то время даже отвлеклись от своего хозяина. Глаза! У нее такие же глаза, как у него. А это признак Силы! Они прекрасно знают, что умеет он, но не знают, что умеет она. Маруся оторвала голову от кушетки и обвела взглядом весь этот курятник.
— Видели, что я сделала с ним? — закричала Маруся и состроила максимально злобную гримасу.
Женщины испуганно переглянулись. Некоторые отступили… Это придало Марусе еще больше уверенности. Она остановила взгляд на главной и прищурилась, словно прицеливалась.
— Ко мне! — грозно приказала Маруся.
Словно парализованная, китаянка подошла к Марусе и опустила голову.
— Расстегнуть!
Разноглазый захрипел, и служанка обернулась в его сторону.
— Быстро! — закричала Маруся, пока эффект внушения не прошел.
Китаянка подошла еще ближе, нажала на какую-то кнопку под кушеткой, и все ремни мигом отстегнулись.
Маруся села и только сейчас почувствовала, насколько она ослабла. Голова закружилась, в глазах потемнело. Перепуганные служанки смущенно стояли в стороне, не понимая, что делать дальше.
Маруся собралась с силами и встала — роль надо доиграть до конца. Главное, не грохнуться в обморок в самый ответственный момент. Она решительно подошла к разноглазому и сразу же накрыла его лицо тканью — от греха подальше.
— Несите предмет! — скомандовала Маруся. — Я спасу его!
— Предмет? — переспросила главная.
— Ты знаешь, о чем я говорю, — загадочно прошептала Маруся, глядя ей прямо в глаза.
Китаянка кивнула и убежала из операционной.
— Быстро! Принесите мне воды! — импровизировала Маруся. — Его надо сейчас же намочить.
Несколько женщин схватили миски и побежали в душевую кабину.
— Мало! Мало воды! — Маруся обернулась к остальным женщинам.
— Наберите ванну. Мы должны сейчас же вывести токсин!
Разноглазый снова начал извиваться то ли от возмущения, то ли ему действительно было больно. Он становился все более прозрачным, а сосуды на его теле проступили наружу, словно голубые веревки.
— Вот! Вот все! — закричала главная, протягивая Марусе шкатулку. — Все здесь!
Маруся взяла шкатулку в руки и отошла в сторону. Поставила ее на столик. Рассмотрела со всех сторон. Неужели сработало?
— Спаси его! — зарыдала главная, повиснув у девушки на плече.
— Не мешай! — огрызнулась Маруся.
Она осторожно приоткрыла шкатулку и заглянула внутрь. На мягкой бархатной подушке лежала саламандра и еще один, незнакомый Марусе предмет — серебристая фигурка морского конька. Маруся взяла оба предмета в руки и ощутила резкий подъем энергии, будто ее зарядили. Как батарейку. Вот это да. Такое чувство, будто она может оторваться от пола и взлететь…
— Ванна готова, — отрапортовала одна из «близняшек».
— Положите его в воду, — спокойным голосом сказала Маруся. Теперь она чувствовала себя гораздо уверенней. — Видишь это? — спросила Маруся, протягивая вперед руку с морским коньком. — Он спасет его, но только в воде!
Все женщины закивали, словно соглашаясь со словами Маруси.
— Вода его стихия, — продолжала нести ахинею Маруся. — Пара часов в воде, и он придет в норму. Ясно?
Кивают.
Только сейчас Маруся поняла, что все это время она стоит босая и голая в операционной и командует толпой каких-то безумных рабынь сумасшедшего убийцы. Хороша картина…
— Вещи мои где? — заорала она.
Видимо, вопрос был не самый удачный, потому что женщины напряглись.
— Ты обещала спасти его, — сухо напомнила главная.
— Халат хотя бы, — поправилась Маруся. — Мне холодно.
Китаянки снова закивали, и сразу две бросились одевать девушку в белый махровый халат.
Не платье, конечно, но хоть что-то…
Маруся поднялась по лестнице в дом. Следом за ней семенили женщины. Они тащили тело разноглазого, который все еще корчился в муках, и поэтому нести его было тяжело. Маруся поднялась первой и встала в коридоре, дожидаясь, когда они поднимутся. Сейчас главное не делать резких движений, любая ошибка — и они поймут, что она блефует. Конечно, предметы теперь у нее, но еще неизвестно, будут ли они работать.
Женщины пронесли тело разноглазого мимо Маруси куда-то дальше, видимо туда, где стояла его ванна. И тут Маруся не выдержала. Она подвязала халат, зажала в руках предметы и бросилась в обратную сторону. Где-то там был выход. Дверь. Еще дверь. Маруся вытолкнула ее плечом и оказалась на улице. Теперь быстро пробежать через сад и преодолеть ворота. Ворота, разумеется, закрыты…
Чтобы не потерять саламандру с коньком, Маруся засунула их в рот и полезла через забор. Халат цеплялся за резной орнамент и мешал лезть — пустяки. Сейчас, когда от свободы ее отделяла всего пара метров кованой решетки, ей не мог помешать и сам черт! Маруся спрыгнула вниз и побежала дальше. Неважно куда — главное, подальше от этого ужасного места.
Бежать босиком — то еще удовольствие! Даже по шанхайскому асфальту, похожему на теплый резиновый ковер. Оборачиваться Маруся не рискнула — мало ли. Впрочем, вокруг вроде тишина и покой, поэтому можно надеяться, что погони нет. Единственное, что немного смущало — свет, лившийся из-за спины: Маруся все время наступала на собственную тень. Что это? Не солнце, не фонарь, не прожектор… Она не выдержала и обернулась. Прямо за ней, буквально в паре сантиметров над асфальтом, парил огромный черный лимузин и нагло светил — теперь уже в лицо — молочно-белыми фарами.
Конечно, можно было бы свернуть в узкую улочку или придумать еще что-нибудь, но Маруся поймала себя на мысли, что для подвигов сил не осталось. К тому же саламандру она вернула, в придачу с морским коньком китайца, так что при желании можно было превратить эту роскошную машину в груду металла.
Лимузин медленно остановился и пригасил свет. Из-за зеркальных стекол рассмотреть, кто сидел внутри, было невозможно, поэтому Маруся стояла и ждала, что произойдет дальше.
Раз уж машина ехала за ней, значит тому, кто за рулем, нужна именно Маруся. Поэтому, в конце концов, из авто кто-нибудь обязательно выйдет.
Тем временем задняя дверца лимузина бесшумно отъехала в сторону. И что? Никто не выйдет?.. Может, это приглашение? Или ловушка? Или кто-то прислал ее на помощь?
Маруся вытащила изо рта ящерку и конька (совсем про них забыла, могла и проглотить), переложила предметы в карман, после чего осторожно обошла вокруг машины и заглянула внутрь. Темень! Ничего не видно.
Неожиданно загорелся свет, и Маруся увидела… себя! В это было невозможно поверить, но внутри, на мягком кожаном диване, сидела именно она, Маруся, в точно таком же халате, босая, с разбитым лицом и разноцветными глазами, которые смотрели… прямо в глаза самой Марусе. Как это вообще может быть?
— Ты кто? — потрясенно спросила Маруся свою «копию» и даже собственного голоса не узнала от искреннего возмущения.
— Я это ты, — ехидно улыбаясь, ответил двойник.
— Я вижу, что ты это я, но ты не я, потому что, — Маруся замешкалась, — я — это я.
— Может, сядешь уже? — довольно дружелюбно предложила «копия».
Маруся на секунду задумалась, стоит ли, но, тем не менее, в машину забралась и принялась внимательно разглядывать собеседницу.
— Ты что, мой клон какой-то?
— Почему какой-то? У тебя их много?
— Так ты клон?
Вторая Маруся надавила на панель в спинке переднего кресла, и дверца лимузина мягко закрылась.
— Я не клон.
— А кто?
«Копия» рассмеялась и закрыла лицо руками. То, что происходило дальше, было не самым приятным зрелищем: ее руки и ноги стали расти, покрываясь черными волосками, тело раздалось вширь и вытянулось. Халат из махрового стал каким-то липким и вязким, словно смола. Затем эта субстанция потемнела, загустела и превратилась в ярко-голубую рубашку поло и белые штаны. Считанные мгновения — и перед Марусей сидела уже не четырнадцатилетняя девочка, а взрослый мужчина, который наконец-то отвел руки от лица.
Она его узнала… Нестор! Это точно был он, хотя Маруся никогда раньше не видела его «вживую». Известный маг и экстрасенс оказался улыбчивым и симпатичным мужчиной. Свои фирменные круглые очки с зелеными стеклами он почему-то не надел, поэтому Маруся увидела глаза Нестора, смотрящие на нее с нескрываемым интересом.
Глаза!
Маруся неожиданно поняла, что они (о, Боже!) — разноцветные. У него тоже есть предмет!
Мозг работал так быстро, что Маруся сразу же вспомнила о разговоре с соседкой, что настанет время, когда она поверит в чудо. И Маруся действительно поверила: чудеса — вот они! И Нестор, конечно же, мог исцелять, а очки он носил именно потому, что скрывал…
— Я владею предметом, при помощи которого можно менять внешность, — словно закончил Марусину мысль сам Нестор. — Прикольно, правда?
— Вы что, следили за мной?
— Ну да, а что?
— Ничего… я уже привыкла.
— Нужно поговорить.
Нестор почесал подбородок и ударил костяшками пальцев в тонированное стекло, отделяющее их от водителя.
Маруся выглянула в окно и обнаружила, что машина двинулась с места. Внутри салона почувствовать это было невозможно.
— Извини за этот цирк, не мог удержаться… Не хотел тебя сразу так пугать собой, думал как-то подманить…
Нестор подмигнул.
— Встретить саму себя — беспроигрышный ход! Увидела и вот, — Нестор обвел руками салон, — ты уже у меня в машине!
— Ну и что? — пожала плечами Маруся. — Зато я могу вас убить.
— Зачем? — искренне удивился Нестор.
— Ну, если вдруг вы решите напасть на меня.
— Если бы я решил напасть, тебя не спасли бы никакие предметы, — ласково улыбнулся Нестор.
— Давайте не будем пробовать, — немного смутившись, предложила Маруся.
— Не будем, — с легкостью согласился Нестор. — Пить хочешь?
Маруся отрицательно замотала головой. Нестор вытащил из бара бутылку минеральной воды и сделал пару глотков.
— После этих штук всегда так паршиво…
— После каких?
Нестор раскрыл ладонь — на ней лежала маленькая металлическая бабочка.
— Это она меняет внешность? — деловито спросила Маруся.
Нестор кивнул.
— А почему паршиво?
— Потому что предметы.
Маруся не поняла.
— И что?
— А ты не знаешь?
Маруся пожала плечами.
— Ну, тебе ведь, наверное, рассказывали, что предметы изначально принадлежали не нам?
— Что-то краем уха…
— А на человека они оказывают разрушительное действие. То есть пока у тебя один предмет, ты просто болеешь. Два — сильно болеешь. Три — умираешь…. И так далее.
— И так далее?
— В общем, постоянно их таскать с собой не будешь, — Нестор опять надавил на панель и спрятал бабочку в открывшуюся нишу. — Может, это радиация или защита от дурака… в смысле от человека. Люди ведь постоянно стремятся заполучить все предметы.
— Зачем же они хотят их заполучить, если сами умирают от этого?
— Потому что чем больше предметов, тем больше власти.
— А зачем больше власти, если она в итоге разрушает?
— Ты историю хорошо учила?
Маруся вспыхнула.
— Вы прям как Бунин!
Нестор рассмеялся.
— Нет, я совсем не как Бунин. В отличие от Бунина, я тебя не предавал и не продавал…
Маруся нахмурилась. Уже второй человек говорил ей о предательстве профессора, но верить этому совершенно не хотелось.
— С чего вы взяли, что он меня предал?
— Ты помнишь, что сегодня намечалось в Зеленом городе?
— Я даже не помню, какой сегодня день недели…
— Сегодня открытие международной конференции археологов.
— И что?
Тонированное стекло, которое отгораживало водителя от пассажиров, вдруг замигало и на нем появилось изображение. Маруся узнала Зеленый город и здание администрации, только теперь перед ним стояла трибуна, на которой толпились какие-то радостные люди. Среди них был и профессор, и Носов, и Алиса, и… Илья.
Вот крупный план выхватил лицо Бунина — он весь сияет от счастья и произносит какую-то торжественную речь.
— Прости, что без звука, но, по-моему, и так понятно.
Нестор откинулся на спинку кресла.
Маруся с отчаянием смотрела на Носова, который раздавал гостям буклеты, на Илью, который обнимал Алису… У Алисы даже была новая прическа! Какой цинизм. Впрочем, что еще от нее ожидать.
На самой трибуне, как на экране, транслировали ролики участников конференции: мелькали огромные фотографии скелетов вымерших животных, мумий, древних городов, подводные съемки, раскопки в пустыне, пещеры со сталактитами и все это перебивалось заставкой «Восьмая международная конференция археологов».
— Письмо, которое ты получила из школы, было от Бунина?
Маруся кивнула.
— И как он это объяснил?
Маруся обернулась к Нестору.
— Никак.
— Он вообще немного говорил, правда?
— Было некогда…
— Потому что за вами гнались?
— Да.
— Ты видела, что за вами гнались?
— Я видела…
Маруся вспомнила ту сцену в метро, с отдаляющимся предметом-невидимкой. Господи, какая же она дура… Это ведь мог быть просто предмет, без человека. Она просто поверила, что предметы видны в активном состоянии, она вообще много чему верила.
— В общем-то, я ничего не видела… — согласилась Маруся.
— Фактически тебя заманили, схватили, посадили на самолет и доставили прямиком в руки Чену.
От обиды сдавило горло. К сожалению, пока все сходилось, почти все…
— К кому?
— К Чену.
Маруся была готова расплакаться.
— А как же взрыв?
— Он был подстроен.
— Подстроен?
— Илья неплохо разбирается в физике, — сочувственно улыбнулся Нестор.
Илья. Он появился сразу после взрыва и вел себя очень странно. И эти его дурацкие шутки — не похоже, чтобы они действительно переживали за нее.
Нестор выключил изображение на панели как раз в тот момент, когда там выступал какой-то плешивый старик, похожий на жабу. Сейчас все люди казались Марусе особенно отвратительными.
— Почему…
— Почему они тебя предали?
— Почему вы за мной следили?
Нестор сел поудобнее и развернулся к Марусе так, чтобы смотреть ей прямо в глаза.
— У меня был план, который, правда, претерпел некоторые изменения, пока я изучал тебя. Начну не с этого. Вернемся к разговору о предметах. Как я уже говорил, они губительным образом влияют на своих владельцев. Ты знаешь, чем я занимаюсь?
— Людей исцеляете.
— Мне досталось такое благородное свойство, и я стал заниматься тем, что… Скажем так, — тем, что подкинула судьба.
— И немало денег на этом заработали … — язвительно заметила Маруся.
— Очень много денег, но речь не об этом. Ты ведь не знаешь, на что я трачу эти деньги?
— На пятиэтажный дом с круглосуточной охраной?
— Ох! Да ты тоже следила за мной? — улыбнулся Нестор.
— Читала в журнале. Моя соседка вас очень любит.
— Помимо дома я сделал еще много хорошего… и не для себя, — Нестор поднял указательный палец, подчеркивая важность сказанного. — В любом случае, я неплохой парень, хоть и с пятиэтажным домом.
— И зачем вам я?
Нестор нагнулся и вытащил из-под сиденья узкий ящик, обтянутый черной кожей.
— Смотри…
Ящик раскрылся, и Маруся увидела, что он весь забит ампулами и шприцами.
— Что это?
— Каждый раз, когда я исцеляю кого-нибудь, я трачу слишком много здоровья.
— Вы…
— Предмет убивает меня.
— И вы продолжаете лечить?
— А как бы ты поступила на моем месте?
Маруся задумалась. Могла бы она пойти на такие жертвы ради кого-то? С одной стороны, конечно, нет. С другой стороны — легко размышлять об этом чисто теоретически, а на практике… Если бы она увидела умирающего ребенка и знала, что может спасти его, пусть даже ценой собственного здоровья… Определенно, да.
— Предметов много и они неравноценны. Свойства некоторых из них можно назвать бесполезными, но есть и очень мощные. Чем сильнее предмет, тем больше сил он отнимает.
Нестор закрыл ящик.
— В Америке живет парень, который не спит уже несколько лет. Он понятия не имеет, что с ним происходит, носит на шее индейский, как он думает, амулет в виде летучей мыши, найденный где-то на огороде, и не спит. Довольно бесполезное свойство, если ты не работаешь круглые сутки. А этот парень далеко не трудоголик.
Есть люди, которые могут обходиться без воды или запоминать бесчисленное количество информации. В Германии, например, живет профессор Генрих Гердхарт, который каждый год издает гиды для путешественников, при этом никто не знает, что на самом деле этот человек никогда не выходил из дома. Просто у него есть предмет ворон и дар видеть то, что он захочет. Другими словами, можно сказать, что этот профессор медиум, и он мог бы найти какое-то другое, более полезное применение своему таланту. Но он стал просто гидом. Впрочем, чего ждать от учителя географии?
— Ну, гиды — это тоже полезно, — на автомате ответила Маруся. Шок от увиденного все еще не отпускал, и поэтому Нестора она слушала вполуха.
Нестор потянулся к бару, взял очередную бутылку с водой и начал медленно отвинчивать крышку.
— Знаешь, кто основной читатель гидов?
— Кто?
— Агорафобы.
— Кто?! — Маруся на мгновение пришла в себя.
— Люди, которые боятся выходить из дома.
— Так, может, этот Генрих тоже агорафоб?
Нестор рассмеялся так, что пролил на себя немного минералки.
— Агорафоб. Ну да, скорее всего так оно и есть.
Маруся отметила, что у Нестора очень приятный смех, да и сам он скорее вызывал симпатию. Странно, что на фотографиях экстрасенс никогда не улыбался.
— А Гордеев. Ты что-нибудь слышала про Бориса Гордеева?
— Тоже боится выходить из дома?
— Ты что, не знаешь кто такой Гордеев?
Казалось, Нестор пытается вовлечь Марусю в разговор, в который она никак не хочет втягиваться.
— У меня в классе есть Гордеев.
— Ну, олигарх!
— Который в Лондоне?
— Был в Лондоне, сейчас уже в России… — Нестор отпил воды, поморщился, прочитал этикетку и поставил бутылку обратно в бар. — Ты знаешь, на чем он сделал карьеру?
Маруся вздохнула.
— О’кей! Рассказываю! Представь себе парня, который работает на почте. Ты представляешь себе работу на почте?
— Какая может быть работа на почте?
— Не электронная почта. Обычная. Ты в курсе, что люди все еще отправляют друг другу посылки?
— Ну и?
— Так вот, работа на почте, это такая работа, на которую может пойти только какой-нибудь… — Нестор задумался, подбирая слова. — Ну, в общем, какой-нибудь очень странный человек без амбиций. Или идиот. Получил информацию, нажал на кнопку, ввел информацию, нажал на кнопку и так далее. Встал, выпил кофе, сел обратно и снова нажимаешь на кнопки. Так вот, Гордеев… Пять лет он проработал на почте, потом вдруг стал начальником отдела. Через месяц оказался в министерстве. Еще через месяц ушел в бизнес. Не просто в бизнес, в крупный бизнес. Самые мегамонстры, на переговоры с которыми у других уходили годы, соглашались с ним работать после первой же встречи…
— И как это получалось?
— Дар убеждения. Не знаю, как он выглядит, никогда не видел. Тоже очень мощный предмет — орел. Ты говоришь — тебя слушают. Я бы даже сказал, слушаются. Что-то вроде гипноза.
— И что Гордеев?
— В пятерке самых богатых людей мира.
— Я в смысле… Тоже болеет?
— Не сомневаюсь. Странно, что он до сих пор не обратился ко мне.
Нестор расплылся в улыбке, но увидев, что Маруся никак не отреагировала на шутку, снова стал серьезным.
— В той или иной степени, болеют все обладатели предметов. Зависит это и от мощности предмета, и от, скажем так, частоты его применения. Так вот… Исцеление — одно из самых сильных свойств, поэтому рано или поздно я превращусь в живой труп…
— Профессор говорил, что ящерка главный предмет.
— Это так. Помимо того, что это самый сильный предмет, он, к тому же, нейтрализует действие других предметов, то есть с ней ты можешь обладать и пользоваться любым количеством артефактов. Ненавижу это слово, но, кажется, они называются именно так.
— То есть вам нужна ящерка?
— Ты, кстати, знаешь, что это не просто ящерка, а саламандра?
— Да, знаю.
— Ну, тогда мы подошли к самому интересному моменту.
Маруся достала саламандру из кармана халата и посмотрела на нее.
— Почему вы сказали, что ваши планы изменились?
— Мощность твоего предмета такова, что его владелец не может вынести этой силы.
Маруся удивленно посмотрела на Нестора.
— Не может?
— Человек погибает. Причем довольно быстро. Смерть словно преследует его повсюду, пока однажды не забирает с собой.
Маруся вспомнила все, что происходило с ней с момента получения ящерки…
— Парадоксально, но предмет, который дает человеку бессмертие, сам же убивает его…
— Почему же я жива?
— Что тебе говорил Чен?
— Что у меня в крови…
Ген! Разноглазый говорил про какой-то ген, который есть у Маруси, и пытался заполучить его.
— У тебя не совсем обычная ДНК.
— Не совсем обычная, это какая?
Нестор улыбнулся.
— Ну же, девочка, напряги свою голову. Кто может обладать предметами без вреда для здоровья?
Марусю задело это обращение. Напряги голову… В последнее время она только этим и занималась, причем так часто, что, видимо, от напряжения мозг уже лопнул…
— Существа… — начал Нестор.
— Я что?
— Ну?
— Но…
— Ну-у-у?
Вот сейчас он точно лопнет! Маруся чувствовала, что черепная коробка сейчас разорвется, как перегретый пакетик попкорна.
— Но я же не прозрачная! — закричала она с отчаянием и тут же вспомнила фотографии в автобусе старого китайца, и эти синие прожилки на своей коже, и…
— Ты потомок!
— Я нормальная!
— Но у тебя их ДНК!
— Да нет у меня ничего! Я обычная! Нормальная! Я вообще нормальная и даже не умная. У меня самая низкая успеваемость в школе и я постоянно влипаю во всякую фигню, и даже не читаю книг. И историю, и этих долбаных греков!
Нестор рассмеялся.
— И,тем не менее ты не умерла. Саламандра приняла тебя и вступила с тобой в симбиотические отношения.
— Я даже слов таких не знаю, — Маруся все пыталась отнекиваться.
— Тот, кто подкинул тебе ящерицу, знал о тебе. Он знал, что ты выживешь!
— Как можно было…
— А эти прозрачные существа — твои, можно сказать, родственники, — перебил Марусю Нестор.
— Родственники у меня мама и папа.
— И хорошо ты помнишь свою маму?
Маруся не собиралась обсуждать эту неприятную тему.
— Достаточно, чтобы знать, что она не была прозрачной тварью с синими жилками, — жестко отрезала Маруся.
— Она и не была, — спокойно согласился Нестор.
Маруся заметила, что машина стоит на месте. Видимо, они уже приехали, но не выходили, так как нужно было закончить разговор.
— Маленький жук — скарабей…
Маруся отвернулась от окна и вопросительно посмотрела на Нестора.
— Давайте прекратим говорить загадками. Мне так все надоело, все эти ваши чудеса, артефакты… я просто хочу понять, что нужно сделать, чтобы вы все от меня отстали.
— Некоторые предметы дружат между собой…
— О не-е-е-е-т…
Маруся повалилась на спинку кресла и закатила глаза. Когда же все это безумие закончится!
— Саламандра и скарабей дружат.
— Очень рада за них.
— Если у меня будут оба предмета, скарабей сможет нейтрализовать губительное действие саламандры. Она не даст мне умереть.
— И вы будете исцелять людей.
— Да.
— Нести добро.
— Да.
— Спасать мир.
— Да.
— Меня тошнит от всей вашей тусовки, — честно призналась Маруся. — Вы говорите громкие слова, спасаете мир, желаете добра и убиваете все, что встает у вас на пути — лишь бы власть заполучить.
— А говорила — неумная… — ухмыльнулся Нестор.
— Я думала, у меня есть друзья, а они предали меня. Каждый следующий человек пытался меня либо убить, либо обмануть. А вы мне своими сказками окончательно мозг вынесли!
— В жизни всегда так.
— Только не в моей.
Маруся извлекла из кармана саламандру и морского конька, взяла Нестора за руку и вложила оба предмета в его ладонь.
— Надеюсь больше никогда вас не увидеть…
Она пнула дверцу, и та послушно отползла в сторону. В салон ворвался горячий влажный воздух. Маруся вылезла из машины и огляделась по сторонам. Куда идти и как добираться домой — непонятно. Тем не менее, избавившись от предметов, она испытала невероятное облегчение, будто расторгла тот самый дьявольский контракт…
— Стой!
Маруся обернулась и посмотрела на Нестора.
— Позволь хотя бы вывезти тебя отсюда.
— Куда?
— Куда захочешь. Или ты решила остаться жить в Шанхае?
Маруся закрыла лицо руками. Вернуться домой. Плюхнуться на кровать и спать неделю, пока все увиденное не превратится в кошмарный сон, который закончится, как только Маруся откроет глаза. Гулять по Москве, ходить на дискотеки, болтать с подружками, позвонить тому парню, с которым она познакомилась в Сочи, заказать самую большую пиццу в городе и съесть ее в одиночестве, глядя какое-нибудь старое кино про любовь…
— Ну, так что?
Маруся поправила полы халата, затянула пояс потуже и залезла обратно в лимузин.
— Отвезите меня в аэропорт… Пожалуйста.
— В Москву полетишь? — участливо спросил Нестор.
— Да. Но сначала в Нижний.
Нестор удивленно поднял брови.
— У меня там машина.
Нестор кивнул и постучал костяшками пальцев в стекло водителя.
В Нижнем шел дождь. Маруся вылезла из такси, которое благополучно доставило ее из аэропорта, опустила ноги в жидкую грязь и попыталась вспомнить, где здесь парковка. Перед глазами возникла картинка с картой — если администрация находилась по центру, а дома справа, то парковка должна была быть где-то сразу за домами. Вполне возможно, что если она пойдет прямо через сад, то выйдет именно туда, куда ей нужно.
И без того раздолбанная тропинка теперь была вообще едва проходима. Ботинки скользили по глине, спотыкались о камни и путались в высокой траве.
В саду было темно и пусто — логично, по такой погоде. Оно и к лучшему, меньше шансов кого-нибудь встретить. Маруся свернула с тропинки и пошла вдоль забора, раздвигая руками кусты и стараясь думать о чем-нибудь приятном.
Она вспомнила, как перед поездкой в Сочи поспорила с одним парнем, что угонит мусоровоз. В четыре часа утра, когда машина подъехала, Маруся выбежала из засады и, размазывая слезы по лицу, просила спасти котенка, который застрял между веток на дереве. Когда водитель вылез, она мигом запрыгнула в кабину и погнала страшный светящийся грузовик к небоскребам Москва-Сити, где ее уже ждали друзья. А потом они веселились до такой степени, что Маруся даже не поняла, как очутилась дома с полными карманами полароидных снимков (Боже, и где они раскопали эту камеру?), а потом, потом пришла милиция и папа, который только что вернулся с международного экономического форума… Как же он тогда кричал!
— Ой, ударит!
Маруся остановилась. В ее мысли внезапно ворвался детский крик; она вернулась в дождливый Зеленый город.
— Не ударит!
— Ударит!
Что-то знакомое… Маруся выглянула из-за кустов и увидела угрюмо стоящего или, правильней сказать, стоящую под проливным дождем мамонтиху. Митрич низко склонила голову, уткнувшись хоботом в траву, а откуда-то из-под ее брюха раздавались звонкие детские голоса.
— В дерево ударит, а сюда не ударит!
— А чем же мамонт отличается от дерева? Он что, не проводник?
— Проводник.
Маруся подошла ближе, наклонилась и заглянула под густой шерстяной навес, где сидели уже знакомые мальчишки-экспериментаторы.
— А ты говоришь, не…
Один из мальчишек прервался на полуслове и уставился на Марусю.
— Привет, — вежливо поздоровалась Маруся.
— Она живая? — чуть менее вежливо спросил мальчишка у своего оппонента, показывая на Марусю пальцем.
— Похоже, что живая, — кивнул второй.
Этот короткий диалог необычайно расстроил Марусю. В голове возникла гнетущая мысль, что все ученики этой проклятой школы знали, что она всего лишь жертва, которую обманом затащили сюда, чтобы продать. И вот теперь, снова увидев ее, они удивляются и думают…
— А где профессор?
О чем они думают? Маруся выпрямилась и посмотрела на гигантские бивни Митрича. Сейчас они донесут профессору о встрече, и он, конечно же, захочет избавиться от нее…
— Эй? — мальчишка вылез из-под мамонта, встал рядом с Марусей и даже задрал голову, пытаясь заглянуть ей в глаза. — Профессор, Степан Борисыч, где?
— Ты у меня спрашиваешь? — огрызнулась Маруся.
— Ну, — мальчишка огляделся по сторонам. — А у кого ж еще?
Стоять и разговаривать с детьми или быстрее найти машину и смотаться отсюда, пока никто ничего не узнал?
— Эй!
— Не знаю я, где твой профессор!
Маруся развернулась и пошла в сторону парковки.
— Эй!
— Эй! — услышала она голос уже второго мальчишки.
Маруся обернулась. Оба школьника вылезли из своего укрытия и бежали за ней.
— Да что вам надо?
— Мы только хотим узнать, где профессор… — начал первый мальчишка.
— И остальные! — сразу же добавил второй.
— Если ты была с ними и вернулась, значит, ты знаешь, где они…
— И почему не вернулись!
Стоп. Маруся встала, как вкопанная, и почувствовала, как все внутри оборвалось и упало.
— Мы думали, вы умерли!
— Это ты думал, а я не думал!
— Я думал? Я так никогда не думал, а ты…
— Тихо, тихо! — Маруся попыталась сконцентрироваться. — Так Бунин и все остальные не вернулись?
Мальчишки переглянулись, а потом дружно закачали головами.
— А конференция? — с отчаянием в голосе спросила Маруся.
— Ее отменили. Профессор же не вернулся.
— И все остальные.
Маруся прислонилась к дереву. Ей казалось, что она сейчас упадет и будет падать еще долго, пока не провалится в самую глубь земли и не сгорит в расплавленной магме.
— Я бы не советовал прислоняться. Дерево проводник.
Маруся не слушала. Она прокручивала воспоминания назад, обратно к разговору с Нестором, к просмотру видеозаписи… Новая прическа у Алисы… Идиотка! Это не новая, это старая прическа и, значит, запись была старой. Нестор просто обманул ее, причем легко, как глупую малолетку! А она… Она поверила и отдала ему предметы. Сама. Вложила в руку и уехала, оставив там друзей…
Марусе показалось, что это самый страшный момент в ее жизни. Страшнее взрыва, похищения и переливания крови, страшнее всех прозрачных существ вместе взятых…
Теперь Нестор стал самым могущественным владельцем предметов и вовсе не факт, что они нужны ему для исцеления большего количества несчастных. Ох, да, конечно же, нет! Он может разрушать все на своем пути и при этом оставаться неуязвимым, может собрать целую армию, захватить власть.
И как ему противостоять?
Профессор и ребята пропали, возможно, даже погибли… Нет, об этом лучше не думать…
— Эй? Ты чего?
Маруся мельком взглянула на мальчишек, оттолкнулась от дерева и побежала в сторону администрации. Возможно, там она узнает что-нибудь еще, хотя показываться кому-то на глаза после всего случившегося было стыдно и между благородными мыслями о спасении мира нет-нет да проскакивала мыслишка смыться в Москву и сделать вид, будто ничего этого никогда не происходило.
Угнать мусоровоз — вот подвиг в стиле Маруси Гумилевой, а рисковать своей жизнью на самом деле… Кто способен на это? В Марусины планы это не входило.
Здание администрации светилось ярким зеленым светом — очень кстати, так как его можно было найти даже в беспросветной мгле. Маруся выбежала на дорожку и подняла голову, рассматривая окна. В одной из этих комнат должна быть девушка Соня, которая оформляла ее в летний лагерь. Тогда Марусе показалось, что она в курсе всего, что происходит в школе, но как же ее найти?
Маруся поднялась по ступенькам, зашла в холл, сложила ладони вокруг рта и закричала.
— СОООНЯЯЯ!!!!
Самый простой и действенный способ найти того, кто тебе нужен, за неимением других средств связи.
Из-за стойки ресепшна, которую она раньше не замечала, вышел молодой человек с перевязанным горлом.
— Мне нужна Соня! — быстро выпалила Маруся.
Молодой человек нахмурился и посмотрел на лужу, которая натекла с Марусиного дождевика. Маруся переступила через грязь и схватила парня за футболку.
— Соня! Соня где? В какой она комнате?
Парень почесал горло под повязкой и вытащил из кармана коммуникатор.
— К тебе пришли… — сипло прошипел он. — По-моему, это та самая…
Маруся вырвала коммуникатор из его рук и приложила к уху.
— Соня. Это Маруся Гумилева. Мне срочно надо поговорить!
В динамике раздались гудки. Не хочет разговаривать или уже бежит вниз? Маруся снова посмотрела на парня.
— Ты что-нибудь знаешь про Бунина?
Сиплый испуганно пожал плечами и отвернулся в сторону лестницы, словно ожидая помощи.
Маруся услышала быстрые шаги, и через мгновение в холле появилась Соня.
— Я…
— Где профессор?!
— Подожди…
Маруся даже отступила в сторону, с такой стремительностью набросилась на нее эта девушка. Сейчас она уже не казалась такой милой, как при первой встрече.
— Куда все пропали?
— Я ничего не знаю…
— Как ты можешь ничего не знать?
— Меня похитили!
— Вы были на базе?
— Где?
— На главной базе?
— На какой такой базе?
Еще несколько дней назад эта девушка казалась Марусе чересчур приторной, но теперь ее лицо налилось кровью, словно раскалялось от гнева.
— Вы были в Шанхае?
— Да!
— И что?
— И ничего! — Маруся развела руками. — Меня похитили.
— А остальные?
То ли от переживаний, то ли из-за угрызений совести, то ли еще почему, но Марусю страшно разозлила эта истерика, и поэтому она тоже покраснела и начала орать.
— Я не знаю, где остальные! Откуда я могу это знать, если меня похитили и пытались убить! Я не видела их с того самого момента, как мы прилетели! И какого черта ты так на меня орешь, будто я виновата…
— А ты и виновата!
— Я?!
— Это ты приехала сюда, — Соня больно ткнула Марусю пальцем ровно в то место, где ее еще недавно прошило арматурой. — Ты привезла предмет! Ты притащила за собой охотников! Ты вынудила профессора убегать!
При каждом «ты» она тыкала пальцем, и Марусе казалось, что еще чуть-чуть, и она проткнет ее насквозь…
— А теперь ты вернулась сюда живая и невредимая и еще имеешь наглость заявляться и…
— Все! Выдыхай! — перебила ее Маруся.
Соня замолкла и будто бы вся обмякла, бессильная.
— Я говорила тебе не брать в школу то, что у тебя было… Я даже не знала, что это, но поняла, что ты принесешь нам одни неприятности.
— Я принесла то, что мне подкинули, и приехала потому, что это кому-то было надо.
Маруся протянула коммуникатор молодому человеку, который так и стоял между ними, испуганно переводя взгляд с одной разъяренной львицы на другую.
— На, забирай.
Молодой человек осторожно взял коммуникатор, и в ту же секунду он запищал и замигал яркой зеленой кнопкой. Такой же писк раздался в кармане у Сони. Она быстро достала свой коммуникатор и посмотрела на экран.
— Активация в зоне «Б»! — крикнула она молодому человеку и почти сразу же сорвалась с места.
Маруся не поняла, что именно произошло, но судя по виду этих двух, произошло что-то очень серьезное.
— Что за активация?
Сиплый метнулся к стойке и начал очень быстро печатать на компьютере.
— Да что случилось? — повторила свой вопрос Маруся.
— Ничего.
— Поэтому вы так засуетились?
— Неважно!
Молодой человек сорвал с горла повязку, накинул дождевик и побежал к выходу… Иногда Маруся совершала поступки, которые впоследствии удивляли даже ее саму. Вот и сейчас она набросилась на несчастного студента с такой силой, что чуть не сбила его с ног. Резким движением прижала к стене и двинула кулаком в живот.
— Что тут происходит? Какая активация? Куда ты бежишь?
От неожиданности парень поджал колени и сполз по стене так, что стал даже ниже Маруси.
— Это значит корабль…
— Какой корабль? «Клипер-20» Бунина?
— Вэ… Вэ… Вэ пещере…
— Корабль в пещере?
— Д-да…
— Они вернулись?
— Не знаю.
— Но если корабль вернулся, значит, кто-то там есть?
— Кто-то… — молодой человек сморщил лицо и зажмурился.
Маруся отступила назад, позволив ему выпрямить ноги. Впрочем, он так и остался стоять у стены.
— Ты туда?
Студент кивнул.
Маруся сделала несколько шагов, распахнула дверь и обернулась.
— Ну и чего ты стоишь?
В такие моменты она ощущала себя героем. Адреналин зашкаливал, но это была не паника, а что-то наоборот. Это было желание перевернуть мир вверх дном.
Уже знакомый трамвай мчался по мокрым рельсам — и за счет скольжения, казалось, выигрывал в скорости. Сиплый парень уставился в окно, хотя вряд ли он мог увидеть что-то кроме собственного отражения.
Маруся тоже смотрела в окно на отражение студента и подбирала слова, которыми она будет объясняться с профессором. Как рассказать ему про Нестора и про то, что она отдала предметы? Признаться, что поверила в обман? Что от обиды и ревности перестала радеть за судьбу человечества? Променяла его на свободу? На желание съесть самую большую пиццу в городе? На видеочаты с друзьями?
Студент отвернулся от окна и посмотрел на Марусю.
— Что? — сразу же спросила она.
— Ничего…
Паранойя накрывала по полной. Казалось, будто все умеют читать мысли и знают, как она предала мир во всем мире.
Маруся опустила глаза. Легко судить, если сидишь за конторкой в здании администрации и ведешь учет посетителей. Не ошибается тот, кто ничего не делает.
В носу защипало от обиды. Не хватало еще расплакаться…
Трамвай въехал в тоннель, и за стеклом сразу же задергались фонари. Как же все бесит! Скрежет, толчок, и вагон остановился.
— Пошли… — устало скомандовала Маруся.
Студент испуганно оторвался от кресла и попятился к выходу. Он напоминал забитое животное, которое только и ждет очередного пинка. Маруся поймала себя на мысли, что ей не терпится ему этот пинок влепить.
— Код знаешь?
Они одновременно спрыгнули со ступеньки и направились в комнату.
— Свой знаю. Твой — нет.
— Мой и не надо. Ты и своим откроешь.
— Девять, семь, восемь, три, пять, четыре…
— Мне можешь не рассказывать, — перебила его Маруся.
Студент закашлялся и подошел к двери.
— Девять, семь, восемь… — повторил он, нажимая на кнопки, — три, пять…
— Зря ты повязку снял, — обнимая себя за плечи, сказала Маруся. — Здесь холодно, как в морозилке…
Двери плавно расползлись в стороны, и по глазам ударил резкий свет. Маруся зажмурилась, потом осторожно приоткрыла веки и сквозь ресницы разглядела какие-то фигуры на белом фоне. Носов, Илья и Алиса.
— Ты тут?
Это был голос Носова. Сказать «удивленный» — ничего не сказать.
Маруся прошла в комнату.
— Как, ты тут?
Все трое выглядели погано. Растрепанная Алиса с разбитой губой, Нос с загипсованной рукой и Илья, у которого половина лица была синей. Похоже, им круто досталось.
Маруся растерянно улыбнулась. Она даже не знала, с чего начать, просто радовалась тому, что они все живы. Радовалась Илье и Носу, и Алисе, которая оперлась на белый куб и смотрела на нее ненавидящими глазами.
Пауза затянулась настолько, что казалось, будто никто в этой большой светлой комнате не осмелится нарушить тишину. Сколько они так стояли? Минуту? Две? Десять? Наконец, Алиса расстегнула пояс и отбросила его в сторону.
— Где ты была? — сухо и по-деловому спросила она.
— Даже не знаю, что сказать… — смущенно промямлила Маруся.
Где героизм? Где желание перевернуть мир? Одна только дрожь в коленках…
— Думаю, лучше сказать правду.
Маруся посмотрела на Носова. Ей почему-то очень захотелось, чтобы он прервал этот допрос, ну, или, хотя бы, обрадовался тому, что Маруся жива. Но он не выглядел довольным. Он стоял, глядя в пол, и только хмурил брови, как будто вся эта сцена причиняла ему боль. Илья? Маруся перевела взгляд на него. Измученный и отрешенный. Никакой улыбки. Ничего.
Алиса сделала несколько шагов и встала напротив.
— Куда ты пропала из магазина?
— Меня похитили.
— Кто?
— Разноглазый китаец.
— И что потом?
— Он пытался меня убить.
— Однако ж не убил, — констатировала Алиса.
— Я сбежала.
— И оставила предмет у него?
Маруся набрала побольше воздуха в легкие, но ответ так и не вырвался изо рта. Как будто его склеили теми ужасными вонючими гранулами.
— У тебя глаза обычные.
Обычные глаза. Во всей этой суматохе Маруся ни разу не вспомнила про них. У нее даже не было времени и желания заглядывать в зеркало. Хотя, впрочем, конечно обычные, — она ведь отдала ящерку.
— Ты оставила предмет у Чена?
Знает, как его зовут. Значит, известная фигура… Ну и какого черта они потащили ее в Шанхай?
— Где саламандра?
— Ну, хватит… — наконец не выдержал Илья.
Маруся посмотрела в его сторону. Он снимал комбинезон, отвернувшись лицом к стене.
— Ничего не хватит!
— Предмет не у него, — неожиданно выпалила Маруся.
— А где же он?
— Он…
— Хватит!
Теперь Илья подошел к ним и положил руку на плечо Алисы. Раздетый по пояс, всего в паре шагов… Маруся невольно стала рассматривать его голое тело. Синяки. Содранная кожа на ребрах…
— Степана Борисовича этим не вернешь.
Профессор. Его тут не было. И что значит эта фраза?
— А что с ним?
— Он умер, — сухо ответил Илья. — Погиб.
В такие моменты надо что-то почувствовать. Обязательно надо почувствовать что-то очень сильное. Ну же! И Маруся почувствовала. Она почувствовала себя деревянной чуркой, у которой нет никаких чувств. Жалость? Злость? Страх? Боль? Давай… Давай же! Хотелось бить себя по щекам, чтобы очнуться. Профессор! Смешной, нелепый сумасшедший с соленым огурцом, с папиросами, смеющийся, сердитый… «Ты можешь пройти сквозь стену?» Маруся вспомнила, как ткнулась носом и как хотела позвать на помощь… Губы расползлись в улыбке.
— Тебе смешно?
Маруся посмотрела на Алису. Ненависть и презрение.
— Мне грустно, — все еще улыбаясь, тихо ответила Маруся.
Что остается внутри после того, как ты узнаешь о смерти близкого человека? Наверное, любовь. Возможно, даже такая, о который ты никогда не подозревал, пока этот человек был жив и находился рядом.
— Убирайся отсюда, — процедила сквозь зубы Алиса.
Маруся кивнула.
Профессор погиб. Ребята вернулись. Предметов больше нет и смысла в Марусе нет тоже. Смысла вообще нет.
Маруся вышла из комнаты, даже не посмотрев на Илью и Носова. Ей казалось, нет, она просто боялась увидеть такой же взгляд, как у Алисы.
Где-то в ангаре все на том же месте стоял студент. Маруся заметила его краем глаза, но оборачиваться не стала.
— Отвезешь меня?
Студент послушно направился в сторону трамвая.
Забрать машину, уехать домой и потом ненавидеть себя. Таков был план на ближайшую жизнь, а дальше посмотрим.
Маруся шла через пустой сквер и думала. Думать было тяжело — мысли разбегались, словно боялись, что она догонит их и успеет подумать. Наверное, где-то в подсознании Маруся вовсе не хотела думать об этом, потому что тогда она должна была бы принять решение, а любое решение означало новые проблемы. Невыносимо. Невыносимо погружаться в новые проблемы после всего, что случилось. Невыносимо опять что-то делать и подвергать себя опасности. Хочется домой. Хочется к папе, рассказать ему все и чтобы пожалели. Чтобы, наконец, уже пожалели, а не орали. Чтобы не чувствовать вину за то, в чем в общем-то не виновата. Или виновата? Но виновата в чем? В глупости?
Разве можно обвинять в глупости человека, который и правда глуп?
Маруся села на мокрую скамейку и обхватила голову руками. Игра, в которую ее втянули, была ей не по зубам. Она чувствовала себя легким, пустым и бессмысленным воланчиком, который швыряли из стороны в сторону, обвиняя во всех грехах, если воланчик вдруг залетал не туда или застревал в кустах, улетал на крышу веранды…
Какие-то предметы, прозрачные существа, космические пришельцы, китайские маньяки, всемирный заговор и все это вот так сразу, после моря, солнца, жареных мидий. Самой тяжелой мыслью в те времена было, как выбрать купальник или там… газировку.
Все эти люди ненавидели ее. Ненавидели просто за то, что однажды она появилась в их жизни, и после этого все изменилось. Все стало хуже и даже повлекло за собой смерть человека, который был для них царь и Бог. Не думать об этом. Но как не думать об этом? И почему, почему все несчастья они связывали с ней? Потому что они и правда были с ней связаны?
Профессор умер. Скорее всего, его убили тогда же, когда похитили Марусю. В Шанхай они отправились из-за охотников. Охотники появились в школе, потому что… — да, из-за нее. Кого обвинять в смерти профессора? Без вопросов. Но вот кто его убил? Китаец? Или Нестор? А если Нестор? Он говорил, что следил — быть может, именно от него и пытался скрыться Бунин? И значит Нестор — охотник? Значит, он собирает предметы, а он и правда их собирает… ну и что? Собрал нехилую коллекцию… Можно только поздравить. Теперь…
Маруся устало повалилась на бок, подтянула ноги и стала слушать, как капли стучат по пластиковому капюшону. Топ-топ. Топ-топ-топ. Топ-топ. Топ.
Теперь он захватит власть во всем мире и ничто…
Маруся закрыла глаза.
…ничто не в силах его остановить.
Вот оно. Теряешь контроль, и голова работает без тебя. Отключает, показывает сны, а сама — думает. Голова может быть гораздо умнее, чем ты сам, главное — ей не мешать. Она разложит по полочкам все факты, проанализирует и выберет единственно верное решение. Когда ты проснешься, резко, со всхлипом, оторвавшись от жесткой доски и, ежась от холода, ты уже будешь знать, что делать.
Маруся потерла щеку, огляделась по сторонам и побежала к парковке.
Дар убеждения. Предмет, о котором рассказывал Нестор. Возможно, вранье, но в данный момент это единственное, что может помочь. Найти Гордеева и заставить Нестора вернуть предметы. Профессора этим не оживить, но хоть какая-то польза…
На улице было темно и невероятно холодно. Сколько она проспала? И как уговорить олигарха отдать предмет? Впрочем, сейчас это не самое главное. Куда важнее найти машину и добраться до города.
Маруся настолько погрузилась в свои мысли, что не заметила человека, который вдруг встал у нее на пути. Ей показалось, что он возник ниоткуда, словно материализовался из воздуха, причем так быстро, что она даже не успела замедлить шаг и буквально врезалась в него.
— Нос?!
— Слушай, я просто хотел сказать…
— Фух…
— Я…
— Ты так напугал меня!
— Я… слушай.… Прости… Я…
Маруся схватилась за сердце, которое билось с такой силой, как будто находилось не внутри тела, а прямо под тонкой тканью дождевика.
— Я хотел сказать, что я не верю, то есть я не думаю, то есть я думаю, что ты ни в чем не виновата!
— Что ты хотел сказать? — переспросила Маруся, переводя дыхание.
— Я думаю, что ты ни в чем не виновата, — повторил Носов.
— Ты правда так думаешь?
— Я думал, что ты умерла.
— Вот сейчас я точно чуть не умерла!
— Прости!
— Ты мне поможешь найти парковку?
— Да, да! Конечно!
Нос даже подпрыгнул на месте, как будто обрадовался, что может хоть чем-нибудь быть полезен.
— Мне нужно забрать машину и… — Маруся внимательно посмотрела на Носа. — Ты-ы-ы…
— Я? Я что?
— Ты мне поможешь?
— Ну да, я же сказал…
— Я не про это.
— Не про это?
— Мне нужен помощник.
Нос понимающе кивнул, потом наморщил лоб и, наконец, удивленно поднял брови.
— Ты о чем?
— Чтобы вернуть предметы.
— Вернуть откуда?
— Оттуда, куда я их… — Маруся замялась.
— Их?
— Да не цепляйся ты к словам!
— Ты сказала «их»! У тебя было несколько предметов?
— Какая разница? Я не об этом.
— Ты что, не доверяешь мне?
— Доверяю, просто…
Нос выглядел ошарашенным, как будто Маруся страшно оскорбила его.
— Я доверяю тебе и очень ценю, что ты мне веришь, но именно потому, что ты единственный, кто мне поверил, я не могу рассказать тебе правду.
Нос продолжал молчать и только хлопал глазами.
— Потому что тогда ты тоже перестанешь мне верить, — неуклюже закончила свою мысль Маруся.
— Даже не знаю, что сказать…
Маруся взяла Носова за руку и крепко сжала ее.
— Я отдала предметы Нестору.
Нос поднял голову и посмотрел на небо. Что именно означало это действие, Маруся не поняла, но почему-то тоже подняла голову.
Нависшие тучи подсвечивались восходящим солнцем и вот тут, словно по команде, в саду заверещали птицы. А может быть, они давно уже верещали, просто Маруся не обращала на них внимания. Как, впрочем, и на солнце.
— Значит, их было несколько? — спросил Нос, не опуская головы.
— Два. Один я забрала у Чена.
Носов кивнул.
— А что случилось с Ченом?
— Мне кажется, он умер.
— Круто.
Маруся улыбнулась.
— И потом ты отдала их Нестору?
Как объяснить? Какие подобрать слова, особенно после того, что случилось с профессором. Слова не подбирались, их просто не существовало в природе. Маруся выпустила руку Носова. Еще одним другом меньше. Последним другом.
— Я покажу, где парковка… — еле слышно прошептал Нос.
Маруся почувствовала, как его пальцы соприкоснулись с ее пальцами, сначала осторожно, а потом более уверенно они сцепились и теперь снова крепко держали друг друга. Нос заглянул Марусе в глаза.
— Думаю, если ты отдала предметы, значит, на то была своя причина. А у меня есть причина быть твоим помощником.
Не стоило даже спрашивать, что это была за причина. Такие вещи обычно без слов понятны.
Говорят, что автомобили придают своему хозяину уверенности в себе. Еще один способ борьбы с комплексом неполноценности.
Маруся не знала, что придают машины другим хозяевам, но с ней этот принцип работал на все сто процентов. Как только она опустилась в кресло и обхватила руками руль, внутри нее заиграла музыка, а все неразрешимые проблемы теперь казались задачками из учебника для третьеклассников.
Свой персональный жетон она восстановила прямо в здании шанхайского аэропорта. Там же купила новую одежду, выкинула халат и там же распрощалась с Нестором. Воспоминание о нем чуть было не испортило поднявшееся настроение, поэтому Маруся как можно быстрее завела машину и выехала с территории школы.
— Ты любишь музыку?
Маруся посмотрела на Носа, который увлеченно изучал приборную панель.
— Ну так… не очень… То есть люблю, но в общем-то мне все равно.
— Тогда можно я включу радио?
— Оно еще существует?
— Ну а куда ж оно денется?
Носов пожал плечами.
— Послушаем новости, узнаем, не началась ли война… — Маруся нажала на кнопку и сделала звук тише. — Ну, или там нашествие инопланетян.
Нос ничего не ответил, и Маруся подумала, что это была не самая удачная шутка.
— А ты мог бы прямо сейчас найти для меня кое-какую информацию?
— Какую?
— Прямо напротив тебя такая белая штучка… — Маруся указала пальцем. — Вон, видишь? Нет, нет… Не эта. Как полоска, ну вот там, где торчит…
Нос напряженно вглядывался в панель, переводя палец с одной кнопки на другую.
— Длинная полоска…
Маруся не выдержала и легонько надавила на узкую белую планку, похожую на корешок глянцевого журнала. Из панели выехала прозрачная пластина, которая сразу же сложилась вертикально и оказалась сенсорным экраном.
— Ну, ни фига себе! — восхищенно выпалил Нос.
— Тут много всякого такого, — довольно улыбнулась Маруся.
— И что искать?
— Искать Гордеева…
— Гордеева, — повторил Носов, набивая фамилию в поисковик.
— Нам нужен тот, который олигарх.
— Гордеев, Гордеев… Тут есть чемпион Тамбова по греко-римской…
— Но-о-ос!
— Ну ладно, ладно… Откуда мне знать…
Маруся свернула на шоссе и прибавила скорости.
— Как будто чемпион по греко-римской борьбе не может быть олигархом.
— Он должен быть одним из первых.
— Ну, тогда вот… Гордеев Борис Сергеевич… Владелец крупнейшей в мире кор…
— А фотки есть? — нетерпеливо перебила Маруся.
— Ты замуж за него собралась?
— Глаза какого цвета?
— А! Обычного. Так у него есть какой-то предмет?
— Ага…
Маруся вздохнула. С одной стороны, судя по линзам Бунина и очкам Нестора, «предметники» скрывают свои глаза, с другой — цвет глаз может меняться не у всех.
— Что там написано?
— Написано, что входит в пятерку…
— Вот!
— Что?
— Найди какой-нибудь официальный сайт…
— Так я на нем и есть.
— Какую-нибудь информацию, типа… ну… ну, типа расписания или чего-то такого, я не знаю… Короче, где его сейчас искать?
— Программа мероприятий…
— Что там?
Нос погрузился в чтение, потом провел ладонью по экрану и тот снова стал прозрачным.
— Зачем ты выключил?
— Затем, что это бесполезно.
— Ты ведь обещал помочь мне!
— Я и помогаю!
— Да? Что-то не заметно!
— Как ты себе это представляешь? Придем и скажем — отдайте нам, пожалуйста, предмет?
— А почему бы нет?
— Да потому что нет!
— Можно хотя бы попробовать…
— Прежде, чем пробовать, нужно выстроить какой-то план. А то, что предлагаешь ты, это не план, а действие вслепую!
— Да я всегда так действую!
— Очень заметно!
Маруся сжала зубы. Больше всего на свете она ненавидела поучительный тон и людей, которые строят планы. Как можно планировать то, о чем ты даже не догадываешься?
— У нас с тобой ничего нет. А у него вооруженная охрана и способность приказывать. Что если он прикажет нам спрыгнуть с крыши небоскреба?
Маруся ничего не ответила, но про себя заметила, что такую вероятность она действительно не предусмотрела.
— Представь, что ты человек, который был никем, а потом вдруг очутился в пятерке богатейших людей мира. И все благодаря предмету! И вот однажды к тебе приходит пара сопляков, которая просит тебя одолжить предмет им…
— Я и не знала, что ты умеешь строить такие длинные фразы, — злобно бросила Маруся.
— Ты бы отдала?
— А может быть, он ему уже не нужен? Он ведь добился всего, чего хотел…
— Нет… Ты бы отдала?
— Я и отдала! — не выдержала Маруся.
Нос замолчал.
Маруся больно закусила губу. Долбаный Носов! И что такое на нее нашло, что она решила взять его с собой? Обрадовалась, что он ей поверил? Растаяла из-за влюбленных глаз? Да такие как он влюбляются во все, что женского рода… До Маруси он вон Алису любил…
В наступившей тишине стало слышно, о чем говорит диктор.
— …сумма похищенной статуэтки пока не разглашается, но уже сейчас понятно, что речь идет…
Маруся сделала звук погромче.
— …теряются в догадках. Правительство Италии заверило своих граждан, что они обязательно найдут злоумышленника и вернут реликвию на место…
— Забавный парень, — неожиданно заговорил Носов.
— Кто? — нехотя отозвалась Маруся.
— Этот Юки.
Маруся удивленно посмотрела на Носова.
— Ты сейчас о ком?
— Об этом парне, который ворует произведения искусства — Ёсиюки Футикома. Но все зовут его Юки, и он не обижается.
— Почему он должен обижаться?
— Вообще-то Юки — женское имя.
— А ты что его знаешь?
— Нуууу… Это известная личность в интернете.
— Почему в интернете?
— Потому что в реальности его никто не видел, а в интернете он ведет свой блог, куда выкладывает картинки с очередного похищения.
— Выкладывает картинки?!
Носов кивнул.
— Самое смешное, что все украденное он почти сразу возвращает. Но не туда, откуда взял, а в какие-то неожиданные места. Оригинал «Золотого сечения» Да Винчи нашли на стене дешевой закусочной, а скипетр Тутанхамона в детской песочнице. Ну, типа, несет искусство в народ или просто прикалывается.
Маруся была потрясена настолько, что даже перестала злиться на Носова.
— Забавно, да? Полиция всего мира не может его поймать, а он сидит себе где-то и выкладывает картинки.
— И что, его не могут вычислить? Там же должны быть какие-то… Айпи или еще какая-то информация…
— Каждое сообщение приходит с нового адреса. Сейчас даже из Сахары или Арктики можно выйти в интернет. Сетевая полиция, конечно, вычисляет его местоположение, но когда приезжают копы, то никого не находят.
— Он что, переезжает из города в город только затем, чтобы отправить очередное сообщение?
Носов пожал плечами.
— Это какой-то…
Маруся резко ударила по тормозам, и машина с визгом остановилась. Носов испуганно вытянул руки вперед, чтобы не врезаться в лобовое стекло.
— Ты что?
— Перемещение!
— Что?
— Он умеет перемещаться.
Нос так и остался сидеть с вытянутыми руками, потом медленно опустил их на колени и посмотрел на Марусю.
— А как еще?
— Ты хочешь сказать, что у него есть предмет?
— По-моему, это очевидно! Когда я была в тюрьме…
Нос резко вышел из задумчивости и округлил глаза.
— В тюрьме?
— Долго рассказывать!
— Ты меня пугаешь…
— Послушай! Неважно. Там была телевизионная панель, и в новостях как раз рассказывали про похищение Сикстинской Мадонны!
— Так это недавно было!
— Ну да…
— Ты что, прямо из тюрьмы к нам приехала?
— Нос! — Маруся возмущенно всплеснула руками. — Мы сейчас не об этом! Они сказали, что не представляют, как именно грабитель смог проникнуть в хранилище, в котором столько степеней защиты…
Нос сморщил лоб, словно пытаясь проанализировать информацию.
— Ну не тупи! Как еще он мог бы это сделать?
— Я даже как-то общался с ним в комментах…
— Он отвечает на сообщения?
— Ну да… Он вообще общительный парень.
Маруся завела машину и разогналась до максимальной скорости.
— Мне кажется, у меня есть план, — радостно сказала она. — И в нем нам не придется прыгать с небоскреба.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МОСКВУ!
Каждый раз, когда Маруся проезжала мимо этой надписи, она опускала стекла, чтобы вдохнуть любимый московский воздух. Он был не самым чистым, не самым вкусным и, уж конечно, куда менее полезным, чем тот, который остался за надписью, но все равно московские диоксиды азота были родней и лучше, чем диоксиды азота любого другого города.
Дорога была относительно свободной, поэтому до Солянки доехали быстро. Маруся припарковала машину прямо на дороге и обернулась к Носу.
— Видишь этот дом?
Носов кивнул.
— Выходи из машины и давай в подъезд.
— А ты?
— А я потом.
— Не понял смысла.
— У меня очень строгий папа и очень любопытные соседи. Так понятней?
Нос как-то растерянно кивнул и вышел из машины. Маруся подождала, когда он скроется в арке, и только тогда открыла дверь.
Если Юки не оставляет украденное себе, значит, им движет не желание обогатиться, а какая-то другая идея. Скорее всего, ему просто нравится привлекать к себе внимание. Именно поэтому он и ведет блог. К тому же, у этого парня неплохо с чувством юмора, значит, договориться с ним будет проще, чем с одуревшим от власти олигархом.
Носов ждал ее в подъезде.
— Идем!
Они быстро поднялись по лестнице и остановились у дверей Марусиной квартиры.
— А папы точно нет дома? — шепотом спросил Нос.
— Очень надеюсь… — тоже шепотом ответила Маруся и провела жетоном по замку.
В квартире, слава богу, было пусто. Конечно, шансов нарваться на отца было ничтожно мало, но и закон подлости еще никто не отменял.
— Он точно не вернется?
— Да что ты заладил…
Маруся скинула ботинки и прошла в комнату.
— Какой адрес его блога?
— Ща…
Нос огляделся по сторонам, выискивая глазами компьютер.
— Нос!
Маруся махнула ему рукой и показала на журнальный столик. Здесь, словно книги, один на другом, лежали аж четыре коммуникатора.
— Ты их коллекционируешь, что ли?
— Я их теряю.
— Ну, я возьму один?
— Да хоть все.
Нос хмыкнул, включил коммуникатор и сел на краешек дивана. Маруся села рядом.
— Вот, — он развернул экран в сторону Маруси. — Это последнее сообщение.
Маруся взяла коммуникатор и пролистнула страницу.
— Это вчерашнее…
— Значит, сегодня еще ничего не украл, — улыбнулся Носов.
Маруся кликнула на строчку с комментариями.
— Сегодня он общался с публикой…
— Во сколько?
Маруся посмотрела на часы.
— Прямо сейчас!
Она открыла новое окно и стала быстро печатать.
— Что ты ему пишешь?
— Привет, нам надо поговорить, — прочитала Маруся, — отправить!
Она ударила пальцем по иконке с оранжевой стрелочкой и посмотрела на экран.
— Какое-то дурацкое сообщение, — скептически пробубнил Носов. — Что значит «надо поговорить», если с ним и так все разговаривают? Это все равно что…
— Смотри! — перебила его Маруся.
В окне замигало новое сообщение: «О чем?»
— Он что, тебе по-русски отвечает?
— У меня здесь этот… переводчик… он автоматически переводит с одного языка на другой.
— А я с ним по-английски мучился, — вздохнул Носов.
— Ну, круто, — сказала Маруся, набивая следующее сообщение. — Я английский не знаю.
— Чего ты написала?
— Что знаю про предмет.
— Вот так вот сразу?!
— Ну, а чего нам ждать?
— Сейчас он смоется, и тогда нам точно нечего будет ждать!
Окошко обновилось, и на экране появилась надпись:
— Юкитанаро? — переспросил Носов.
— Что это значит?
— Может, ругательство?
Маруся навела курсор на загадочное слово.
— Это ссылка.
Она ударила пальцем по экрану, и сбоку выскочило новое окошко:
Маруся влезла в настройки и поставила галочку напротив надписи «видеочат». В ту же секунду на экране появилась трансляция с вебкамеры. Маруся выжидающе смотрела на собственное отражение.
— Ну и чего? — нетерпеливо спросил Носов.
— Наверное, хочет посмотреть, кто я.
Маруся быстро набрала ответ.
— Он просит, чтобы ты тоже показался, — прочитала Маруся.
Нос наклонился к экрану и помахал рукой.
Маруся посмотрела на Носова, пожала плечами, взяла в руки коммуникатор и покрутила его в разные стороны.
«Что вы хотите?»
Маруся задумалась над ответом.
— Ну, давай! Пиши! — язвительно поторопил Носов.
— Нам нужна твоя помощь, — проговорила Маруся, набирая текст в окне.
— Это не заказ.
Пальцы Маруси печатали с невероятной скоростью, как будто она боялась упустить внимание Юки.
— Чччерт! — выругался Носов.
— Еще и улыбается!
Маруся снова набрала ответ и щелкнула по оранжевой стрелке. Окошко чата закрылось.
— Ушел, — печально констатировал Носов.
— Может, он успел получить последнее сообщение.
— Не думаю, что он еще ответит… Если, конечно, ты не пообещала ему снять футболку.
— Я написала, что человечество в опасности, — честно призналась Маруся.
— Ммм… ну, значит не ответит.
Маруся несколько раз нажала на иконку «обновление страницы».
— Может, придумаем какой-нибудь другой план или теперь так и будем сидеть и жать на кнопки?
Маруся переложила коммуникатор на стол и встала с дивана. Она все еще не могла смириться с поражением. Ну надо ж так испортить настроение?
— Ау!
— Чего?
— Я говорю, что нужно думать дальше.
Маруся вздохнула, силы у нее были на исходе.
— Какие еще есть варианты?
— Прыжки с небоскреба?
Теперь вздохнул Носов.
— А еще?
— Единственный предмет, который может нам помочь, — «гордеевский». К тому же он находится в Москве.
— Он не отдаст его, — упрямо повторил Носов, — украсть его мы тоже не сможем.
— Ну, теперь, видимо, нет…
— Давай попробуем вспомнить все, что знаем; запишем на бумажке, проанализируем и составим какой-нибудь план.
Маруся тупо смотрела в пол. Ничего не приходило в голову.
— О чем ты думаешь?
— О еде.
— О чем?!
— О самой большой пицце в городе.
Носов рухнул на диван и схватился за голову.
— Жалеешь, что вызвался мне помогать?
Нос не ответил.
— Хочешь, уезжай. Я и сама могу сходить к Гордееву.
Никакой реакции.
— Ну, что ты молчишь?!
— Знаешь, мне кажется, что Алиса была права… — не поднимая головы, сказал Нос.
Марусе показалось, что чьи-то невидимые руки схватили ее за горло, — настолько больно стало дышать.
— Ты абсолютно несерьезная. И безответственная.
Несерьезная и безответственная. Маруся попробовала вспомнить все, что происходило с ней за последние несколько дней. Ну хоть бы какой-нибудь маленький подвиг.
Из тюрьмы ее вызволил папа, с места аварии вывез Илья, из душа вытащила Алиса. Профессор вообще погиб, пытаясь спасти от охотников. Единственная ситуация, с которой она справилась сама, — это побег от Чена, да и там ей, прямо скажем, просто повезло.
Так тошно, что хочется сдохнуть. Маруся взяла со стола коммуникатор и отправилась в свою комнату. Найти этого несчастного Гордеева, а дальше — будь что будет. Да хоть бы и небоскреб.
Внизу экрана мигала синяя стрелка: входящее сообщение. Маруся осторожно кликнула на нее.
Какой-то бред! Вот так сидишь в собственной квартире и вдруг получаешь сообщение…
И тут же второе.
Маруся отложила коммуникатор и вышла в коридор. Никого. Заглянула в гостиную — Нос так и лежит на диване. Ну, хорошо… Маруся зашла на кухню. Прямо на обеденном столе сидел молодой, лет двадцати…
О, черт!
Маруся зажмурилась и снова открыла глаза.
Прямо на обеденном столе сидел молодой, лет двадцати, парень со смуглой кожей, бирюзового цвета глазами и черными волосами «ежиком». Увидев Марусю, он улыбнулся и приветственно поднял руку.
— Хай!
Маруся стояла перед ним в полном оцепенении и даже не знала, что сказать.
Парень ударил себя в грудь.
— Ёсиюки.
Юки? Значит, он прочитал ее сообщение и пришел поговорить?
— Ааа… Ай донт спик инглиш, — заикаясь выговорила Маруся.
— Джапаниз? — весело спросил Юки.
— И джапаниз тоже.
Юки спрыгнул со стола и вытащил из кармана маленькие розовые подушечки. Ну да, конечно… Переводчик…
Маруся кивнула, взяла с его ладони динамики и вставила в уши.
— Как ты узнал, где я живу?
— Нет, нет, нет, нет… — замотал головой Юки, — сначала я!
Маруся в недоумении посмотрела на него.
— Откуда ты узнала про предмет?
— Догадалась.
— Чтобы догадаться, нужно что-то знать.
— Я много чего знаю.
— Ты охотник? — улыбнулся Юки.
— У меня тоже предмет. Был. И я… В общем, я много чего видела. Много предметов.
Юки скорчил смешную гримасу, изображающую восхищение.
— Теперь ты скажешь, как нашел меня?
— Я же видел твою комнату.
— Тебе достаточно просто увидеть место?
— В общем-то, да.
— Тогда почему ты очутился на кухне?
— Я очутился в комнате, но твой друг так погружен в свои страдания, что даже не заметил меня.
Маруся улыбнулась.
— Что ты хотела?
— Мне нужно достать один предмет. Украсть его.
Ёсиюки нахмурил брови.
— Ты говорила, что все очень серьезно.
— А все очень серьезно.
— Я не ворую на заказ. Тем более предметы.
— Но это не заказ! Мне нужен этот предмет, чтобы предотвратить большие неприятности.
— Ну а при чем здесь я?
— Потому что сама я не справлюсь.
— А что мне будет за то, что я тебе помогу?
Маруся растерянно пожала плечами.
— У меня ничего нет. Я думала, что ты поможешь мне просто так.
Юки наморщил нос.
— Я не хочу.
— А ты вредный!
— О да.
— Если ты мне не поможешь, может произойти большое несчастье для всех людей.
— Ты спасаешь мир?
— Типа того.
— Мне все равно, что будет с этим миром. Я хочу жить в свое удовольствие и не напрягаться.
Какие знакомые слова. Марусе даже показалось, что она разговаривает сама с собой.
— А что бы ты хотел получить взамен за свои услуги?
Юки ухмыльнулся.
— А ты симпатичная… Выходи за меня замуж — у нас будут красивые дети. Знаешь, какие чудесные малыши получаются в смешанных браках?
Маруся растерялась… Он издевается? Или нет?
— Мне вообще-то только четырнадцать лет…
Японец засмеялся.
— Ну, я готов подождать пару лет… Да ладно, не напрягайся ты так. Шучу! Насчет того, что симпатичная — это правда, и я с удовольствием сводил бы тебя сегодня куда-нибудь поужинать. Но жениться и заводить детей пока не планирую.
— Не очень-то и хотелось, — съехидничала Маруся.
— Если серьезно, то все, что мне нужно, я могу и сам найти, а затем украсть. Но с другой стороны, оказывать тебе услугу просто так — это неправильно. Поэтому… Ты знаешь, где находится предмет, который позволяет видеть?
— Видеть?
— Я не могу переноситься в те места, которые не вижу.
Маруся напряглась, пытаясь понять, о чем он.
— Есть предмет, который показывает все, что ты хочешь. Ты думаешь: «Хочу увидеть… — Ёсиюки Футикома осмотрелся по сторонам, взял с подоконника журнал и показал на девушку с обложки, — спальню этой девушки!» И ты видишь!
Медиум. Немецкий учитель географии, который составляет гиды. Похоже, именно он обладал предметом, о котором говорил Юки.
— Я знаю этот предмет.
— Ты знаешь, где он?
Маруся кивнула.
— Достань мне его.
— Как я его достану?
— Ты мне, я тебе. Иначе никак.
— Если бы я могла доставать предметы, я бы к тебе не обратилась!
— Это мое условие.
Маруся страшно разозлилась. Ну почему, почему он был таким вредным?!
Она с гневом посмотрела на Юки, а японец смотрел куда-то в сторону коридора. Маруся обернулась и увидела Носова, который стоял на пороге, не решаясь зайти, и потрясенно взирал на странную парочку, беседующую на русском и японском. Когда Маруся повернула голову обратно, Юки уже не было.
Почему-то вся эта ситуация напоминала Марусе знакомую каждому ребенку историю под названием «Можно я не пойду сегодня в школу». Это когда ты просыпаешься с утра с острым приступом лени и понимаешь, что страшно-страшно-страшно-престрашно не хочешь идти на уроки. И тогда ты идешь к маме, или к папе, или к бабушке, складываешь руки на груди, делаешь несчастное лицо и спрашиваешь: «Можно, я не пойду сегодня в школу?» А тебе отвечают: «Хорошо, так и быть, устрой себе сегодня выходной… Но раз ты целый день будешь дома, то, пожалуйста, уберись в своей комнате, приготовь обед, вымой посуду, выгуляй собаку, полей клумбу, отдели горох от чечевицы и не забудь сделать домашнее задание на завтра!»
Маруся поймала себя на том, что уже минут десять размешивает сахар в чашке. Она подняла глаза и посмотрела на Носа.
— Что ты решила?
— Я думаю, что, с одной стороны, это бессмысленная затея, а с другой — ясновидящий учитель географии пугает меня гораздо меньше, чем обладающий гипнотическими способностями олигарх с вооруженной охраной.
Носов кивнул.
— А что ты думаешь?
— Что олигарх-гипнотизер — это не так страшно, как перелет на самолете.
Маруся улыбнулась.
— До чего несерьезное и безответственное заявление.
— Я же не сказал, что не полечу.
— Для начала было бы неплохо выяснить, куда именно нам придется лететь!
— Это я уже, кажется, выяснил…
Нос протянул Марусе коммуникатор, на экране которого высвечивалась фотография пожилого мужчины в клетчатой панаме.
— А это точно он?
— Учитель географии Генрих Гердхарт живет в Германии и пишет гиды для путешественников…
— Гиды пишут все, кому не лень…
— Ты говорила, что он не выходит из дома?
— Если верить Нестору…
— Я нашел его адрес и личное дело. Он вообще никогда не выезжал из Германии. К тому же, он тяжело болен и прикован к постели.
— То есть нам предстоит отнять предмет у старика, который даже не сможет оказать сопротивления?
Носов с укором посмотрел на Марусю.
— Иногда мне кажется, что ты чудовище.
— Иногда мне тоже так кажется, но вообще-то я шутила.
— Вообще-то даже если ты и шутила, это не меняет сути.
— Мы можем забрать у старика предмет, чтобы отдать Юки, чтобы он, в свою очередь, отдал нам «дар убеждения», при помощи которого мы отнимем предметы у Нестора. А потом вернемся к этому учителю и вылечим его!
— Прекрасная комбинация.
— Между прочим, сейчас я не шучу.
— Тогда бронируй билеты!
«Что чувствует убийца, возвращаясь на место преступления?» Эта фраза была первой, которую Маруся услышала, войдя в здание аэропорта. Она испуганно обернулась и увидела мальчишку, сидевшего прямо на полу у входа. В его руках была маленькая видеопанель, с которой и доносились звуки. Тьфу ты!
— Все в порядке? — заботливо спросил Носов.
— Да так… кое-что вспомнила.
— Это здесь тебе подкинули саламандру?
Нос с интересом разглядывал светлый просторный зал.
— Ну, да… А ты что, в аэропорту раньше не был?
— Да я вообще здесь впервые.
— Здесь — это где?
— В Москве.
Маруся невероятно удивилась. Она вообще не представляла, как можно было «не быть в Москве».
— И как тебе?
— Так себе.
— Это лучший город на свете!
— Московский снобизм, — улыбнулся Носов.
— Да что бы ты понимал!
Они дошли до автоматов регистрации и одновременно вставили свои жетоны в специальные прорези.
«Добро пожаловать в аэропорт Домодедово…» — так же одновременно заговорили оба автомата одинаковыми женскими голосами.
Маруся и Нос с улыбкой переглянулись.
«Пожалуйста, приложите указательный палец левой руки к сенсорной панели и дождитесь окончания идентификации».
— А что если у человека нет указательного пальца на левой руке? — спросил Нос, прикладывая палец.
Маруся пожала плечами.
«Идентификация закончена. Спасибо за регистрацию. Ваш рейс номер семьсот сорок шесть следует по маршруту Москва — Нюрнберг. Более подробную информацию вы можете прочитать в памятке пассажира. Удачного пути!»
Из автоматов выскочили красочные буклеты с подробным описанием, куда идти и что делать. Нос взял свою памятку и открыл на первой странице.
— Добро пожаловать в аэропорт…
— Ты собираешься читать мне его вслух?
— Могу про себя.
— Нам надо связаться с Юки.
— Так в чем проблема? Свяжись.
— Свой коммуникатор я потеряла в Китае.
— У тебя дома их четыре штуки, и ты не догадалась взять один с собой?.. Ладно — не важно…
Нос спрятал буклет в карман, вытащил свой коммуникатор и загрузил страничку с блогом.
— Сегодня еще не было.
Маруся взяла коммуникатор, перевела его в режим съемки и сфотографировала зал.
— Что ты делаешь?
— Показываю, где нахожусь.
Маруся отправила снимок в комментарии к последнему сообщению.
— И что, ты думаешь, он сразу примчится к тебе?
— Да ты ревнуешь!
Нос раскрыл буклет и с явно наигранным интересом принялся изучать картинки. Маруся огляделась. Фраза про убийцу, который всегда возвращается на место преступления, не выходила из головы.
— Я сейчас вернусь…
— Куда ты?
— Мне надо. Я быстро!
Маруся улыбнулась и пошла в сторону аптеки. Это безумие, наверное, но почему-то ей очень хотелось зайти туда еще раз. Казалось, будто все, что произошло тогда — произошло не случайно. И началось оно именно с аптеки.
Предложение опробовать новый поезд, юридическая контора, коктейль «Возрождение» — Маруся читала надписи на полу и вспоминала события недельной давности. Вот оно! «Стопадреналин» пролонгированного действия…
Маруся подняла голову и посмотрела на аптечный киоск. Все та же силиконовая кукла на входе, какие-то люди у витрины… Маруся остановилась у двери и стала наблюдать за происходящим через стекло. Большое семейство — мама, папа и четверо детей — заполонило собой все пространство.
Зайти, когда они выйдут? Но зачем? Маруся даже не понимала, что именно она хотела там увидеть.
В кармане завибрировал Носовский коммуникатор. Маруся достала его и посмотрела на экран. Новое сообщение.
Здесь не был установлен переводчик, но, к счастью, даже Марусиного словарного запаса хватило, чтобы понять смысл.
«Gordeev Boris Sergeevitch», — написала Маруся и отправила в чат.
Борис Сергеевич. Да их тут тысячи. И Гордеевых тоже. Нужно было как-то конкретизировать задачу. «very rich man», — написала Маруся, забыв, как пишется слово «олигарх», — «find him in internet».
Возможно, теперь будет понятней. В конце концов, переспросит!
Коммуникатор снова завибрировал, но на этот раз пришла ссылка на фотографию. Маруся загрузила изображение и засмеялась в голос. Это был снимок спящего в зале ожидания Носова. Ох уж этот Юки!
Дверь раскрылась, и из киоска вывалилась толпа детей. Маруся отошла в сторону, мельком взглянув на прилавок, и обомлела. Там стоял все тот же старик-фармацевт в смешном халате — целый и невредимый. Маруся спрятала компьютер в карман и вошла в аптеку. Старик выжидающе посмотрел на нее.
— Я могу вам помочь?
Маруся замешкалась. Она еще не придумала, что будет говорить…
— С вами все в порядке? — поинтересовался старик.
Конечно, нет! Маруся чувствовала себя совсем не в порядке, судорожно пытаясь сообразить, что же тогда случилось. Зачем ее обвинили в убийстве? Зачем спрятали в камеру? Для чего?..
— Вы не помните меня? — осторожно спросила она фармацевта, смущаясь глупости собственного вопроса.
Старик пристально посмотрел ей в глаза.
— Боюсь, что нет.
— Ааа… Извините, за странный вопрос… С вами ничего не происходило примерно неделю назад?
Старик сделал изумленное лицо.
— Вы точно в порядке?
— Ну, может быть, происходило что-то необычное?
— Ничего не происходило.
Маруся кивнула.
— А витаминные конфеты у вас есть?
Старик запустил руку в стеклянный шар, наполненный яркими разноцветными пакетиками, и протянул один из них Марусе.
Маруся положила на прилавок жетон, с замиранием сердца следя, как старик опустил его в считывающее устройство и вернул обратно. Никаких сбоев.
— Спасибо, — натянуто улыбнулась Маруся и пулей вылетела из киоска.
Что за бред?! Как будто прошлого вообще не существовало. Будто она никогда не была здесь раньше, не заходила в аптеку, не видела старика, не убегала, не сидела на допросе… Параллельная реальность? Прыжки во времени? Что?
Маруся шла в сторону зала ожидания, прокручивая в голове всевозможные варианты. Допустим, убийства действительно не было. По крайней мере, фармацевт на мертвого не похож. Почему не работал жетон? Из-за саламандры? А была ли она в тот момент или ее подбросили позже? Но если Маруся видела прозрачных, значит уже была. Значит… Значит ей подбросили ящерку, а потом разыграли задержание. Для того, чтобы на несколько часов запереть в подземной камере. Кто это сделал и зачем? Повышенные меры безопасности! В тот день в аэропорту был Нестор. Господи, и как она могла забыть про это?! Но есть ли связь? Зачем Нестору прятать Марусю? Нелогично. Куда логичнее…
Маруся дошла до Носова и остановилась.
Куда логичнее, что это Марусю прятали от Нестора!
Маруся выдохнула и упала в кресло рядом с Носовым. Нос тут же проснулся.
— Ты где была?
Маруся протянула ему пакетик с леденцами.
— Я не люблю сладкое.
Маруся молча забрала леденцы обратно.
Нос взял с коленей свой буклет и нахмурился.
— Это ты сделала?
На лице симпатичной стюардессы, которая приветливо улыбалась с обложки буклета, появились пририсованные усы, очки и фингал под глазом.
— Это…
Наверное, лучше Носу не знать про проделки Юки.
— Не я. Не знаю, кто это сделал. Я ведь уходила, — пожала плечами Маруся.
Нос вздохнул и посмотрел на часы.
— Пора, пожалуй…
Маруся раскрыла пакетик, сунула в рот целую пригоршню леденцов, взяла сумку и встала с кресла.
— Пофли, — сказала она с набитым ртом — Ефо оы уыи дадо.
— Дадо, дадо… — передразнил Носов и выбросил испорченный буклет в урну.
В славном немецком городе Нюрнберге стояла неожиданно тропическая жара, и проходил еще более неожиданный фестиваль магов и волшебников. На стоянке такси собралась разновозрастная толпа людей в плащах и мантиях, колпаках и шляпах, с длинными бутафорскими бородами и волшебными палочками разных калибров. Они о чем-то оживленно болтали, обмахиваясь гигантскими фолиантами и вытирая пот длинными, как у Пьеро, рукавами.
— Ну, это лучше, чем гей-парад, — высказал свое авторитетное мнение Нос сразу после того, как пришел в себя от увиденного.
— Не вижу особой разницы, — стягивая с себя кофту, парировала Маруся.
— Они хотя бы одетые…
— По такой жаре это ненадолго.
Они вышли на дорогу и вытянули руки, подзывая такси.
— Ты когда-нибудь видела голых магов и волшебников?
— Ага… В Шанхае…
— Ты видела Чена голым?
— Только не надо делать такое лицо!
— А какое у меня лицо?
К счастью, в этот момент рядом с ними остановилась машина, и Марусе не пришлось объясняться дальше.
— Гутен таг, — поздоровался с водителем Носов.
— Хай, — по-простецки ответил водитель.
Нос протянул ему карту и ткнул пальцем в нужную улицу. Водитель кивнул.
— Ты знаешь немецкий?
— У меня мама учитель немецкого.
— У меня папа вообще пятнадцать языков знает, но мне же это не помогло.
— Тебе уже вряд ли что-нибудь поможет, — съязвил Носов.
Маруся посмотрела в окно на толпу ряженых.
— Интересно, у них есть что-нибудь под мантиями? — задумчиво спросила она.
— О чем ты вообще думаешь?
— А кто первый начал?
— Думай о деле.
Маруся нахмурилась и постаралась сконцентрироваться. Минут через десять им предстояло встретиться с учителем географии. О чем с ним говорить? Как выстроить диалог и убедить отдать предмет? Не отнимать же его, честное слово.
Маруся искренне надеялась, что предложение исцелить несчастного, как только к ней в руки попадет скарабей, сработает. Уж лучше быть здоровым и путешествовать самому, чем быть прикованным к постели, но особенным…
На всех улицах то тут, то там встречались сумасшедшие в колпаках и мантиях. Смешные. Маруся вспомнила слова Бунина про то, что все люди мечтают обладать какими-нибудь суперспособностями. Знали бы они, насколько это тяжело…
Носов заговорил с водителем. Маруся, даже и не пытаясь вникнуть в их разговор, достала из сумки Носовский коммуникатор и посмотрела, не пришли ли новые сообщения. Ничего нет. Маруся почувствовала легкое разочарование и почему-то тут же вспомнила про Илью. Вот если сейчас сравнить его и Юки — кто ей больше нравится? Илья? Или Юки? Или все-таки Илья? Да какая разница, если она все равно с Носовым…
Машина остановилась на светофоре. Маруся включила камеру и сфотографировала парочку магов. Надо было выслать доказательство того, что она уже на месте. Через минуту коммуникатор завибрировал.
«WTF?»
Маруся задумалась.
— Что такое WTF?
Нос усмехнулся.
— Ты с кем там переписываешься?
— Тебе что, трудно ответить?
— Если расшифровать аббревиатуру дословно, получится неприлично. А если перефразировать, то звучит примерно как: «что за фигня?»
— Хм… А как по-английски будет «фестиваль магов и волшебников»?
— Собирайся, давай. Мы уже почти приехали.
Маруся вздохнула, перепечатала увиденное на афише слово «Nürnberg» и нажала на оранжевую стрелочку.
Это был маленький частный дом, который стоял прямо у дороги. Сразу за домом начиналось поле. Странное место — тихое и безлюдное. Маруся посмотрела на Носова, как будто ждала подсказку, что делать дальше. Нос ничего не говорил, — похоже, у него тоже не было никакого решения. Они постояли так несколько минут, в задумчивости глядя на дом и иногда озираясь по сторонам.
— Ну? — наконец не выдержала Маруся. — Так и будем стоять или все-таки пойдем?
— И что мы скажем?
— Говорить будешь ты, я этого языка не знаю.
— От тебя на удивление много пользы, — сердито бросил Нос и направился к дому.
Он постучал в дверь и глубоко вздохнул, набирая в легкие побольше воздуха, как будто собирался проговорить целый час на одном дыхании. Дверь не открылась.
— Может, никого нет дома? — спросила Маруся.
— Ну, свет же горит…
— А может быть он один и не может встать с кровати?
— Так не бывает… — замотал головой Нос, — у него обязательно должны быть родственники или сиделка.
Он постучал еще раз.
— А если так и не откроют, что будем делать?
— У тебя есть… — Нос прервался и приложил ухо к двери. — Слышишь?
Маруся услышала женский голос, который что-то кричал, постепенно становясь громче, — видимо, женщина подходила к двери.
— Что она там кричит? — прошептала Маруся.
— Ну, что-то типа «сейчас вернусь».
Дверь резко распахнулась, и на пороге появилась женщина с длинными рыжими волосами, которые она тут же стала заплетать и завязывать в узел. Вид у нее был крайне взволнованный.
Маруся приветливо улыбнулась, а Нос начал быстро тараторить. Ну надо же, по-русски он и то медленней говорил!
Женщина выслушала Носа и что-то ответила. Нос резко обернулся к Марусе, но ничего не сказал. Однако на его лице было написано сильнейшее смятение.
— Что она говорит?
— Ну, это…
— Что?
— Он умер.
— Как умер?!
Нос снова заговорил с женщиной, потом обернулся к Марусе.
— Несколько дней назад. Сильно болел и умер.
Вот тебе и на!.. Маруся настолько растерялась, что даже не понимала, что делать дальше. Правда, и до этого она не особо понимала, но был хоть какой-то план. А что сейчас? Рассказывать обо всем этой даме? Но кто она? И кто еще находился в доме?
— Может быть, она врет? В доме явно кто-то есть и выглядит она какой-то перепуганной.
— Ты предлагаешь мне спросить, не врет ли она?
— Нам надо проникнуть в дом.
Нос вздохнул и продолжил диалог с Рыжей. Буквально через минуту она закивала и раскрыла дверь пошире, явно предлагая войти.
— Что ты сказал?
— Что мы студенты из России и собирались написать о Генрихе Гердхарте материал как о великом географе.
— И что будем делать дальше? — спросила Маруся, проходя в дом и рассматривая комнату.
— Ты хотела в дом, вот тебе дом. Дальше думай сама, — проворчал Носов.
Он улыбнулся Рыжей, показал на Марусю и начал говорить что-то непонятное, но с упоминанием ее имени. Видимо, представлял. Рыжая вежливо улыбнулась и протянула Марусе руку.
— Эльза.
— Маруся, — ответила Маруся и пожала протянутую ладонь.
— Это его дочь. Она живет здесь со своим ребенком.
Женщина снова заговорила, указывая на стол.
— Предлагает выпить чай, — перевел Носов.
Маруся кивнула.
— Как по-немецки будет «спасибо»?
— Данке.
— Данке, — повторила Маруся и улыбнулась женщине.
Они сели за стол.
— Попроси ее рассказать о нем. Пусть покажет фотографии или еще что-то.
Носов заговорил с женщиной, и она стала отвечать.
— Говорит, что он очень любил путешествовать, — начал переводить Носов. — Практически никогда не бывал дома. Говорит, что после последней поездки чем-то заболел…
— Она все врет…
— Разумеется, — кивнул Носов.
— Спроси, не привозил ли он чего-нибудь интересного. Какие-нибудь сувениры, предметы…
— Это как-то слишком в лоб…
— Она не заподозрит… Иначе бы не пустила в дом.
Носов перевел Марусин вопрос. Женщина грустно закачала головой и ответила.
— Говорит, что ничего не привозил, потому что странно относился к вещам…
Женщина снова заговорила.
— Считал, что каждая вещь несет какой-то… эээ… ну, типа ауры, — перевел Носов. — И что в дом нельзя привозить незнакомые предметы, чтобы не навлечь беду.
— Ну-ну.
— Даже фотографии никогда не делал.
— Как бы он их сделал, не вставая с постели, — скептически заметила Маруся.
Эльза принесла поднос, на котором стояли чашечки с чаем и тарелка со сладостями.
— Данке, — снова заулыбалась Маруся.
Эльза что-то ответила ей. Видимо, «на здоровье».
Откуда-то сверху раздался плач ребенка. Эльза подняла голову и посмотрела на потолок, словно пытаясь разглядеть сквозь стены, что происходит на другом этаже. Потом она быстро заговорила, грустно улыбнулась и побежала в сторону лестницы. Носов что-то выкрикнул ей в ответ. Эльза ответила ему, не останавливаясь, и скрылась из виду. Стало слышно, как она взбегает по ступенькам и что-то кричит, теперь уже, видимо, ребенку.
— Что она сказала?
— Сразу после смерти профессора ребенок начал болеть, и они не знают, что с ним.
Маруся замерла с вытянутой рукой, так и не дотянувшись до плюшки.
— Заболел ребенок?
— Ну да.
Маруся убрала руку от тарелки, встала и направилась в сторону лестницы.
— Ты чего?
— Нам нужно к ребенку.
— Как ты себе это представляешь?
— Поднимемся, и ты скажешь, что мы пришли на помощь…
— Это как-то неприлично…
— Что неприлично? Помогать детям?
— Идти туда, куда тебя не приглашали! Тем более в комнату к больному.
— Откуда она знает? Может, у русских так принято. Ну, что ты сидишь?
— Да ну…
— Нос! Ну, елки-палки! Предмет там! Рыжая явно ни сном ни духом — она понятия о нем не имеет!
Нос нерешительно поднялся.
— Давай! Мне просто надо попасть в ту комнату, пока она не вышла… Иначе потом это действительно будет странно.
Они поднялись по лестнице и остановились у двери, из-за которой слышался плач.
— Постучи и скажи, что я врач!
— Ну какой ты врач?! — возмутился Носов.
— Детский! Скажи, что я дочка известного в Москве педиатра, что я учусь на медицинском, что я могу позвонить папе и проконсультироваться, описать симптомы, — в общем, наври ей что-нибудь. Главное — ее заговорить…
Нос посмотрел на Марусю как на сумасшедшую. Маруся разозлилась, постучала в дверь, раскрыла ее и втолкнула Носова внутрь. Пока он объяснялся, вздыхая и заикаясь, она осмотрела комнату.
Обычная детская со светло-желтыми стенами и картинками мультипликационных героев; игрушки, маленькая и симпатичная мебель… Сам ребенок, девочка лет пяти, лежала в кровати и плакала, растирая глаза. Маруся перевела взгляд на Эльзу — та смущенно улыбалась, слушая Носова — конечно же, она обалдела от такой бестактности, но пыталась с достоинством вынести внезапную атаку.
Эльза быстро заговорила, показывая на ребенка и заправляя за уши вновь растрепавшиеся волосы.
— Она благодарит и просит посидеть тут минутку, пока она сбегает вниз за лекарством, — сухо перевел Носов.
Ему явно не нравилось все, что происходило.
Маруся закивала и подошла к детской кроватке.
— Данке, данке… — залепетала Эльза, выходя из комнаты.
— Встань у двери! — резко скомандовала Маруся, как только они остались наедине с ребенком.
— Что ты собираешься делать?
— Я собираюсь сделать то, зачем мы сюда и приехали!
Она быстро осмотрела кроватку со всех сторон, заглянула под нее и за нее, провела рукой под матрасом и под подушкой… Девочка, не переставая, плакала, закрывая лицо руками.
— Тихо, тихо, тихо… — Маруся погладила девочку по волосам, — не плачь, хорошая…
— Ты уверена, что предмет здесь?
— У девочки болят глаза, — смотри, как она трет их… Она заболела сразу после смерти профессора, потому что… — Маруся встала с коленок и еще раз внимательно осмотрела кроватку. — Потому что… он передал ей предмет перед смертью, либо его…
Маруся осторожно приподняла одеяло и расстегнула пуговки на рубашке ребенка.
— Его повесили ей на шею в память о дедушке… — улыбнулась Маруся, вытаскивая из-под рубашки тонкую серебряную цепочку с подвеской в форме ворона.
Нос нервно сглотнул.
— Можно я возьму эту птичку? — спросила Маруся у девочки и, не дожидаясь ответа, расстегнула цепочку.
— Получается, что мы ее украли, — расстроено вздохнул Носов.
— Получается, что мы вылечили ребенка, — решительно сказала Маруся, пряча предмет в карман и накрывая девочку одеялом.
Девочка и правда перестала плакать. Она даже убрала руки от глаз и внимательно смотрела на Марусю, будто пытаясь разглядеть ее лицо. Как и следовало ожидать, глаза у девочки были разноцветные, к тому же сильно покрасневшие от слез.
— Так лучше? — спросила Маруся, улыбаясь.
— Эльза идет, — прошептал Носов.
Маруся присела на краешек кровати и взяла девочку за руку.
Эльза вбежала в комнату со стаканом, в котором была налита подкрашенная розовым вода. Она подошла к девочке, и Маруся сразу же встала и отошла в сторону. Эльза напоила ребенка и что-то спросила.
— Спрашивает, как ты ее успокоила, — перевел Носов.
— Скажи, что я знаю волшебные слова, — ответила Маруся, выбегая из комнаты.
— Ты куда? — бросил ей вслед Носов.
— Сейчас!
Она сбежала по лестнице, взяла свою сумку и вернулась обратно.
— Это тебе на память, — сказала Маруся девочке, протягивая маленькую резиновую уточку, купленную когда-то в аэропорту.
Эльза улыбнулась. Девочка взяла в руки игрушку и прижала к груди.
— Это ты для успокоения совести? — тихо прошипел Носов.
— Это я подарила ребенку уточку, — невозмутимо ответила Маруся. — Считай, что мы обменялись.
Дело было сделано. Теперь очередь за Юки.
В маленьком уютном кафе в старом городе было не протолкнуться: местные во все глаза пялились на разряженных поклонников фэнтэзи. Маруся тоже разглядывала приезжих магов, с удовольствием жевала плюшку и пила чай. После удачной операции настроение было хорошим, и от этого сладости казались еще более вкусными.
В отличие от Маруси, Нос выглядел хмурым. Похоже, его мучила совесть за то, что они украли предмет, и «благородные» оправдания поступка его ничуть не утешали. С другой стороны, он знал, на что шел.
— Надо написать Юки, — наконец заговорила Маруся, облизывая губы. — Надеюсь, ему есть чем нас порадовать.
Нос молча протянул ей коммуникатор и отвернулся куда-то в сторону. Маруся вытерла руки об салфетку, вытащила из кармана ворона и положила на стол. Написать сообщение она не могла, поэтому решила отправить снимок. Просто и понятно.
Она сфотографировала предмет и добавила изображение в блог Юки.
— А если он не отдаст свой? — не оборачиваясь, спросил Носов.
— Как не отдаст?
— Так. У него ведь более мощный предмет, чем у нас.
Маруся пожала плечами.
— Не знаю, какой мощней, но нужен-то ему этот.
— С тем можно вообще ничего не делать. Приходишь и говоришь: «Отдайте мне эту картину». И тебе отдают, — занудствовал Носов.
— Зачем ему просить, если ему нравится воровать? — удивилась Маруся.
— Хорошие у тебя дружки, — проворчал Носов.
— Между прочим, про этого «дружка» рассказал мне ты, и говорил ты о нем с восторгом!
— Ничего я не говорил. Я просто хотел как-то заполнить паузу, потому что мы поругались, а ты молчала. Я не люблю, когда ты молчишь.
Маруся вздохнула. Какое трогательное признание. Наверное, лучше было бы полюбить Носова, и тогда в мире стало бы хоть на каплю больше справедливости. Но мир был жесток, и чем сильнее Носов влюблялся, чем больше он проявлял свои чувства и даже выражал их в словах, тем меньше Марусе удавалось воспринимать его в качестве «объекта желания». Он становился другом, в какой-то степени любимым, но совсем не той любовью, на которую рассчитывал. А может быть, ей просто нравились плохие парни с чувством юмора, и добрый мальчик, который в любой момент готов прийти на помощь, казался чем-то полезным и от того, как все полезное, — невкусным.
В руке завибрировал коммуникатор. Ответное сообщение: фотография маленького блестящего орла.
— Он достал предмет, — сказала Маруся, включила камеру и сделала снимок кафе. — Я вызываю его…
— Убери пока… — Носов кивнул на ворона.
— Ага…
Маруся взяла предмет и зажала в руке. В глазах потемнело. Маруся испуганно положила ворона обратно.
— Ты чего?
— Какой-то он…
— Что?
Маруся снова взяла ворона в руки. На этот раз потемнело так быстро, как будто в помещении резко вырубили свет. Ощущение было настолько пугающим, что девочка отбросила предмет и схватилась руками за кресло.
— Странный он… — сказала Маруся. — Или я не умею им пользоваться?
— Что с ним странного? — спросил Носов и протянул руку, чтобы взять ворона со стола.
— Не надо! — остановила его Маруся.
— Почему?
— Сейчас…
Ей показалось, что она что-то чувствует. Ворон завораживал и словно… общался с ней.
— Подожди…
Маруся в третий раз взяла ворона, крепко сжала его в ладони и закрыла глаза. Но теперь вместо темноты она увидела яркий свет.
Постепенно на ровном белом фоне стало проступать нечеткое изображение. Маруся постаралась сконцентрироваться на нем. Почему она ничего не видит? Возможно, надо загадать, что именно ты хочешь увидеть? Задать параметры поиска? Девочка задумалась, перебирая в голове разные варианты. Найти, найти… Кого же ей надо найти? Изображение замигало и вдруг «включилось», словно экран монитора.
Уже через секунду оно снова стало белым, но Маруся отчетливо увидела Бунина! Она видела его лицо, и он смотрел на нее. Степан Борисович был жив! Профессор! Думать о профессоре. Увидеть его снова. Еще одна вспышка — и снова лицо. Смотрит прямо в глаза.
Где он? Лицо Бунина стало отдаляться, будто Маруся мысленно масштабировала картинку. Лежит. Лежит на полу, и он связан. Где? Что это за место?
Нужно увидеть все помещение! Комната? Нет… Больше похоже на подвал. Достаточно темно. Сверху электрический свет. Значит, нет окон. Гараж? Дальше. Увидеть еще дальше. Что за дом? Изображение замигало и включилось снова. Маруся увидела дом большой, очень большой дом… Пятиэтажный особняк, окруженный лесом…
Это был дом Нестора.
Маруся очнулась от того, что кто-то больно схватил ее за плечи. Она раскрыла глаза и удивленно посмотрела на Носова.
— Отпусти!
Носов убрал руки.
— Ты свихнулся?
— Я испугался.
— Чего?
— Ты не отвечала и выглядела так, будто умерла.
— Как умерла? Сидя, что ли?
— Да ну тебя!
Носов выглядел совсем расстроенным. Маруся потерла виски — голова болела и немного шумело в ушах.
— Вон твой японец, явился не запылился…
Маруся обернулась.
Юки стоял у соседнего столика и мило беседовал с каким-то парнем с накладной бородой.
Вот так вот встретил знакомого? Или познакомился уже сейчас? Хоть бы подошел и поздоровался для приличия…
Словно услышав Марусины мысли, Юки повернул голову, посмотрел в их сторону и подмигнул, а незнакомый парень запрыгнул на стол, скинул с себя мантию и начал танцевать. Юки засмеялся и подошел к Марусе.
— Привет, — поздоровалась с ним Маруся по-русски.
Юки показал ей на уши и вопросительно поднял брови.
— Забыла, — улыбнулась Маруся.
Юки полез в карман и протянул ей микродинамики. Маруся послушно вставила их в уши.
— Ты так разоришь меня, — засмеялся Юки.
Настроение у него было отличное.
Он кивнул Носову и сел за столик.
— Что это за парень? — спросила Маруся, показывая на танцующего мага.
Юки пожал плечами.
— Впервые вижу. Не удержался, хотел проверить твой предмет.
— Ты приказал ему станцевать на столе?
— Первое, что пришло в голову!
Посетители кафе заметно оживились и начали аплодировать танцору. Маруся посмотрела на Носова. Тот был мрачнее тучи.
— Чего ты дуешься?
— Не люблю цирк.
— Не будь занудой!
Юки протянул ей руку со сжатым кулаком. Видимо, в нем был тот самый Гордеевский орел. Маруся протянула ему ладонь, но Футикома покачал головой.
— Сначала ты!
— Теперь я должна тебя слушаться, да? — усмехнулась Маруся.
Она полезла в карман, вытащила ворона и положила ее на стол перед Юки.
Японец разжал кулак и позволил забрать орла.
— Ну что, все? — нетерпеливо спросил Носов. — Концерт окончен, можем расходиться?
Маруся быстро взглянула на него, потом сжала орла в руках и посмотрела на Юки.
— Отдай мне ворона.
Юки замер в нерешительности.
— Ты что творишь? — громко прошептал Носов.
— Он не нужен тебе, — отчетливо проговорила Маруся, глядя японцу прямо в глаза.
Тот положил ворона на стол.
— Теперь отдай свой предмет.
Маруся не видела Носова, но чувствовала, как он затаил дыхание.
Юки полез в карман и достал из него змейку, которая кусала себя за хвост.
— Я верну. Мне нужно на время… Отдай, пожалуйста.
Ёсиюки положил змею рядом с вороном.
Маруся сгребла все предметы и встала из-за стола.
— Я напишу тебе. Не обижайся, — Маруся погладила Юки по руке. — Уходим, — сказала она уже Носову.
— Я не понимаю…
— Быстро!
Она схватила приятеля за руку и потащила из кафе.
Юки в задумчивости проводил их взглядом, потом взял из тарелки плюшку, вздохнул и начал есть.
Такси мчалось в сторону аэропорта. Марусе было плохо: тело ломило, живот крутило, тошнило, и сильно разболелись глаза. Сразу три предмета в кармане — это не шутка.
— Ты просто убиваешь меня! — Носова аж трясло от возмущения.
— Чем я тебя убиваю?
— Так нечестно! У нас был договор. И он выполнил условия.
— Я все верну.
— Ты ничем не отличаешься от охотников!
— Я же никого не убила…
— Зато отняла обманом!
— Так было нужно.
— Я думал, он тебе нравится, ты так улыбалась ему все время, строила глазки, а сама обвела вокруг пальца…
— Мне нужны эти предметы.
— Ну конечно! Кому ж они не нужны!
— Я видела Бунина.
— Что?
— Видела профессора. Когда «умерла» там, за столом, как ты выразился.
— Не понял…
— Профессор жив. Я подумала о нем и увидела Бунина. Этот предмет показывает все, что ты хочешь. Это медиум!
Носов окаменел, переваривая информацию.
— Профессор где-то в подвале или в гараже… Я толком не рассмотрела… Но я знаю место, где его держат.
— И где же?
— В загородном доме Нестора.
— Ох… — только и смог выдохнуть Носов.
— Теперь понятно, зачем мне понадобились предметы?
Носов кивнул.
— Сейчас ты вернешься в Нижний и расскажешь обо всем ребятам…
— Что значит ты?
— Это значит, что ты летишь один, а я пока проберусь в логово нашего «дракона». Думаю, мне есть о чем с ним поговорить.
— Нет, нет, нет, нет… — заверещал Носов. — Я не пущу тебя одну!
Маруся улыбнулась, и это было последним, что Носов успел увидеть.
До этого момента Маруся ни разу не задумывалась о том, как происходит перемещение. Что при этом чувствуешь, сколько оно занимает времени и, если это длится дольше секунды, то успеваешь ли ты что-нибудь рассмотреть? Впрочем, она и сейчас не смогла об этом подумать, потому что, когда открыла глаза, то находилась уже внутри полутемного помещения с серыми стенами.
Профессор лежал на полу и будто бы спал. Из его груди вырывалось страшное свистящее дыхание. Маруся подбежала к нему и опустилась рядом. Бунин приоткрыл глаза.
— Маруся? — еле слышно прошептал он.
— Я вытащу вас отсюда…
Маруся попыталась развязать веревки. Бунин застонал.
— Больно?
Он сжал зубы. Марусе стало не по себе. Судя по всему, он испытывал нечеловеческие страдания. Его лицо покрылось испариной и по всему телу пробежала дрожь. В таком состоянии идти профессор не мог. Значит, вытащить его будет не так-то просто…
Что делать? Ждать, пока Носов долетит до Нижнего и позовет на помощь? Бред! Чем они смогут помочь, когда тут полный дом охраны? Кстати, охрана… Можно было бы использовать дар убеждения и заставить их вывезти профессора в безопасное место…
Узел поддался, и Маруся быстро высвободила руки Бунина. Они упали на пол, словно ватные. Казалось, будто у профессора переломаны все кости… Девушка поежилась. В таком состоянии его лучше не транспортировать. Оставалось только одно.
— Потерпите минуту! — прошептала Маруся и вытащила из кармана ворона и орла. Она зажмурилась и мгновенно исчезла.
Перед ней была широкая спина начальника охраны. Один ее вид внушал ужас. Страшно, но бояться некогда. Маруся быстро постучала охранника по плечу и, как только он развернулся, посмотрела в глаза.
— Говорите, Нестор сейчас дома?
— Нет, он уехал в…
— Не важно! Помогите мне вытащить из подвала человека, которого вы там держите.
На это было дико смотреть, но гигантский двухметровый мужик послушно двинулся по коридору в сторону лестницы. Маруся побежала следом, не сводя глаз с его затылка, будто держала под прицелом. Они спустились на нижний этаж и остановились у двери. Охранник поднес руку к замку — тот жалобно пискнул, и дверь отползла в сторону.
— Осторожно возьмите его на руки.
Громила наклонился, легко подхватил профессора и встал перед Марусей, ожидая следующих указаний.
— А теперь мне нужна машина, — распорядилась Маруся. — Самая быстрая из всех, что у вас есть.
Никогда еще она не управляла таким роскошным автомобилем. Он был дороже, быстрее и мощнее, чем Марусин. Да что уж там — он был единственный в своем роде, собранный на заказ, и Маруся никогда даже не мечтала увидеть его вживую — только фотографии в интернете и фантастические слухи в разделе сплетен. Нестор явно не жалел денег на игрушки…
О чем опять она думает?
На карте мигала заданная метка — ближайшая больница. С такой скоростью ехать до нее было всего ничего.
Профессор молчал, возможно, спал, а может, потерял сознание от болевого шока. Как он еще держался? Или Нестор специально поддерживал в нем жизнь, чтобы продолжать допросы?
Последний поворот… Маруся сбавила газ, чтобы не влететь в ворота. Томительное ожидание, пока освободится проезд. Изумленные лица зевак: пялятся на машину.
Длинное белое здание, каменные львы с разинутой пастью у подъезда. Маруся выпрыгнула из машины и побежала по ступенькам.
— У меня в машине человек, — закричала Маруся, едва распахнулись двери. — Быстрее, он умирает!
Девушки в голубых комбинезонах засуетились у стойки, отдавая команды санитарам, и практически мгновенно в зале появились люди с больничной каталкой.
— Он там! — Маруся указала на машину. — Только аккуратно!
Маруся смотрела, как Бунина вытащили из машины. Теперь можно было выдохнуть — она сделала все, что могла. И это был хороший поступок.
Надо же — задремала, и сама не заметила. Маруся протерла глаза и потянулась. В больничном коридоре было тихо, и даже персонал передвигался бесшумно, словно скользя по гладкому полу в мягких тапочках, похожих на балетки. Ребята еще не приехали, хотя она сразу же отправила сообщение Носову. Не получил? Или прошло еще недостаточно времени?
Маруся встала с дивана и заглянула в палату. Никого. Значит, профессора еще не привезли из операционной. Маруся не хотела думать о том, что могла быть и другая причина. Он не может умереть. После того, как она нашла и спасла его, это было бы слишком несправедливо.
Маруся вернулась на место. Ничего не делать было мучительно, но чем себя занять она тоже не представляла. Маруся достала коммуникатор и увидела новое входящее сообщение в папке голосовой почты. Прослушать.
«Нос, это Маруся! Я вытащила Бунина. Координаты больницы во вложении. Жду вас!»
Ну как, как можно быть такой дурой?! Она отправила сообщение Носову на Носовский же коммуникатор, который остался у нее. И как теперь с ним связаться? Найти номер школы и разыскать через администрацию? А может… Да. Скорее всего, в списке контактов будет кто-то из ребят. Позвонить Илье и объяснить.
Маруся пролистнула записную книжку, нашла нужный номер и нажала на кнопку вызова.
Она уже и не надеялась услышать его голос. Каким он будет? Радостным? Или холодным, как в ту последнюю встречу?
— Нос?
— Алло… Илья, это Маруся.
— Маруся? А где Носов?
— Он еще не приехал?
— А должен был?
— Он вылетел в Нижний несколько часов назад…
— Вылетел?
С каждым следующим вопросом голос Ильи был все более удивленным.
— Долго рассказывать, я не поэтому звоню. Илья, я нашла профессора.
— В каком смысле?
— В прямом. Он жив и сейчас находится в операционной. Я сижу тут в больнице…
— Где?
— Я забыла название этой улицы… Ты знаешь, где находится подмосковный дом Нестора?
— Скажи мне адрес больницы.
— Это первая больница в сторону города, если ехать из загородного дома Нестора.
— Черт знает что!
— Да, это черт знает что, и я понимаю, что звучит дико, но я бы очень хотела, чтобы вы все приехали.
Илья не ответил.
— Илья! Ты слышишь меня?
— Надеюсь, это не подстава…
— Найди эту больницу на карте, позвони и спроси сам. Я не вру!
— Хорошо. Тогда жди.
Маруся услышала гудки и отключила коммуникатор. Как же это обидно, когда тебе не верят. Ей снова стало грустно и почему-то в этот момент ужасно захотелось поговорить с кем-нибудь. Но с кем? Прежним друзьям не расскажешь, а новых… Кто остался из новых? Илья и Алиса ненавидят ее, Нос злится, а Юки. Маруся вспомнила про Юки. Она бросила его одного в чужом городе, в то время как парня разыскивает полиция всего мира. Красиво, чего уж там. Но теперь, когда профессор в относительной безопасности, она могла бы вернуть предметы…
Маруся зашла на страничку Юки и обновила блог. Никаких новых сообщений. Да и с чего им там взяться?
— Вы родственница?
Маруся вздрогнула и подняла глаза.
— Что, простите?
— Кем вы ему приходитесь?
Перед ней стоял пожилой мужчина в светло-голубой форме. Видимо, доктор.
— Бунину? Я его ученица.
— Вы можете объяснить, что с ним произошло?
— Боюсь, что нет.
— Боюсь, что придется.
Маруся огляделась по сторонам и увидела двух людей в черных костюмах. Они шли по коридору прямо в ее сторону. Очередные представители службы безопасности и очередное обвинение в убийстве?
— Как он? — быстро спросила Маруся, приглаживая волосы.
— Мы перевезли его в другую клинику.
— Куда?
— Он в Москве.
— Вы смогли что-нибудь сделать?
Доктор оглянулся на мужчин в костюмах, которые подошли так близко, что уже могли слышать их диалог, и молча покачал головой.
— Вы Мария Гумилева? — спросил подошедший мужчина.
— Я.
— Нам нужно задать вам несколько вопросов.
Несколько вопросов, на которые нельзя дать ответ. А значит, — новые проблемы, задержание и звонки папе.
— Вам не нужно задавать мне вопросы, — уверенным голосом сказала Маруся.
Мужчины переглянулись.
— Прошу прощения, но мне придется вас покинуть.
Маруся встала с дивана, подошла к окну, раскрыла ставни и спрыгнула в траву. Конечно, можно было бы перенестись при помощи предмета, но почему-то вся эта магия не доставляла никакого удовольствия. Удобно и невыносимо скучно.
Маруся ехала по трассе по направлению к Москве. В машине, на которую все обращали внимание, и наверняка уже заявленную в угон. Приключение в Марусином духе.
Она включила музыку на максимальную громкость, чтобы заглушить навязчивый голос в голове. Думать ни о чем не хотелось, но, как это обычно и бывает, чем сильнее отгоняешь мысли, тем наглее они лезут. Профессор, Нестор, папа, Юки, Илья, Нос, больница, предметы.
Прочь! Все прочь!
Освежить голову, дать передышку. Можно петь или просто кричать, мычать, отбивать ритм пальцами по рулю. Или позвонить в Нижний? Предупредить, что профессора перевезли в Москву? Не думать! Проверить, не пришло ли новое сообщение?
Маруся опустила стекла — может, ветер выдует из головы всю эту чушь? Хотелось быть плохой, не переживать, не выдумывать решения. Она не хочет спасать мир, не хочет покорять его, она вообще ничего не хочет.
На мониторе с камеры заднего вида появилась машина черного цвета. И кто-то в ней настойчиво сигнализировал Марусе, — мол, притормози.
Разбежались …
Она дождалась, когда машина поравняется с ней, и вдавила педаль газа. Изображение на мониторе стало резко отдаляться. Кто это — милиция? Люди Нестора? На что они рассчитывают? Что смогут догнать ее? Будут ждать, пока у нее не выгорит бензин и схватят? Пошлют вертолеты со снайпером? Перекроют дорогу? Маруся посмотрела на карту. Через четыре километра справа будет озеро. Она вывернула руль, запрыгала колесами по траве и на полной скорости — в ближайшее дерево!
Маруся вынырнула и схватила ртом воздух. Вот это круто! Перенестись в последнюю секунду в самый центр озера. Ледяная вода и прилипшая к телу одежда. Маруся рассмеялась и обернулась в сторону леса — столб черного дыма и отблески фар сквозь деревья. Ох, Нестор! Прости! Наверное, это была твоя любимая машина!
Маруся быстро добралась до берега, кое-как выжала одежду, не снимая ее. В голове прояснилось. Гнетущие мысли ушли на дно — и сандалии заодно с ними. Не велика потеря.…
— Привет, Маруся!
Девушка отскочила в сторону и замотала головой в поисках источника звука. Слева в метрах трех от нее стояла невысокая миловидная женщина в синем комбинезоне и красных кедах. Скрестив руки на груди, она невозмутимо смотрела на Марусю и улыбалась уголками губ…
Откуда ей известно ее имя?
— Все нормально. Я из той машины, которая ехала за тобой.
Ох! Попалась…
— Все нормально, — повторила женщина. — Я просто хочу тебе сказать, чтобы ты не боялась нас.
— А кто вы?..
— Я? Охотник. Запомни мои слова — охотников бояться не надо. Мы с тобой еще поговорим, когда встретимся в следующий раз… Кстати, там на пригорке, это не твой папа? — женщина указала рукой куда-то за спину Маруси.
Папа? Что ему тут делать?!
Маруся оглянулась, но, разумеется, никого не увидела. А когда снова повернулась к незнакомке, женщина исчезла.
Пора отсюда уходить…
Спустя полчаса Маруся сидела на деревянной скамейке, предусмотрительно установленной добрыми людьми на обочине шоссе.
Можно, конечно, прямо сейчас переместиться домой, в Москву, высохнуть и переодеться. Но встречаться с папой в таком виде Маруся не хотела. Кроме того, придется объяснять, рассказывать и отвечать на неприятные вопросы. Так что уж лучше так — на скамейке у шоссе.
В кармане завибрировал коммуникатор (какое счастье, что современные средства связи и в огне не горят, и в воде не тонут). Маруся вытащила его и посмотрела на экран. Входящий звонок с незнакомого номера.
— Алло?
— Привет, это я.
Носов…
— Ты куда пропал?
— Я не пропал, просто передвигаюсь немного медленней, чем ты. Пришлось купить новый коммуникатор.
Маруся улыбнулась. За то время, пока Носов перелетал из одного города в другой, она успела провернуть столько дел, что на неделю хватит.
— Ты где?
Маруся осмотрелась.
— Сижу на скамейке, загораю…
— А если честно?
— Если честно, то просто жду, когда высохнет одежда.
— Ты серьезно загораешь?
— Могу прислать фотку.
— А как же Нестор… и профессор?
Маруся задумалась.
— Ты там в порядке?
— Найди Илью и передай, чтоб никуда не ехал.
— Куда не ехал?
— Просто найди его и передай. Через десять минут я жду вас в сквере.
— Не понял…
— Школьный сквер через десять минут, — повторила Маруся.
Она нажала на кнопку и выключила коммуникатор. Возвращаться в Нижний не хотелось, но рано или поздно ей все равно пришлось бы объясняться. Маруся закрыла глаза. По крайней мере, есть еще десять минут на отдых.
На город опускались сумерки. Маруся сидела на той самой скамейке, на которой уснула, когда была здесь последний раз, и снова в мокрой одежде. Откуда-то издалека раздался рев мамонта, и это, конечно, выделяло Зеленый город на фоне других городов, где в это время можно было услышать только мычание коров. Хотя, какие коровы в городе?
В большом прозрачном куполе, который находился прямо напротив, проводили санитарную обработку. Четыре девочки бойко натирали его изнутри обычными тряпками, опрыскивая чем-то вроде средства для мытья стекол.
Вдоль главной аллеи проехал трамвай. Он излучал уютный желтый свет и показался Марусе каким-то неожиданно родным и близким. Похоже, купание в лесном озере было тоже своего рода волшебством: Маруся как будто сменила гнев на милость.
— Привет.
Маруся обернулась на голос. Все трое ребят стояли рядом с ней, но поздоровался только Носов.
— Привет.
Маруся заметила, что Илья как-то нерешительно кивнул. Алиса же принципиально не здоровалась.
— Я уже рассказал все, что знал, пока мы шли… — начал Носов. — Это ничего?
— Ну да…
— Предметы у тебя? — начала свой допрос Алиса.
— Да.
— И как же ты вытащила Бунина? — продолжила Алиса.
— Кстати, я позвонил в больницу, о которой ты сказала, — вступил в разговор Илья. — Его перевезли в Склиф.
— В Склиф? — удивилась Маруся. — Я попросила охранника вытащить Бунина из подвала и дать мне машину, — ответила она Алисе.
— А что с профессором? — спросил Нос.
— С ним все плохо. Похоже, Нестор переломал ему все кости.
Носов сморщился, будто почувствовал боль.
— Я говорила с врачом, но очень быстро… Они не смогли ничего сделать.
— Видимо, поэтому и перевезли в Москву, — предположил Илья.
— Как можно было переломать все кости? — с ужасом спросил Нос.
— Морским коньком, — спокойно ответила Маруся.
— Который он получил от тебя, — не преминула напомнить Алиса.
Маруся пропустила упрек мимо ушей.
— Сейчас надо думать о том, как помочь профессору, а не о том, кто виноват.
— Очень удобная позиция.
— Она права, — неожиданно заступился за Марусю Илья.
— Я ей не верю.
— Во что ты не веришь? — разозлилась Маруся. — Вот с какой стати мне врать?
— Потому что у тебя как-то очень легко все получается. Но только пока почему-то с пользой для Нестора. Зачем ты вообще отдала ему свои предметы?
— Это другой вопрос.
— Но ты на него так и не ответила.
— И не отвечу, — жестко отрубила Маруся. — Я сделала ошибку и пыталась ее исправить. Кстати, хочу вам напомнить, что это я нашла и вытащила Бунина, которого вы все уже похоронили…
— Что толку от того, что ты его нашла и вытащила, если он в коме, и ты не знаешь, как ему помочь.
— Ну, может быть, ты знаешь? Может, попробовать дар убеждения? Сказать ему — встань и иди?
— Хорош ссориться! — прервал девушек Илья. — Неконструктивно.
— Пусть она отдаст предметы и проваливает, — предложила Алиса.
— А что если натравить на Нестора людей? — предложил Носов. — Если ты можешь убеждать…
— Чтобы Нестор поубивал их? Не думаю, что здесь стоит действовать силой.
— Никаких посторонних людей привлекать нельзя, — согласилась Алиса.
— А если пробраться к нему и выкрасть предметы? Как это делал Юки, — снова предложил Нос.
Маруся покачала головой.
— Он наверняка постоянно носит их с собой. После того, как у Нестора появилась саламандра, он может таскать все свои предметы с собой, сколько захочет, без всякого вреда для здоровья…
— Конечно — он здоров! А вот профессор лежит в коме, и современная медицина ничем не может ему помочь…
— Кроме предмета, который есть у Нестора и который невозможно достать, — язвительно добавила Алиса.
— Ну да, — обреченно согласилась Маруся.
— И зачем тогда ты позвала нас? Чтобы рассказать, что все попытки спасти Бунина бессмысленны и бесполезны?
— Просто чтобы рассказать.
— Ну, спасибо за рассказ. Это было очень увлекательно, — Алиса развернулась и пошла по направлению к трамвайной остановке.
Маруся вздохнула и посмотрела на парней.
— А вы что скажете?
Илья пожал плечами.
— У меня пока нет решения. Думаю, надо поехать к Бунину, а там посмотрим.
— Я тоже так думаю, — согласился Носов.
— Ну, тогда я пойду домой, — сказала Маруся и встала со скамейки.
— А почему ты босиком? — не выдержал Илья. — И в мокрой одежде…
— Спасалась от жары, — грустно улыбнулась Маруся.
Она засунула руку в карман, прикоснулась к холодному металлу и исчезла.
На Солянке папа так и не появлялся. Оно и к лучшему. Лишние расспросы сейчас совсем не нужны.
Первым делом надо переодеться. Потом к Клаве за советом: из всех Марусиных знакомых именно она — главный специалист по Нестору. А вдруг поможет.
Хотя нет, сначала перекусить, потом к соседке…
Как же все-таки приятно чувствовать на себе свежий, выглаженный сарафан, а на ногах — мягкие домашние тапочки! Это вам не мохеровый халатик made in China, в котором она бегала по Шанхаю, и не мокрая одежда после водных процедур на окраине Москвы.
Маруся покрутилась у зеркала. Вроде все нормально. Только почему-то на душе неспокойно. Что-то она упустила… Девушка еще раз внимательно осмотрела себя с ног до головы. Глаза! Как же она могла забыть — они снова стали разноцветными. Придется надеть солнечные очки, чтобы не пугать старушку и не провоцировать ее на ненужные расспросы.
А сейчас… Поесть!
Обычно, когда папа уезжал по делам, он демонстративно отключал в холодильнике функцию «заказ продуктов». Дело в том, что пару раз он получал жалобы от службы доставки, сотрудники которой часами топтались у закрытых дверей квартиры, а потом были вынуждены оставлять пакеты с мясом-маслом-молоком у Клавдии Степановны. Конечно! Маруся же не виновата, что голова категорически отказывалась запоминать время визитов курьеров. Не зря же придумали словосочетание «девичья память». Придумали — теперь не обижайтесь.
И хотя продовольственные запасы не обновлялись, в холодильнике все же обнаружился сервелат, а в шкафу — банка маринованных корнишонов и несколько кусочков бородинского хлеба приемлемой свежести. Отличный набор для молниеносной атаки на «червячка», которого необходимо заморить.
Тщательно пережевывая бутерброд вприкуску с маринованным огурцом, Маруся погрузилась в раздумья. Так ли она права, слепо доверяя своим чувствам? За последние дни она умудрилась нарушить все мыслимые статьи уголовного кодекса, пару раз буквально прошлась по «лезвию бритвы», а заодно обрела бессмертие, — и сама же от него отказалась. Бунин вот-вот умрет, новые друзья от нее отвернулись, а летняя практика благополучно провалена.
Бли-и-ин!
Что за дурацкое словечко появилось в ее лексиконе? У Носа, что ли, научилась?
Так. Времени нет. Надо срочно идти к Клаве!
Еще дожевывая остатки бутерброда, Маруся уже трезвонила в соседскую дверь.
— Клавдия Степановна, это я! Откройте, пожалуйста!
Дверь отворилась, и пенсионерка радушно улыбнулась гостье.
— Заходи, заходи. Ты уже вернулась?
— Ага.
Маруся скинула тапочки и буквально влетела в гостиную. Предугадав вопрос старушки, она заявила:
— Кофе буду. С молоком. И побольше.
Клава засуетилась у кофемашины.
— А ты чего в солнечных очках?
— Глаза болят от яркого света — окулист посоветовал пока походить так…
— Ну, понятно. Рассказывай.
Маруся решила не темнить и сразу же перешла к главному:
— Клавдия Степановна. Вы были правы. Нестор — действительно волшебник. И его чудеса — не выдумка, а реальность.
Старушка поставила на столик блюдце и чашечку, подмигнула Марусе и заговорщицки сказала:
— А я тебе говорила — придет время, и ты поверишь в чудо.
— Да, да, Клавдия Степановна, вы как всегда правы. Не могли бы вы мне рассказать о Несторе?
— А что именно тебя интересует?
Маруся сделала глоток кофе и обожгла язык:
— Ой! Меня интересует все.
Клава на секунду задумалась.
— Ну, если все, то тебе точно будет интересно узнать, что Нестор — человек с трагической судьбой. Родился он в конце ХХ века в одном из маленьких городов Западной Украины. Родился на помойке…
— Что?!
— Да — несчастный мальчик. Его мать так и не нашли. Известно только, что, разрешившись от бремени, она бросила ребенка в мусорный бак. И это в тридцатиградусный январский мороз! Так бы и умер наш Нестор, если бы не один замечательный человек. Между прочим, мой коллега, простой учитель истории Петр Анатольевич Тарасов. Просто выносил себе мусор, услышал писк и не побрезговал осмотреть баки. Потом он рассказывал, что сначала грешил было на крыс, но его словно какая-то неведомая сила заставила осмотреться. Видать, Нестор даже еще совсем маленьким умел управлять человеческими эмоциями.
— А он что, и эмоциями управляет?
— Кто ж знает все его возможности… Ну, так вот. Тарасов нашел ребенка и отнес его в больницу. Малыша вымыли, подлечили и решили назвать Нестором в честь главного героя фильма «Большая перемена». Фамилию ему записали — Тарасов, как у спасителя, отчество — Петрович…
Маруся закрыла глаза и попыталась себе представить холодную январскую ночь, грязные баки у обочины и маленький синий живой комочек среди мешков с мусором… Черт! Как же паршиво… Может, он и не виноват, что стал таким?
Каким?
— Про детство и отрочество Нестора мало что известно. Да и сам он не очень-то любит распространяться о тех временах. А самое важное, что определило его дальнейший путь, случилось в 2014 году, когда ему исполнилось 25 лет. Неожиданно он открыл в себе дар лечить безнадежных раковых больных. Потом, в 2015 году, Нестор прилетел в район пакистано-индийского конфликта и сутками напролет лечил людей, получивших смертельную дозу радиации… Тебе интересно?
Маруся преданно посмотрела на Клавдию Степановну и энергично закивала головой.
— Хорошо. Спустя год — в 2017-м, после покушения на президента Северо-Американского Альянса, когда весь мир обсуждал вопрос о том, стоит ли поддерживать жизнь в «растении», которое когда-то управляло конгломератом стран, Нестор прилетел в Вашингтон. Не знаю, как он смог убедить Объединенный конгресс, но спустя пару недель их президент поднялся на ноги, а еще через неделю выступил с обращением к нациям. После этого Тарасов долго болел — примерно год — и не появлялся на публике. Ты тогда еще маленькой была, а я хорошо помню, как собирали деньги на лечение Нестора…
— Я помню.
— Ну, хорошо. После выздоровления его стали активно приглашать на всякие шоу, а правительства каждой мало-мальски заметной страны присуждало Нестору национальные награды. В прошлом году он получил Нобелевскую премию мира за миссионерскую деятельность в зоне ближневосточного конфликта. А сейчас занимается пропагандой здорового образа жизни и помогает всем, кому может.
Маруся саркастически ухмыльнулась.
— Конечно — кому может. Клавдия Степановна, ну вы же прекрасно знаете, что помогает он богатым и знаменитым!
— Ну, не скажи, дорогая. Вот буквально в прошлое воскресенье в шоу обыкновенная женщина из Дагестана привезла своего парализованного сына, и Нестор прямо в студии поднял его на ноги. Так что не говори, если не знаешь…
Обнять и плакать. Нестор — такой прям весь положительный.
— Клавдия Степановна, я не спорю, что он помогает людям. Одно не пойму, если он такой хороший, то почему столько людей его просто ненавидят?
Клава вздохнула.
— Милая, все дело в методах, которые использует Нестор. Они, мягко говоря, далеки от того, с чем привыкла иметь дело традиционная медицина. Но по мне так важен результат, а каким путем он достигнут — не важно. Кроме того, к Нестору «неровно дышит» церковь. Причем в оценке его деятельности и христиане, и мусульмане проявляют редкое единодушие.
— Почему?
— В борьбе за души, милая, не терпят конкуренции… Кстати! Сколько времени-то сейчас?
Маруся достала из кармана сарафана коммуникатор:
— Двадцать три двенадцать.
— Так — осталось восемнадцать минут до начала.
Клава подошла к стене напротив кухонного стола и четко произнесла:
— Визирь, активация. Первый канал. Режим — мягкий. Выполнено.
Ожил экран телевизионной панели. Передавали новости:
— …не оказал сопротивления при аресте. Как сообщил пресс-секретарь департамента криминальной полиции города Нюрнберга Отто Джара, задержанный — ни кто иной, как Ёсиюки Футикома, известный под именем Юки, тот самый, что прославился своими дерзкими похищениями…
Маруся схватилась за голову. Надо же было так облажаться! Юки доверился ей, а она…
На экране замелькали кадры задержания: несмотря на то, что руки вора были стянуты наручниками, а по обе стороны толкались полицейские, Ёсиюки шел уверенно, улыбаясь многочисленным зевакам. Когда Юки поравнялся с камерой, он сложил большие и указательные пальцы в кольцо, потом провел ребром правой ладони по горлу и глумливо ухмыльнулся прямо в камеру.
Намек понят.
Кольцо из пальцев — это, разумеется, змейка, а ладонью по горлу — это…
Дура!
Хотелось заплакать, уткнуться носом в мягкую и теплую жилетку Клавы и рассказать ей обо всем, что случилось в последние дни. Но стоит ли втравливать старушку в эту историю?
Тем временем выпуск новостей подошел к концу, началась реклама.
Клавдия Степановна выглядела оживленной.
— Смотри — скоро начнется.
— Что начнется?
— Сегодня в программе «Говорят» будет Нестор… Визирь, активация. Звук громче. Выполнено.
Наблюдать, как Клава пользовалась голосовым управлением, было почему-то забавно. Сама Маруся предпочитала действовать по старинке — с помощью пульта дистанционного управления. Ей было лень давать прозвище каждому прибору со встроенным ГУ, чтобы, не дай бог, пылесос не отреагировал на призыв, обращенный к кофеварке. А вот соседка, наоборот, с удовольствием пользовалась возможностью «пообщаться» с электронной начинкой своей квартиры. Телевизионную панель она называла Визирем, холодильник — Ледником, а посудомоечную машину — Золушкой.
На экране затараторил известный телеведущий: «Друзья! Не переключайтесь! Ровно в двадцать три тридцать в этой студии мы встречаем самого человечного человека современности — целителя Нестора!» Камера отъехала назад и показала за спиной ведущего огромный зал, забитый народом. Толпа бесновалась: вот визжат какие-то дамочки, вот степенный дяденька теребит в руках четки и истово молится, вот две бабульки размахивают портретом своего кумира.
А где-то там сейчас умирает Бунин, которого он покалечил…
Решение пришло неожиданно. Маруся вскочила:
— Клавдия Степановна, спасибо вам за рассказ, но мне надо уходить. Извините, дело очень важное.
Клава с умилением смотрела на экран и даже не обернулась в ее сторону.
— Хорошо, деточка. Дверь прикрой за собой, пожалуйста.
Маруся выбежала из соседской квартиры и молниеносно влетела в свою. Посмотрела в зеркало — сойдет! Только вот вместо тапочек что-нибудь более подходящее. Кеды сто лет шнуровать, но тут уж ничего не поделаешь — переморщусь.
Что еще? Да — самое главное!
Девочка схватила сумку и достала из бокового кармана три фигурки. Потом зажмурилась и представила лицо Нестора.
Нестор лежал на диване, ел виноград и читал журнал со своей фотографией на обложке. Маруся огляделась — судя по обстановке, она оказалась в гримерке телецентра, где целитель дожидался начала эфира.
Заметив, что он не один, Нестор оторвался от текста и невозмутимо посмотрел на девушку, как будто ничего необычного не произошло. Окинув Марусю взглядом с головы до ног, он лениво перевернул страницу и продолжил чтение.
Маруся даже растерялась от такого холодного приема.
— Виноград хочешь? — спросил Нестор, не поднимая глаз.
— Я пришла поговорить.
— Ну, говори.
— Может, вы пока отвлечетесь от чтения?
Марусю стало раздражать это подчеркнутое равнодушие.
Нестор закрыл журнал, сел и внимательно посмотрел на девушку.
— Что вы сделали с профессором?
— Не поверишь, но я тоже пытался с ним поговорить.
— И раздробили все кости?
Нестор пожал плечами.
— Он был плохим собеседником.
Маруся постаралась сдержаться. Нестор пытался вывести ее из себя, и у него это неплохо получалось. Главное — не терять самообладание.
— Я так понимаю, что у тебя уже есть два предмета? — улыбнулся Нестор.
— Три, — поправила Маруся.
— Даже так? И что, сама все достала?
— Сама.
— Да, ты талант!
— Я не…
— Тогда в машине, — перебил ее Нестор, — я сказал, что у меня были планы на счет тебя, которые изменились после некоторых наблюдений…
Нестор оторвал пару ягод от виноградной грозди.
— Так вот, я хотел забрать тебя к себе. У меня нет своей команды, как у Бунина. Есть некоторое количество людей, которые работают на меня, но это нанятые люди. Среди них нет верных делу. Никто не будет жертвовать собой ради меня или ради… большой идеи. В тебе сочетается сразу много качеств, которые могли бы быть полезны. Но при этом есть один недостаток, который перечеркивает все эти достоинства.
Нестор закинул ягоды в рот и медленно прожевал. Казалось, будто он тянет время или таким образом играет на нервах Маруси.
— Знаешь, какой это недостаток?
Маруся ничего не ответила.
— Тебе не интересно? Ты — первый человек, который добровольно отказался от предметов! Надо сказать, я был просто поражен, когда это произошло. Ты думаешь о мальчиках, о том, как бы повеселее провести время, о еде, о чем угодно, но вся эта история не только не занимает тебя — она тебя раздражает. Ты не хочешь быть особенной. Притом, что ты особенная. Не хочешь чувствовать себя героем, не хочешь завоевывать, добиваться каких-то целей. И поэтому ты не боец.
— А какая цель у вас?
— Это неважно. Но она есть. Когда у человека есть цель, он знает что ему делать. А ты этого не знаешь!
— Я хочу спасти Бунина.
— Зачем?
— Как зачем?
— Ты знаешь его? Знаешь, что это за человек? Ты знаешь, какая у него цель?
— Один раз я уже послушалась вас…
— И что?
— И теперь исправляю последствия.
— Какие последствия, Маруся? Откуда ты знаешь, кто на какой стороне? Кто плюс, а кто минус?
— Это очевидно! Когда вы рассказывали о Бунине, вы обманули меня.
— Предметы, которые у тебя сейчас… Как ты их достала?
Нестор бил по самым болевым точкам. В цель.
— Тебе приходилось обманывать, не так ли?
Маруся не отвечала, но обо всем можно было прочитать по ее лицу.
— Тебе приходилось поступать некрасиво, но у тебя была цель. И ради достижения этой цели у тебя получалось договариваться с совестью.
Нестор был прав. Прав абсолютно во всем…
— Теперь скажи, плохая ты или хорошая? Как можно оценить это, не зная цели? И как ты можешь оценивать меня и Бунина, не зная нас?
— Вы пытали его.
— И ты опять-таки не знаешь, зачем.
— Это само по себе ужасно.
— Люди часто совершают ужасные поступки. Или ты думаешь, что причинять физические страдания более жестоко, чем душевные?
— Я…
— Что ты сейчас делаешь?
— В смысле?
— Вот сейчас. В данную минуту. Что ты делаешь?
— Разговариваю…
— В то время, как профессор умирает…
— Но…
— Ты ведь пришла, чтобы спасти его. Так?
— Да.
— И вместо этого ты стоишь и разговариваешь.
Нестор набрасывался, больно задевая каждым словом.
— У тебя в кармане есть дар убеждения. Он ведь есть у тебя, правда?
— Откуда вы знаете?
— Иначе бы ты не пришла.
— Вы снова следите за мной?
— На этот раз я следил за Гордеевым. Про то, что дар у тебя, я догадался несколько минут назад.
— Как вы могли догадаться?
— Почему ты не используешь его? — внезапно перешел на крик Нестор. — Почему ты сразу не приказала мне вернуть предметы? Почему даже сейчас ты продолжаешь слушать меня, вместо того чтобы действовать?!
Самообладание таяло на глазах, и на его месте разрастался очередной приступ бессилия и отчаяния. Игра в «кошки-мышки», где Маруся — всего лишь маленькое серое существо рядом с опасным хищником.
Почему он не боится ее? Почему пытается разозлить? Блефует? Или уверен, что успеет размазать ее по стенке быстрее, чем она засунет руку в карман? Как в старом кино про ковбоев. И неизвестно, кто первым воспользуется своим оружием, чья реакция будет быстрее, и за кем останется последнее слово.
— Давай!
Маруся достала орла и сжала его в кулаке…
Раздался стук. Дверь приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулась голова — довольно-таки симпатичная голова — с широко распахнутыми голубыми глазами, аккуратным розовым ротиком и пышными рыжими локонами.
— Ой! — пискнула голова, заметив Марусю. — Простите, Нестор Петрович! Но вам пора в студию. Через три минуты начинаем.
Нестор обворожительно улыбнулся в ответ и сказал:
— Да, Ниночка. Уже иду.
Дверь закрылась, и Нестор резко развернулся к Марусе.
— Сейчас нет времени разговаривать, продолжим при следующей встрече. Догадываюсь, зачем ты здесь, поэтому надеюсь, что тебе хватит ума не лезть под камеры. Хотя… — он на секунду замолчал. — Вряд ли ты меня послушаешь.
Нестор опустил руку в карман. Маруся открыла рот, чтобы дать целителю команду остановиться…
— На, возьми. Если не передумаешь, хотя бы воспользуйся ей.
На протянутой ладони лежала… бабочка.
— Бери, бери. Не усложняй ситуацию отказом. Просто представь себе человека, в которого хочешь перевоплотиться. Предмет все сделает сам.
Маруся решила не спорить…
Когда Маруся вошла в зал, где проходила съемка, тысячи звуков заставили ее на мгновение оглохнуть. Нейтрализаторы шума работали на все 100 процентов, и зрители, которые смотрели прямой эфир дома на экранах телевизионных панелей, вряд ли предполагали, какой гул стоит в студии. Услышать, что говорил ведущий, было нереально. Впрочем, толпу это вряд ли беспокоило, они видели своего кумира, чувствовали его близость, и этого им было вполне достаточно.
Маруся огляделась. Взоры толпы были направлены в центр зала, где на белом диване восседал Нестор (в круглых зеленых очках, разумеется) и улыбался в ответ на хвалебные оды ведущего шоу.
Заболела голова. Значит, количество предметов достигло критической массы. Все-таки общая сила «волшебного квартета», покоившегося в ее кармане, — это уже не шуточки. Немцу хватило одного ворона, чтобы умереть, а у нее кроме птички еще три «зверушки». Но пока надо потерпеть…
Маруся попыталась вспомнить все, что она знала о съемках подобных ток-шоу. Программа только началась, значит, очень скоро ведущий позволит нескольким зрителям в зале задать вопросы главному герою. Скорее всего, их заготовили заранее, а «авторов» тщательно отбирали. Но даже если это и не так, то количество желающих вступить в диалог с кумиром в этой студии слишком велико. Так что шанса нет. Или?..
Распихивая людей локтями, Маруся добралась до выхода из зала. У дверей стояли два сотрудника Службы безопасности «Останкино». Девушка достала из кармана орла и обратилась к одному из них:
— Мне надо знать, где сидит редактор программы, который дает указания ведущему.
Охранник растерянно захлопал ресницами, но тут в разговор вступил второй:
— Редакторы выше этажом, прямо над нами. Они следят за программой из стеклянной будки.
— Спасибо…
Маруся вышла из зала и огляделась. Слева в нескольких метрах от нее стояли сотрудники местной СБ в униформе и несколько телохранителей Нестора в черных костюмах. Одного она узнала — это был тот самый громила, который помог ей вынести Бунина из подвала.
Маруся резко развернулась спиной к бодигардам — авось не обратят на нее внимания.
— Девушка, постойте.
Черт!
Маруся замерла на месте, но не обернулась. Спиной она почувствовала — к ней кто-то приближается.
— Извините, что беспокою. Вы здесь работаете?
Справа от нее стоял один из телохранителей Нестора. Его Маруся точно прежде не видела, иначе бы запомнила — красивое, еще мальчишеское лицо, широкие голубые глаза и безупречная жемчужная улыбка.
Маруся сжала в ладони орла и постаралась максимально спокойно ответить:
— Да, я здесь работаю. Редактором. Мне надо подняться на этаж выше.
— Хорошо. Я могу вас проводить?
— А вы знаете, куда идти?
— Разумеется — мы тут не в первый раз.
Маруся расслабилась и пожала плечами — что ж, пусть проводит.
Красавчик отвернулся и что-то тихо сказал. Судя по всему не ей, а своим коллегам (интересно, где же они все-таки прячут микрофоны?). Компания охранников весело заржала.
Ну-ну…
— Пойдемте.
Телохранитель шел на полшага впереди, что позволило Марусе избежать импровизаций в поисках редакторской. Он действительно знал, куда идти.
— Вы давно работаете в «Останкино»? Я вас прежде здесь не видел.
— А что, должны были?
— Мы у вас почти каждую неделю бываем. Только к Андрею Николаевичу в «Говорите» в третий раз за два месяца приезжаем.
К Андрею Николаевичу? Кто это? А… Наверное, ведущий шоу!
— Да, я здесь недавно — раньше в… Сочи работала.
— Понятно. Мы, кстати, пришли — вам сюда.
Охранник остановился и указал на дверь с табличкой «Говорят».
Девушка кивнула. Красавчик еще раз улыбнулся, развернулся и ушел.
Маруся вошла. В кабинете, большую часть которого занимали огромное панорамное окно и мониторы, спиной к двери сидела девушка и что-то тихо говорила в микрофон.
Маруся кашлянула. Редактор оторвала взгляд от монитора и вопросительно посмотрела на нее:
— У вас есть прямая связь с Андреем Николаевичем?
Девушка утвердительно кивнула. Орел по-прежнему работал на пятерку.
— Как вас зовут?
— Юлиана.
— Когда начнется ближайший рекламный блок?
— Через полторы минуты.
— Хорошо. Продолжайте работать.
Маруся присела на свободный стул у стола редактора и посмотрела в окно.
Внизу шла запись программы. Нестор уже поднялся с дивана и, стоя на краю сцены, размахивал поднятыми руками из стороны в сторону. Вслед за ним руками махал и весь зал. Маруся вспомнила, как однажды на религиоведении им показывали запись собрания какой-то тоталитарной секты — очень похоже. Те же лица, тот же пастырь.
— Пять, четыре, три, — начала обратный отсчет Юлиана, — два, один. Реклама!
Маруся встала и подошла к девушке.
— Соедините меня с Андреем Николаевичем.
Редактор уступила место Марусе и протянула ей наушник с микрофоном.
— Вы меня слышите?
Где-то внизу ведущий шоу энергично замотал головой. Слышит. И подчиняется.
— Сразу после рекламы вы объявите, что в студию приехала гостья. Приехала она специально, чтобы поговорить с Нестором. Ясно?
Кивок головой.
— Зовут гостью… м-м-м Соня! Она ассистент знаменитого ученого Степана Бунина, который сейчас лежит в Склифе, и ему очень нужна помощь. Помочь может только Нестор. Слышите — только Нестор. Вы должны дать гостье возможность высказаться и обязательно, подчеркиваю — обязательно, поддержать все, что она скажет. Ваша задача — заставить Нестора выполнить просьбу Сони. Ясно?
Андрей Николаевич снова кивнул. Понятливый.
— Справку о Бунине вам сейчас подготовит Юлиана.
Маруся вернула наушник девушке, написала на листике имя и фамилию профессора.
— Найдите в сети информацию о Бунине. А сейчас отвернитесь.
Юлиана послушно повернулась спиной к Марусе и застучала пальцами по экрану компьютера.
Орел отправился в карман «отдыхать», а «на волю» была выпущена бабочка. Маруся повертела ее в руках, потом закрыла глаза и попыталась вспомнить Соню из Зеленого города…
Странно — никаких ощущений. Вообще! Может, бабочка не работает? Или она что-то не так сделала?
Маруся постояла с закрытыми глазами еще около минуты, потом не выдержала — открыла… Боже мой! Руки, ноги, грудь, тело — все было чужое! Маруся схватилась за волосы — они стали гораздо мягче и пышнее.
— Э-э-э — пробормотала Маруся и ее передернуло. Сомнений нет: это тот самый тихий и приятный голос Сони.
Девочка оглянулась вокруг в поисках зеркала. Увы, кажется, Юлиану не очень-то заботила ее внешность. Придется довериться собственным ощущениям.
Странно, что сарафан, белье и кеды не изменились. А ведь когда Нестор превращался из Маруси в себя любимого, у него трансформировалась и одежда. Видимо, для работы с бабочкой требовался навык.
К счастью, комплекция Сони не сильно отличалась от Марусиной. Разве что кеды стали на размер больше, а сарафан заканчивался не на коленках, а гораздо выше. Гораздо…
Маруся сделала шаг, и никакой существенной разницы не почувствовала. Она словно как и прежде оставалась в своем теле, только теперь ее одели в неощутимый скафандр, который полностью изменил внешность.
Теперь — срочно в студию. Через минуту она, точнее — Соня, станет звездой.
На табло над диваном, где восседали Андрей Николаевич и Нестор Петрович, вспыхнула команда «Внимание!», а спустя несколько секунд ее сменила надпись «Аплодисменты!». Зал взорвался от рукоплесканий.
Ведущий манерно выставил правое плечо вперед и заговорил:
— Это снова программа «Говорите». Напоминаю, сегодня у нас в гостях знаменитый целитель, лауреат Нобелевской премии мира и мой близкий друг Нестор. Но прежде, чем я снова передам ему слово, хочу рассказать вам о событии, которое лично меня потрясло до глубины души…
Маруся внимательно следила за Нестором. Спокоен, как танк!
Андрей Николаевич сделал скорбное лицо и, выдержав необходимую паузу, продолжил:
— Знаменитый на весь мир российский ученый, историк, археолог и основатель научного городка для одаренных подростков — Зеленый город — Степан Борисович Бунин вчера попал в автокатастрофу…
Маруся вздрогнула. Ничего себе поворот! Значит, официальная версия, озвученная в сети, такая. Сказали бы еще — попал под дорожный каток, что, учитывая степень ранений профессора, было бы недалеко от истины.
— Сейчас Степан Борисович в тяжелейшем состоянии находится в реанимации Института скорой помощи имени Николая Склифосовского. Повторю — в тяжелейшем состоянии. Врачи уже расписались в собственном бессилии и способны лишь поддерживать жизнь в организме великого ученого. Единственный человек, который может помочь профессору Бунину, — это наш сегодняшний гость!
На табло вновь засветилась надпись «Аплодисменты!». Бурные овации.
— А к нам на программу пришла коллега и помощница Степана Борисовича — Софья. Встречайте!
На негнущихся ногах Маруся прошествовала к сцене. Зрители расступались перед ней: кто-то одобрительно похлопывал девушку по плечу, другие сочувственно кивали, а одна женщина сунула ей в руки букет цветов и сказала: «Попроси его!»
Какие все-таки люди хорошие…
Ведущий помог Марусе подняться на сцену и усадил рядом с собой.
— У вас есть уникальный шанс попросить помощи у самого Нестора. Уверен, он не откажет и обязательно спасет вашего коллегу и руководителя.
Нестор сидел вполоборота. За зелеными стеклами очков Маруся не видела его глаз, но была уверена, что он смотрит именно на нее. Целитель молчал.
— Ну, что же ты? — простодушно прошептал Андрей Николаевич. — Давай.
В студии повисла напряженная тишина. Марусе вдруг показалось, что она слышит, как бьется ее сердце. Чего она боится? Отказа? Что за глупость!
— Вы поможете профессору Бунину?
Нестор по-прежнему безмолвствовал. Улыбался, сидел вполоборота и молчал.
Маруся посмотрела в зал. Сотни глаз сейчас с надеждой, верой и бесконечной любовью смотрели на Нестора. Нет — он не обманет их ожиданий. Она все правильно рассчитала — оконфузиться перед самыми верными поклонниками тщеславный Тарасов не сможет. И просто вынужден будет согласиться.
Нестор поднял правую руку, словно пытаясь призвать онемевшую толпу к тишине. Потом повернулся к Марусе и медленно, будто каждое его слово — бесценный дар, буквально процедил сквозь зубы: «Да. Я спасу его»…
Зал снова взорвался. Люди обнимались и целовались, кричали, визжали и размахивали портретами. На их глазах совершалось очередное волшебство. Они вновь стали свидетелями того, как рожденное на грязной помойке «чудо» в какой уж раз продемонстрировало вершины благородства и человеколюбия. А значит, и у них всех однажды появится шанс на спасение, вне зависимости от воли Бога, пути которого, как известно, неисповедимы… Похоже, не ведая и не желая того, Маруся сегодня значительно улучшила рейтинги Нестора.
Тарасов наклонился к ведущему и что-то сказал. Потом поднялся и направился в сторону выхода. Его сразу же окружило кольцо телохранителей.
Перекрикивая гул толпы, вещал Андрей Николаевич:
— Друзья! Сейчас мы стали свидетелями уникальной ситуации, когда неистовое желание Софьи спасти своего коллегу и наставника меняет мир и историю. И тот, кому природой было суждено умереть, кому современная медицина уже не в силах помочь — БУДЕТ ЖИТЬ!..
Неожиданно Маруся поймала себя на подленькой мысли: а кому она сейчас помогает в большей степени — Бунину или себе? Понятно, что и сам профессор, и Нос, и Алиса и даже Илья, и многие другие вскоре узнают — это она, именно она заставила Нестора спасти Степана Борисовича. А такой поступок — это как индульгенция от ошибок, которые она совершила в последние дни. Разве не так?..
Гнать такие мысли! Сейчас главное — поднять на ноги Бунина, а затем вытащить из тюрьмы Юки. Он, конечно, вор. Но если бы все воры были такими, как этот симпатичный японец, мир бы стал гораздо лучше. А потом… Потом надо найти ответы на вопросы, количество которых в последние дни превысило все мыслимые пределы.
— …и сейчас я вместе с Нестором отправляюсь в Институт скорой помощи имени Склифосовского, чтобы свидетельствовать, я не побоюсь этого слова, о величайшем превосходстве силы человека над законами природы! Пока смотрите выпуск новостей на нашем канале, а через полчаса ждите прямое включение из больницы, где ждет спасения великий русский ученый Степан Бунин. Не переключайтесь! С вами был и остаюсь я — Андрей…
Голова разболелась еще сильнее. Просто невыносимо. Надо срочно отсюда улизнуть. Правда, исчезать вот так, под прицелом десятков камер — не совсем разумно. Надо быстро найти укромное местечко.
Маруся пробивалась через восторженную толпу к выходу и отмахивалась от настойчивых просьб познакомиться. Неожиданно она почувствовала, что ее схватили за руку. Уже приготовившись оттолкнуть наглеца, Маруся увидела, что в нее вцепилась высокая девушка с бейджем «Ассистент режиссера». Она узнала ее — это Ниночка, заходившая в гримерку к Нестору.
— А я вас ищу, Софья. Мы хотим записать с вами большое интервью…
— Извините, вы не подскажете, где здесь туалет?
— Хочу сказать, что вы — очень смелый и добрый человечек. Ваш поступок достоин…
— Извините. Вы не подскажете где туалет?
Выражение лица девушки резко изменилось. Видимо, она не привыкла, что ее лучшие намерения обрывают столь неприличным вопросом. Но она же не знает, что у Маруси-Софьи ОЧЕНЬ сильно болит голова — простительно…
— Я провожу. А когда закончите свои дела, мы пойдем в другую студию на интервью.
Маруся еле поспевала за длинноногой ассистенткой. Наверное, это выглядело очень смешно со стороны. А выглядеть смешно Маруся очень не любила.
Домой! Спать! Срочно!
У дверцы с табличкой «Ж» девушка остановилась. Скрестив руки на груди, она демонстративно отвернулась и нервно застучала носочком туфли по паркетному полу.
— Постарайтесь побыстрее. Вас ждут очень важные люди.
Спешу и падаю.
К счастью, туалет был пуст. Маруся зашла в кабинку и для начала вытащила из кармана бабочку.
Глазки закрыва-а-ай, баю-бай…
Подсматривать за трансформацией не хотелось, поэтому она выдержала минутную паузу, после чего схватила себя за челку. Отлично! Челка была узнаваема на ощупь и чуть длиннее, чем хотелось, значит — своя, родная!
Интересно, а если бы она захотела чуть-чуть увеличить грудь и уменьшить талию — это бы сработало?
Голову вновь пронзила острая боль. Хватит фантазировать!.. Маруся поменяла бабочку на змейку и, закрыв глаза, представила свою уютную кровать, мягкую подушку и теплый плед…
Носовский коммуникатор трезвонил так, что хотелось взять его и со всего маху запустить об стенку. Маруся пошарила рукой, но, увы, она же сама вчера специально положила его подальше от кровати. Пока дойдешь до стола, пока вспомнишь код из тринадцати цифр, пока его наберешь (будильник иначе не выключался), весь сон благополучно улетучится.
Предусмотрительная, блин!
Совершив все необходимые манипуляции и заставив будильник замолчать, Маруся просмотрела список пропущенных звонков. Один скрытый номер, два неизвестных и новый номер Носа. Папа, к счастью, не звонил. Хотя откуда он может знать, что ее старый коммуникатор где-то в Шанхае, а новый она еще не подключила.
Маруся сладко потянулась, попутно размышляя, кому позвонить в первую очередь. Хотелось, конечно, набрать номер Ильи. Но сейчас правильней будет позвонить Носу.
— Алло.
— Маруся! Ты где пропала?
— Я тоже рада тебя слышать…
— Ты не поверишь! Знаешь, кто вчера приехал в Склиф к Бунину?
— Знаю — Нестор.
— Откуда? Тоже телик смотрела?
— Нет — я спала. Просто это я его попросила.
— Что?
— Я попросила Нестора спасти Бунина.
— Не понял… — Носов засопел в трубку. — Погоди. В сети пишут, что это Соня, ассистент профессора, пришла на эфир к Нестору и попросила его спасти Бунина. Да и на видео она.
— Все верно. Только это не Соня, а я.
— Как это?..
— Долго рассказывать. Потом как-нибудь… Что там с Буниным, он выздоровел?
— Ловлю на слове, что расскажешь. Ты этому у Степана Борисыча научилась, что ли… Ну, ладно-ладно. Профессор в порядке. Нестор приехал вчера около полуночи. С ним телевизионщики. Его сразу же, представляешь, провели в реанимацию к Степану Борисычу. Мы с Ильей пытались прорваться в палату, но нас не пустили.
— И что в итоге?
— В итоге Нестор пробыл здесь до семи утра. После сеанса сам он идти не смог, два амбала-телохранителя дотащили его до лимузина. А профессор где-то час назад пришел в себя и потребовал десяток сырых яиц, представляешь?! Об этом уже, кстати, сюжет по телеку и в сети прошел.
— Представляю… Вы видели Бунина?
— Да, нас на минуту пустили к нему. Его уже перевели из реанимации в обычную палату. Профессор в полном порядке, шутит, раздает интервью, передает всем привет и требует от врачей, чтобы его отпустили в Зеленый город.
— Супер!
— Угу. А врачи в шоке. Они не верят, что за несколько часов Нестор смог восстановить такой процент костной ткани… Слушай, а как ты Нестора-то заставила?
— Потом расскажу. Вы еще в Москве?
— Нет, только что в Нижний приехали. Профессор дал нам поручение кое-что подготовить к его возвращению. Думаю, если врачи сегодня не отпустят его домой, он там всю больницу разнесет. Так что будем ждать его здесь.
— Понятно… Хо-ро-шо. Я тоже сегодня буду у вас. Пока-пока.
— Пока.
Вот и славно. Вот и хорошо. Значит, Нестор не обманул.
Маруся посмотрела на часы. Ого! Уже полвторого. Надо решить, что сделать в первую очередь. Что там по плану? Освободить Юки? Проведать Бунина? Влюбить в себя Илью? Разобраться со своей инопланетной ДНК? Спасти мир?
Как же все-таки хорошо, что все наконец-то закончилось! Теперь главное — вернуть всем их предметы. Юки — змейку, Гордееву — орла, ворона — можно отдать профессору или оставить себе, бабочку… хм. Бабочку надо бы вернуть Нестору. Все-таки целитель выполнил свое обещание и, скорее всего, рассчитывает на встречу.
Пискнул коммуникатор. Входящее сообщение: «Маруся, я знаю, что этот номер теперь твой. Позвони мне. Надо встретиться. Жду. Н.»
Ну, вот — на ловца и зверь. Правда, кто из нас кто — не понятно.
Если буду прятаться, значит, зверь — я…
Маруся нажала на вызов абонента, приславшего сообщение:
— Привет.
— Привет. Спасибо за Бунина.
— Спасибо за то, что я его поломал, или за то, что собрал?
— Не смешно…
— А я и не смеюсь. У тебя есть кое-что принадлежащее мне. Ты планируешь мне вернуть предмет?
— Планирую.
— Тогда жду тебя через пятнадцать минут. У себя в загородном доме, откуда ты утащила Бунина.
— Буду через полчаса…
Маруся отключила коммуникатор.
Удивительно. Нестор по-прежнему лежал, ел виноград и читал все тот же журнал. Он что, всегда так досуг проводит?
— Привет.
— Да, вроде здоровались уже, — Нестор явно был в хорошем расположении духа. А ведь, как говорил Нос, еще каких-то семь часов назад его обессиленного тащили на плечах два телохранителя. — Ты — молодец. Прости, недооценивал тебя.
— Я присяду? — Маруся кивнула в сторону кресла.
— Да, конечно! Извини, что сам не догадался предложить, — целитель кинул журнал на столик, который стоял рядом с диваном, и встал. — Садись… Молодец, что воспользовалась бабочкой. Тебе понравилось? Голова не болит?
Марусе хотелось нахамить, но она сдержалась:
— Да, было любопытно. А голова уже не болит.
— Ты смотри, все-таки четыре предмета — это очень опасно. И я не шучу.
— Я знаю, вчера почувствовала… Да, возвращаю вам ваш предмет, мне чужого не надо.
Она достала бабочку и протянула ее Нестору. Целитель улыбнулся, подошел и взял кусочек металла с Марусиной ладони.
— Нет, ты определенно молодец. Теперь у меня, кстати, больше предметов, чем у тебя — пять. Правда, мне головная боль не грозит, верно?
— Верно, — Маруся нахмурилась. — Вы же завладели моей саламандрой. Обманом… А почему пять? Должно быть четыре предмета.
Нестор ухмыльнулся.
— Сейчас покажу, — он подошел к журнальному столику у дивана, взял с него небольшую шкатулку, открыл и положил в нее бабочку.
— Смотри.
В шкатулке на атласной подушечке лежали: скарабей, ящерка, конек Чена, бабочка и… спрут!
— Вы украли у Бунина спрута?!
— Почему же сразу украл. Он сам мне его отдал. Правда, сначала не хотел, но потом понял, что выбора у него нет. Я бы не смог им воспользоваться, если бы Бунин не отдал мне его добровольно. Таков Кодекс…
— Кодекс?
— Не важно, — похоже, Нестор понял, что сболтнул лишнее.
— Выходит, вы ради этого предмета покалечили профессора?!
— Что ты! Это, так сказать, приятное дополнение. Нет, причины и следствия нашей встречи с Буниным гораздо прозаичней, — Нестор поставил шкатулку обратно на столик и задумчиво почесал подбородок, словно сомневаясь, стоит ли продолжать. — Я совсем не хочу, чтобы ты стала непосредственной участницей грядущих событий. С другой стороны, Бунин уже впутал тебя в эту историю…
— О чем вы?
— Маруся, ты меня удивляешь! За последние несколько дней ты узнала о существовании предметов, которые делают человека могущественным. Ты чуть не погибла, причем не один раз. Кроме того, ты узнала, что являешься потомком инопланетян, что вряд ли порадует пятнадцатилетнюю девочку…
— Мне четырнадцать.
— Тем более! И ты считаешь, что Бунин тебя ни во что не впутал?
Спорить с Нестором не хотелось. Да и не было смысла. Тем более что он начал говорить, а значит, есть шанс получить ответы на вопросы, которые ей не давали покоя после возвращения из Сочи… Может, воспользоваться орлом?..
— Вы мне расскажете?
— Нет, — Нестор вздохнул. — И не надейся, что тебе поможет предмет Гордеева.
Маруся вздрогнула. Он что — мысли читает? Или это так очевидно? И почему «не поможет»? Опять блеф? Или нет?..
— Рассказывать тебе я ничего не буду, — продолжил Нестор. — А вот совет дам.
Маруся на всякий случай опустила руку в карман и нащупала орла со змейкой.
— Совет мой такой: во-первых, ты не должна отдавать Бунину свои предметы. Во-вторых, сделай все, чтобы никогда больше не встречаться с этим человеком. В-третьих…
Нестор снова взял шкатулку в руки, открыл и достал из него саламандру.
— …я возвращаю тебе твой предмет.
Что?!
Маруся от удивления не могла вымолвить ни слова. Получить обратно бессмертие оказалось гораздо легче, чем она думала!
— Но как?.. Не понимаю…
— А что тут понимать? Ты мне вернула бабочку, я возвращаю тебе саламандру. Она тебе нужнее, чем мне. Только с ней ты сможешь защитить себя и своих близких.
Странно… Может, это ловушка?
Не выпуская правую руку из кармана, Маруся встала и подошла к Нестору. Внимательно следя за его руками, она взяла левой рукой ящерку из шкатулки и быстро попятилась назад.
Нестор не шелохнулся. Он улыбался и смотрел на Марусю — глаза в глаза.
— Я очень надеюсь, что ты меня послушаешь. Возможно, ты…
Маруся решила больше не испытывать судьбу. Она зажмурилась и мысленно прошептала: «Солянка»…
Несколько секунд Нестор смотрел на место, где только что стояла Маруся. Потом откинул голову назад и от души рассмеялся. «А все идет по плану», — напел он припев полузабытой песни и улегся на диван. Все получилось именно так, как он и планировал.
И снова, здравствуйте!
Маруся покрутила головой — в квартире ничего не изменилось. Честно говоря, она предполагала, что пока ее здесь не было, Нестор пришлет охранников обыскать квартиру на Солянке. Ошиблась.
Маруся присела на кровать и достала из кармана предметы. Отложив в сторону позаимствованных «зверушек», она взяла в руки саламандру. Обмана нет — это действительно ее ящерка. Пальцы снова почувствовали знакомый холод.
Как же это понимать? Почему Нестор так легко расстался с бессмертием?.. Еще один вопрос без ответа? Или очередная игра, правил которой она не знает?..
Будем надеяться, профессор сможет ей помочь ответить на этот вопрос и на множество других.
Маруся взглянула на часы. Прежде, чем переместиться в Склиф и встретиться со Степаном Борисовичем, надо сделать пару важных звонков. Любой деловой обед уже должен был закончиться, а для «файв-о-клок» время еще не наступило, — значит, пора позвонить родителю.
— Алло, пап, привет. Говорить можешь?
— Привет, дорогая!
— Па, как же я соскучилась…
— Я тоже. И, кстати, что это за номер, почему не знаю?
— Пап, я опять потеряла коммуникатор, а этот мне одолжил товарищ. Но я обещаю, что сегодня же подключу новый аппарат.
— Не страшно, я уже привык… как ты там?
— Скучно. Лекции, практические занятия, уроки… Ты же знаешь, я не очень люблю учиться.
— Дочь, у нас что, сегодня День Честности? Ты мне это брось.
— Чего бросить? Быть честной?
— Хорош ловить меня на словах! Я только что имел трехчасовую беседу с одним не самым приятным коллегой из Южного полушария и, честно говоря, слегка подустал от его попыток манипулирования.
— Прости, пап. Обещаю больше не жаловаться на учебу.
— Вот это правильно. Как говорил один небезызвестный романтик — «учиться, учиться и еще раз учиться».
— А ты когда приедешь?
— Ну, к твоему дню рождения буду. Уже и подарок тебе купил.
— Ой! А какой? Расскажи…
— Терпение, мой юный друг, всему свое время… Ладно, солнце, мне уже пора. У тебя же вроде бы практика заканчивается?
— Ага.
— Ну, как доберешься до Москвы, — позвони.
— Хорошо, пап. Целую тебя через океан.
— И я тебя. Будь умницей.
Врать родителям нехорошо. Но иногда им лучше не знать всю правду.
Надо сделать еще один звонок.
— Алло, Нос! Ну, что там у вас?
— Все отлично! Как я и предполагал, как только мы с Ильей ушли, профессор поставил на уши всю больницу. Врачам пришлось сдаться. Он в Зеленом городе. Где-то час назад прилетел. Почти сразу после нас. Я уже даже с ним пообщался, правда, только по коммуникатору.
— Поняла.
— Кстати, видел Соню. Она в шоке: ее все благодарят и поздравляют, а она не понимает, что происходит. Ты бы поскорей прилетала, чтобы объяснить…
— Нос, я скоро буду. Не торопи события…
Маруся запустила в коммуникаторе поисковик. Надо посмотреть, есть ли в новостях сообщения о Бунине и Несторе, вдруг кто-то из журналюг докопался до истинных причин травм профессора. Чисто гипотетически, ведь может быть так, что кто-то из «Комсомолки» или «МК» тоже владеет предметом? Каким-нибудь даром узнавать правду.
К сожалению, все, что нашлось в сети, касалось исключительно вчерашнего эфира и последующего выезда целителя в Склиф. Большинство газет и информационных порталов вообще не стали расписывать очередной подвиг Нестора. Сайты обсуждали лунную экспедицию, состояние здоровья клона Джона (малыш вчера сделал свой первый шаг), прорыв в расшифровке языка дельфинов и запуск пилотируемого «Клипера» с космодрома «Восточный» в Амурской области. Похоже, чудеса перестали быть чем-то сенсационным.
Значит, надо переместиться в Зеленый город, повидать Бунина. Быть может, он будет разговорчивее Нестора.
Маруся сложила предметы обратно в карман, предусмотрительно оставив змейку, закрыла глаза и представила профессора…
В этой комнате Маруся прежде не была. Напоминает бункер — окон нет, на железной двери массивные засовы и все вокруг такое невзрачное, с каким-то милитаристским оттенком. В одном углу — огромный металлический стеллаж с множеством маленьких ящичков, подписанных непонятными значками. В другом углу — профессор, который сидел за небольшим столом и лихорадочно листал пухлую папку. Он настолько был увлечен этим процессом, что не заметил Марусю.
— Профессор…
Степан Борисович вздрогнул и слишком резко повернулся в сторону Маруси. Судя по всему, скоропалительное сращивание костей не прошло для него даром. Лицо исказила гримаса боли, он застонал и откинулся обратно в кресло.
— Сидите, сидите, Степан Борисович!
Бунин отдышался и наконец-то улыбнулся.
— О, девочка! Ты делаешь успехи! Носов мне уже звонил и немного рассказал о ваших приключениях. Твое появление здесь — это, наверное, результат действия змейки?
— Да, — Маруся улыбнулась в ответ — она была очень рада видеть профессора в добром здравии. — А где это мы?
— Ты еще многого не знаешь про Зеленый город, в нем немало потайных уголков. И мы в одном из них… Ты прости старика.
Маруся взяла его за руку.
— Это вы меня простите…
— Не вини себя. Все мы лишь игрушки и заложники ситуации. Предметы — вот кто корректирует наши действия. Нам остается лишь догадываться об их истинных намерениях… Но не будем о грустном. У тебя, наверное, ко мне много вопросов?
— Очень много! Больше, чем когда-либо было.
Профессор прикрыл глаза:
— Ошибаешься. Когда тебе было три года, вопросы так и сыпались из тебя.
Как это?
— Вы что… знали меня раньше?
— Знал. И тебя, и твоего папу, и… твою маму.
— Вы знали маму?!
В глазах защипало, а в висках снова застучало. На мгновение Марусе даже показалось, что она сейчас потеряет сознание.
— Да, милая, нам о многом еще предстоит поговорить. Но прежде я хочу услышать о твоих предметах.
Маруся полезла в карман, и положила на колени профессора первый — ворона.
— Очень интересно, — профессор взял птицу в руки. — Это значит тот самый ворон, что был у учителя географии?
Маруся кивнула.
— Как же он тебе его отдал?
— Он умер неделю назад. А я случайно обнаружила предмет у внучки Генриха. Наверное, мы сможем оставить его себе… Или должны вернуть?
— Посмотрим, — ответил профессор. — Что там у тебя еще есть? Жажду увидеть змею, которая кусает себя за хвост. Прежде я видел ее только на картинках.
Маруся достала предмет Юки и положила его рядом с вороном.
— Этот предмет надо как можно скорее вернуть владельцу. Иначе он попадет в беду… Точнее — он уже в нее попал благодаря мне.
— Не переживай.
— Я обманом завладела его предметом, и мне очень стыдно…
— Что сделано — то сделано. В любом случае, эта змея очень нам помогла, — профессор взял предмет в руки. — Я, кстати, припоминаю, что в Нюрнберге, где, если не врут новости, арестовали японского вора — да, да… я и об этом уже знаю — у меня живет старый приятель — археолог. И вроде он дружен с тамошним мэром. Думаю, мы сможем передать твоему Ёсиюки его предмет.
— Было бы здорово! — у Маруси отлегло от души. Конечно же, надо просто передать Юки его змейку, и он благополучно исчезнет.
— А поможет нам в этом орел, верно? — продолжил Бунин.
Маруся кивнула и достала предмет Гордеева. Профессор взял орла и внимательно осмотрел со всех сторон.
— Да, но его тоже желательно вернуть владельцу — Борису Гордееву…
— Конечно, конечно, — успокоил ее профессор. Он не выпускал орла из рук и, похоже, о чем-то задумался.
У Маруси как-то неприятно кольнуло под ложечкой. Такое чувство, что прямо сейчас начнется очередной приступ паники. Авось, обойдется… Она засунула руку в карман, чтобы порадовать профессора возвращением саламандры…
— Конечно, конечно, — повторил Бунин и посмотрел на Марусю. — А пока… Пока ты должна убить своего отца.
— Хорошо, — ответила Маруся и крепко сжала в руке ящерку…
В ней будет много интересного, загадочного и неожиданного. Например, у Маруси появится цель — спасти своего отца, которому угрожает смертельная опасность. Смерть ходит по пятам и других героев — некоторые из них погибнут. При этом часть событий следующей книги будет происходить на лунной станции, а у Маруси закрутится роман с одним из ее поклонников.
Запутанная история сложных взаимоотношений профессора Бунина с родителями Маруси полностью раскроется только в серии «Миллиардер». Но не стоит забывать, что в этой истории все может оказаться совсем не тем, чем кажется на первый взгляд. И не факт, что Бунин действительно хочет смерти отца Маруси или действует по своей доброй воле.
Когда Марусе было три года, ее мама таинственным образом исчезла. Но история мамы на этом не закончилась — она будет иметь неожиданное продолжение в следующих книгах.
История предметов — одна из главных тайн всего эпоса. Их эволюция будет описана в серии «Грешники». Пока можно сказать лишь то, что в «Марусе» появляется лишь малая часть из нескольких сотен аномальных артефактов. Эти фигурки из неизвестного металла не просто обладают сверхъестественными свойствами, но и могут взаимодействовать друг с другом, давая в сумме новые способности своим владельцам. Они также способны нейтрализовывать действия друг друга. Но будьте внимательны, предметы — это бомба замедленного действия.
Это люди, посвященные в тайну предметов, контролирующие исполнение Кодекса, о котором опрометчиво упомянул Нестор, и наделенные карательными функциями. Но и в их рядах не все спокойно — среди охотников есть ренегаты, ведущие свою игру и вносящие раскол в эту организацию.
Аномальные предметы маркируют своих владельцев. С помощью разноцветных глаз люди, обладающие мистической силой, узнают друг друга. Но если они хотят скрыть от окружающих свою тайну, то носят темные очки или цветные линзы.
Ящерка дает бессмертие только на то время, пока находится у Маруси. Поэтому все будет зависеть от того, как долго она сможет удержать предмет при себе. В любом случае, Маруся будет жить очень долго — гораздо дольше, чем те, кто читает эту книгу. Но надо помнить, что бессмертие — это не дар, это — судьба.
Да. И вы его уже знаете. Он фигурирует в этой книге.
Нестор — один из самых сложных и опытных героев. Все, что он делает, имеет смысл и продолжение. Он любит многоходовки и выстраивает стратегии. И если вам кажется, что Нестор делает что-то себе во вред, помните — он никогда не ошибается.
Чен выживет и сыграет очень важную роль во всей этой истории.
Стоит напомнить, что Кодекс не позволяет просто украсть предмет. Чтобы он сохранил свою силу и дал навык новому владельцу, артефакт надо выменять или еще каким-то способом убедить владельца расстаться с ним. Так что, делайте вывод сами — украл Юки орла или нет…
Этот проект имеет сверхзначение для всех героев и влияет на судьбу всего человечества (и не только). Он может изменить весь наш мир, и для папы Маруси — это главная цель в жизни.
Наверху центрального эскалатора, под видеотранслятором взлетно-посадочной зоны, стоял холеный азиат в форме капитана федеральной полиции. Азиат что-то быстро набирал на экране небольшого планшета, одновременно отдавая команды в гарнитуру.
— Какого черта вы тут делаете? Внутри работаем мы. — Бритый «под ноль» гигант в форме секьюрити аэропорта неожиданно возник прямо из-за спины. — Объект выйдет в зону через час, телевидение уже здесь, фанаты на подъезде, а вы устраиваете самодеятельность!
— Я встречающий, — искренне улыбнулся азиат. Раскосые глаза лучились дружелюбием.
— Кого встречающий? — нахмурился гигант.
— Сестру встречающий. Не по службе, понимаете? Отлучился на полчаса… Жду рейс из Сочи.
Азиат подмигнул охраннику и тут же довольно кивнул, ткнув пальцем в сторону видеотранслятора, на котором только что коснулся посадочной полосы белоснежный аэрофлотовский лайнер.
«Совершил посадку рейс номер двести тридцать один компании Аэрофлот «Сочи — Москва»… Повторяю…»
— Сестру, значит, — подхватив заговорщический тон, взаимно подмигнул охранник. — Симпатичная?
— Ей пятнадцать лет! — с деланым возмущением вскинул брови азиат.
— Ну, тогда надеюсь, что это и правда сестра, — ухмыльнулся гигант и потер шею.
— А что за операция у вас? — как бы невзначай поинтересовался азиат, быстро окинув взглядом толпу в зале.
— Брата встречаем! — улыбаясь собственной шутке, сообщил охранник.
— Какого брата?
— Брата Нестора.
— А! — словно оценив юмор, засмеялся азиат. — Преподобный Нестор!
— Бесподобный! А судя по охране, еще и бесценный! — с сарказмом произнес великан и, махнув рукой, развернулся и запрыгнул на ступени эскалатора.
— Тебя еще здесь не хватало… — сквозь зубы процедил азиат, вернувшись к планшету, и тут же скомандовал в микрофон гарнитуры: — Диктуй ключ! Один а, семь бэ, эф восемь… Живее! Она уже села! Времени в обрез. Эф три…
Запорхали над планшетом пальцы — привычно, ловко. Со стороны посмотреть — никакой не капитан полиции, а профессиональный кодер.
— …эф три, восемь… восемь, а шесть… Повтори! Не слышу! Еще раз… Шесть? Что? Жди! Черт!
— Нестор! Он идет! Он идет!
Азиат отскочил в сторону, чтобы не быть сметенным колонной разряженных в яркие платья старух. Старухи ссыпались на эскалатор одна за одной, похожие на цветные драже с просроченным сроком годности, и поплыли вниз. Замыкала колонну тощая седая ведьма в шелковой тунике с голографическим портретом на спине. Красивый иконописной, неестественной красотой мужчина, с отстраненной улыбкой, с тонкими чертами уставшего лица, с устремленным в вечность взглядом незрячих глаз… Это было одно из немногих изображений целителя Нестора без темных очков. Редчайший принт. И очень ценный. Владелица шелковой туники, по всей видимости, не побиралась на хлебушек, стоя целыми днями на паперти. Старухи, словно зачарованные, спешили в холл, похоже, торопясь к какому-то событию.
Между собой парни из секьюрити называли этот холл «студией», и не существовало во всем порту зоны нелепее и ненавистнее. Спроектированный и построенный специально для того, чтобы вести прямые трансляции любого масштаба, продолжительности и сложности, расположенный перед VIP-блоком зал учитывал почти все мелочи. Акустика, свет, ракурсы, вместимость. В зале легко помещалось сотни две зрительских кресел, после чего оставалось достаточно пространства для стоячих и телевизионщиков с громоздкой аппаратурой. При желании здесь можно было играть в футбол, гольф или городки. Единственное, для чего студия совершенно не подходила, это для организации мероприятий «по протоколу VIP-1». Боковые акустические панели от пола до потолка просто напрашивались на то, чтобы за ними укрылся какой-нибудь террорист или психопат. А на фоне хромакейного задника всякий злоумышленник или просто шутник мог превратиться в невидимку — достаточно одеться в зеленое. Впрочем, секьюрити давно научились вычислять их при помощи штатных тепловизоров, а также, несмотря на официальный запрет, не брезговали раздевающими сканерами. Безопасность VIP'a превыше всего, к тому же «невидимка» всегда может оказаться хорошенькой девушкой.
— Входы — норма, прилет-отлет — норма, стойки — норма, фудкорт — норма, стоянка — норма, шопзоны — норма, студия… — Шеф секьюрити сделал паузу, поправил наушник, пожевал губами и кивнул: — Норма. «Невидимок» не обнаружено. Текущая загрузка VIP-зала от полного процентов семьдесят, по маршруту пока еще посвободнее, но фанаты постоянно прибывают. С президентом, честное слово, меньше мороки. Я б на вашем месте, братцы, не отказывался от ограждения. Развернем волчатник по всему маршруту, пустим напряженьице, и славненько. Вам же спокойнее будет. Разорвут ведь вашего целителя… Растащат на сувениры. Смотрите сами, что творят! Хоть бы за неделю дали разнарядку! Что же вы так? С бухты-барахты.
Шеф секьюрити порта вытер ладонью влажный лоб и подвинулся, чтобы стоящий рядом телохранитель Нестора лучше видел поделенный на два десятка секторов монитор. Один сектор — одна камера. Сотня экранов, перед каждым оператор. В обычные дни большинство операторских мест пустовало, однако Протоколом VIP-1 регламентировалось сплошное видеонаблюдение.
— Вы за Нестора не переживайте. Он еще вас переживет. — ухмыльнулся телохранитель и ткнул пальцем в один из секторов. Невидимая глазу чешуйка прилипла к экрану.
«Нестор! Мы любим тебя!» — дернулся к камере самодельный транспарант, закрыв на секунду обзор. Шеф секьюрити привычно щелкнул пультом, переключившись на соседнее устройство. К держащему плакат студенту уже подошли двое крепких парней в серых костюмах, быстро отодвинули чуть в сторону.
— Нестор! Нестор! Спаси-итель! — то и дело раздавались восторженные выкрики. Кто-то начинал скандировать — остальные подхватывали. Потом наступало временное затишье, и опять где-нибудь раздавался вопль: «Нестор! Не-е-естор! Мы любим тебя!» Толпа шевелилась, колыхалась, раскачивалась. В нее вливались все новые и новые люди, протискивались вперед настолько, насколько это возможно. Однако споров и пререканий, обычных при таких скоплениях народа, не было. Словно все стали единым организмом, связанным общим знанием или даже верой. Казалось, что присутствующие соблюдают какой-то давно им понятный регламент, подчиняются негласным правилам, осторожно направляя новичков. От закрытых пока еще дверей VIP-блока до самого выхода из студии поблескивала нанесенная фактурной краской дорожка метра полтора шириной. Такая же дорожка вела от студии к закрытой стоянке, где целителя ждал лимузин. «Путь Нестора», — шептала толпа, и те, кому повезло пробраться вперед, изо всех сил сдерживали остальных. Вдоль дорожки цепочкой растянулись ребята из личной охраны целителя. Впрочем, это было излишней предосторожностью. На «путь Нестора» никто из фанатов не шагнул бы ни за какие блага. Ходили слухи, что встроенная в дорожку система датчиков немедленно сканирует персональный ID-жетон нарушителя, а это означает, что и сам нарушитель, и его близкие попадут в «черный список», лишившись всякой надежды на чудо исцеления. Слухи… Всего лишь слухи, которые, как известно, никогда не возникают просто так.
— Нестор Петрович, жучок на их систему установлен. Можно работать. — Телохранитель остановился возле дверей VIP-блока и замер, ожидая команды.
— Ага… — донесся из-за двери ленивый голос будто только что проснувшегося человека.
— Да вы не спешите, Нестор Петрович. Знаете же, люди будут вас ждать хоть до конца света!
На этот раз ответа не последовало вовсе.
Обычно ему удавалось выспаться в самолете, но в этот раз сон не шел, и Нестор просто лежал в кресле, закутавшись сразу в два теплых пледа, и смотрел кино. Пиарщики уговорили его провести встречу в аэропорту, а такие встречи он не любил. Не то чтобы его что-то пугало, скорее, раздражала неопределенность и суматоха. Раздражала необходимость находиться в одном зале с толпой, в ярко освещенном помещении, в котором ему были видны лица всех присутствующих. Во время еженедельных телевизионных шоу, которые снимались на студии, гости находились в затемненном зале, и это создавало какое-то ощущение уюта, что ли… Не каждый вынесет зрелище огромного скопления стариков, инвалидов и дистрофиков в последней стадии какого-нибудь смертельного заболевания. Нестор готов был исцелять, но не готов был видеть. Впрочем, о том, что великий Целитель видит, не знал никто, ведь по легенде он считался слепым. «Ох, если бы!» — на секунду подумал Нестор, но тут же сплюнул и начал искать в самолете хоть что-то деревянное, чтобы суеверно постучать.
Сейчас же он находился в гостиничном номере VIP-зоны, и, кажется, сон все-таки смилостивился над ним и благосклонно явился. Не очень вовремя. Через двадцать минут выходить, а его просто подкашивает, словно он неделю до этого не спал. И ведь придется выступать, придется провести хотя бы одно чудесное исцеление. И сколько на это уйдет сил? А если сил нет вообще?
Нестор сделал два больших глотка кофе и поморщился — он, конечно же, просил покрепче, но не настолько! Такое ощущение, что они впихнули в эту маленькую чашечку полтора килограмма кофейных зерен.
На мониторе двадцать один сектор. Один сектор — одна камера. В левом верхнем квадрате назойливо маячила спина фанатки, с которой по-джокондовски бесстрастно улыбался Целитель — такой, каким его знали миллионы поклонников, сотни знакомых, десятки приближенных и единицы близко приближенных. Загляни кто-нибудь из них сейчас сюда, в эту комнату, они бы наверняка удивились, увидев вместо святой безмятежности здорово раздраженного мужчину с всклокоченными волосами, воспаленными глазами и взглядом, прожигающим дыры в стене. Нет, ну конечно же нет, не прожигающим. Вот этого Нестор не умел. Но иногда он мечтал о том, что лучше бы сменил свой дар исцеления на дар разрушения. Хотя не факт, что с таким даром тоже можно зарабатывать миллионы…
Нестор упал в кресло, посмотрел на часы и вздохнул так искренне и горько, как вздыхал только в детстве, перед тяжелой контрольной. Послать бы все к черту и поспать… сколько будет стоить отмена выступления? Миллион? Два? Пять? Все что угодно за пару часов сна. Только отстаньте!
Но ведь никто не отстанет. Так что пока Нестор с отчаянием глядел в монитор и рассматривал ждущих его снаружи людей. Люди казались ему бесконечными, жалкими и уродливыми. Но в то же время они чем-то напоминали толпу денег. Оживших денег, бурлящим потоком стремящихся на банковский счет… Так они стали выглядеть чуть-чуть поприятней.
Один сектор — одна камера. Около двух с половиной тысяч принадлежащих аэропорту стационарных устройств плюс полторы сотни «живых наблюдателей» самого Нестора, расставленных по всему периметру, — у каждого мини-камера и рация.
Нестор внимательно разглядывал людей, пытаясь понять, кого из них выгоднее исцелить сегодня. Ничего особо сложного — напрягаться нет сил. Что-нибудь простенькое и зрелищное. Переломы, травмы… Камера влево. Повернуть на полдевятого. Зум. Лысеющий толстяк с ребенком на плечах? Нет, это обычный зевака. Группа старух в разноцветных футболках? Нет, фанатки из тех, что дарят плюшевые игрушки и разбивают палаточные городки перед воротами его дома. Надеются, что он вернет им молодость? Сутулая дамочка, что прижалась к стене, — обметанные губы дрожат, взгляд в пол, синяки под глазами… Видимо, сердечница, довольно молодая и не сильно больна, хотя напугана. Неплохой вариант, но эффект будет незаметен.
Дальше. Пожилой франт с шарфом на шее — скорее всего, опухоль. Подросток на инвалидной коляске. Руки безвольно лежат на коленях. Спинальник? После аварии? Наверняка. Жаль, конечно, но работать с парнишкой сегодня не стоит — слишком тяжелым будет откат. Придется отлеживаться пару дней или снова накачиваться под завязку сильнейшим допингом, после которого все внутренности превращаются в желе. Прости, дружочек, как-нибудь в следующий раз.
Нестор сделал еще один глоток горчайшего кофе и переключился на центральные камеры. А вот это уже интересно… Одетый по форме федерал спешил вниз по движущимся ступенькам главного эскалатора, держа в руке планшет. Зум, еще раз зум. Фуражка надвинута на лоб, так что разглядеть лицо невозможно. Мускулистое поджарое тело. Ловкие выверенные движения — так стремительно и легко бежит хищник, точно знающий, где прячется его жертва. Из-за угла прямо наперерез бегущему выкатилась чья-то тележка с чемоданами, но офицер легко перепрыгнул через нее, ни на секунду не запнувшись. Нестор напрягся. Слишком хорошо знал он этот драйв и это состояние, когда все внутри тебя включается в единый жесткий ритм, когда слух, зрение и нюх обострены, когда ничто уже не может помешать добраться до цели. Зум… Переключить картинку. Скомандовать в крошечный микрофон: «Сорок шестому — взять крупным планом бегущего федерала! Крупнее… Еще! Чуть правее. Есть!» Теперь Целитель смотрел прямо в лицо подозрительному полицейскому и улыбался так, словно встретил давнишнего друга, с которым не виделся сотню лет.
— Ни хао, Чен! Ни хао! Что же ты тут забыл? И к чему этот маскарад? Не меня ли ты здесь поджидаешь, родной, не за моими ли вещичками охотишься! Ты насквозь безумен, но ведь не настолько, чтобы беспокоить великого Нестора?
Рука непроизвольно скользнула к небольшой открытой шкатулке, где ждали своего часа три металлические фигурки размером чуть больше дюйма каждая. Богомол, Бабочка и жук — Скарабей. Предметы! Именно так — Предметы. С большой буквы и с интонацией, не допускающей ни капли иронии. Нестор поудобнее устроился в кресле, приготовившись наблюдать за человеком, репутация которого и в мире обычных людей, и в мире Предметов определялась одним словом — маньяк.
«Встречающим рейс Сочи — Москва пройти к терминалу «Б». Повторяю…»
Из-за угла выкатилась тележка, нагруженная барахлом. Чен зацепил ее периферийным зрением и, не размышляя, прыгнул. Приземлился ловко уже по ту сторону тележки и продолжил бег. Двигайся чертова дура на колесиках в два раза быстрее, он все равно бы успел среагировать. Ему казалось, что время вокруг замедлилось и что лишь он живет по-настоящему. Он — герой, а остальное — декорации. Картон. Это означало одно — он поймал свой ритм. И мир привычно подчинился, склонился перед его силой и гением, признал своим повелителем. Это было хорошо. Правильно. В такие минуты Чен почти любил жизнь и людей, прощая им несовершенство. Хотя без людей земля несомненно стала бы значительно лучше. Только он и власть, бесконечная власть. Чен представил, как он стоит на балконе собора Святого Петра — Basilica Sancti Petri — и смотрит вниз, на площадь, заполненную новыми безупречными созданиями, сделанными по его проекту, а возможно, еще и по образу и подобию. В звенящей вышине кружат ватиканские голуби, звучит орган, и его — Чена — заполняет чувство глубокого удовлетворения и долгожданного покоя. Услышь кто-нибудь из обычных людей об этой мечте — рассмеялся бы в голос. Поэтому ни друзей, ни приятелей у Чена не было. Была лишь цель, к которой он шел, не останавливаясь ни перед чем.
Смеется тот, кто смеется последним. Сегодня у Чена имелось почти всё, чтобы позволить себе полноценный здоровый смех. Успешные опыты клонирования, лучшая в мире лаборатория, деньги и страсть. Всепоглощающая страсть, которую он так и не научился скрывать от окружающих. Впрочем, он сумел обратить эту слабость в силу. Его нынешние единомышленники боялись его, не доверяли ни единому его слову, но не могли устоять перед напором и увлеченностью. К тому же Чен был по-настоящему щедр. Он позволял соратникам использовать свои наработки, средства и лабораторию, получая взамен услуги и сведения. Те самые, что должны были стать последней ступенькой к заветной мечте: голуби кружат в синеве над старинной площадью, звучит орган, и он наконец-то счастлив… И, главное, бессмертен!
Чен улыбнулся — ему везло. Объект, который он так долго искал, оказался под самым носом. Представьте, что вам нужно обнаружить человека, единственного на всей Земле. Узнать имя, а потом найти и его самого. Иголка в стоге сена! Но что за чувство, когда этим человеком оказывается кто-то прекрасно знакомый. Кто-то, кого и найти и заманить так же легко, как отнять конфетку у ребенка. Это стоило тех долгих лет и сумасшедших денег, потраченных на поиски одного маленького и вредного секретного файла со списком «наследников». И вот сейчас самый важный «наследник» направляется прямо в руки Чена. Всего каких-то десять минут, и они встретятся. Хищник и его жертва. Чен и его шанс на бессмертие.
Единственное, что омрачало предвкушение встречи, это факт того, что о пропаже «списка» стало известно, а значит, люди, которые были ответственны за безопасность «наследников», сейчас тоже где-нибудь близко. Задача Чена — успеть первым. Непростая, но и не сложная, ведь он лучший.
Очередная горстка фанатов перегородила путь, и Чен на секунду замер, словно решая в голове сложнейшую математическую задачу. Целитель. Зачем он здесь? Простое совпадение или он что-то знает? Приехал спасти «наследницу» или так же охотится за ней? Нет, нет… Охотиться он не мог — найти и вскрыть секретный файл ему не под силу. То есть денег болвану, конечно, хватило бы, но знаний — нет. Кто-то слил информацию? Исключено. Те люди, которые занимались поиском и взломом, будут молчать. Их жены и дети сейчас сидели взаперти в прекрасном фешенебельном отеле без окон и дверей. За какую сумму взломщики рискнут родными? Быть может, защита? И тоже вряд ли. Нестор не был безумцем, но считался порядочным подлецом и гениальным аферистом, о чем знали все, посвященные в тайну. Кто будет обращаться к нему за помощью? Это все равно, что попросить волка охранять мясо.
И все же его присутствие напрягало, словно на симпатичной лужайке с пасущимся олененком внезапно появился еще один хищник… Почти наверняка он ничего не знал о жертве, но если Нестор увидит Чена, то вряд ли удовлетворится мыслью о простом совпадении, а значит, тоже начнет вынюхивать. И это могло создать проблемы.
Въедливый, болезненно скрупулезный, Чен мог заранее просчитать любую мелочь, но всегда держал и уме фактор случайности. Давным-давно философ Мэн-цзы сказал: «Чтобы чего-то добиваться, нужно обладать умением, но добьешься ли успеха — зависит от судьбы». Чен верил в судьбу. И не был глуп.
А значит, в любом случае нужно действовать быстро. Скорость — единственное, что поможет ему победить. Нужно всего лишь встать на точку, дождаться прибытия рейса из Сочи, найти девочку, назвать по имени и фамилии, приказать следовать с ним. Глупый олененок еще слишком мал, чтобы соображать и вряд ли ослушается приказа. Нагородить про отца, про опасность… тут, кстати, неплохо приплести несторовских фанатиков… Сказать, что среди них есть убийца или человек с бомбой. Господи, да что угодно! Чен слишком хорошо знал девчонку, чтобы напрягаться в выдумывании правдоподобных историй.
Чен машинально нащупал в кармане металлического Морского Конька, который в свое время позволил ему стать своим среди владельцев Предметов. Именно благодаря Коньку Чен познакомился с нужными людьми и узнал много полезного, в том числе и то, что, если ты хочешь добраться до вершины, — будь упрямым, циничным и жестоким.
Увидев светящуюся зеленым гигантскую литеру «Б», Чен сбавил шаг. На холеном лице китайца заиграла улыбка победителя. Ему оставалось только ждать.
Человек по имени Чен остановился у входа в терминал «Б» и быстро осмотрелся. На секунду он застыл, цепляясь глазами за кого-то в толпе, однако почти сразу на лице его промелькнула быстрая высокомерная ухмылка — так ухмыляется тот, кто только что получил искомый результат.
Человек по имени Нестор понимающе кивнул и тут же наладил обзор таким образом, чтобы видеть ровно то, что видит «объект». Промелькнули взволнованные и счастливые лица встречающих, томящихся за перегородкой, завертелся калейдоскоп быстрых, бессвязных картинок. Контроль безопасности, пассажиры, переступившие рамку сканера, рукопожатия, объятья, смех, плачущая девушка и юноша, успокаивающий ее поцелуями. В отличие от «студии», зона контроля жила в будничном режиме. Первый поток выходящих пассажиров схлынул, и Нестору пришлось потратить секунд пять, чтобы обнаружить Чена. Тот прятался в неглубокой нише, явно не торопясь ее покидать. В метрах десяти от ниши, напротив рамки стоял щуплый подросток в темной ветровке с надвинутым на лицо капюшоном и в темных очках. «Капюшон» выглядел взволнованным — быстро поднимал и тут же опускал голову, словно боясь, что кто-то увидит его лицо, и в то же время стараясь не пропустить нужного человека. В этом не было ничего особенного — курьер, агент или сопровождающий часто ведут себя именно так. Но все же слишком нервно топтался «капюшон», чтобы вот так просто записать его в «ответственные курьеры» и забыть. К тому же «капюшон» по каким-то причинам интересовал китайца — тот не спускал с него глаз. Вряд ли именно «капюшон» являлся целью Чена — в лице китайца не было ни капли азарта. Скорее всего, оба они искали среди выходящих пассажиров одного и того же человека.
«Кого же ты пасешь, дружочек? Кого же вы тут все пасете, если не меня? Царицу Савскую, что ли?» Нестор с удивлением понял, что его увлекло происходящее. Он так давно не испытывал зудящего любопытства и желания подсмотреть в замочную скважину, что не сразу понял, что с ним происходит.
Нестор попробовал настроить одну из камер так, чтобы получше рассмотреть «капюшона», но в ту же секунду «капюшон» встрепенулся. Тут же зашевелился и Чен. Сделал несколько шажков вперед. Застыл, похожий на большую хищную кошку.
«Капюшон» вжался в перегородку и поджидал, когда мимо него пройдет та, кого он встречал. Девочка лет пятнадцати, одетая в шорты, майку и босоножки, — топала вместе с остальными по направлению к сканеру и знать не знала, что в спину ей дышит «хвост», а на расстоянии сотни-другой шагов подкарауливает один из самых жестоких и беспринципных людей на Земле.
«Капюшон» протянул вперед руку и незаметно для всех, кроме Нестора, бросил в сумку девочки что-то маленькое и блестящее. Потом резко нырнул вправо, выскочил из толпы и быстро, почти бегом направился прочь.
Камера, наезд, зум. Крупнее, еще крупнее. Зафиксировать кадр! Распознать образ! Девочку, неловко вывернувшую руку и потирающую плечо, он узнал бы из миллионов ее ровесниц.
— Ты ж моя хорошая… Сколько лет, сколько зим…
Нестор оттолкнулся ногами от пола и откатился назад, вцепившись пальцами в подлокотники кресла. Маруся Гумилева… И что же в тебе такого ценного, что один из самых опасных людей на планете примчался ради тебя в московский аэропорт? И почему ты летела обычным рейсом?
Конечно, можно было бы лететь первым классом или даже на частном самолете с собственной командой бортпроводников, но ведь это так скучно. К тому же Маруся не доверяла частным самолетам, считая, что они куда менее надежны, чем крупные авиалайнеры, набитые людьми, а значит, и большей ответственностью. Папе бы такая идея не понравилась, хотя он сам был редким образцом демократичности и часто разъезжал по городу на велосипеде. Но то папа. Он сам за себя постоять может, а вот единственную дочь он считал непригодной для обычного человеческого существования, не столько, правда, переживая за ее безопасность, сколько переживая за безопасность других. Марусю папа считал концентратом неприятностей. Чуть только разбавьте ее толпой, и сразу же что-нибудь приключится, как будто она магнитом притягивала к себе происшествия разной степени тяжести.
Впрочем, сейчас Марусе было не до размышлений, так как ей пришлось покинуть самолет и войти в здание аэропорта. Для любого нормального человека здание аэропорта ничем не отличается от всех остальных зданий. Есть даже такие, которым нравится находиться в огромных помещениях, забитых людьми, но это только тем, кто слыхом не слыхивал о таком заболевании, как панические атаки. Панические атаки могут быть вызваны разными причинами, но у Маруси они случались именно в больших помещениях: аэропортах, вокзалах, кинотеатрах и даже внутри огромных торговых центров. И если клаустрофобию, то есть боязнь маленьких и замкнутых помещений типа лифта, еще можно как-то логически понять и объяснить, то чем именно вызвана Марусина агарофобия — понять было невозможно. Но как только она оказывалась в окружении движущейся толпы, сердце начинало колотиться как бешеное, глаза застилало пеленой ужаса, а разум отказывался подчиняться элементарным командам.
Школьный психолог уверял, что такое заболевание не возникает на пустом месте и это как-то связано с детской травмой, с чем-то агрессивным и неприятным, что Маруся когда-то пережила, будучи еще очень маленькой, так что воспоминания стерлись, а ужас остался. Но что такого ужасного Маруся могла пережить? Она выросла в богатой семье, где за ней всегда присматривала служба безопасности, и никаких серьезных стрессов, по крайней мере от толпы, не припоминала. Единственным серьезным стрессом, который она перенесла, было исчезновение мамы. Она пропала, когда Маруся еще под стол пешком ходила, уехав в экспедицию и не вернувшись. Но, во-первых, пусть и ужасно так говорить, Маруся не запомнила своих серьезных переживаний — ведь ее берегли и долгие годы обещали, что мама вот-вот вернется, пока она сама, поумнев, не поняла, что этого не произойдет никогда, а во-вторых, это опять-таки никак не было связано с толпой.
Честно говоря, в данный момент паника еще не подступила, скорее, начиналось ожидание паники — Маруся знала, что проклятый ужас не преминет объявиться с минуты на минуту и в самый неподходящий момент. Поэтому она просто бежала, сконцентрировавшись на своих мыслях и стараясь успеть вырваться на свободу быстрее, чем ее нагонит маячащий на горизонте страх. Всего лишь проскочить через сканер, толкнуться в двери и вывалиться на улицу. Вдохнуть воздух, остановить такси…
Ну почему, ну почему же все так долго! Очередь перед контролем безопасности почти не двигалась — кого-то задержали или сломались сканеры? Впервые Маруся пожалела, что выбрала обычный рейс. С простыми смертными никто не церемонился — толпа постепенно сгущалась, расширялась и давила со всех сторон.
— Не толпиться! Пожалуйста, встаньте по одному! — выкрикнул человек в форме секьюрити. — От того, что вы напираете, очередь быстрее не пойдет.
А вот и он. Вязкий противный ужас медленно вползал внутрь, словно инопланетное чудовище из липкой слизи… Маруся почувствовала, как сердце предательски дрогнуло и заторопилось. Тын, тын, тын, тыдын, тыдын, тыдын, тын-тын-тын-тын-тын… Понеслось галопом, отдавая в уши. Притормози! Не надо! Не сейчас! Ладони стали влажными, виски сдавило, живот скрутило судорогой — хоть падай. «Пристрелите меня кто-нибудь!» — пронеслось в голове.
— Отступите назад! Я прошу вас отступить назад и выстроиться по одному!
Назад? Еще назад? Толпа отхлынула волной, утащив за собой еще на двести метров. Да сколько же это ждать? До вечера? Неделю? Вечность?
Ожидание было невыносимым, а осознание того, что покинуть здание без прохождения контроля невозможно, сдавливало глотку и мешало дышать. Не соображая, что делает, Маруся выскочила из очереди и быстрыми шагами направилась в обратном направлении. Куда именно, она не имела ни малейшего представления — ей просто нужно было бежать. Бег разгонял страх, создавал ложное ощущение избавления и ухода от опасности.
На запястье Маруси была наклеена практически невидимая полоска прозрачного силикона — пластырь с миллионом тончайших иголок, через которые под кожу непрерывно вводился стопадреналин — препарат, блокирующий выброс адреналина, главного виновника панических атак. Пластырь не работал. Скорее всего, потому что Маруся, как всегда, пропустила момент, когда его надо было сменить на новый. Маруся даже потерла полоску пальцем, словно пыталась выдавить остаток лекарства, как из тюбика, но пластырь не действовал, а паника подступала все сильнее, расползаясь темными пятнами перед глазами.
— Девяносто девять, девяносто восемь, девяносто семь…
Маруся принялась отсчитывать сотню в обратном порядке, как учил папа, — надо было сконцентрироваться на чем-то и переключить внимание, пока состояние не стабилизируется…
— Девяносто шесть…
Только что была перед глазами, отвернулся на минуту, а ее уже нет! Чен в который раз рассматривал толпу людей, стоящих в очереди на паспортный контроль, и не находил среди них девчонки. Ну не под землю же она провалилась? Куда ее черти понесли?
— Ну как, нашел сестренку? — прямо навстречу шагал тот самый любопытный громила из секьюрити.
Чен вежливо улыбнулся, изобразив на лице беспокойство.
— Нашел и потерял.
— Серьезно? — не поверил гигант.
— Вот что у нее в голове? Только что была тут…
— Провел бы без очереди, что ты тоже над ребенком издеваешься?
— Ну вот не успел, уже слиняла, — не скрывая раздражения, огрызнулся азиат.
— А то давай по громкой связи объявим?
— Нет, спасибо, — натянуто улыбнулся Чен, про себя подумав, что этого еще не хватало…
— Ну как знаешь. Тебе видней… — словно немного обиделся громила.
— Да, мне видней, — со злостью тихо прошипел Чен Чжоу, быстро удаляясь и неприлично резко окончив разговор.
До выхода оставалось пять минут. Нестор уже облачился в новый костюм и сейчас стоял перед мониторами, небрежно зачесывая волосы и явно думая о чем-то кроме предстоящего выступления. Как не вовремя. Все равно что прервать просмотр фильма на самом интересном месте! Он видел все. Видел Марусю, бегущую по залу без какого-либо заданного направления, — она металась, шарахаясь из стороны в сторону, словно искала выход из замкнутого пространства. Видел Чена, который явно потерял девчонку, однако каким-то животным чутьем точно выбрал путь преследования — китаец все еще не замечал свою жертву, но тем не менее безошибочно настигал.
Что будет дальше? Убьет? Поговорит? Или арестует — не зря ж он оделся в форму. Фальшивое задержание? Для чего? Для похищения? А для чего же еще. И что ему нужно? Ну уж точно не деньги Гумилева. Тогда, возможно, какие-то сведения? На рынке высоких технологий они идут ноздря в ноздрю… Ну, Гумилев, ты и кретин! Кто же отпускает ребенка без сопровождения?
— Нестор Петрович? — в дверь тихо и словно с опаской постучали.
— Еще пять минут! — неожиданно грозно крикнул Целитель, не отрывая взгляда от захватывающего действия, разворачивающегося перед его глазами.
Пяти минут должно хватить. Они вот-вот найдут друг друга… Нестор отбросил расческу и с нетерпением потер руки. Дневники дикой природы! Канал Энимал Плэнет! Любимая передача еще со школы.
Маруся старалась не смотреть на людей, она просто быстро шагала, глядя в пол, который был весь исчерчен разметкой, как автомагистраль, и дублировал сообщения с табло и панелей: предложение опробовать новый поезд — до центра за восемь минут (после того как в Москве запустили вертолеты, администрации железных дорог пришлось несладко, и теперь они из кожи вон лезли, чтобы оттеснить конкурентов). Юридическая контора «Моменталь» (заключение и расторжение браков в течение двадцати минут прямо в аэропорту), коктейль «Возрождение» (стволовые клетки с ванильным вкусом и пышной пенкой — дураки не переведутся никогда), «Стопадреналин» пролонгированного действия… Маруся проследила взглядом, куда указывала стрелка, и свернула в аптеку.
— Новые легкие — это легко! — обнадеживала силиконовая девица у входа и вдыхала кондиционированный воздух полной грудью гигантского размера. Лет двадцать назад такие куклы продавались в специализированных магазинах, пока кому-то не пришла в голову мысль заменить ими промодевушек. Вставить звуковой чип и моторчик, заставляющий расправляться пластиковую грудную клетку, оказалось дешевле, чем нанимать живых студенток, в принципе таких же безмозглых, но требующих все бóльшую и бóльшую зарплату.
— Стопадреналин! — выпалила Маруся, облокачиваясь на прилавок и протягивая персональный жетон.
Удивительно, но в аэропортах еще остались аптеки с настоящими фармацевтами. Говорят, Министерство здравоохранения «потеряло немало здоровья» на войне с Министерством развития, которое всячески призывало заменить всех продавцов на автоматы.
— Извините, но ваш счет заблокирован…
Фармацевт напоминал доисторическую реликвию — сморщенный старичок в белом пластиковом халате, больше похожем на мешок для мусора.
— Заблокирован?
Старик погрузил жетон в считывающее устройство и отрицательно замотал головой.
— Возможно, у вас закончились средства…
Средства были, в этом Маруся не сомневалась, но почему жетон не сработал? Оттого что лекарство оказалось недоступным, паника лишь усилилась. Маруся почувствовала, как на глаза навернулись слезы, ком в горле разросся, причиняя ощутимую боль.
— Пожалуйста, мне очень нужно…
— Вы можете воспользоваться кабинетом срочной психологической поддержки.
— Мне не нужна поддержка, мне нужен пластырь!
— Извините, но ваш счет заблокирован…
Зачем надо было оставлять живых продавцов, если по сути они ничем не отличались от бездушных автоматов?
— Мне очень плохо, пожалуйста. Я вам дам часы, это настоящие…
— Кабинет срочной психологической поддержки находится…
Маруся выбежала из аптеки, задев силиконовую куклу, которая упала лицом вниз, ни на секунду не прерывая рекламного текста. После каждого вдоха ее голова приподнималась над полом, бессмысленно тыкаясь носом в кафель при каждом выдохе.
Бежать!
Эта мысль возникла в голове как вспышка. Главное — не оборачиваться. До конца зала, не заходить в лифт! Почему? Просто не заходить! Значит, по ступеням вниз, на первый уровень, там по коридору в гостиничный сектор, бесконечная стойка ресепшн, за ней отделение связи, еще ниже в кинотеатр или направо по коридору — магазины.
Вниз!
Маруся ни на секунду не задумывалась, куда бежать, — думали ноги. Сейчас они управляли движением. Кабинет срочной психологической поддержки — смешно, он будто сам выпрыгнул навстречу. Мимо! 16 кинозалов. Дальше! Туалеты, санчасть, магазины…
Отчетливое ощущение погони. Как будто кто-то или что-то вот-вот настигнет тебя. Это чувство будет преследовать, пока ядерное адреналиновое топливо не выгорит дотла — только тогда обессиленное сердце сбавит ход, легкие расправятся и позволят глотнуть воздух, мозг насытится кислородом и сможет соображать. Когда включится мозг, станет понятно, что никакой опасности нет, никто не гонится, и можно будет… Маруся резко обернулась. Прямо за ее спиной находилось существо — высокое, невероятно бледное, с яркими голубыми прожилками на висках и на шее. Белые, словно наполненные туманом глаза смотрели прямо на Марусю. Где-то там, в самой глубине сознания, мелькнула неуверенная мысль, что этого не может быть. Что это галлюцинация, прозрачных людей не бывает, и если все-таки вдохнуть… если не поддаваться панике… если успокоиться…
Таких людей не существует, не существует, не существует… Таких людей… Но если это не человек?
Чен видел Марусю прямо перед собой и видел, как она испугана. Она постоянно оборачивалась и прибавляла шаг, словно пытаясь убежать от кого-то… Но, как ни странно, смотрела она не на него. Она вглядывалась в пустоту, и с каждым разом на ее лице отражался все больший ужас. Но что или кого она там видит? Прозрачных? Чен знал про этих существ, но представить, что они тоже оказались здесь, сейчас… Они, Нестор, Чен, тот человек в капюшоне… В один и тот же день, в одном и том же месте? Не Домодедово, а ведьминский шабаш… неужто тайный список все же слили?
Пора действовать. Вон там, за кинозалами, ей придется свернуть в довольно узкий коридор. Немноголюдный и не просматриваемый с внешней стороны — удачное место для задержания без лишних свидетелей. На всякий случай Чен сжал в кулаке Морского Конька — если что-то пойдет не так, он вынужден будет им воспользоваться.
Опасность! Это существо представляло для нее смертельную опасность, и в здании оно было не одно. Купить билет и спрятаться в кинозале? Жетон не работает. Позвать на помощь? И как, интересно, объяснить? Позвонить? Маруся нащупала в кармане куртки телефон и нажала на кнопку.
— Ваш номер заблокирован…
Маруся нажала кнопку еще и еще…
— Обратитесь в службу поддержки либо…
Вниз, через два пролета стоянка рентомобилей. Садишься в любой, вместо ключа зажигания и документов — все тот же жетон. Да, это побег и нелегальное пересечение границы, за которое по голове не погладят, но возвращаться в очередь на паспортный контроль, когда за тобой гонится уродливое существо, похожее на человекоподобную медузу?!
Маруся запрыгнула на сиденье. Кнопка старта и красная мигающая надпись.
ИЗВИНИТЕ, ВАШИ ПРАВА ЗАБЛОКИРОВАНЫ.
Не оборачиваться. Не смотреть в зеркало заднего вида, потому что они уже там. Не паниковать и не думать. Просто бежать. До конца зала, там около ста выездов, перепрыгнуть шлагбаум и вверх по резиновой ленте на первый уровень, оттуда лифт вниз, лифт и без вариантов — большой светлый зал сверхскоростных поездов, турникет и служба безопасности.
Персональный жетон. Персональный жетон — ваше все. Удостоверение личности, водительские права, банковский счет, медицинская карта, страховой полис, ключ зажигания, ключи от дома, доступ в компьютерную систему… Билет на поезд, в конце концов!
ИЗВИНИТЕ, ВАШ СЧЕТ ЗАБЛОКИРОВАН.
Какой идиот придумал сделать на турникетах звуковое оповещение? Обнаружив заблокированного пользователя, эти штуки начинали реветь как сирены и разве что не хватали тебя в свои цепкие объятия.
— Позвольте ваш жетон?
Служба безопасности обязана реагировать на подобные происшествия. Заблокированный пользователь — это не просто человек без билета, он преступник. Непонятно, что вообще надо совершить, чтобы тебя заблокировали: ограбить национальный банк? убить президента? Маруся никого не убивала и, кроме того, очень не хотела, чтобы убили ее, поэтому она преодолела препятствие так же, как шлагбаум… а теперь со всех ног к поездам… ослушаться службу безопасности — паршивая история даже для дочери миллиардера. Обратный отсчет от десяти. Девять, восемь, семь, шесть — не больше трех шагов до двери поезда. Пять, четыре, три, заряд электрошока между лопаток и, как та силиконовая кукла, лицом в пол.
— Цап-царап! — Нестор протянул руку с пультом и отключил мониторы.
Что ж, в этот раз добыча досталась вовсе не тому, кто ее преследовал. Животный мир жесток и непредсказуем. Однако мысль о том, какое разочарование постигнет сумасшедшего китайца, заставила Нестора злорадно усмехнуться. Девчонка настолько внезапно изменила план побега, что даже такой опытный охотник, как Чен, не смог вовремя среагировать и догнал ее ровно в тот момент, как между ними закрылись дверцы лифта. А дальше кто не успел, тот опоздал… Ищи ее теперь.
Нестор пригладил волосы, надел темные очки, поправил ворот рубашки и торжественно покинул помещение.
Маруся сидела в небольшом, похожем на куб кабинете, стены которого были сделаны из затемненного стекла. Она пыталась сконцентрироваться и понять, что тут вообще происходит. Мысли разбегались, а все внимание уходило на изучение перламутрово-белых ботинок капитана службы безопасности.
— Гумилева Мария Андреевна… Так?
Маруся очнулась и наконец-то оторвала взгляд от капитанской обуви. Марией ее никто никогда не называл, так что имя казалось каким-то чужим и незнакомым.
— Две тысячи пятого года рождения… Пятнадцать лет?
— Четырнадцать.
Капитан пробежался пальцами по сенсорному экрану, и тот сперва мигнул обращенной к Марусе стороной, а потом замерцал таблицей прилетов-отлетов. Яркое излучение двустороннего монитора высвечивало лицо офицера: его глаза были прозрачными, словно стеклянные шарики.
— Цель вашего визита в Москву?
— Я здесь живу.
— Вы здесь живете… — повторил капитан. — А в Сочи?
— Бабушка.
Сильнее всего болело правое плечо, как будто весь удар пришелся именно на него. Наверное, как-то неудачно подвернула руку, когда падала.
— И что вы там делали? В Сочи?
— Отдыхала. Сейчас ведь летние каникулы.
— А почему вернулись?
Эти прозрачные существа, похожие на людей… но не люди. Кто они? Привидения? Фантомы? Смешно… Сейчас собственный страх казался фантазией, но при этом она могла бы поклясться, что существа были, что даже в данный момент, в эту минуту они есть, и они есть где-то рядом, за этой стеной, смотрят на нее. Маруся чувствовала…
— Почему вы вернулись в Москву?
— Хотела отметить день рождения с друзьями.
— М-м-м… А ваш отец случайно не…
— Да, это он.
— Хм… Интересно…
Капитан сверил информацию с данными на компьютере и слабо кивнул. На мониторе замигало входящее сообщение — клик и очередная таблица. Правда, скорее это было похоже на кассовый чек, в котором четко отражалось, когда и где Маруся пользовалась жетоном. Вот она вышла из дома в Сочи, оплатила такси, купила сок, прошла регистрацию, купила кофе и булочку, купила журнал, купила резиновую уточку (о боже!), скачала музыку… Ничего криминального, если не считать уточки. Села в самолет, прилетела… Жетон фиксировал каждый шаг — сканеры считывали информацию, даже когда он просто лежал в кармане или в сумке.
В две тысячи четырнадцатом году правительство пыталось ввести закон об обязательном вживлении микрочипа: тот же жетон, но размером с булавочную головку, однако идея не прошла — люди оказались не готовы к такому вмешательству в свои организмы. После скандальных дискуссий и многодневных уличных пикетов правительство пошло на уступки — было решено отказаться от принудительной «вакцинации». Пришлось, правда, вернуть привычный жетон, однако с некоторым усовершенствованием — теперь в нем появился сенсор, который определял «хозяина» дактилоскопическим методом по отпечатку пальцев, так чтобы никто чужой не смог воспользоваться кодом, плюс при утере жетон можно было восстановить в любой точке любого населенного пункта — владельца просто идентифицировали и выдавали новый жетон.
— Ваш идентификационный код был заблокирован в десять часов тридцать восемь минут. Попытайтесь вспомнить, что в этот момент происходило?
— Я не помню, что происходило в десять часов тридцать восемь минут.
— Примерно…
— Ну. Я прилетела…
— Так…
— У меня закончился пластырь.
Капитан достал из кармана бумажную салфетку и промокнул лицо.
— Вы хотите сказать, что используете лекарственный препарат, чтобы не волноваться, и что вы часто испытываете гнев?
— Я так не сказала.
— Но это так?
— Ну, я, конечно, злюсь… То есть не злюсь, а начинаю нервничать. И, может быть, в этот момент, когда я нервничаю, я немного раздражена…
Капитан посмотрел на Марусю, слегка нахмурившись, точно его мучила страшная головная боль, источником которой была сама Маруся.
— Это как-то связано? Ваше состояние и вспышки гнева. Вы испытываете гнев в момент волнения?
— Я…
Капитан резко вскинул ладонь, призывая к тишине.
— Сформулирую более точно… Если в момент прилета действие пластыря закончилось и вы забеспокоились, могло ли это спровоцировать агрессию с вашей стороны?
— Что?
Казалось, будто офицер подводит к чему-то, к какому-то выводу, цепляется за слова и увязывает их в одну логическую цепочку… Но к чему он подводит?
— Вы пытались оказать сопротивление службе безопасности..
— Ничего я не оказывала!
— Тогда почему вы убегали?
Маруся не нашлась, что ответить. От службы безопасности она убегала по инерции, без какой-либо причины. Точнее, убегала она вовсе не от них, а от прозрачных… Но попробуй теперь это объясни.
— Вы ведь заходили в аптеку?
— Да.
— В какое время это произошло?
— Не помню точно…
— Хорошо. Вы зашли в аптеку. Что дальше?
— Я не смогла оплатить покупку…
— Дальше?
— Вышла из аптеки.
— Куда вы направились, когда вышли из аптеки?
— Я…
— Почему вы стали убегать?
Вопросы посыпались такой скоростью, что Маруся не успевала подумать, прежде чем ответить.
— Не знаю.
— Почему вы убегали? — настойчиво повторил офицер.
— Показалось, что за мной кто-то следит.
— Вы заметили что-то странное, что вас напугало?
— Нет… Н-ничего не заметила. — Маруся запнулась, вспомнив своих прозрачных преследователей, но тут же собралась с силами. — Ничего! Просто бежала.
— Вы обмолвились, что вам показалось, будто за вами кто-то следит.
— Ну да. У меня была паническая атака, я же говорю… — Маруся снова протянула руку с пластырем так, чтобы офицеру было его лучше видно. — Закончился стопадреналин, и, видимо, произошел выброс гормонов или чего-то там, мне стало плохо, я очень занервничала, и мне показалось, что за мной кто-то следит — я понятия не имею, почему мне так показалось.
Капитан отвлекся на изучение цифр в мониторе. Как будто он перестал ее слушать, потерял интерес или не верил…
— Мне почудилось, что там был какой-то человек с прозрачной кожей… — втянув голову в плечи, сказала Маруся, осознавая, как нелепо это звучит, и пытаясь спрятаться в панцирь, как черепаха.
Капитан поднял голову и уставился Марусе прямо в глаза.
— Нам придется провести анализ крови на наличие наркотических веществ.
Маруся обреченно кивнула. Безумие какое-то. Адреналин, пластырь, страх… Оправдываться было бесполезно — все оправдания звучали бредом и вызывали еще большие подозрения. Маруся вспомнила сцену из какого-то старого фильма, который они с папой смотрели в прошлом году, — там обвиняемый заявил, что будет хранить молчание, пока не придет его адвокат. У Маруси не было адвоката, но зато был папа. Так и сказать? Сказать, что до его приезда она больше рта не раскроет. Но тогда это подтвердит, что Маруся в чем-то виновата, а ведь она ничего плохого не сделала… Уж лучше отвечать на все вопросы — скорее всего это недоразумение вскоре разрешится, и ее отпустят.
— Опишите подробно, что вы делали в аптеке, — снова включился капитан.
— Я бежала, увидела указатель, зашла в аптеку. Там был старик, который отказался продавать мне пластырь, потому что мне заблокировали счет и я не могла оплатить покупку. Я стала просить его дать мне пластырь в обмен на часы, потому что мне правда было очень плохо, и я была готова на все что угодно…
— Даже на убийство?
Маруся улыбнулась. На мгновение она почувствовала себя в безопасности — если капитан шутит, значит, все не так страшно. Но потом она посмотрела в его глаза, и радость улетучилась.
— Мы восстановили время по камерам слежения. Сразу после вашего ухода был обнаружен труп фармацевта…
— Что?!
— И единственное, что нас интересует, это способ, которым вы смогли изувечить человека практически до неузнаваемости.
Камера находилась на нулевом уровне, там же, где располагалась стоянка рентомобилей, вход в метро и дешевые отели. Сейчас, в спокойном состоянии, если это состояние можно было назвать спокойным, Маруся наконец-то обратила внимание на дизайн подземного этажа: широкая дорога, выложенная плиткой, по обе стороны настоящие уличные фонари с теплым оранжевым светом, широкие тротуары, симпатичные скамейки, разноцветные справочные автоматы, банкоматы, деревья в кадках, газоны и шум прибоя из невидимых динамиков. Расслабляющая курортная атмосфера. Как будто прогуливаешься по вечерней набережной. Ну… это если не считать наручников и пары конвоиров.
— Мы связались с вашим отцом…
Фальшивые дорожные знаки указывали направление движения, места для парковки, ограничивали скорость. На перекрестках торчали фальшивые светофоры.
— Через пару часов вас навестит психолог и задаст несколько вопросов… Не возражаете?
Напротив подземного отеля обосновался корейский ресторан с шутливой табличкой «Место для выгула собак», и Маруся вспомнила, как они с классом летали в Сеул прошлой весной и как она сломала мизинец, поскользнувшись в бассейне.
— Вы слышите меня?
Вот вам четырнадцать лет. Вы только что вернулись с отдыха, где прекрасно провели время с друзьями. Ваша кожа все еще соленая от морской воды, потому что этим утром вы плавали, и кажется, что волосы на затылке до сих пор не просохли, и вы немножко влюблены, не в кого-то конкретно, а просто так, во всех, потому что вам хорошо и четырнадцать лет…
А вот вы уже сидите на допросе, и вас обвиняют в убийстве. Заставляют снять одежду. Потрошат сумку. Берут кровь. Вкалывают успокоительное. Вот вас ведут в камеру и задают дурацкие вопросы: «Какой сегодня день недели? Какое сегодня число?» Конечно, Маруся все слышала, но отвечать не хотелось, поэтому за нее ответил кто-то другой:
— Оставь девочку в покое.
Маруся почувствовала невыносимую усталость, будто она не спала неделю или даже больше, шум искусственного прибоя убаюкивал, кондиционеры гнали воздух, глаза слипались…
Они вошли в здание, внешне неотличимое от маленького одноэтажного отеля, разве что без светящейся вывески, и на окнах закрытые ставни. Внутри неприятный холодный свет, как в больнице, вооруженная охрана, коридор…
— В комнате есть коммуникатор для внутренней связи. В случае необходимости вы можете связаться нами.
Одна из дверей была открыта, словно камера уже ждала свою пленницу. Чьи-то руки легонько подтолкнули Марусю вперед, она перешагнула порог и услышала, как за спиной защелкнулся замок. Немыслимо, как все может измениться за считаные минуты. Маруся хотела бы об этом еще немного поразмышлять, но усталость взяла свое. Она опустилась на кровать, на автомате скинула с себя босоножки и моментально… буквально за пару секунд уснула. Уютный тюремный интерьер — широкие кровати, матовые белые лампы, лохматый зеленый коврик — она по достоинству оценить не успела, однако, судя по звуку, там, помимо прочих удобств, имелась работающая телевизионная панель.
— Беги!
Маруся перевернулась на спину и открыла глаза.
— Сейчас же! Срочно! На другой конец света, под землю, на Луну, куда угодно. Ты не представляешь, на что способны эти люди…
Маруся потерла глаза и повернулась на звук. На экране телевизионной панели мокрое от пота мужское лицо таращило глаза и умоляло бежать кого-то, кого — видно не было:
— Твоя смерть — это еще не самое страшное, что может с тобой случиться…
Пульт на прикроватном столике — значит, телевизионная панель старая, и голосового управления у нее нет. Тянуться лень, но слушать этот бред совсем невыносимо! Маруся добралась до пульта и переключила канал.
— …больше не могла пошевелиться. А ведь ей было всего девятнадцать лет, и Марина находилась на самом взлете карьеры. Что может быть страшней? Медицина оказалась бессильна, и тогда бабушка Марины…
Отполированный до пластикового блеска шоумен рассказывал очередную душещипательную историю. На экране мелькали фотографии юной гимнастки: маленькая девочка в розовом трико, девочка на брусьях, девочка на олимпийском постаменте, девочка с медалью, девочка на операционном столе… Бабушка с заплаканными глазами.
— Ирина Сергеевна, расскажите, как вы узнали про целителя? Как поверили в чудо?
О господи! Опять этот Нестор. Идиотский цирк с идиотскими фигурантами. Шоу, целиком и полностью основанное на обмане. Наверняка с подставными актерами и придуманным сценарием. Как люди вообще могут верить в такую чушь? Типа, великий Нестор взмахнул рукой и излечил от перелома позвоночника?
Маруся поморщилась, надавила на кнопку и переключила канал.
— Поистине бесценна…
Теперь на экране появилась лысая говорящая голова, ловко прикрепленная к плечам в полосатой рубашке. Внизу бегущей строкой проносилось известие о похищении «Сикстинской Мадонны» из дрезденского музея.
— Мы пока не можем объяснить, каким образом грабителям удалось…
Маруся услышала шаги за дверью, бросила пульт и притворилась спящей. Меньше всего ей сейчас хотелось отвечать на вопросы.
— Мария?
Женский голос. Очень мягкий, почти нежный. Маруся услышала, как дверь закрылась, потом осторожные шаги мимо кровати к изголовью, потом замолчала телевизионная панель.
— Вы слышите меня?
Маруся приоткрыла один глаз. Перед кроватью стояла женщина в форме, видимо, тот самый психолог, который собирался прийти через пару часов после допроса. Бывают такие женщины, чью половую принадлежность можно определить только по голосу.
Высокая, худая, с короткой стрижкой. Ни грамма косметики, тонкие черты лица и какая-то странная сухость, будто ее прогнали через вакуумную машину, и та откачала из нее всю жидкость. Даже кожа на ее лице выглядела словно пересушенная бумага. Маруся задумалась о том, что произойдет, если такую женщину столкнуть в бассейн? Сколько литров воды она впитает и до каких размеров увеличится? Возможно, тогда у нее появились бы и грудь, и губы, и…
— Меня зовут Аида. Если вы не против, я задам вам несколько вопросов.
Как будто она не задаст их, если Маруся будет против.
— Как вы себя чувствуете?
Маруся села и дотянулась голыми ступнями до холодного пола. Где же босоножки? Куда она их запихнула?
Женщина заботливо предложила ей казенные тапочки. Достала откуда-то из-под кровати, сняла хрустящую упаковку и протянула. Как мило!
— Вас что-нибудь беспокоит?
— Да.
Психолог приподняла кресло, поставила его ближе к кровати, села и посмотрела прямо в глаза Марусе. В ее взгляде было столько трепета и заботы, что хотелось сразу же довериться и поделиться самым сокровенным.
— И что же?
— Как грабителям удалось похитить «Сикстинскую Мадонну»?
— Какую мадонну? — Женщина-губка нахмурилась, и ее высокий лоб превратился в гофрированную рисовую бумагу.
— Сикстинскую. У нее ведь столько степеней защиты…
Женщина-губка замолчала. Забота и трепет в ее глазах сменились ледяным спокойствием.
— На вашем месте я бы думала о том, сколько степеней защиты у вас.
Ничего приятного в ее голосе уже не было.
Маруся опустила глаза и посмотрела на тапочки. Мягкие, легкие, будто из пенопласта, и огромные, словно рассчитанные на настоящего двухметрового преступника, если такие огромные преступники вообще существуют. Маруся приподняла ногу и рассмотрела удивительное изделие со всех сторон — в один такой тапок могли уместиться обе ее ступни.
— О чем вы сейчас думаете? — снова перешла на доверительный тон «губка».
— Ни о чем, — честно призналась Маруся. — О тапочках.
— Вас не беспокоит то, что вы были задержаны? — Кажется, женщина-психолог никак не могла понять, что за «псих» попался ей на этот раз.
Маруся пожала плечами:
— Я не понимаю.
— Может быть, вы просто не хотите рассказывать?
— Почему бы я могла не хотеть?
— Хорошо… Когда вы зашли в аптеку, вы не почувствовали ничего подозрительного?
— Я чувствовала все подозрительным. У меня началась паника.
Аида кивнула, достала из кармана маленький бумажный блокнот и, раскрыв его, положила себе на колени. Страница блокнота была сплошь исчиркана мелким почерком.
— Опишите подробно ваши ощущения на тот момент, — попросила Аида, внимательно вчитываясь в записи.
— А вы точно психолог? — с легким сомнением спросила Маруся. Вся эта сцена казалась ей наигранной и насквозь фальшивой.
— Почему вы сомневаетесь? — Аида оторвала взгляд от блокнота и удивленно посмотрела на Марусю.
— Потому что вы задаете дурацкие вопросы.
Аида нахмурила брови.
— Вижу, ты не слишком-то хочешь идти на контакт, — со вздохом констатировала она, внезапно перейдя на «ты».
Маруся резко выпрямила ногу. Поддавшись инерции, гигантский тапок слетел, пересек комнату и ударился в противоположную стену.
— С таким поведением… — заметно рассердившись, начала говорить Аида.
— Как вы определили, что я заходила в аптеку? — внезапно перебила ее Маруся, словно соединив в голове какие-то детали.
— По записям видеонаблюдения.
— Там что, были камеры?
— Конечно. Камеры есть во всем здании…
— Значит, камера показала, как я выбегала из аптеки и что именно там происходило?
Аида торжественно развела руками, на секунду превратившись в циркового конферансье, объявляющего коронный номер программы. Казалось, будто именно этого вопроса она и ждала.
— Запись стерта! — с необъяснимым удовольствием сообщила она, видимо чувствуя себя детективом, загнавшим коварного убийцу в тупик.
— С какого момента?
— С момента, как вы туда зашли, — снова перешла на официальный тон Аида.
Маруся зажмурилась, словно пытаясь нарисовать в воображении логическую цепочку. Потом мотнула головой, открыла глаза и с недоумением посмотрела на Аиду.
— И вы что? Вы думаете, что это я ее стерла? Убила старичка и стерла записи? За несколько минут?
— Мария, вас пока…
— Маруся.
— Маруся. Вас пока никто ни в чем не обвиняет… — сморщились впалые щеки женщины-губки. Видимо, таким образом она улыбалась. — Мы вообще не считаем вас причастной…
— Поэтому и посадили в тюрьму?
— Это не тюрьма.
Маруся осмотрела комнату. Больше похоже на отель, только вот замки — снаружи.
— Папа приехал?
— Мы связались с вашими родителями. — Аида закрыла блокнот и спрятала его в карман.
— Вы хотели сказать, с папой?
— Он скоро подойдет. Но надеюсь, вы не думаете, что если ваш отец занимает такое положение, то это автоматически делает вас безнаказанной?
— Надеюсь, вы не думаете наоборот…
— М-м-м?
— Что это автоматически делает меня виноватой!
Теперь у Маруси возникла мысль, что это все запросто могло быть подставой отцу. Как у любого богатого и известного человека, у него имелись враги. А обвинение дочери самого Гумилева в убийстве круто отразилось бы на его карьере… Значит, главное не наговорить лишнего, нести чушь и тянуть время до приезда папы.
— Здесь будут кормить?
Аида открыла папку и пробежалась глазами по тексту, сделав вид, что не услышала вопроса.
— Мы не смогли установить причину блокировки вашего жетона.
— Может, он просто сломался.
— Жетоны блокируются только в случае, если человек представляет собой опасность, думаю, вы знаете об этом…
— Я…
— Таким образом можно парализовать свободу передвижения…
— Это я заметила…
— И облегчить поимку преступника.
— Я не преступник!
Женщина-губка резко захлопнула папку.
— Тем не менее я надеюсь, вы понимаете, что попытки побега бессмысленны.
— Но я не собираюсь никуда бежать.
— Единственная организация, которая может заблокировать идентификационный жетон, это госбезопасность. Мы связались с ними, и они подтвердили, что ваши права были аннулированы… Но по какому-то странному стечению обстоятельств вашего дела не нашли, и мы полагаем…
Маруся отвернулась и принялась разглядывать стену. Идентификационный жетон, госбезопасность, аннулированы, бессмысленны, парализованы — все, что говорила эта женщина, смешалось в одну большую кучу непонятных слов. Было совершенно очевидно, что произошла ошибка или подстава, и совершенно неочевидно, как доказать, что ты здесь ни при чем.
— Отложим это. Сейчас я хочу досконально выяснить, что именно произошло в аэропорту. Итак, вы выбежали из аптеки крайне испуганной, и согласитесь, это подтверждает…
— Что это подтверждает?
Маруся снова включилась в диалог, но теперь «сушеная психологичка» вызывала у нее чувство, близкое к ненависти.
— По результатам анализа в вашей крови обнаружено предельно высокое содержание адреналина.
— Разумеется! У меня была паника. Сколько еще раз мне повторить? Если вы врач, вы понимаете, что это такое.
— Это могло быть вызвано сильным переживанием..
— Видите пластырь? Я налепила его два дня назад. Если я налепила его задолго до того, как это случилось, значит, я знаю, что выбросы адреналина случаются у меня НЕ по причине сильного переживания, а потому, что они случаются!
— Да. Но это не отменяет вероятности того, что выброс адреналина случился по причине сильного переживания.
Маруся закрыла лицо руками. В домике. Закрылась от всего и от этой мутной тетки, убогой логике которой невозможно противостоять.
— Возможно, вы просто свидетель. Возможно, вы увидели нечто настолько страшное, что оно стерлось из вашего сознания, и теперь вам кажется, что вы ничего не помните или помните, но не так, как оно было на самом деле. Возможно, вы видели убийц… То есть вы не причастны, но вы всё видели, понимаете?
— Нет…
— Конечно, это не объясняет ситуацию с жетоном, но… Давайте поступим так. Сейчас мы проведем тест вашей мозговой активности.
— Э-э… это гипноз?
— Что-то вроде. Только более… нечто более глубокое. — Аида залезла во внутренний карман пиджака и извлекла оттуда кожаный футляр. Внутри оказался маленький шприц с прозрачной малиновой жидкостью и короткой тонкой иглой, похожий на игрушку из кукольного набора для игры в «Больничку». — Я введу вас в транс… в состояние отключки, так чтобы ваше сознание освободилось от всех защитных блоков, а затем стану предлагать вам когнитивные модули, на которые ваш мозг будет реагировать…
— Какие модули? — переспросила Маруся.
— Ну… — Аида улыбнулась. — Обычные вопросы, сформулированные определенным образом.
Допустим… допустим, в аптеке произошло страшное убийство, и Маруся его увидела. Допустим, на ее глазах человека изувечили, потом стерли запись видеокамеры, потом… Кто были эти люди с прозрачной кожей и почему они за ней следили? Почему заблокировали жетон? Почему это все происходит? Почему не появляется папа? И почему тут такой холодный пол?
— Это не больно. Просто ложитесь и закройте глаза, Маруся. Я прикреплю несколько датчиков…
Неприятный писк заставил Аиду заткнуться. Женщина-губка встала со стула и открыла дверь.
— Надеюсь, доктор, у вас есть разрешение на проведение полисомнографического дознания?
Это был голос отца!
Аида пролепетала что-то невнятное.
— Вы понимаете, чем это может закончиться для вас?
Маруся увидела, как жуткая женщина-губка пулей вылетела за дверь, а вместо нее зашли уже знакомый капитан в белых ботинках и папа.
Папа сразу же с порога подмигнул. Это внушало надежду на скорое освобождение, поэтому Маруся подмигнула ему тоже, чтобы показать, что она в порядке и не стоит волноваться.
— Ты как?
Маруся улыбнулась.
— Мы восстановили запись видеокамеры из магазина напротив. При развороте она захватывает кусок аптеки…
Папа выдержал паузу и посмотрел на капитана, будто ожидая от него продолжения рассказа, но капитан молчал, насупившись, словно кто-то серьезно его обидел.
— Ну, в общем, видно, что, когда ты ушла, аптекарь был еще жив.
— А они не могли восстановить эту запись раньше?
— Ну, тогда бы им некого было задерживать.
— Я уже объяснял, — наконец-то вступил в разговор капитан, — что сегодня у нас повышенные меры безопасности. Вы сами видели, что творится…
— Что видел? Толпы фанатов?
Маруся вспомнила, что в зале ожидания и правда толкались какие-то странные люди с плакатами, но в тот момент ей было не до них, потому что за ней гнались еще более странные существа.
— У нас распоряжение…
— Я не понимаю, как моя дочь связана с вашим распоряжением!
— Каждый раз, когда он появляется на людях, творится нечто очень… очень сложное. А тут еще этот труп… Знаете, мы обязаны предусмотреть, предупредить..
Маруся переводила взгляд с папы на капитана и пыталась догадаться, о чем идет речь, но по обрывкам фраз понять было невозможно.
— А кто прилетел? — наконец не выдержала и встряла она.
Офицер вздохнул и перевел удивленный взгляд на Марусю.
— Как кто? Нестор.
— Целитель? Что, он так просто летает обычными самолетами? В смысле… вот так со всеми?
— Ну. Это была какая-то акция — нас это не касается. У нас распоряжение…
— Черт с ним, с Нестором, — резко прервал разговор папа. — Вы задержали мою дочь, не имея на то никаких оснований.
— Но у нее был заблокирован жетон!
— С жетоном я разберусь, — сухо отрезал папа и обернулся к Марусе. — Пойдем заберем твои вещи.
Маруся встала и, как в детстве, взяла папу за руку. Больше всего ей сейчас хотелось обнять его и расплакаться, но в четырнадцать лет девочки не плачут. Ну, или им так кажется.
— Журнал — одна штука, плеер — одна штука, бутылка минеральной воды — одна штука, солнцезащитный крем — одна штука, леденцы…
Еще одна женщина в форме службы безопасности. Такая маленькая, что ей приходилось поднимать руки, чтобы дотянуться до стола и выложить на него вещи, которые она доставала из большой картонной коробки.
— …одна упаковка, браслет — одна штука, игрушка — одна штука…
Вот так, пытаешься доказать отцу, что ты уже взрослая, а потом он забирает тебя из тюрьмы и видит, что ты возишь в сумке резинового утенка.
К счастью, краснеть от стыда придется потом, потому что сейчас папу позвал капитан — подписать какие-то бумаги.
— Шорты розовые — одна штука, сарафан — одна штука, ветровка белая — одна штука, ювелирное изделие — одна штука…
Ювелирное изделие? У Маруси не было никаких ювелирных изделий. Она увидела, как женщина выложила на стол серебряную ящерку размером с мизинец.
— Это не мое.
— То есть как это? — Маленькая женщина смотрела на нее снизу вверх. Ей приходилось поднимать брови, и из-за этого казалось, будто глаза в прямом смысле лезут на лоб.
— Ну, это не моя ящерка. Я впервые ее вижу.
— Этого не может быть. Все вещи были извлечены из вашей сумки и запротоколированы.
Маруся пожала плечами:
— Может, она в коробке лежала?
Маленькая женщина замотала головой:
— Она лежала в вашей сумке…
— Может, кто-то ошибся?
— Я лично разбирала вещи.
Серебряная ящерка. Что это могло быть? Маруся точно не видела ее раньше, но как она могла попасть в сумку? Кто-то подбросил? Кто? Бабушка? Вряд ли. Кто-то из друзей? Тоже нет. В самолете? В аэропорту? В службе безопасности? Но зачем?
— Распишитесь, пожалуйста, здесь и здесь.
Маруся взяла ящерку в руки и внимательно рассмотрела ее со всех сторон.
— Можно я не буду расписываться за ящерку? Вдруг она краденая или еще что… А мне на сегодня уже хватит неприятностей…
— Девушка, мне тоже не нужны неприятности, поэтому я в строгом порядке должна вернуть вам все, что находилось в вашей сумочке…
— Но ее просто не могло там быть!
Маленькая женщина немного помолчала, хлопая глазами, потом развернулась и вышла из-за стойки прямо к Марусе. Теперь, рядом с ней, она стала казаться еще меньше: какой-то лилипут из сказки.
— Видите эти коробки? — ни с того ни с сего спросила женщина и указала на листы картона.
— Вижу листы картона, — честно ответила Маруся.
— А это коробки! — уверенным голосом сказала женщина, подошла к столу, взяла один из листов и ловко свернула из него большой картонный куб с логотипом аэропорта на боку.
— И что вы хотите этим сказать? — немного смутившись, спросила Маруся.
— Я хочу сказать, что в коробке не может ничего лежать, потому что она абсолютно пустая. Она лист! А это, — женщина указала пальцем на сумку Маруси, — сумка! Я беру лист, собираю из него коробку и перекладываю туда вещи из сумки. Никакой ошибки быть не может. Это ваша вещь, и вы должны поставить подпись, подтверждающую, что вы забрали все, что лежало в вашей сумке!
Маруся вздохнула, взяла ручку, расписалась, где требовалось, кое-как сложила вещи и побрела искать папу. Конечно, ящерка ей понравилась, и, честно говоря, Маруся была не против заполучить ее, но, с другой стороны… Что, если вместе с ней она заполучит очередные проблемы? Хотя какие проблемы могут быть из-за маленькой серебряной ящерки? Маруся сунула руку в карман и дотронулась подушечками пальцев до находки. Холодная. Маленькая холодная металлическая ящерка — ничего особенного.
Отец все еще разговаривал с капитаном. Увидев подошедшую дочку, он пожал офицеру руку, посмотрел на часы, взял Марусину сумку и поспешил к выходу. Судя по тому, что он ничего не сказал, разговор предстоял очень долгий.
— Сейчас я должен быть на одной важной встрече…
— Па-а-а…
Машина мчалась по автостраде, обгоняя все остальные — словно они решили установить новый рекорд скорости.
— У тебя какая-то уникальная способность влипать в невероятные ситуации даже там, где это совершенно невозможно…
— Ну я же не виновата!
— Что вообще надо было сделать, чтобы у тебя заблокировали жетон?
— Они признались, что это был сбой в системе.
— Эта система не сбоит.
— Значит, сбоит.
— Но почему именно у тебя?
Маруся вздохнула. Ответить ей было нечего.
— Почему именно после твоего ухода обнаруживают труп?
— Ты так говоришь, будто трупы обнаруживают после каждого моего ухода…
Музыка в салоне прервалась, потом заиграла снова, но уже с какими-то помехами.
— Это еще что такое?
Музыка снова прервалась. Электронное табло замигало и стало показывать черт знает что. На часах высветилось время 53:74, а температура за бортом «поднялась» до 55.
— Да что творится?
— Может, это тоже из-за меня?
— Может, из-за тебя.
— Ну не злись.
— Ты знаешь, как мне некогда!
Это была папина коронная фраза. Особенно часто она стала звучать после того, как он занялся проектом «Искусственное солнце» и практически перебрался за границу. Теперь его вообще невозможно было застать дома, он месяцами торчал то в Гонконге, то в Мехико, то на какой-нибудь станции «Беллинсгаузен» в Антарктиде. «Ты знаешь, как мне некогда!» Маруся отлично это знала! Еще папа любил повторять, что ему некогда поесть, поспать, некогда искупаться в море… И тем более некогда спасать свою никчемную дочь.
— Знаю.
— Почему я должен бросать все дела, отказываться от встречи и вызволять тебя из очередной фигни?
— Ну не вызволяй.
— Не вызволяй… В следующий раз так и сделаю.
— Не сделаешь.
Папа замолчал, и Маруся стала смотреть в окно. Пыль. Зной. Солнце палило так сильно — может быть, датчик температуры и не врет? Настроение резко испортилось, стало грустно.
Отчего-то жара вызывала мысли о маме. Возможно, потому что самое яркое воспоминание о ней было связано с пустыней. Тогда они всей семьей ездили в Сахару, и Маруся даже запомнила обрывки спора родителей. Папа ругался, что такая жара не самое полезное для ребенка, а мама говорила, что тысячи детей рождаются и живут в подобных условиях и ничего… Наверное, плохо, что в памяти осталась только родительская ссора и это страшное пекло. Маму Маруся почти не помнила. Иногда всплывали какие-то невнятные образы, но чаще ощущения, вроде маминого смеха или ласковых прикосновений. Например, как она гладила разгоряченный Марусин лоб прохладной рукой. Даже ее лицо было не памятью, а какой-то проекцией фотографий, висевших в их доме. Маму звали Ева, она считалась очень красивой и странной женщиной. Судя по рассказам, больше всего на свете она любила работу. Маму, настоящего ученого, помешанного на исследованиях, невозможно было застать дома. Поездки, экспедиции… Во время одной такой экспедиции она и пропала. И хотя папа никогда не говорил об этом вслух, Маруся знала, что он все еще ищет ее.
— А что ты думаешь насчет летней практики? Июнь-июль ты прогуляла…
Маруся отвернулась от окна и прикрыла глаза рукой. От яркого света они немного побаливали и слезились.
— Я отдыхала.
— Практику это не отменяет.
Надо было как-то очень быстро и ненавязчиво увести разговор в сторону…
— На самом деле ты злишься на машину, но так как она не может тебе ответить, ты переносишь свою злость на меня.
— Да что ты говоришь?
— Но ведь это так?
— А может быть, на самом деле я злюсь на тебя, но, так как ты моя дочь, я переношу свою злость на машину, хотя она совершенно не виновата в том, что мне пришлось срывать…
— Пап!
— Что «пап»?
— Ты уже сто раз намекнул на то, как сорвал встречу, и как тебе страшно некогда, и как я всегда все делаю невовремя…
— Не нравится про это говорить?
— Нет!
— Хорошо, — папа открыл окошко и закурил, — сменим тему. Поговорим, например, про твою летнюю практику.
Маруся опустила кресло и отъехала как можно дальше назад, чтобы папа вообще ее не видел, но вопрос остался висеть в воздухе в виде напряженной паузы, которую надо было заполнить каким-то внятным ответом.
— А если я вообще не буду ее проходить?
— Ты хочешь поступить в институт?
— Нет.
Папа резко затормозил на повороте.
— Так и будешь всю жизнь гонять на машине?
— Ты сам этого хотел.
— Ну хорошо, это была моя ошибка, но помимо уроков вождения я давал тебе еще кучу всего! Или ты решила сделать гонки своей профессией?
— Например.
— Может, таксистом будешь работать?
— Очень может быть.
— Отличная профессия для дочери миллиардера…
И где это написано, что дочери миллиардеров не могут быть таксистами?
Машина въехала во двор и остановилась у подъезда.
Жуткий беспорядок — это то, что ни в коем случае нельзя показывать рассерженному отцу, поэтому Маруся сразу прикрыла за собой дверь в комнату и стала метеором носиться, рассовывая вещи по ящикам. Некоторые считают, что ящики нужны для того, чтобы аккуратно раскладывать в них маечки и носочки, но каждый ребенок знает, что это всего лишь ширма, за которой можно спрятать мировой хаос, создав иллюзию порядка. К счастью, папа был человеком воспитанным, поэтому никогда не заходил в комнату без стука, а если и стучал, Маруся всегда могла крикнуть что-то вроде «я переодеваюсь» и зависнуть в комнате еще на двадцать минут. Но через двадцать минут дверь пришлось открыть.
— И что ты делала?
— Переодевалась.
— Не заметно…
— Я перепробовала все вещи, и оказалось, что это самое подходящее.
— Купальник под майкой?
— А что?
— Почему ты вообще в купальнике?
— Ну я же купалась…
— Где? В самолете?
— В море. Просто не успела переодеться.
— Как можно не успеть снять купальник?
— Да что ты к нему привязался?
Папа пожал плечами и прошел в комнату. Почему-то его взгляд сразу же остановился на носке, предательски торчащем из нижнего ящика письменного стола.
— Ты хоть видела письмо из школы?
— Какое письмо?
— С распределением на практику.
— Не-ет.
— Ну, неудивительно. Как ты могла его увидеть на дне мусорной корзины?
— Зачем ты роешься на дне мусорной корзины?
— А где еще я могу найти письма из школы?
Вести словесную перепалку с папой то еще испытание..
— Наверное, я случайно выбросила…
— Не сомневаюсь.
— Ну и что там написано?
— Я не читал, оно же тебе адресовано.
Все-таки папа был очень воспитанным человеком. Он протянул Марусе конверт и встал в выжидающую позу, скрестив руки на груди. Иными словами, приготовился слушать. Маруся обреченно вскрыла конверт и пробежалась глазами по верхним строчкам.
— Научный лагерь в Нижнем Новгороде. Зеленый город, международные конференции, лекции известных ученых… — начала читать она унылым голосом, словно это было известие о преждевременной и скоропостижной кончине стовосьмидесятилетней троюродной прабабушки в Венесуэле.
Научный лагерь — десять баллов по десятибалльной шкале скучности. Однако папа выглядел довольным.
— Вот и отлично…
— Я не хочу быть ученым.
— Таксисту это тоже пригодится.
Папа вышел из комнаты, и Марусе пришлось бежать следом за ним.
— Ну ты же обещал отвезти меня на «Формулу-1».
— А ты обещала не складывать носки в бельевой ящик.
Удар ниже пояса.
— У меня день рождения!
— Поздравляю.
— Ну, па-а…
— Отметишь с новыми друзьями.
— Ты не можешь так со мной поступить!
— Хорошо. Неделя.
— Что неделя?
— Едешь на неделю и возвращаешься к дню рождения. Можно мне получить хотя бы недельную передышку?
— От чего?
Папа подошел к стене и картинно ударился в нее головой.
— Что? От меня?
— Я прошу всего неделю!
— А вдруг со мной там что-нибудь случится?
— Что может случиться в научном лагере? — вскинув руки, спросил папа. — Хотя да-а-а! С тобой же может случиться что угодно и где угодно. Но будем надеяться, что за неделю ничего не произойдет. И сразу после этого я повезу тебя на «Формулу»…
— Правда?
— Обещаю.
Это менее ужасно, чем могло бы быть, но все равно, все равно…
Папа прошел на кухню, открыл холодильник и хищно прищурился, словно изучая, на кого бы напасть. Маруся встала за его спиной, сложила ладони лодочкой и прижала к груди — ангел во плоти, никак не меньше.
— Па-а-ап…
— Поесть у нас, как обычно, нечего…
— Папочка-а-а… А можно я хотя бы завтра поеду? Я от всего, что сегодня случилось, просто ужасно устала.
— Неужели бабушка не передала мне пирожки? — спросил папа, грубо игнорируя «ангельские» интонации.
Это он, конечно, совсем некстати вспомнил…
— Я забыла их в такси, когда ехала от бабушки в аэропорт, — зажмурившись, призналась Маруся.
На папином лице появилась недобрая улыбка.
— Кстати про такси! Я уже вызвал его. И не на завтра, а на сегодня… В такси как раз и отдохнешь.
— Ну па-а-а!
— У тебя есть целый час, чтобы собрать вещи.
— Пап!
— Что «пап»?
— Ну хотя бы разреши мне поехать на машине.
— Ты на машине и поедешь.
— На своей машине.
— Нет, знаешь ли… — Папа открыл газировку и сделал пару больших глотков. — Я хочу быть уверен, что хотя бы по дороге в лагерь с тобой ничего не случится.
— Ну пап…
— Время пошло!
— Ты просто мстишь мне за пирожки!
— И это тоже…
Родительская любовь — это такая любовь, которая кажется наказанием. Особо жестоким наказанием кажется любое проявление заботы…
— Я даже душ еще не приняла.
— Думаю, в Нижнем Новгороде есть вода.
— Вот так грязной и поеду?
— У меня самолет через сорок минут, так что я уже выезжаю, справишься сама. И да, я заблокировал твою машину, поэтому давай без выкрутасов.
— А жетон?
— А жетон разблокировал.
— Предатель.
— И это ты называешь благодарностью?
— Так не честно! Ты используешь свое служебное положение для того, чтобы наказывать дочь!
— А еще я использую свое служебное положение для того, чтобы вытащить дочь из тюрьмы.
— Лучше бы ты меня там оставил.
— Да я уж и сам жалею.
Папа протянул Марусе бутылку с лимонадом.
— На, охладись…
Маруся демонстративно отвернулась и ушла в свою комнату. Больше всего на свете она не любила учиться, и это больше всего на свете раздражало папу. Папа всегда был отличником и не уставал повторять, что если он чего-то и добился, то только благодаря своему прекрасному образованию. Марусе же казалось, что все, чего он добился, это бесконечная работа, без сна и отдыха, и что в этом хорошего, она совершенно не понимала.
Маруся полезла в карман шортов за ириской, чтобы хоть как-то подсластить горечь поражения, и наткнулась на ящерку. Она была холодной, пожалуй, ледяной и, даже зажатая в кулаке, не желала нагреваться. Маруся на секунду представила, что ящерка — не обычная фигурка, а мистический талисман, что она обладает волшебными свойствами, например, выполняет желания. Поэтому Маруся пристально посмотрела на нее и загадала — пусть папа сейчас же войдет в комнату и скажет, что он передумал.
— Маруся?
— Да?
Папа вошел в комнату и улыбнулся.
— Ты даже не представляешь, как тебе повезло!
Сердце замедлило свой ход. Практически остановилось.
— Как раз на этой неделе в вашем научном лагере будет проходить международная конференция археологов! Это жутко, жутко интересно! Я даже тебе завидую!
Ящерка не работала.
Сам о себе не позаботишься — никто не позаботится.
Маруся дождалась, когда папа отъедет от подъезда, и взяла телефон.
— Я бы хотела отменить вызов…
О том, как разблокировать машину, Маруся давно уже вычитала в Интернете и даже пару раз пробовала — все как по маслу.
— Солянка, дом один. Да, спасибо.
Не поехать в лагерь она не могла — нарываться на еще одну ссору с отцом было совершенно некстати, но добраться до лагеря на собственной машине казалось ей не таким уж большим проступком.
— Извините еще раз.
Маруся положила трубку и оглядела комнату. Какие вещи могут понадобиться в научном лагере? Серьезный вопрос. Обычно Маруся путешествовала налегке — все необходимое можно было купить в магазинах, но есть ли нужные магазины в городе ученых, оставалось непонятным — воображение рисовало гигантские супермаркеты, заполненные белыми халатами, резиновыми перчатками, колбами, горелками, микроскопами и подопытными кроликами. Поэтому на всякий случай Маруся закинула в сумку пару футболок, шорты, джинсы, трусики, сарафан и носки из ящика письменного стола, те самые. К счастью, Маруся относилась к числу редких девочек, которым было абсолютно наплевать, во что одеваться, — и так красивая. Как говорил папа, «подлецу все к лицу». Абсолютная правда. Белая, немножко мятая ветровка на плечи, вместо босоножек удобные кеды. И вперед!
На подземную стоянку можно было попасть на лифте прямо из квартиры, но тогда папа получил бы сообщение, что во столько-то и во столько-то некто (кто же еще, как не Маруся?!) проник туда. Фиговый сценарий!
Поэтому Маруся поступила так, как и положено послушной дочке, направляющейся на летнюю практику, — она вышла из квартиры, помахала рукой входному регистратору (через минуту папа получит видеоотчет и успокоится) и, спустившись на этаж вниз, позвонила в соседскую дверь. Через минуту дверь открылась.
— Клавдия Степановна…
Клавдия Степановна была учительницей. В свои девяносто восемь она выглядела еще о-го-го, выпивала по двадцать чашек эспрессо в день, занималась гимнастикой и замечательно управляла новеньким электромобилем. Всю жизнь соседка прожила одна, семьи у нее не было, как и все учителя, она ненавидела детей, однако почему-то обожала Марусю.
— Можно я пройду?
Для людей непосвященных это прозвучало бы как просьба пройти внутрь квартиры, но Клавдия Степановна отлично понимала, куда и зачем нужно попасть Марусе.
— Вот вроде папа твой неглупый человек, а до сих пор не догадался, как ты проникаешь на стоянку?
— Он слишком умный, чтобы думать о таких глупостях, — улыбнулась Маруся.
— Кофейку со мной выпьешь?
Маруся искренне любила Клаву, как ее называли дома, но болтать с древней старушкой было как-то… да чего уж там — это было нестерпимо скучно! Маруся с удовольствием ограничилась бы «здравствуйте — до свиданья», однако хорошее воспитание взяло свое, поэтому она улыбнулась и двинулась за соседкой на кухню.
— Вчера привезли новый сорт мокки…
Иногда Маруся завидовала другим детям, которые плевали на всякие правила приличия.
— Сердце от него так и прыгает!
Не помогать взрослым, не поддерживать скучные разговоры с дальними родственниками, не благодарить за дурацкие подарки и даже не убирать за собой тарелки после еды.
— Тебе с молоком?
— И побольше!
Ну ладно, если ты какой-то воспитанный ботан, а если вот такой балбес-непоседа? Единственный, кого Маруся постоянно ослушивалась, — был папа. Из-за этого папа огорчался. Почему у Маруси получалось огорчать самого любимого человека, было непонятно, но потом она где-то прочитала, что людям свойственно причинять боль своим близким, и успокоилась. Ей показалось, что это что-то из области безусловных рефлексов, а с биологией не поспоришь.
— Сахар положишь сама.
Маруся осторожно открыла стеклянную банку, выловила пару прозрачных кубиков и бросила в чашку. Кубики зашипели, как растворимые таблетки, и превратились в густую ароматную пенку.
— Отец уже уехал?
Маруся кивнула.
— Видела в окошко, как он отъезжал…
Ох уж эти старушки! И ничего-то от них не скроешь.
— А ты как долетела?
— Я, ну… нормально. Как обычно.
— Без приключений?
Маруся отхлебнула кофе, быстро соображая, что именно стоит рассказать для поддержания беседы, но гак, чтобы она не переросла в многочасовые расспросы.
— Да, в общем-то, без приключений, если не считать небольшой задержки. Там этот прилетел, ну, как его… целитель…
— О-о-о! Нестор?
Клава неожиданно оживилась и даже присела поближе.
— Да, точно. Он там устраивал что-то вроде конференции, и собралась толпища. Ну, в общем…
— Он что? Он вышел к людям?
— Ага. Такое столпотворение, аэропорт просто парализовало.
— И ты что? Ты его тоже видела? А как близко? — У Клавы вдруг так сильно заблестели глаза и задрожали губы, что Маруся немного даже напугалась — мало ли, новый сорт кофе, да и возраст уже преклонный. Но, похоже, волнение старушки было вызвано вовсе не передозом кофеина, а Марусиным рассказом про целителя.
Маруся смутилась. Она никак не ожидала от Клавы такого интереса.
— Я нет. Я там, ну просто… А вы что, как-то… Вы его знаете?
— Нестор — великий человек! — с пафосом произнесла Клава и подняла указательный палец. — Даже больше, чем человек!
— Клавдия Степановна! — Маруся даже поставила чашку на стол от удивления. — Вы ли это? Вы ведь всегда были против всяких шарлатанов.
— Но он не шарлатан. Я своими глазами видела, что он делает…
— Где вы видели?
— В воскресном шоу…
— По телику? Но ведь это монтаж! — Маруся возмутилась так сильно, что даже поперхнулась кофе.
— Это прямой эфир!
— Да в телике не бывает никаких прямых эфиров. Это все обман. Я не знаю, как вообще в это можно верить?! Клавдия Степановна! Ну вы же учитель! Как можно?
— У Нестора есть дар…
— Ага, а еще он слепой. В это вы тоже верите? Тогда скажите, зачем слепому человеку шикарный дом и коллекция эксклюзивных автомобилей? Черт! Этот ваш Нестор не просто шарлатан. Он бессовестный лгун, который даже не парится, чтобы выглядеть правдоподобным!
Клава поджала губы и тяжело замолчала. Маруся поняла, что увлеклась, сболтнула лишнего и, видимо, не на шутку обидела старушку.
— Я, конечно, могу ошибаться. Но просто понимаю, что… ну… то, что он делает, это псевдонаука, это объективно невозможно. Нельзя за десять минут вылечить человека от рака, или восстановить сломанный позвоночник, или срастить кость…
— Предпочитаю оставаться при своем мнении.
Клава встала из-за стола и бросила свою чашку в мойку. Раздался характерный хруст — от фаянсовой чашки отломилась ручка. Маруся вздрогнула.
— Ну, может быть, это сила внушения, не знаю… То есть, может, он и правда приносит какую-то пользу, но я бы сказала…
Казалось, что с каждым следующим словом Маруся лишь усугубляет ситуацию, и, значит, надо было либо замолчать, либо уже наконец уйти и не раздражать пожилого человека своим подростковым цинизмом.
— Я, пожалуй, пойду, спасибо.
Клава все так же молчала, однако вид у нее был скорее задумчивый, чем сердитый.
— Вы не против?
— А? Да. Да… Я открою тебе.
Клава прошла в коридор и остановилась около небольшой двери, похожей на вход в кладовку.
— Когда-нибудь ты поймешь, как ошибалась, — тихим голосом сказала старушка и внимательно посмотрела на Марусю, — и поверишь в чудо.
Маруся вежливо улыбнулась и отворила дверь. Прямо за ней находилась кабина лифта и, кто бы мог подумать, на стене висел плакат все с тем же Нестором.
— Спасибо, — поблагодарила соседку Маруся, закрыла за собой дверь и нажала на кнопку минус второго этажа.
Лифт медленно пополз вниз. Маруся повернулась к плакатному Нестору спиной, чтобы не видеть трехмерного отфотошопленного лица, и тут же на нее накатил необъяснимый страх. Она отчетливо почувствовала на своем затылке сверлящий пристальный взгляд «чудотворца». Ощущение было настолько реальным, что Маруся в какой-то момент услышала дыхание за спиной. Сумасшествие. Еще немного, и ее снова охватит паника. Надо собраться и посмотреть целителю в глаза. Это просто бумага. Обычная бумага с трехмерным изображением. И бумага, конечно же, не может дышать.
Маруся дождалась, пока лифт остановится, и резко обернулась. Глаза плакатного Нестора были скрыты под темными очками, а ведь еще минуту назад она могла поклясться, что видела их. Чертова фантазия.
Легкая седина на висках, гладкая кожа и еле заметная улыбка — может, именно она и сбивала с толку: казалось, он смотрит не в пустоту, как обычные изображения на плакате, а именно на тебя. То есть в данном случае слепой целитель смотрел именно на Марусю и цинично ухмылялся.
Маруся поспешила покинуть кабину лифта. Еще восемь ступеней вниз, и она оказалась в просторном, хорошо освещенном зале подземной стоянки.
Эту фантастическую красотку папа подарил ей на четырнадцатилетие — видимо, он внезапно сошел с ума, ничем другим такой поступок не объяснишь. Машина была умопомрачительного дизайна, разгонялась до четырехсот сорока километров в час, к тому же вышла в ограниченной серии — мечта, да и только.
У Маруси существовало подозрение, что папа, как любой помешанный на автомобилях мужчина, купил ее больше для себя, а Марусин день рождения являлся только поводом — хотя какая разница? Машина была Марусиной, и от одной мысли об этом она чувствовала себя счастливой.
Разумеется, управлять таким «истребителем» мог только профессиональный пилот высшей категории, и многим было сложно поверить, что такой допуск может получить обычная школьница, но если бы вас усадили за руль в трехлетнем возрасте… Быть может, папа всегда хотел сына, и, может, он мечтал, чтобы его сын стал гонщиком, или, может, он сам когда-то мечтал стать гонщиком. Короче, все эти папины комплексы привели к тому, что все детство Маруся провела на гоночной трассе и поэтому теперь, помимо множества наград, имела допуск к вождению любых спортивных автомобилей и необходимую десятую категорию.
Как бы там ни было… вот она. Стоит, блестящая и заблокированная. Набрать десятизначный номер на коммуникаторе, в момент ответа оператора — еще двенадцать цифр и быстро его отключить; нехитрая комбинация, и блокировка снята на 10 секунд. За это время надо успеть завести мотор и вставить свою карту. Глупый робот распознает хозяина и благополучно забудет о запрете. Езжай куда хочешь! Красота!
Восьмирядную трассу в прошлом году сузили до четырех полос, а по бокам пустили магнитную железную дорогу. Вообще, после того как между городами наладили дешевое воздушное сообщение, автомобили стали скорее роскошью, чем средством передвижения, и ездили на них только настоящие фанаты. Музыку погромче — и вперед. Даже не надо разгоняться — какой идиот захочет торопиться на учебу?
Здесь, за рулем, Маруся чувствовала себя как дома — будь ее воля, она бы совсем не вылезала из машины. Интересно, разрешат ли ее взять с собой в лагерь? От этих ученых чего угодно можно ожидать… Музыка прервалась навязчивым сигналом входящего звонка. Маруся вырубила проигрыватель и на всякий случай еще больше сбавила скорость.
— Ты уже едешь?
— Ну да…
— В такси, я надеюсь?
— Конечно!
— И, надеюсь, в лагерь?
— Нет, на Луну.
— Если бы я мог отправить тебя на Луну…
— Ха-ха-ха!
— Все, я пошел. Буду на связи через пять часов.
— Удачи!
— Не шали там.
Связь отключилась, и довольно долгое время Маруся ехала в полной тишине, размышляя о том, что жизнь прекрасна, как вдруг где-то уже на подъезде к Нижнему… бешеный рев, и чей-то наглый зад цвета «фиолетовый металлик» оказался впереди — только для того, чтобы через секунду скрыться за поворотом.
Это был вызов!
Маруся терпеливо выдержала поворот, не повышая скорость. Но, выйдя на прямую, безжалостно вдавила педаль газа в пол — сейчас мы посмотрим, кто тут хозяин трассы! Если бы Маруся сидела за рулем какой-нибудь девчачьей машинки — она бы даже не подумала ввязываться в спор. Но, когда ты едешь на своем любимом, своем непревзойденном и самом быстром автомобиле, подобной наглости прощать нельзя! Пара секунд — и машины поравнялись. Раз, два, три, четыре, пять… Противник остался в зеркале заднего вида. Ха-ха!
Однако на этом гонка не закончилась — отставший автомобиль взревел раненым зверем и рванул вперед.
Ну уж нет!
Переключить режим и сохранить лидерство, чего бы это ни стоило. Вот он, бешеный адреналин, но никакой паники — всё немедленно сгорает внутри тебя, как топливо, и словно добавляет мощности разъяренному табуну под капотом.
Настроение лучше некуда, сердце упало в желудок, мозг взорвался, пальцы онемели — чистый восторг! А вот тебе еще прощальный поцелуй на повороте — резина визжит и дымится, а глупый преследователь и с радаров-то исчез.
Маруся рассмеялась, и тут же острая боль пронзила все тело. Что это? Ее автомобиль несся прямо на стоящего посередине дороги человека… Точнее, не совсем на человека, а на того самого с прозрачной кожей, от которого Маруся пыталась сбежать в аэропорту. Резко по тормозам… закрутило… отбросило в сторону… удар головой…
Темнота.
Маруся открыла глаза. Впереди кювет — похоже, тут велось какое-то строительство, а машина зависла на самом краю, сбив ограждения. Кожа на лбу содрана. Несильно, но больно. Маруся протянула руку и нажала на кнопку — ремень безопасности отстрелился с характерным щелчком. Осторожно выбраться. Руки-ноги целы — уже хорошо. Тихонечко откинулась назад — главное, не расшатать машину, перелезла на заднее сиденье, открыла дверцу и вывалилась в песок. Теперь можно немного успокоиться.
— Интересный способ парковки…
Маруся повернула голову на голос. Какой-то парень лет шестнадцати в дурацкой майке с мамонтом. Чуть в стороне — тот самый спорткар: цвет «фиолетовый металлик», «зубастый» радиатор, приземистый корпус. Так вот с кем она гонялась…
— Ты в порядке? Выглядишь не очень…
Почему именно тогда, когда она, вся исцарапанная, лохматая и жалкая, сидит на земле, появляется умопомрачительный парень, которого она почти уделала на трассе… но тут же, как последний чайник, влепилась в ограждение и едва не кувырнулась в яму? Обидно! Унизительно! Маруся на мгновение пожалела, что не лежит мертвая внизу.
— В порядке.
Парень подошел ближе и протянул руку.
— Встать можешь?
Маруся проигнорировала его попытку помочь, перевернулась на четвереньки и осторожно встала. Голова немного кружилась, но в целом терпимо.
— Помощь нужна?
— Нет.
Вообще-то помощь была нужна, но когда тебе четырнадцать, а ему примерно шестнадцать, и он такой слащавый красавчик, и ты только что на его глазах опозорилась на всю оставшуюся жизнь — соглашаться на помощь совсем не круто…
— Ну как хочешь.
— Ага… до свидания.
Красавчик развернулся и направился к своей машине. Маруся сосредоточенно смотрела, как он удаляется, и пыталась как-то по-быстрому договориться со своим самолюбием. Вот сейчас он уедет и что? Ей очень захотелось, чтобы он обернулся, и он обернулся.
— Может, подвезти?
— Не надо.
О черт! Она отвечала быстрее, чем успевала подумать, — и вовсе не то, что хотела!
Красавчик протянул руку к дверце.
— Я могу вызвать службу…
— Не надо, я справлюсь.
— Ну тогда я поехал?
— Скатертью дорога.
Так разозлилась на саму себя, что нахамила незнакомому человеку. Отлично.
— Газ справа, тормоз слева. И лучше не нажимать одновременно!
Ах ты, индюк самовлюбленный, еще и издевается!
— Впрочем, говорят, женщины не различают «право-лево»..
Маруся отвернулась и попыталась сконцентрироваться на своих проблемах. Надо оценить масштаб бедствия и быстро придумать, что делать дальше, не обращаясь за помощью к папе. Она услышала, как машина наглого парня выбралась обратно на дорогу, сделала крюк… и вернулась.
— Залезай давай.
— А машина?
— Я вызвал помощь.
Маруся провела ладонью по горячей крыше своей любимицы, потом быстро вытащила сумку и устроилась рядом со своим нахальным спасителем.
— Случайно не знаешь, где находится научный лагерь в Зеленом городе?
— Случайно знаю.
Машина резко рванула с места и сразу же оказалась в крайнем левом ряду.
— Меня Илья зовут, а тебя?
— Маруся.
— Дурацкое имя. Очень тебе подходит.
Глубоко вдохнуть и сосчитать до десяти, чтобы не разбить ему голову.
Прежде всего Маруся обратила внимание на памятник летающей тарелке. Как потом объяснил Илья, это вовсе не памятник и вовсе не тарелка, а городская обсерватория. Как бы то ни было, выглядела она как длинный металлический шест, к которому пришпилен сверкающий на солнце диск. Диск имел форму самой классической летающей тарелки. Именно такую тарелку уже вторую сотню лет используют в своих произведениях кинематографисты. При ближайшем рассмотрении оказалось, что конструкция к тому же постоянно вращается.
— А теперь смотри направо! Да не туда… Вот он — Зеленый город. Три минуты, и мы там.
С холма Зеленый город выглядел живописно: редкие крыши коттеджей, едва заметные из-за густой зелени деревьев. Несколько идеально круглых лужаек. Пирамиды теплиц, отражающие гранями закатное солнце и похожие на гигантские, рассыпанные по зеленому сукну кристаллы. Оазис, окруженный небоскребами и многоэтажками. Маруся поймала себя на мысли, что больше всего это похоже на последствия какой-то техногенной катастрофы: будто в центре города устроили направленный взрыв, произошло землетрясение, и часть домов просто провалилась под землю.
— Нравится? Правда, шикарный вид!
Маруся мельком посмотрела на Илью. Вид действительно был ничего себе. Красавчик. Даже слишком. Настолько, что рядом с ним начинаешь испытывать комплекс неполноценности, будто он затмевает тебя собственным совершенством. Высокий, стройный. Темные волосы, черные глаза, ресницы такие, что обзавидуешься. Вот почему у мужчин бывают настолько длинные и густые ресницы? Любая девушка полжизни отдала бы за такие, а они достаются парням, которые наверняка даже не задумываются о том, как им повезло.
Словно почувствовав на себе взгляд, Илья быстро обернулся к Марусе и улыбнулся.
— О чем думаешь?
— Ни о чем… — пожала плечами Маруся. — Просто смотрела в окно на Зеленый город.
— Ты не в окно смотрела, а на меня!
— Вот еще! — страшно смутилась Маруся и уставилась на дорогу.
— А что ты забыла в Зеленом городе?
— Получила направление из школы…
— О как! Интересно. А машина чья? Папина?
— Моя.
— Да ладно! — снова обернулся на нее Илья и недоверчиво ухмыльнулся. — Откуда у тебя такая машина, ты ж ребенок!
— Я не ребенок! — возмутилась Маруся. — И у меня десятая категория и доступ!
— Тоже папин? — подмигнул Илья.
— Я умею управлять машиной!
— Это я заметил…
— Там просто был человек, и мне пришлось резко свернуть на высокой скорости!
— Кто-кто там был? — переспросил Илья.
— Человек.
Илья громко рассмеялся.
— Там правда был человек! Ну… не то чтобы. В общем, там кто-то был. Стоял прямо посередине дороги.
— Посреди дороги? И куда же он потом делся?
— Откуда я знаю… я же улетела, и меня вырубило.
Илья покачал головой, словно поражаясь Марусиной фантазии.
— Мне все равно, веришь ты мне или нет, — разозлилась Маруся.
— Нет, не все равно!
— Я уже жалею, что села к тебе в машину…
— Нет, не жалеешь, — не унимался Илья, с каждой минутой становясь все веселее.
— Какой же ты умный! — выпалила Маруся.
— Нет, не ум… — продолжил Илья, но вовремя опомнился. — Почти поймала!
— Поймала.
— Почти! А почти не считается!
Минут через пять они съехали с шоссе, и дорога резко устремилась вниз. Ощущение падения усиливалось с каждой секундой — Маруся ощущала себя Алисой, и даже Илья показался ей воплощением Кролика, за которым она погналась, — да, да, все именно так и было.
Усилием воли Маруся прервала эти мысли, они показались ей детскими, а значит, стыдными — не дай бог, кто узнает, о чем она фантазирует, сидя в машине с незнакомым парнем. Тогда Маруся стала думать про Илью. Она наблюдала за его движениями краем глаза и одновременно, без всякой связи, размышляла про того человека с прозрачной кожей и про то, что девочки всегда остаются девочками и смазливый парень для нее сейчас важнее, чем какой-то мистический убийца. Интересно, так и должно быть или это она такая ненормальная? Третьей, или какой там по счету, всплыла мысль о машине, а потом еще о папе и почему-то о чувстве голода, а еще о том, что она забыла постричь ногти.
— Приехали.
Машина резко затормозила, так что Маруся чуть не сломала себе челюсть о приборную панель. Романтику как ветром сдуло. Она осмотрелась. Скромная парковка с домиком «на курьих ножках» — видимо, там сидит охранник. Большая светящаяся панель с указателем на Зеленый город, под ней панель поменьше с планом самого города и автомат с газировкой.
— И что теперь?
— Теперь пешком.
Илья открыл дверь, выбрался из машины и потянулся.
— Частные автомобили дальше не пускают.
— Нет, я в смысле…
— Ты так и будешь там сидеть? — спросил он, нагнувшись и заглянув в салон.
— А ты что? И дальше пойдешь со мной?
— Ну, если хочешь, можем идти по отдельности.
— Так ты здесь учишься? — спросила Маруся, вылезая и ругая себя за недогадливость.
— Преподаю.
— Врешь? — недоверчиво нахмурилась Маруся.
— Вру! — радостно согласился Илья.
Маруся улыбнулась. Ветер совсем растрепал ее волосы, так что приходилась их придерживать, чтобы хоть что-нибудь увидеть, — получалось, будто она идет, схватившись обеими руками за голову — та самая дурацкая длина, когда волосы уже достаточно отросли, чтобы мешаться, но еще слишком короткие, чтобы их заколоть. Впрочем, именно такая длина Марусе и нравилась.
— Вон, видишь дорожку?
Маруся посмотрела, куда указывал Илья. Дорожка начиналась сразу за деревьями — даже не то чтобы дорожка, скорее, тропинка в парке, причем довольно заросшая. Дикость какая! Марусе показалось, что она перенеслась на несколько веков назад, и это ощущение ее совсем не радовало. То есть одно дело — любоваться оазисом издалека, а совсем другое дело — оказаться в нем без машины и комплекта для выживания.
— Здесь точно есть горячая вода?
— Эй!
Вот это «Эй!» прозвучало откуда-то сзади и точно не принадлежало Илье. Значит…
— Это еще кто такая?
Маруся обернулась.
— Может, объяснишь, где ты шатался?
В прошлом году Маруся читала книгу про татаро-монгольское иго, на обложке которой была нарисована девушка-воин — черные волосы, смуглая кожа, насупленные брови, сощуренные и горящие гневом глаза… Очень похоже на то, что она видела сейчас перед собой, только вместо золоченых лат — спортивный костюм, а вместо лука и стрел…
— А это что? Твоя лабораторная работа?
Вместо лука и стрел — лазерная пушка.
— Это новенькая. Я просто проводил ее до школы.
— И где ты ее нашел?
— На дороге валялась.
Вот же зараза!
— У нее машина сломалась.
— А-а-а-а, ну да-а-а, конечно! Сломалась машина, ты случайно проезжал мимо, предложил подвезти, оказалось, что вам по пути…
— Но это правда; — решила заступиться за Илью Маруся.
— С тобой вообще никто не разговаривает.
Не прошло и двух минут на новом месте, а Маруся, кажется, снова влипла.
— А ты не очень-то вежливая… — с вызовом сказала Маруся, делая шаг навстречу.
— А ты не очень-то умная, если лезешь в разговор, который тебя не касается! — парировала «тамерланша» и также сделала шаг вперед.
— Вы еще подеритесь! — выкрикнул Илья и встал между двумя девушками, как дрессировщик между двумя разъяренными львицами.
Маруся посмотрела на часы. Ей казалось, что этот день вообще никогда не закончится. Слишком много событий. Надо будет не забыть и почитать, что сказано в гороскопе, наверняка там написано: «Сегодня вам лучше не вылезать из постели. Даже в туалет!»
— Давай потом поговорим, — тихим голосом сказал Илья, пытаясь обнять «тамерланшу» за плечи.
— Да иди ты! — злобно огрызнулась она, высвобождаясь из его рук. — Я ждала тебя весь день.
— Алис… ну не сходи с ума… Я же тебе звонил. Ну…
Девушка-воин поджала губы, гордо развернулась и исчезла в нижегородских джунглях. Илья же выглядел так, будто ему только что отрубили голову.
— Что это было? — наконец осторожно поинтересовалась Маруся.
— Это было… Алиса.
— Твоя подруга?
— Нет. То есть да. То есть… она так думает.
— А ты нет?
— Мы просто давно с ней знакомы.
— Мне показалось, она слишком рассердилась для просто давней знакомой.
— Манипулирует. Давит на чувство вины. Хочет, чтобы я все бросил и побежал за ней.
— А ты не поддаешься на манипуляции? — улыбнулась Маруся.
— Ну я же не мальчик какой-нибудь… Я же все вижу… — слишком твердо ответил Илья и тут же с тоской посмотрел на кусты, за которыми скрылась Алиса. — В общем… — он замялся.
— Да?
— Давай сама дальше. Топаешь по тропинке, там метров через сто будет указатель. Тебе в администрацию. — Илья медленно попятился. — Найдешь, короче…
Неожиданный поворот.
— Давай. Удачи. — Илья махнул рукой и быстро нырнул в джунгли вслед за «амазонкой».
Такое многообещающее начало, и на тебе. Даже как-то обидно. Дурак, конечно, и раздражал всю дорогу, и вообще Маруся ненавидит таких парней, но к этому уже успела привязаться.
Маруся проводила его взглядом.
Даже не обернулся!
Здание администрации всегда выглядит как здание администрации, кто бы его ни проектировал и в каком бы веке это ни происходило. Вы всегда безошибочно вычислите его, потому что оно будет похоже на скучную коробку с документами — даже если стены у него зеленые и прозрачные, как у этого, словно целиком отлитого из бутылочного стекла.
Маруся поднялась по стеклянным ступенькам и вошла в холл. Последние лучи вечернего солнца, проникая сквозь зеленые стены, окрашивали все в густой изумрудный цвет, поэтому казалось, что здание набито зелеными человечками. Маруся вспомнила про диск, замеченный на въезде, — никакая все-таки это не обсерватория, а летающая тарелка, что бы там Илья ни говорил.
Один из зеленых человечков отделился от общей толпы и подошел к Марусе.
— Вы Гумилева?
— Я.
Марусю уже ждали — значит, где-то в саду был спрятан сканер, который успел считать информацию с ее жетона и передать сюда.
— Меня зовут Соня. Я тут отвечаю за новеньких. Что-то вроде приемной комиссии. Добро пожаловать в Зеленый город!
Бывают такие девушки, которых называют «милыми». Обычно ими гордятся бабушки, в них влюбляются романтики и котята. Им пишут стихи и дарят цветы. У них кукольные черты лица — скука смертная, зато они всегда удачно получаются на фотографиях, как те же котята и бабушкина герань. Ну и еще они все время улыбаются, и голос у них тихий и приятный, и рядом с ними чувствуешь себя чересчур язвительной и несовершенной… и от этого тоже улыбаешься им в ответ вымученно и фальшиво.
— Сейчас мы пройдем в мой кабинет и зарегистрируем тебя в школьной базе. Хорошо?
— Хорошо.
Соня расплылась в улыбке.
— Твою машину привезут завтра утром. Если понадобится, всегда сможешь найти ее на парковке.
— Ага. А откуда…
Соня продолжала мило щебетать:
— На карте школы парковка обозначена буквой «П». Посмотри в телефоне.
Маруся достала телефон, на котором уже мерцала надпись о принятом файле.
— Я послала карту сразу, как ты появилась на территории.
— О… спасибо.
— Красным крестиком отмечен твой дом.
— Дом?
— Дом рассчитан на восемь человек. Четверо на первом этаже и четверо на втором. Каждый этаж разделен на два сектора. В каждом секторе, соответственно, проживает по два человека.
— В одной комнате?
— Зачем же? Сектор состоит из четырех комнат. По две спальни и два кабинета.
— А-а-а-а… — протянула Маруся с облегчением.
— На первом этаже есть общая гостиная и кухня.
— Кухня?
— Школьная столовая работает с десяти утра до семи вечера. Кухня на случай, если тебе захочется перекусить ночью.
— Еще как захочется.
Соня рассмеялась тем самым смехом, который плохие поэты называют «хрустальным». Маруся поежилась. Скорее всего, эта куколка не знала, что значит «перекусить ночью», потому что не ужинала после шести. А еще она наверняка была вегетарианкой. Встречаются же такие неприятные люди!
Девушки поднялись на второй этаж и теперь шли по длинному коридору. Внутренние перегородки были сделаны из того же прозрачного зеленого материала, так что все, что происходит в других кабинетах, отлично просматривалось. Свет поступал снаружи и еще откуда-то изнутри, будто сами стены подсвечивались, хотя никаких осветительных приборов видно не было.
— Здесь очень красиво ночью.
Соня словно прочитала Марусины мысли.
— Люминесценция. Само здание излучает свет.
— Ага…
— Материал реагирует на коэффициент освещенности и регулирует подсветку. Ночью светится ярко, днем — пропускает солнечные лучи.
— А почему зеленый?
— Наверное, потому что Зеленый город.
— А почему Зеленый город?
— Ну… наверное, потому что тут все зеленое.
Да уж. Логично.
Соня остановилась и толкнула дверь.
— Заходи.
Маруся прошла в кабинет.
— А вы с ума от этого зеленого сияния не сходите?
— Ученые доказали, что такое освещение резко снижает нагрузку на нервную систему и успокаивает.
Маруся ухмыльнулась. Ну да… Хотя по большому счету кроме этого зеленого света здесь ничего не раздражало.
Соня подошла к высокому, в человеческий рост, экрану, больше похожему на зеркало, только слегка затемненному, положила на него ладони и легко раздвинула в стороны, так что экран стал вдвое шире и теперь состоял из двух панелей. Затем таким же движением она раздвинула правую и левую панель и уже из этих четырех панелей, как из четырехстворчатой ширмы, соорудила параллелепипед. Ее движения были такими простыми и одновременно такими захватывающими, что Маруся на какое-то время перестала злиться.
— А что это?
— Сканирующее устройство.
— И что мы будем сканировать?
— Тебя, — улыбнулась Соня. — Мы введем твои параметры в систему распознавания…
— Понятно…
— И ты тогда получишь допуск в дом, лаборатории, учебную часть, библиотеку…
— Куда-куда?
— В библиотеку. Ну, такую, книжную, знаешь?
— Э-э-э…
— Разувайся.
Маруся скинула кеды и встала ногами на мягкий резиновый коврик.
— Ты в курсе, что раньше книги печатали на бумаге?
— Я в курсе, что последние лет десять этого почти никто не делает.
— Руководству школы показалось, что это хорошая идея. Возврат к истокам.
— Типа как заросшие тропинки у вас в саду?
— В наш техногенный век важно быть ближе к природе.
— А, ну да…
— Телефон тоже придется выложить.
Маруся кивнула и бросила телефон на стол.
— И что, кто-нибудь туда ходит?
— Куда? В библиотеку? А как же! Других вариантов нет. Электронные носители в Зеленом городе запрещены. Телефон я тебе, конечно же, верну, но все его функции, кроме непосредственно связи и навигации по городу, будут заблокированы.
— Что?
— Никакого Интернета, никаких электронных текстов, никаких вспомогательных приборов.
— Считать тоже в уме?
— И писать от руки.
Соня приоткрыла створки и кивнула, предлагая зайти внутрь этой конструкции. Маруся сделала один шаг и остановилась. Почему-то ей казалось, что, дав себя просканировать и внести в базу данных, она окончательно и бесповоротно подпишется на участие в какой-то авантюре, в которую ей совершенно не хотелось влезать.
— Слушай… а можно мы не будем меня сканировать…
— Это же не страшно.
— Ну… не в этом дело. То есть… ты можешь мне, например, сказать, что в лагере нет свободных мест? Или что я не подхожу…
— А ты что, не умеешь считать без калькулятора?
— Я умею. То есть не особо, но дело не в этом…
— А в чем тогда?
Круглые от удивления глаза.
— Да ни в чем.
Маруся прошла внутрь параллелепипеда. Похоже на складной солярий…
— Закрой глаза на минутку.
Маруся закрыла глаза и сквозь веки почувствовала яркую вспышку света.
— Так…
— Можно выходить?
— Еще секунду…
Какая странная система — казалось, будто эта штука просвечивает вообще все, делая одновременно рентген, ультразвуковое исследование и магнитно-резонансную томографию.
— М-м-м…
— Что-то не так?
— Сейчас… закрой-ка глаза еще раз.
Маруся зажмурилась. Вспышка.
— У тебя есть с собой какие-нибудь…
— Что?
— Есть с собой какие-нибудь устройства с сильным излучением?
— Что?
— Ну, что-нибудь…
Соня раскрыла створки и серьезно осмотрела Марусю с головы до ног.
— Не знаю… слиток урана или что-то в этом роде.
— Насколько я знаю, нет.
— Посмотри в карманах.
Маруся засунула руки в карманы куртки — фантики, конфетки, жвачка… ну не из-за фантиков же?
Скомканная рекламная листовка, оторванный стопадреналиновый пластырь и ледяная ящерка. Со всеми этими приключениями Маруся напрочь забыла о ее существовании, зато теперь…
— Что там у тебя?
Действительно, что? Маруся до сих пор не понимала, что это за предмет, откуда он у нее и, кстати, из чего он сделан.
— Я лучше сниму куртку…
Третья попытка сканирования прошла удачно, значит, помехи в технике вызывало что-то, что лежало в карманах. И теперь Марусе стало ясно что.
— Готово. Можешь выходить.
Пока Маруся одевалась, Соня сложила конструкцию, потом отошла к компьютеру, сделала какие-то распечатки, которые тут же порвала и выбросила в уничтожитель мусора — все это время она выглядела задумчивой и даже рассерженной, будто ее подменили. Маруся потопталась на месте, что делать дальше, она не знала — сразу уходить? Или задать какие-то вопросы?
— Я могу идти?
— Ну да. Карта у тебя есть. И не забудь телефон.
— Ага. Спасибо.
— Ага.
Соня вышла из-за стола и еще раз внимательно осмотрела Марусю.
— Не знаю, что там у тебя есть, но лучше бы ты не брала это с собой в школу.
И прежде, чем Маруся успела что-нибудь ответить, дверь бесшумно закрылась прямо перед ее носом. Отбой.
Даже непродолжительное пребывание в здании администрации резко меняло восприятие окружающего мира: и трава и деревья казались теперь недостаточно зелеными — скорее, желтыми с примесями каких-то других оттенков. Небо выглядело как выцветший сиреневый шелк, а люди потеряли всякий человеческий цвет и казались розовыми, как поросята. Какой удивительный эффект!
Маруся достала телефон и нашла на карте дом, помеченный красным крестиком. Если встать спиной к администрации, то отсюда прямо, прямо, прямо, потом налево, через сквер, еще раз налево, четвертый дом в сторону леса — минут семь быстрым шагом.
Маруся залезла в сумку и достала оттуда пакетик с двумя маленькими подушечками, похожими на кусочки розового зефира. На самом деле это были динамики — папин подарок, привезенный месяца три назад из Японии. Необычный материал реагировал на температуру тела и подстраивался под форму уха так, что почувствовать его было невозможно. Динамики четко улавливали сигнал и передавали музыку с фантастическим объемом — словно в уши тебе затолкали сложнейшую аудиосистему.
Но и на этом японцы не остановились. Все знают, что главным недостатком наушников (слово «наушники» досталось нам в наследство еще от прошлого века, когда динамики надевали на уши и сигнал передавался через провода) было то, что они словно отрубали тебя от внешнего мира. И, погрузившись в музыку, ты уже не мог услышать ничего другого — например, сигнал велосипедиста за секунду до того, как он сломает себе ноги, а тебе ребра! Эти маленькие динамики не только передавали звук, но и слушали его вместо тебя, а заодно и анализировали ситуацию вокруг. Если громкость звуков в радиусе ста метров казались им достаточно серьезной угрозой вашей безопасности, они приглушали или выключали музыку и позволяли вам услышать что-то вроде: «Ты куда прешь? Жить надоело?» — или другие не менее содержательные замечания прохожих.
Маруся вставила динамики, включила плеер, и в ушах ее зазвучало нечто, что при всем желании нельзя было назвать музыкой. Опять? Опять какие-то помехи? Маруся сунула руку в карман и прикоснулась к ящерке — шум в ушах усилился и стал похож на визг, а это совсем не то, что хотелось бы слушать, прогуливаясь по тенистым аллеям маленького учебного городка.
Удивительно, если что-то само приходит к вам в руки, какая-то непонятная и даже понятная вещь, вы начинаете относиться к ней как к чему-то неслучайному, придавать ей особенный смысл или даже считать это Знаком. При том что вещь может быть абсолютно никчемной и бессмысленной.
Серебристая ящерка, странным образом попавшая в сумку Маруси, могла бы быть таким же случайным предметом, если бы не одно «но». Или два? Или сколько их там накопилось за день? Если бы за Марусей не стали следить какие-то непонятные и крайне неприятные существа с прозрачной кожей. Если бы Маруся не влипла в историю с убийством фармацевта, если бы ее не запихнули в камеру, если бы она не поругалась с папой, не поехала в этот дурацкий Зеленый город… если бы по пути не попала в аварию, если бы сканер не сломался и если бы не сбоили аудиосистемы. Все это могло быть никак не связано с ящеркой, между собой и даже с Марусей, но тем не менее прослеживалась некая логическая цепочка, которую вкратце можно было обозначить так: эта штука приносит сплошные неприятности.
А теперь представьте, что у вас в кармане эта самая «штука, которая приносит сплошные неприятности». Что вы будете делать?
Самое правильное решение — избавиться от нее (и вполне возможно, именно так кто-то и поступил, подкинув ее в Марусину сумку), но если вам четырнадцать лет, если вы любите искать приключения на свою, ну, допустим, голову и если в какой-то момент вам становится очевидно, что это все не просто так и предмет пусть и не исполняет все ваши желания, но однозначно обладает какой-то силой… Что? Что вы будете делать?
Все верно!
Маруся сжала ящерку в кулаке и попыталась жестко зафиксировать, что она чувствует: какое-нибудь необычное тепло по телу, или, наоборот, холод, или легкое покалывание, или что там еще бывает? Галлюцинация? Увидеть суть вещей? Будущее? Прошлое? Хоть что-нибудь?
Так, стоп! Не хватало еще поверить во всю эту мистическую чушь. Конечно, за последнее время с Марусей произошло слишком много странного, но наверняка этому можно было найти рациональное объяснение. Вот папа… Папа мог бы объяснить все. С самого Марусиного детства папа был тем самым человеком, который отвечал на любые ее вопросы. Почему небо синее, а радуга разноцветная. Почему земля круглая и откуда берутся звезды. Почему появляются молнии, почему, когда болеешь, поднимается температура и почему у человека растут ногти на ногах. Ну вот зачем ему на ногах ногти?
Папа мог объяснить любое чудо, при том что сам творил чудеса. Но папины чудеса были чудесами науки. Папа знал, как сделать необитаемую планету пригодной для жизни, как создать Солнце на Земле, а еще папа на дух не переносил любую фантастику. Но откуда в их маленькой семье было такое отторжение необъяснимого? Быть может, потому что необъяснимое — это именно то, что погубило маму. То, что влекло ее, как пламя огня привлекает бабочку? Мама была полной противоположностью папе. Она верила в чудовищ, инопланетян и путешествия во времени. И, будучи по сути таким же ученым, как папа, шла по совершенно другому пути.
Конечно, Маруся не помнила ее, зато она слышала много рассказов о маме, и эти рассказы были не самыми приятными. Однажды она даже случайно подслушала разговор каких-то дальних родственников, которые говорили о том, что Ева просто сошла с ума и настолько погрязла в вымышленном мире фантазий, что совершенно забросила настоящую реальную жизнь. Ту жизнь, в которой были Маруся и папа.
Маруся не хотела быть похожей на маму. Боялась быть похожей на нее, как если бы это являлось каким-то дурным предзнаменованием. Ей даже не нравилось, когда их сравнивали, говоря, что они с ней «одно лицо». Любила ли она ее? Наверное, да. Разве может ребенок не любить собственную мать? Но вот любила ли ее мама?
Но хватит о грустном! Маруся даже тряхнула головой, словно пытаясь выкинуть печальные мысли. Это было совсем не то, о чем хотелось бы думать, приехав на новое место. И раз уж пребывание в научном городке теперь было неотвратимым, имело смысл постараться получить здесь максимальное удовольствие.
Вот, например, сквер.
Сквер как сквер — дорожки, фонтаны, скамейки, но тут же совершенно непонятные прозрачные купола разного диаметра, хаотично разбросанные по всей площади сквера, как банки на спине больного (Маруся читала про этот способ лечения простуды в книжках про инквизицию). Некоторые купола были пустыми, а вот внутри других происходило что-то потрясающее. В самом большом (Маруся даже подошла поближе, чтобы все подробно рассмотреть) помещалась скульптура гигантского воробья и ухоженная клумба. Над клумбой бурлила страшная черная туча, лил самый настоящий дождь и сверкали молнии. Мало того, встав рядом с куполом, можно было различить раскаты грома — они ощущались слабой вибрацией почвы.
Подойдя к прозрачной стенке почти вплотную, Маруся разглядела внутри двух подростков в защитных водонепроницаемых костюмах: один из них держал в руках лазерную пушку, точно такую же, как у «тамерланши», второй же пытался проткнуть тучу полутораметровым стержнем, который, как магнит, собирал на себя всклокоченные пучки молний. Обойдя грохочущий купол, Маруся почти уткнулась в соседний, наполненный туманом, столь плотным, что рассмотреть, есть ли там кто-нибудь живой, было невозможно.
Еще пара куполов, которые попались ей по пути, пустовали, зато в последнем над травой «каждыми-охотниками-желающими-знать-где-сидят-фазаны» переливалась довольно яркая радуга. Тут же, прямо под радугой, лежала девушка с распылителем воды и выпускала в воздух облака мельчайших капель, словно подкрашивая радугу изнутри.
Все это выглядело так здорово, что Маруся поймала себя на мысли, почему бы ей самой не попробовать создать гром или радугу. Впрочем, рассудок подсказывал, что, так как это не школа волшебства, а научный городок, вряд ли получится обойтись без лабораторных работ, формул и расчетов, а вот это казалось уже куда менее привлекательным.
После сквера Маруся свернула налево и направилась в сторону коттеджей. Двухэтажные деревянные домики прятались между деревьями; никакой определенной границы между жилой зоной и лесом не имелось. Как говорила Соня — надо быть ближе к природе? И правда — все в этом городе выглядело хаотично и беспорядочно: последние достижения науки и тут же какие-нибудь древние трамваи. Услышав громкий металлический скрип этой штуковины, Маруся сперва испуганно обернулась… а потом даже попятилась от удивления. Мимо нее медленно проезжал настоящий старинный трамвай. Красно-желтый, с циферкой «1» на боку… Со спящим профессором на заднем сиденье и рыжим мальчишкой, зацепившимся за поручни. Эти ученые — настоящие психи!
«Динь-динь-динь», — звякнул трамвай, словно приветствуя Марусю. И она неожиданно для себя улыбнулась и помахала вагоновожатому рукой.
Через несколько минут Маруся наконец-то дошла до четвертого дома, поднялась по ступенькам на крыльцо и остановилась у двери, на которой висел совсем уж непонятный синий ящик с белой надписью «ПОЧТА» и мигающей красной лампочкой над узкой щелью. Это еще что такое?
— Добрый вечер, — вежливо поздоровался ящик.
Искусственный интеллект? Распознаёт жильца, выполняет голосовые команды и может поддерживать беседу на элементарном уровне?
— Привет, — послушно поздоровалась Маруся.
— Добрый вечер.
Глухой он, что ли?
— Можно мне пройти?
Ящик замолчал, а Маруся задумалась о том, что означает надпись «почта» и почему дверь все еще не открылась.
— Добрый вечер.
Может быть, это пароль и надо повторить то же самое?
— Добрый вечер.
— Добрый вечер.
Дать бы тебе кулаком по лбу…
— Добрый вечер.
Пароль, пароль… Какой может быть пароль?
— Добрый вечер.
— Я Маруся Гумилева.
— Добрый вечер.
Маруся еще раз посмотрела на карту. Это определенно был тот самый дом, помеченный красным крестиком. Может, Соня ошиблась? Или не сказала какого-то заветного слова? Или не выдала ключ?
— Добрый вечер.
— Пусти меня в дом, чертова хреновина!
Ящик обиженно замолчал.
— Пожалуйста, — на всякий случай добавила Маруся.
Стало слышно, как в траве поют сверчки.
Молчание длилось вечность.
Наконец внутри ящика что-то щелкнуло, и лампочка замигала зеленым.
— Спасибо.
Маруся прошла в дом. Дверь закрылась, оставив ее в полной темноте.
— Свет! — скомандовала Маруся.
Свет не зажегся.
— Да что ж такое…
Маруся сделала несколько шагов и споткнулась. Милый городок снова переставал ей нравиться со скоростью света, который, кстати, никак не зажигался.
— Где в этом доме… черт!
Теперь Маруся наткнулась на кого-то живого, взвизгнувшего и убежавшего, царапая когтями пол. Кошка? Мышка?
— Свет включите кто-нибудь!
Внезапно вспыхнувший свет слепил так, что Маруся даже прикрыла глаза руками, а когда она убрала ладонь, то увидела… Ну не-е-е-ет!
— Что ты тут делаешь?
Буквально в пяти шагах от нее стояла та самая девушка-воин. Правда, на этот раз она была безоружная, если не считать холодного и острого взгляда.
— Я тут…
Маруся вздохнула и бросила сумку на пол.
— Мне сказали, что я буду тут жить.
— Тебя обманули.
— В смысле?
— В этом доме живу я.
— Но мне сказали, и у меня есть карта…
— Ты не поняла? В этом доме живу я, значит, ты в этом доме жить не будешь.
Девушка-воин указала пальцем на дверь, которая незамедлительно подчинилась и поползла в сторону.
Самообладание — оружие посильнее лазерной пушки. Маруся спокойно подняла с пола свою сумку и молча повесила ее на вытянутую руку свирепой наследницы Тамерлана.
От подобной наглости воительница растерялась и даже несколько секунд продолжала держать руку горизонтально: вешалка для зонтов, очень, кстати, похоже…
— Покажи, где моя комната, и… да… вещи можешь отнести туда же, — собрав всю свою дерзость, уверенно заявила Маруся.
Если бы каким-нибудь ученым вздумалось измерить напряжение электричества в воздухе в этот самый момент и в этом самом месте, они смогли бы констатировать, что данного количества энергии хватило бы на освещение Гонконга в момент празднования китайского Нового года и еще пары деревень в Саратовской области.
— Второй этаж, направо.
Развернулась и ушла. Сумка упала. Свет погас. Маруся снова оказалась в темноте. Как всякая приличная девочка в подобной ситуации, Маруся сжала зубы и пнула стену ногой.
— Чертова хреновина, — немедленно отозвался дом.
Фантастическое гостеприимство!
Комнаты оказались небольшими, но уютными и выглядели так, как будто здесь давно кто-то живет. Одна была — симпатичного желтого цвета, разделенная на две половины открытым стеллажом, на полках которого хранилась всякая всячина: какие-то фигурки, словно привезенные из дальних путешествий, большой глобус звездного неба и маленький глобус Земли, гипсовый бюст Аристотеля, игрушечный Эйнштейн с огромной качающейся головой и высунутым языком, микроскоп (а у окна стоял настоящий современный телескоп! Знать бы еще, как им пользоваться), горшок с цветущей бегонией, старинная головоломка в виде кубика, каждая сторона которого состоит из девяти квадратных сегментов разного цвета (кажется, это называется… кубик… кубик… кубик Рубика! Однажды Маруся видела, как папа собирает эту штуку за несколько минут, а у нее, конечно же, ничего не получилось. Что ж, будет время попробовать еще раз). Еще там была модель какой-то сложной молекулы с крутящимися шариками, пластиковый стакан с кисточками, коробка с красками, разборная конструкция человеческого черепа, замкнутая эко-система в виде рыбок в стеклянном шаре, пиратский фрегат и несколько толстенных книг — настоящих, бумажных, с твердой обложкой и тонкими хрустящими страницами. Тут был и медицинский атлас, и сказки братьев Гримм, и «Римское право», и много-много чего еще. Даже «Математические начала» Ньютона и «Автостопом по Галактике» Адамса.
Маруся осторожно взяла с полки череп, который, разумеется, тут же рассыпался, а нижняя челюсть упала, неожиданно больно ударив по пальцам ноги. Собрать обратно голову не получилось, а значит, про кубик Рубика тоже можно было забыть.
В углу стоял мягкий диван, заваленный подушками и небрежно накинутым пледом, как будто кто-то только что здесь дремал, но минуту назад вышел. Перед диваном расположился низкий, длинный и узкий, более похожий на скамейку столик, на котором лежала стопка журналов. Тут же были блокноты и карандаши (видимо, на случай, если какого-то юного гения внезапно посетит гениальная мысль), коробки с настольными играми и баночка мятных леденцов.
Вторая половина комнаты была выдержана в более строгом стиле. Необычное окно, не очень высокое, но широкое, во всю стену, с плиссированными бумажными шторками по бокам. Рабочий стол с множеством ящичков, высокой стопкой чистой бумаги, набором ручек… и все. Никакого баловства — просто стол, бумага и ручки. Ах, да, ну и кресло. Похоже, что за этим столом предполагалось серьезно работать, поэтому Маруся непроизвольно (честное слово) зевнула и поспешила рассмотреть вторую комнату.
Судя по холодному оттенку стен (цвета дождливого неба), это была спальня. Впрочем, судя по большой кровати тоже. Тумбочка, шкаф, зеркало, лампа на длинной ножке с абажуром — все говорило о том, что здесь можно только спать. Ни тебе телевизора, ни игровой приставки. И на кровати не попрыгаешь, и пиццы, не вылезая из постели, не поешь. Зато тут была фантастическая душевая кабинка, похожая на высокий, перевернутый кверху дном трехметровый стакан.
Душ!
Маруся прикрыла за собой дверь, скинула кеды, стянула футболку и шорты с трусиками, посмотрелась в зеркало (а какая девочка не посмотрит?) и забралась в кабинку. Дверца захлопнулась с легким всхлипыванием, свойственным вакуумной упаковке. Зафиксировав абсолютную герметизацию, стакан начал наполняться водой.
Вода дождем падала сверху, била острыми струйками со стенок, впиваясь в живот и спину, бурлила под ногами, массируя ступни, — Маруся закрыла глаза и вздрогнула от удовольствия, будто по всему телу пробежал разряд электричества. Она даже моментально простила унылость спальни — в таком душе хотелось не просто петь, а кричать от счастья. У воды есть совершенно волшебное свойство смывать плохие эмоции.
Маруся стояла и чувствовала, как злость, страх, обиды, сомнения — все-все-все стекает вниз, словно черная краска, заворачивается вихрем в воронку и навсегда убегает в сток… Вода была живой и постоянно меняла температуру от более теплой к более холодной, но так бережно и еле уловимо — в самый подходящий момент, будто читала мысли и не давала телу ни остыть, ни перегреться. Никаких тревог, ничего, больше ничего, приятно и спокойно, и хочется лечь или даже уснуть вот так стоя, стоять тут до утра и спать, или все-таки лечь, или хотя бы сесть… Совершенно невозможно открыть глаза.
Маруся вытянула руки и, скользя ладонями по стенкам, стала осторожно опускаться на колени. Теперь те струйки, что должны были массировать спину, били в затылок и лицо, Маруся поморщилась, на мгновение приоткрыла глаза и поняла, что сидит по грудь в воде. Почему-то сток не открывался, поэтому вода набиралась в кабинку, как… ну да, в стакан. Только запаянный сверху.
Сознание мгновенно прояснилось — надо было срочно найти, как открывается сток, — иначе тонна воды выплеснется на пол и потом… нет, лучше даже не думать, что будет потом.
Маруся повозила пальцами по дну кабинки, потом осмотрела стены, нашла маленькую приборную панель и надавила на кнопку стока. Сток не открылся. Хотя бы выключить воду, так ничего не видно. И снова нет. Кнопки проваливались внутрь, переставали гореть. Понятно было, что команда к отключению принята, но ничего не отключалось.
Маруся встала. Воды набралось по пояс, и теперь она казалась уже не такой приятной, она прибывала, поднималась. Не слушалась команд, душила и топила, заливала глаза, попадала в нос и рот… пульс участился, стало страшно. Быстро, резко… Паника.
Маруся ударила в дверь, хотелось поскорее выбраться отсюда, еще раз, нажала на кнопку, нажала на все кнопки сразу, вода подобралась к подбородку, казалось, будто она набирается все быстрее и струи бьют больнее. Маруся попыталась надавить на дверь всем телом, но попробуйте надавить на что-то, когда вы в воде. Ударила ногой, уперлась спиной в стенку и обеими ногами в дверь. Вот так утонуть? Еще раз ногами в дверь и кулаком по кнопкам. Вода поднялась так высоко, что пришлось оторваться ногами от пола, чтобы не захлебнуться.
Утром или когда? Когда ее найдут? Утром она не появится, и никто… Маруся вынырнула и схватила ртом воздух… Никто даже не знает, что она тут, кроме той девушки… Вздох… Ногами в дверь. Но она и не подумает ее искать… Еще минута, и кабинка заполнится до краев. Они найдут Марусю через неделю или через две, распухшую, похожую на огромную белую гусеницу в пробирке с формалином… Маруся стала биться всем телом, и дальше ее мысли прервались.
Что-то резко ударило по голове. Вдох. Маруся открыла глаза и поняла, что лежит на полу, залитом водой и засыпанном осколками прозрачного пластика. Голоса. Кто-то накрыл ее тяжелым полотенцем сверху. Сейчас лучше зажмуриться и притвориться, что ты без сознания, чтобы ничего не видеть, не знать и не говорить. Уйдите и дайте поспать. Прямо здесь, на мокром полу, потому что хватит. Хватит. На сегодня все. Больше никаких приключений, просто спать и все. Умерла. Уснула… Уйдите!
— Возьми ее за ноги.
— Как это?
— Правой рукой за правую, левой за левую.
— Она же голая.
Даже неважно, кто эти люди.
— Бери давай!
Чьи-то руки подхватили под мышки и за ноги.
— Дотащишь?
— Она живая?
— Да что ты стоишь? Тащи!
— Надо позвонить…
— Заткнись.
— Черт!
— Осторожно!
— Она скользкая.
— Она мокрая.
— Сюда. Сюда клади!
— Я позову врача…
Теперь лежать было мягче.
— Она жива?
Кто-то прикоснулся пальцами к ее запястью.
— Пульс есть.
— Оставь ее.
— Она не дышит!
— Да дышит она!
— Накройте ее одеялом.
— Пойдем уже…
— А она не умрет, если мы ее оставим?
— Не умрет.
Уйдите, уйдите, уйдите! Уйдите все. Оставьте уже, хватит… Спать…
Сознание еще минуту пробубнило в ухо и уснуло. Что было дальше, не имело уже никакого значения.
Яркий солнечный свет щекотал ресницы, просачивался сквозь них и рисовал красные круги на сетчатке. Маруся перевернулась на бок и накрыла голову одеялом. Круги немедленно пропали, но теперь проснулись мысли, сначала осторожно, а потом нагло и бессовестно стали лезть, напоминая о вчерашнем дне. И даже немного о сегодняшнем. И еще капельку о завтрашнем и предстоящем, вплоть до сентября. Уснешь тут, как же!..
Она перевернулась на другой бок, стянула одеяло и осмотрела комнату. Никакой воды. Уже лучше. Села на кровати. Душевая кабинка разбита, но осколки убраны. Хорошо. Что дальше? Одежда сложена на подоконнике. Кеды под кроватью, рядом с тапочками. С улицы доносится дребезжание трамвая. Ох. Трамваи, да. Научный городок. Какие-то голоса. Музыка. Дурацкая музыка. Симпатичные занавески, вечером они казались более унылыми.
Что еще? Головная боль. Шишка на затылке. Маруся потрогала шишку — прикольно. Вообще всегда было интересно, что это там так надувается? Кости черепа? Болит лопатка и пятка. Даже целая ступня. Болит живот — это от голода. Еще локоть болит. И глаз. Правый глаз болит так, будто туда попала соринка. Осколок?
Маруся встала с кровати и дошла до зеркала. Вот такая вся, значит, голая. И вчера ее такую голую кто-то тут таскал. Отлично. И что, вот после этого выходить из комнаты и спускаться? Вы бы вышли из комнаты, если бы знали, что вас ночью таскали туда-сюда голую и мокрую? А что делать? Сидеть? И что?
Маруся залезла в сумку и достала новые трусики и платье. Они там сейчас, наверное, обсуждают ее. Обсуждают и едят. Маруся влезла в платье и вздохнула. Сидят… Едят… Маруся сняла платье и достала джинсы и футболку. Захотелось одеться как-то… позакрытей. Хотя чего уж теперь? А что едят? Или в столовой? А времени-то сколько? Вернее, который час? За вопрос «сколько сейчас времени?» бабушка почему-то давала подзатыльник и говорила, что правильно говорить «который час?». Вот объясните, в чем разница? И футболку лучше не такую, это какая-то слишком дурацкая. Черную? Черную. И полцарства за котлеты со сладким чаем!
Где-то под ногами задребезжал телефон. Маруся подняла с пола мокрые шорты и достала из кармана аппарат. Папа!
— Але-е-е-е!
— Привет.
— Доброе утро.
— Ничего себе утро! Ты точно в Нижнем?
— А что?
Маруся подошла к окну, отодвинула занавеску и выглянула на улицу. Прямо напротив дома, на лужайке, какие-то студенты в бальных платьях и высоких напудренных париках вытанцовывали сложно-вычурные менуэты. Так вот откуда дурацкая музыка…
— Насколько я понимаю, у вас там сейчас часа два.
— Позапрошлого века…
— Что?
— Да так…
Маруся включила громкую связь, вытянула телефон в руке и сделала снимок танцоров.
— Только проснулась?
— Не!
Отправила файл отцу.
— Не! Ладно, как ты там?
— Честно?
— Не надо!
— Любящий отец своего ребенка сюда бы не отправил…
— Ну так то — любящий!
Маруся улыбнулась.
— О боже, что это?
— Получил картинку?
— Там все так плохо?
— А еще тут есть трамвай!
— Ну горячая вода-то есть?
— Ведрами из колодца.
Папа рассмеялся.
— Все, Мусик, прости, я побежал…
— Ну не-е-е…
— Ну да-а-а-а…
— Давай еще поболтаем!
— Потом!
— Ты и минуты не проговорил!
— Вечером еще наберу.
— Если я не отвечу, значит, меня больше нет в живых!
— Хорошо.
— Что хорошо?
— Я понял. Если не ответишь, значит, нет в живых.
— Ты отвратительный!
— Целую в нос. Пока!
Ей ужасно хотелось к папе. Вытащить его с очередного совещания, пойти в хороший ресторан, а еще лучше прямо дома завалиться на диван, включить кино, взять ведерко мороженого, или жареной картошки, или еще какой-нибудь жутко вредной и вкусной гадости, наесться до отвала и посмеяться до слез. Но, к сожалению, все папино время доставалось каким-то незнакомым людям, а Марусе перепадали только минутные разговоры по телефону или мимолетные встречи, подходящие лишь для того, чтобы папа мог ее в очередной раз отругать.
Об этом лучше не думать. Лучше думать про платье. Все-таки лучше надеть платье. Во-первых, потому что гулять в джинсах и черной футболке при +30 негуманно, во-вторых, надо показать всем, что ничего такого не произошло и вовсе Маруся не стесняется. Клин клином, короче.
Маруся вышла из комнаты. Тишина. Тишина — это хорошо. Значит, есть шанс, что все ушли на занятия. Если все ушли на занятия, значит, на кухне она никого не встретит.
Маруся сбежала по ступенькам и практически упала в объятия того самого Ильи — красавчика, с которым она вчера ехала в школу и который так бесстыже бросил ее ради Алисы. Опа! Значит, он тоже тут живет? Значит, вчера ночью это был его голос? Значит, он видел ее… О нет!
Илья радостно улыбнулся:
— О! Привет!
Улыбается. Дурной знак.
— Живая?
Совсем дурной знак.
— Привет. Ну вроде да.
— Ну супер. А то мне тут рассказали…
Илья посмотрел на парня, стоящего рядом. С перепугу Маруся даже не сразу его заметила.
— Кстати. Ты уже знакома со своим спасителем?
Спасителем?
— Это Носов, он же Нос.
Есть такие парни… кажется, будто их долго растягивали на каком-то пыточном аппарате. Длинные руки, длинные ноги, длинные пальцы, длинный нос, и даже волосы у них обычно длинные. Спаситель по кличке Нос мучительно пялился в пол, бледнел, потел и выглядел так, будто это его таскали голого ночью по всему городку.
Тем не менее Маруся протянула ему руку:
— Привет.
Рука у спасителя была мокрая и холодная. Бедненький, да он же в обморок сейчас упадет!
Илья рассмеялся и похлопал долговязого по плечу:
— Он подсматривал за тобой в душе и вовремя заметил неполадки в кабине.
— Что?!
— Нос — наш компьютерный гений…
— Подсматривал?
Нос пошатнулся и прислонился к стене.
— Ну… кто угодно подсматривал бы на его месте, правда, Нос?
Маруся даже потеряла дар речи от возмущения.
— Нос у-у-у-у-умный! — Илья потрепал друга по голове. — Он все что угодно взломать может.
— Что взломать?
— Ну, например, систему слежения…
— Здесь что — следят? — С каждым следующим вопросом глаза Маруси все больше округлялись.
— Ну да. Так-то камеры отключены, но можно и включить при необходимости. А вчера такая необходимость возникла.
Илья снова залился смехом. Похоже, ему эта история казалась умопомрачительно смешной. Марусе же хотелось убить обоих.
— С другой стороны, если бы он не подсматривал, ты бы уже умерла.
— Это не оправдание!
— Думаешь?
В данную минуту Маруся думала именно так. Одно дело, когда тебя видят голой в экстремальной ситуации. Тогда Маруся была без сознания, ну, почти без сознания, и это хоть как-то оправдывало… Как у врача. Вы же не будете стесняться врача, если вдруг он видит вас без одежды, тем более если вы под наркозом. Но здесь! Подсматривать!
— Нос! Нос! Ну чего ты молчишь?
Илья тормошил компьютерного гения, который представлял собой яркую иллюстрацию выражения «готов провалиться сквозь землю». И лучше бы провалился.
— Не видел я ничего…
— Да ла-адно!
— Да не видел.
— А как же ты узнал?
— Душ видел, а ее не видел.
— Ты что, отворачивался, когда она раздевалась?
— Да ну тебя!
Волна смущения прошла и уступила место злости. Маруся физически ощущала, как у нее закипает кровь.
— Вы тут все чертовы извращенцы!
Илья изобразил крайнюю степень возмущения:
— Я-то тут при чем? Я не подсматривал!
— Один псих, другой озабоченный, и подруга ваша тоже…
Маруся ощутила болезненный толчок в спину и, пока летела вперед, успела заметить изменившееся лицо Ильи.
— Ты! Не стой у меня на пути!
Знакомый голос. Маруся развернулась и увидела Алису. Даже неизвестно, сколько времени она стояла на лестнице и подслушивала их разговор. Ввязываться в ссору не хотелось. Поэтому Маруся прошла на кухню и закрыла за собой дверь. Уезжать — сегодня же, окончательно и бесповоротно. Оставаться в компании сумасшедших подростков, каждый из которых года на два старше, наглее и безумней самой Маруси, представлялось: а) невозможным; б) опасным для жизни; в)… «В» не было, но первых двух пунктов вполне достаточно. Поесть, собрать вещи и до свиданья. Папа, конечно, рассердится и отберет на время машину, но это все цветочки по сравнению с перспективой провести здесь еще неделю.
Кстати, где тут у них еда?
Сложно представить себе более минималистский интерьер, чем тот, что был на кухне. Белые пластиковые стены. Белый пластиковый стол. Белые пластиковые стулья. И все. Ни тебе холодильника, ни плиты, ни вазочки с фруктами. Так пусто и чисто — даже пищевых бактерий не сыщешь, не то что пищи. Маруся села за стол и обхватила голову руками. Последний раз она ела еще в Сочи — хорошенькое дело, ничего не скажешь.
Но разве так может быть? Что же они, не люди и не перекусывают по ночам? Может быть, есть какая-то хитрая система подачи еды?
Маруся хлопнула ладонью по гладкой столешнице. Вдруг она, как скатерть-самобранка, предоставляет завтраки, обеды и ужины по первому требованию? Или надо сказать «волшебное слово»? Если это «умный дом», оснащенный искусственным интеллектом, то его нужно просто попросить.
— Еда! — крикнула Маруся. — Есть! Еда! Пища! Голод! Чай! Кофе! Молоко! Омлет! Кормить!
На какое из этих слов отреагирует дом?
— Система снабжения включена, — наконец отозвался дом, и стол многообещающе замигал подсветкой.
— Кормить! — повторила Маруся, наклонив голову к активировавшемуся столу, как будто у него были уши.
— Система снабжения отключена, — не без издевки сообщил дом.
Подсветка стола пропала.
— Ну почему отключена-то? — искренне опечалилась Маруся, откидываясь назад и поднимая голову к потолку.
— Для повторного подключения системы обеспечения свяжитесь с администратором здания по системе оповещения.
— Ну хорошо, включи систему оповещения… — смиренно согласилась Маруся. Не то после эмоциональной встряски, не то от голода она не находила в себе сил для конфликта с домом.
— Система оповещения отключена.
— И как мне включить систему оповещения? — проявляя чудеса терпения, спросила Маруся.
— Для повторного подключения системы оповещения свяжитесь с администратором здания.
— Связаться… Связаться как?.. Оповещение же отключено? По какой системе?
Дом выдержал паузу, словно обдумывая ответ.
— Запрос принят, — наконец заговорил он. — Система. Слово древнегреческого происхождения. Значение слова система: соединение, целое, единство…
— О боже, ты что, мне энциклопедию читать будешь? — с отчаянием спросила Маруся, спрятав лицо в ладонях.
— Список доступных тем: Периодическая система химических элементов, Законодательная система, Экономическая система, Математическая система, Система Станиславского… — ровным механическим голосом перечислял «умный» дом.
— Хорошо, я все поняла, заткнись.
— Солнечная система…
— Мне не нужна Солнечная система!
— Запрос принят. Солнечная система — система планет и других естественных космических объектов, вращающихся по орбите вокруг Солнца. Входит в состав галактики Млечный Путь. Состоит из десяти планет…
— О не-е-ет!
В дверь постучали. Маруся обернулась и увидела испуганное лицо Носа.
— Можно войти?
— Только если сможешь заткнуть эту штуку…
— Обращаются вокруг Солнца против часовой стрелки… — продолжал заливаться дом.
— Ты говорила с ним про Солнечную систему? — удивленно спросил Нос, заходя на кухню и доставая из кармана телефон.
— Вообще-то я просила поесть.
— Замерзшей воды, аммиака и метана…
— Аммиака и метана? — переспросил Нос, что-то быстро набирая на клавиатуре.
— Сырники и сметана… — мечтательно прошептала Маруся.
— Кометы, метеороиды и космическая пы… — Дом заткнулся на полуслове.
— Вот тебе и космическая пы, — улыбнулся Нос.
— Ты его убил?
— Усыпил.
— Значит, ты и есть администратор?
— Не, просто…
— А, ну да! — вспомнила Маруся. — Компьютерный гений.
Воспоминание разбудило злость, и та красным обжигающим всполохом на мгновение мелькнула перед глазами, вернув желание убить негодяя. Видимо, это как-то отразилось на лице Маруси, потому что Нос перестал улыбаться и судорожно сглотнул, схватившись за горло, как будто спазм душил его на самом деле.
— Я… Просто… Я… — заикаясь, начал объяснять Нос.
Казнить или помиловать?
— На самом деле я хотел извиниться…
В конце концов, он ведь правда спас ей жизнь и не дал превратиться в бледную гусеницу.
— Короче… Прости, что я… Я правда не хотел. То есть я…
— Не хотел подсматривать? — ехидно спросила Маруся.
— Не хотел, — уверенно подтвердил Нос. — То есть я хотел посмотреть на тебя, ну, то есть… Кто ты. Какая ты. Но не какая в смысле какая, а в смысле…
— Хотел понять, какой я человек? — подсказала Маруся.
— Да!
— Подсматривая…
Сделав страдальческое лицо, Нос, словно Пьеро, печально взмахнул длинными руками.
— Но я же не знал, что ты начнешь…
Он замер, словно не решаясь произнести необходимое слово.
— Раздеваться? — спросила Маруся.
— Да… — обессиленно уронил руки Нос и тяжело вздохнул, готовясь к следующему признанию. — И вот потом, когда ты, собственно, начала… — Нос сделал неопределенный жест.
— Раздеваться? — опять подсказала Маруся.
— Да… — Казалось, что он даже стал немножечко ниже, как будто тяжелая вина все глубже вдавливала его в пол.
— Ты отвернулся, — закончила мысль Маруся, чтобы облегчить страдания несчастного.
С огромным удивлением она отметила, что даже испытывает сочувствие к этому долговязому, настолько искренним было его раскаяние…
— Нет. Я уже не смог, — неожиданно выдал Нос и виновато опустил голову.
Маруся открыла рот, чтобы сказать что-то, но теперь сама не смогла подобрать слова.
— Потом ты пошла в душ. А потом… — Нос пожал плечами. — Дальше ты знаешь.
Признание было настолько невинным и в то же время настолько дерзким, что Маруся запуталась в чувствах. Какая-то смесь отвращения и веселья, как очень неприличный анекдот.
— Даже не знаю… Спасибо за откровенность, конечно..
— Ты очень красивая, — торопливо перебил ее Нос, — если это тебя успокоит.
— Э-э-э…
— Ты ведь простишь меня? — преданно заглядывая в глаза, спросил Нос.
— Только если когда-нибудь потеряю память… — честно призналась Маруся.
— Это я могу устроить…
— Лучше бы ты устроил завтрак.
— Ну здесь ты его точно не найдешь, — покачал головой Нос. — Это же Алиса, — он ткнул пальцем вверх, видимо указывая на комнату Алисы, — а она не принимает пищу.
— И чем же она питается? Солнечным светом?
— Вполне возможно. Но я ни разу не видел, чтобы она ела.
«Она андроид», — внезапно озарило Марусю. Холодный, бесчувственный, не в меру ревнивый робот. Заодно это объясняло слишком совершенное для человека тело. Такие тела можно было создать только при помощи компьютерной графики, но никак не силами природы. А ее кожа? Слишком ровная и гладкая. И белоснежные зубы. И волосы…
— А что, она одна здесь живет?
— Ну, теперь уже не одна… На самом деле она жила одна даже не потому, что она такая, а потому что дом, если ты успела заметить… Он немного безумный. И ужиться с ним смогла только она.
— И как она с ним ужилась? — с интересом спросила Маруся.
— Они не разговаривают.
— То есть главное…
— Главное не разговаривать, да. Начав отвечать на один любой твой вопрос, он уже не может остановиться.
Маруся откинулась на спинку стула.
— Но ты же его отключил?
— Только на время.
— Так почему нельзя отключить совсем?
— Потому что это самообучающийся искусственный интеллект, и чем больше он общается, тем умнее становится…
— Но ты же говоришь, что Алиса с ним не общается.
— Поэтому он такой. Дом-дебил.
— Умный дом-дебил, — поправила Маруся.
— Однозначно не самый умный, — совершенно серьезно сказал Носов.
Маруся не смогла сдержать улыбки.
— Ты отведешь меня в столовую?
— Да, конечно… Пойдем.
Маруся кивнула:
— Пойдем.
Они сидели друг напротив друга, смотрели глаза в глаза и не двигались с места. Почему? Какое странное ощущение… Как будто кто-то нажал на паузу и они зависли, не решаясь сказать ни слова или даже пошевелиться.
— Ты знал, что Солнечная система состоит из десяти планет? — неожиданно спросила Маруся, прерывая тишину.
— Да, с этого года.
— Они вернули Плутон?
— Ага…
— Вот он счастлив, наверное…
— А еще добавили Эриду.
— Красивое название — Эрида…
— Запрос принят. Эрида… — проснулся дом. — Десятая планета Солнечной системы…
Маруся с Носовым переглянулись, рассмеялись и быстро выскочили из кухни, захлопнув за собой дверь.
На улице было ярко и жарко. Маруся спустилась с крыльца, прикрыв глаза ладонью, сразу же зачерпнула сандалиями песок (надо поднимать ноги выше!), остановилась, вытряхнула, заметила муравейник под березой, и, кстати, что это там щекочет плечо?
Ага, маленькая божья коровка. Шесть точек. В детстве говорили: сколько точек, столько коровке лет — врали, наверное. Запах горячего асфальта, вяленной на солнце травы… в общем, если убрать всех людей, здесь можно было бы неплохо отдохнуть — забраться на крышу с тазиком черешни, сидеть там, объедаться, косточки пулять.
Маруся подставила палец и дождалась, когда красный жучок переползет на него. Божья коровка, улети на небо, там твои детки кушают конфетки… Кстати о конфетках. В животе жалобно заурчало…
— Можно проехать одну остановку на трамвае или дойти пешком… — откуда-то из-за спины сказал Нос. — Кто это у тебя?
— Коровка, — протянула ему палец Маруся.
Коровка расправила тонкие коричневые крылышки и улетела.
— Ты ее напугал, — улыбнулась Маруся.
— Ну спасибо, — криво ухмыльнулся Нос.
— Я не имела в виду, что ты страшный… — смутилась Маруся.
Нос изобразил на лице мучительную гримасу «ой, вот только не надо» и прошел вперед.
Конечно, Носов был страшным. Но не страшным-страшным, а таким страшноватым. То есть даже немного милым, но все равно не из тех парней, в которых можно влюбиться с первого взгляда. И со второго. И даже, возможно, с десятого. (Если в него вообще можно было влюбиться.) Но он казался довольно-таки обаятельным. Особенно если его причесать и одеть. Ну или хотя бы одеть. Хотя бы во что-то более-менее приличное, а не вот в эту безразмерную футболку до колен и широченные джинсы, которые болтались на нем, как на вешалке. И еще эти кроссовки, словно доставшиеся в наследство от дедушки…
Маруся специально на пару шагов отставала, чтобы получше рассмотреть нового знакомого. Слишком высокий и худой. Слишком сутулится и слишком размахивает руками при ходьбе. Настолько нелепый… что даже привлекает внимание.
По секрету, Маруся даже представила, ну совсем ненадолго, на долю секунды, как бы она с ним обнималась, если бы, конечно, она с ним обнималась.
Картина получилась такой: он вытягивает свои длинные-длинные руки, обнимает ее, потом закидывает руки дальше, обматывает вокруг себя и снова обнимает ее. Впрочем, чтобы это сделать, ему пришлось бы сесть, ну или Марусе встать на табуретку, хотя она была очень даже высокой, но не до такой же степени… И о чем только не успеваешь подумать, пока разговариваешь с парнем. Лучше вам и не знать.
— А много здесь студентов? — спросила Маруся, чтобы прогнать из головы дурацкие мысли, и не сумев найти лучшей темы для разговора.
— Не особо. Сюда же только
— Какие
— Одаренные, — ни капельки не смутившись, поправил Нос.
Маруся задумалась. Она, конечно, не считала себя дурой, но одаренной? Вряд ли ее умение управлять гоночным автомобилем могло иметь значение для науки. Тогда что? Может быть, папа сам устроил ее сюда, а потом наврал про письмо? Нет! На папу не похоже. Ошиблись в школе? Не до такой же степени! К тому же в школе были куда более способные ученики.
— Неужели ты ничего не знаешь про Зеленый город? — удивленно спросил Носов.
— А что, должна?
— Ну, просто… про него так много всюду писали. Это государственный проект. Что-то вроде Сколково, только для подростков. — Носов наклонился к кусту малины, сорвал пару ягод и протянул Марусе.
— Спасибо…
— Сюда отбирают лучших учеников — победителей олимпиад, вундеркиндов, ну и прочих…
— Значит, ты вундеркинд?
— Не… не особо, — смущенно признался Носов. — Вкусная?
— Ага, сладкая… — кивнула Маруся, облизывая губы. — А в какой олимпиаде ты победил?
— Странно, что вообще что-то осталось, — продолжил говорить Носов, словно не расслышав вопроса. — Обычно обрывают еще до того, как она дозрела. Не понимаю, в чем кайф есть зеленые ягоды…
Носов отошел в сторону, делая вид, что внимательно рассматривает кусты. Стало ясно, что говорить на эту тему он не хочет. Наверное, он тоже попал сюда по ошибке… Вернее, по блату. Чей-нибудь племянник или профессорский сынок. А может, его сюда сослали за какой-нибудь проступок или потому, что родителям некогда было с ним возиться…
Но в любом случае теперь стало понятно, что Зеленый город — место, куда попадают лучшие из лучших. Но как сюда затесалась она? Маруся ничего не понимала в математике, еще хуже в физике, совсем погано в химии, ненавидела историю, спала на литературе, с трудом переваривала иностранные языки, биологию, географию, астрономию… Она была чрезвычайно одаренной прогульщицей и, несомненно, гениальной лентяйкой. Короче, в научный лагерь ее можно было пригласить только в качестве примитивного биологического материала.
Носов вернулся на тропинку, и они пошли дальше.
— Ты из Москвы? — спросила Маруся, ускоряя шаг — чтобы идти с ним вровень, ей приходилось практически бежать.
— Нет, здесь мало кто из Москвы.
— В Москве что — мало умных? — улыбнулась Маруся.
— Похоже на то… — согласился Нос. — Я не имел в виду, что ты глупая, — тут же спохватился он, обернувшись.
— Ладно! Один — один.
Они еще минуту помолчали, шагая рядом. Маруся осмотрелась — вокруг был лес, сквозь деревья которого просматривались коттеджи и какие-то хозяйственные постройки.
— Я из Риги, Алиса из Астаны, Илья ростовский… — заговорил Нос.
— Какой-какой?
— Из Ростова-на-Дону… Ростов-папа и всё такое.
Маруся остановилась.
— Нос… стой.
Носов обернулся и озадаченно посмотрел на нее.
— Что-то не так?
— За тобой не угнаться!
— Ты бы сразу сказала.
— Хочу немного отдышаться и… Слушай… Если вы тут все… такие. Я просто. Просто я не понимаю. Я получила сюда направление из школы…
— И?
— И у меня нет никаких талантов.
Нос улыбнулся.
— Этого не может быть.
— Тем не менее, — развела руками Маруся.
— Профессор лично отправляет приглашения, так что ошибки быть не может.
— Профессор?
— Ну, Бунин! Директор школы и летнего лагеря. Он тут главный…
Маруся кивнула:
— Да, письмо от него…
— Может, он знает о тебе что-то, о чем ты еще не догадываешься? — предположил Носов.
— Он ничего не может обо мне знать, потому что я никак себя не проявила.
— Ну, может, еще проявишь?
— А что, он умеет заглядывать в будущее?
— Я бы не удивился. В общем, ты не сомневайся — всё по плану. Если Бунин тебя пригласил — значит, ты… особенная.
Ни на секунду не поверив Носу, Маруся принялась размышлять дальше. Однозначно произошла ошибка, и эту ошибку нужно было исправить. И потому, что хотелось уехать, и потому, что Маруся внезапно почувствовала себя уязвленной. Не очень приятно осознавать себя самой тупой во всем, пусть и небольшом, городке.
— А где он сейчас, этот ваш Бунин? — спросила она Носова, который теперь старался двигаться медленно, что делало его походку еще более комичной.
— Бунин? Где-нибудь здесь. Его невозможно застать на каком-то определенном месте, только случайно встретить.
— И какой шанс с ним встретиться?
— Стопроцентный. Бунин везде. Позавтракаем и найдем, если он нам не попадется сам и гораздо раньше.
Студенческое кафе располагалось на первом этаже учебно-развлекательного комплекса. Тут же находился кинозал, выставочный холл, зал для проведения конференций и видеотека с подборкой лекций известнейших мировых ученых.
Несмотря на заверения о том, что студентов тут мало, в просторном помещении кафе было многолюдно и шумно. Все столики оказались заняты, при том что за каждым сидело человека по четыре, а то и больше — некоторые умудрялись втиснуться по трое на не самый широкий диван, однако опытный глаз Носова моментально выцепил нужный столик.
— Вон те уже уходят… — шепотом сказал он, протискиваясь в глубь зала.
— Как ты определил? — не поняла Маруся.
— Это мой курс, — пояснил Носов, — через пару минут начинается лекция, которую нельзя прогуливать.
— А как же ты?
— Ну должен же я тебя накормить?
Никогда еще никто не прогуливал лекции из-за Маруси. То есть, конечно, прогуливали, но только те, кто вообще на них не ходил, а значит, это было не круто…
— А ты разве не идешь? — услышала Маруся голос парня, который как раз вставал из-за стола и, кстати, был удивительно похож на Носова внешне. Видимо, весь их курс состоял из высоких, худых и волосатых ботанов. — А, ну понятно… — расплылся парень в улыбке, заметив Марусю.
— Придумай там что-нибудь… — попросил его Нос.
— Скажу, что ты выпал из окна и сломал себе все ноги.
«С таким ростом сложно выпасть из окна, — подумала Маруся. — Можно просто перешагнуть через оконную раму».
— Отличная идея, — похвалил парня Нос.
Маруся отошла в сторонку, давая ребятам пройти. Ее наблюдение оказалось верным, все четверо были похожи друг на друга, как близнецы. На всех бесформенные футболки, немодные джинсы, кроссовки. И одинаково длинные волосы в одинаково небрежных хвостах. Ну разве что Носов казался самым симпатичным… Или она уже просто к нему привыкла.
— Двигайся к окну, — предложил Носов, кивнув на лучшее место за столиком.
Маруся послушно полезла туда, куда ей указали. Носов устроился напротив.
— А там, где ты ее нашел… Там еще есть такие? — наклонившись к Носову, спросил какой-то другой из близнецов-однокурсников. Маруся могла их различать только по цвету футболок.
— То-пай! — ласково пропел ему Нос.
— Просто хотел вас предупредить, — обернулся близнец к Марусе. — Он далеко не лучший…
— А тебе-то откуда знать? — заржал кто-то сзади.
— Я с ним живу!
— В соседнем блоке, — быстро предупредил Носов.
— Уже второй год как.
— У нас ничего не было! — улыбнулся Носов, вцепившись пятерней в лицо соседа и пытаясь «выдавить» его из-за столика.
— И еще он не закручивает тюбик с пастой…
— А ты не чистишь зубы!
— Я их не пачкаю! — возмутился сосед.
Носов поднял руку и постучал пальцем по внешней стороне запястья, напоминая о времени.
— Ухожу-ухожу…
Наконец они остались одни. Нос с облегчением выдохнул и легонько хлопнул по поверхности стола прямо перед Марусей. На столешнице высветилось меню.
— Выбирай, — вежливо предложил Нос и повторил ту же процедуру уже на своей стороне.
Маруся пролистнула электронные страницы с яркими изображениями предложенных блюд.
— Просто кликай пальцем по всему, что тебе понравится, и…
— Я умею пользоваться меню, — перебила его Маруся.
— Ну мало ли.
Маруся ткнула в компот, и картинка со стаканом плавно отъехала в сторону. Картофельное пюре. Картинка с пюре присоединилась к компоту.
— Что тут самое вкусное? — спросила Маруся, «зависнув» в выборе между куриными котлетами, тушеной говядиной, сосисками и филе трески в кляре.
— Гречка, — с готовностью ответил Нос, параллельно выбирая гречку.
— Ненавижу гречку!
— Тогда выбирай треску. Судя по тому, как я ее ненавижу, — тебе понравится.
— Ненавижу треску! — рассмеялась Маруся.
— Смотри-ка, у нас нашлось что-то общее… — улыбнулся Носов. — Котлеты вполне съедобны, но вместо пюре я бы выбрал овощи.
— Картошка — это тоже овощи.
— Только не здесь.
Маруся кликнула по картинке с котлетами и пролистнула дальше, к десертам.
— Этот ужасный человек, с которым я живу…
— Который не чистит зубы?
— И не моет руки после туалета.
— О боже!
— Между прочим, абсолютный гений.
— Гениальней тебя?
— Гораздо. В шестнадцать лет написал программу для персональных жетонов. Ну ту, которой мы все сейчас пользуемся.
— Вчера утром я своими глазами видела, как она сломалась… — сказала Маруся, доставая из-под платья висящий на цепочке жетон. — Так что не такой уж он и гений.
— Эта программа не ломается, — уверенно сказал Нос.
— Еще как ломается.
— Значит, только у тебя.
Маруся хмыкнула и спрятала жетон обратно под платье.
— А чем занимаешься ты? — спросила она Носа.
— Ну-у-у… вот как раз в мои обязанности входит все ломать…
— Зачем?
— Проверка на уязвимость разных программ, которые пишут другие гении.
— А Илья?
— Квантовая физика.
— Это что? — простодушно спросила Маруся.
— Ты хотя бы в обычной школе училась? — удивленно вскинул брови Носов.
— Теперь ты понимаешь, что мне здесь не место? — улыбнулась Маруся.
— Пожалуй, я тоже возьму котлеты…
Носов отвлекся на меню, выбирая напиток.
— Значит, вы не с одного факультета?
— С чего ты взяла, что с одного?
— Мне показалось, вы как-то… ну вместе, что ли?
— С Ильей? — с недоумением спросил Нос.
— Ну с Ильей… и с Алисой.
— Не-ет, мы все с разных факультетов. И живем в разных домах. Вообще не пересекаемся.
— Как же вы подружились?
— Морс или компот? Каждый день этот ужасный выбор.
— Возьми и то и другое… — посоветовала Маруся.
— Нет, столько в меня не влезет.
— Давно вы дружите?
— Все-таки… компот!
— Ты специально уводишь разговор в другую степь! — не выдержала Маруся.
— Что?
— Каждый раз, когда я задаю вопросы…
— Да нет же! Тебе показалось.
— Когда мы шли сюда и вот теперь…
— Просто я рассеянный! — Носов сделал глупое лицо. — Спрашивай, что тебе интересно?
Маруся была уверена в том, что ей не показалось, поэтому на мгновение решила обидеться и промолчать, но так же быстро передумала.
— Мне кажется, Илья не похож на физика, — задумчиво сказала она.
— Почему?
— Он больше похож на актера или солиста какого-нибудь бойзбенда.
— Лицо, не обезображенное интеллектом? — подмигнул Носов и закивал. Это выглядело так, как будто Нос хотел немного, самую чуточку… но все же принизить Илью в глазах Маруси. Неужели Нос ревновал? Да нет, не может быть. Они же знакомы всего ничего и даже не успели подружиться… Хотя, если принять во внимание вчерашнюю историю с душем, они с Носом очень даже близки. Нет. Вспоминать об этом Маруся совершенно не хотела.
— А чем занимается Алиса?
— Биолог. Она создала таблетки, которые заменяют еду.
— Их создали сто лет назад…
— Да, но ее образец на данный момент признан самым успешным.
— Ну да… — недоверчиво поморщилась Маруся.
— Это только кажется простым, — с воодушевлением начал рассказ Носов. — На самом деле Алиса первая нашла правильный баланс — ее препарат имеет состав, который полностью покрывает необходимый каждому конкретному организму дефицит витаминов, минералов и питательных веществ. Важный момент, — Носов поднял палец, — каждому конкретному организму. То есть если конкретно тебе, конкретно в тот момент, когда ты принимаешь таблетку, нужен конкретно один миллиграмм витамина С, то выделится ровно столько — не больше, не меньше! Они угнетают чувство голода, наполняют энергией, полностью решают проблему лишнего веса, делают кожу гладкой, волосы блестящими… — перечислял Носов, загибая пальцы.
— Ну все, хватит! Не перебивай аппетит, — остановила его Маруся.
— Чем?
— Разговорами про Алису.
— Ты сама спросила, — пожал плечами Нос.
— Я просто хотела узнать, чем она занимается.
— Да, кстати… На этих таблетках она уже заработала кучу денег. На самом деле, Алиса самая богатая студентка в городе.
Ну, это уже чересчур…
Нос оторвался от меню, поднял глаза на Марусю и все понял.
— Хорошо, не будем…
Чтобы отвлечься от неприятного разговора, Маруся принялась рассматривать людей, находящихся в кафе. Как ни странно, при том что все здесь назывались студентами — многим было никак не более десяти лет. Значит, есть тут и младшие классы или же все эти дети настолько гениальны, что уже успели закончить школу?
Раздался звуковой сигнал. Электронное меню истошно замигало.
— Что это? — спросила Маруся.
Однако ответ был не нужен. Невидимые глазу створки стола раздвинулись, и на поверхность выехал поднос с заказом.
— Забирай, — скомандовал Нос.
Маруся отодвинула тарелку. Поднос опустился и через пару секунд появился снова. Теперь на нем стоял стакан с компотом.
Маруся подняла стакан и сделала глоток.
— Ну как?
— Ну так… Сносно… — честно призналась Маруся.
— Интересно, почему за всю историю человечества в студенческих столовых всегда такая невкусная кухня? — Нос задумчиво потянул на себя тарелку. — Чтобы не отвлекались от учебы?
— Вполне возможно…
Маруся подцепила вилкой пюре и отправила в рот.
— Да, это не картошка…
— Я предупреждал!
— А вы… Ну ты, Илья… другие. Вы здесь тоже на практике? — опять перешла к вопросам Маруся.
— Нет, мы здесь постоянно. Уже второй год.
— А, ну да… — вспомнила Маруся. — И что вы делаете? Ну, кроме того что чудо-таблетки выдумываете и камеры наблюдения взламываете?
— Ну… — Нос закашлялся. — В основном посещаем лекции. Еще у каждого есть свой проект — некая сложная тема, которую…
— Вот же подлец! — воскликнул кто-то, внезапно возникший возле их столика.
Маруся подняла голову и увидела Илью, который, разыгрывая гнев, сурово пялился на Носа.
— Привет, красотка, — со всей нежностью обратился он к Марусе, присаживаясь рядом. — Он тебя не обидел?
Маруся онемела от удивления, так что даже не сразу смогла проглотить и без того отвратительную картошку.
— Стоило мне отвлечься, и ты уже пытаешься отбить у меня мою…
Внезапно лицо Ильи перекосилось, будто он заметил что-то ужасное. Ужасным была Алиса, которая быстрыми шагами приближалась к их столику.
— …мою котлету! — неловко выкрутился Илья, протягивая руку и прямо пальцами снимая котлету с вилки Носова.
Недоумевающий ничуть не меньше, чем сама Маруся, Носов переводил взгляд с вилки на Илью и обратно, так и не врубившись, что тут только что произошло.
— Он хотей стыить мою койеу! — с набитым ртом, пытался оправдаться Илья, затравленно глядя на Алису.
— Чтобы я больше тебя не видела! — сквозь зубы прошипела Алиса, нависнув над Ильей.
Она изо всех сил треснула об стол пластиковой папкой, развернулась и ушла.
Илья поперхнулся котлетой, закашлялся… с трудом проглотил не пережеванный толком кусок. Потом вытер руки салфеткой, вздохнул и с мольбой посмотрел на Носа с Марусей.
— Спасите меня кто-нибудь… — заныл он, прижимая руки к груди.
— Что она вообще делала в столовой? — наконец обрел голос Носов, оборачиваясь и провожая Алису взглядом. — Она же не ест!
— Видимо, хотела вернуть мне курсовую… — пояснил Илья.
— А что твоя курсовая делала у Алисы? — все еще не понимая, спросил Нос.
— Писал всю ночь и утром забыл забрать…
— У… А… А-а-а… — наконец догадался Носов.
— Бэ-э-э… — зло передразнил Илья.
Маруся почувствовала, как у нее загорелись щеки. Вот, значит, какая «просто знакомая»… Внутри неприятно кольнуло ревностью.
— Котлета хоть вкусная была? — хмуро спросил Носов, откладывая вилку.
— Котлета? — переспросил Илья.
— Понятно… Ну и чего ты сидишь? Иди, догоняй…
— Ни за что! — замотал головой Илья. — Она должна понять, что вечно так продолжаться не будет. Сколько можно?
Маруся меланхолично размазывала пюре по стенкам тарелки. Настроение испортилось, и есть расхотелось. Сейчас он встанет…
Илья встал.
Скажет какую-нибудь глупость…
— Черт! Я же опаздываю на лекцию… — натянуто улыбаясь, «вспомнил» Илья.
И побежит догонять.
Илья махнул рукой и торопливо направился к выходу.
— Почему он так делает? — упавшим голосом спросила Маруся.
— Наверное, потому что он ее любит, — пожал плечами Носов.
— Тогда почему он клеится ко мне?
— Потому что ты ему нравишься.
— А в чем разница?
— В том, что в результате бегает он за ней, а не за тобой, — спокойно, словно это было математическое уравнение, объяснил Носов.
Теперь настроение испортилось окончательно. Не то чтобы Маруся была влюблена в Илью — это было бы слишком быстро и глупо, но сам факт…
— Но ведь ей плевать на него.
— Ничего себе плевать! — воскликнул Нос, отпивая компот. — Ты видела, как она швырнула эту папку? Я думал — стол проломится…
— Ревность и любовь — разные вещи! Если бы ей было не плевать, она бы не вела себя так… так… Ну, как акула! Ваша Алиса — обыкновенная собственница.
— Необыкновенная…
— Вот видишь. И ты туда же!
— Слушай, они вместе с первого дня, как мы тут очутились. И они правда любят друг друга. Просто Илья… он такой. Ну… Ростовский.
— Что значит «ростовский»?
— Наглый, красивый, самовлюбленный… Все у него всегда получается, все как по маслу! А еще он не может пропустить мимо ни одну симпатичную девушку. Непременно начинает флиртовать… Но любит по-настоящему только Алису.
— Как можно ее любить? — чуть громче, чем позволяли приличия, выкрикнула Маруся. — Она же холодная, неэмоциональная, грубая, вульгарная, злая и…
— Ты просто ее не знаешь.
— Хочешь сказать, она не такая?
— И такая и не такая. Она, конечно, не совсем обычная и не сама нежность… но с ее умом это простительно. Это даже придает ей какую-то…
— Ты что, тоже в нее влюблен? — совсем расстроилась Маруся.
— Шутишь? Где она и где я… — вздохнул Носов.
— То есть ты считаешь, что… — Маруся задыхалась от обиды, — что со мной ты можешь находиться рядом, а ее недостоин?
Носов с недоумением посмотрел на Марусю.
— Я так понимаю, сейчас прозвучало какое-то обвинение… Видимо, это что-то из области чувств, в которых я не слишком понимаю, — на удивление холодным тоном произнес он.
— Не слишком понимаешь? — сердито переспросила Маруся. — Хочешь сказать, что ты вообще ничего не чувствуешь и никого не любишь?
— Ну. Если честно, то меня не интересуют эмоции, — нахмурившись, ответил Нос. — И я люблю математику.
— Знаешь что! Отведи меня к Бунину. Я хочу отсюда уехать, — решительно сказала Маруся, отодвигая тарелку.
— Как скажешь, — согласился Носов, таким же резким жестом отодвигая свою.
Так и не поели.
До трамвайной остановки шли молча. Вернее, Носов несколько раз предпринимал попытки начать диалог, но отвечать не хотелось, поэтому дальше отдельных реплик разговор не шел.
— Сейчас он скорее всего в школе… или где-то рядом, — сказал Нос, глядя на часы.
— Пара остановок на трамвае и мы на месте… — сказал он через пять минут.
— Ну и жара сегодня…
— Ты знала, что у нас тут есть метро?
— Так и будешь молчать? — спросил он наконец.
— Так и буду, — не выдержала Маруся.
— Понятно…
Днем городок выглядел пустым. Хотя таскаться по такой жаре нормальному человеку ни к чему: скорее всего, ученики сейчас сидели в прохладных лабораториях и резали мышей, или кого там они режут в своих лабораториях.
— Видела наш трамвай?
— Ага.
— Вообще-то он музейный, но Бунин одолжил его для школы. Ну, типа, чтобы мы не забывали историю.
— Очень интересно, — полным равнодушия голосом ответила Маруся.
— А еще под землей есть лаборатории. Говорят, здесь раньше был бункер. Так что, если…
Странно, но никогда раньше Маруся не сталкивалась с конкуренцией среди девчонок. И даже не потому, что она всегда считалась самой красивой в любой компании, и не потому, что была наследницей огромного состояния и дочерью известного человека. Просто так складывалось с самого детства. Мальчишки влюблялись в нее без каких-либо усилий с ее стороны — она даже не представляла, что может быть как-то по-другому. И вдруг Алиса. Словно ее противоположность — с черными глазами и смоляными волосами, с непроницаемым лицом, которое словно не знало улыбки, с холодным сердцем и расчетливым умом. Непрошибаемая, как железобетонная стена… Да еще и талантливый ученый. На ее фоне Маруся чувствовала себя глупой, болтливой, чрезмерно эмоциональной пустышкой.
— Ты вообще меня слышишь?
— А?
— Зря ты так о ней.
Маруся нахмурилась. Похоже, некоторые фразы она пропустила мимо ушей и теперь потеряла нить разговора.
— В смысле?
— Я про Алису.
— Опять? Есть что-то еще, чего я не знаю и обязательно должна узнать? — огрызнулась Маруся.
— На самом деле, это она тебя спасла.
Количество «спасателей» росло в геометрической прогрессии. Такими темпами к вечеру окажется, что в битве с душевой кабинкой принимала участие вся школа.
— Я только позвонил и… ну когда…
— Когда подсматривал.
— А она разбила.
— Что она?
— Разбила кабинку.
Маруся постаралась сделать вид, что ей наплевать, но глубоко внутри у нее все перевернулось от удивления.
— Разбила кабинку, вытащила тебя, откачала…
— Откачала?
— Ну, ты уже наглоталась воды и почти не дышала. Она сделала тебе искусственное дыхание и вытряхнула воду из легких.
— Вот как… — Маруся никак не могла поверить в услышанное.
— И в комнате потом убралась…
Маруся вспомнила идеальный порядок, который царил в спальне, когда она проснулась. Аккуратно сложенные вещи, никаких луж или осколков.
— Я только помогал.
— Так ты был там? — вспыхнула Маруся, почувствовав, как запылали ее щеки.
— Ну… Я не смотрел. Честно…
Так вот чей голос она слышала. До сих пор Маруся надеялась, что это был кто-то другой или вообще звуковая галлюцинация.
— Алиса — хорошая. Просто она не любит людей, но вообще добрая.
Прекрасная характеристика.
— Ну, не добрая, но… хорошая. В общем…
— Понятно.
— И очень умная.
— Я все поняла про Алису, можешь не продолжать.
— И красивая.
— Все!
— Ну…
— Все!
— Ну, все так все. — Носов даже отошел на пару шагов, словно боялся попасть под руку.
Маруся отвернулась и стала смотреть на приближающийся трамвай. Он медленно полз по раскаленным рельсам, и Марусина фантазия мгновенно переместилась в область ощущений неодушевленных предметов. Как больно, должно быть, ползти по таким горячим железкам? Куда естественней было бы, если б трамвай бежал и на бегу подпрыгивал… Проклятый Нос. Испортил настроение.
В трамвае Маруся забралась на заднее сиденье, развернулась вполоборота и уставилась в окно. Носов уныло нависал сверху, зацепившись обеими руками за перекладину, и таращился на Марусю.
Маруся знала, что он на нее смотрит, поэтому ни разу не обернулась и только вытянула свои загорелые ноги — смотри, дурак, кто тут самый красивый. Мысль о том, как безжалостно она разобьет ему сердце, оказывала быстрый терапевтический эффект. Не знаешь про чувства? Узнаешь!
На какое-то мгновение возникло страстное желание остаться тут на недельку, вскружить всем голову и внезапно исчезнуть, но потом весь настрой начисто перебила мысль об Илье и о том, что он любит Алису, и ненависть к Алисе, и легкое угрызение совести за то, что она ненавидит человека, спасшего ей жизнь. Ну и что? Попробуйте любить того, кого все вокруг считают лучше вас, — получится? А если честно?
— Приехали… — наклонившись к Марусе, сообщил Нос.
И, даже не взглянув в его сторону, Маруся встала и вышла из трамвая.
Первое, что бросилось, нет, не в глаза, а в нос, — был запах, как бы это помягче выразиться… навоза. Неожиданный запах для города ученых, надо сказать. Маруся остановилась около огромной кучи, похожей на муравейник. Можно было бы догадаться, что это за куча, если бы не ее размер. Высотой она была метра полтора, и с тем, чтобы воссоздать образ существа, способного навалить такое, не справлялась даже Марусина фантазия. Возле кучи оживленно спорили двое пацанов лет двенадцати. У одного из них в руках была странная штука, похожая на высокую и узкую кастрюлю с ручками, внутри которой был спрятан ярко-синий прожектор с лопастями, как у вентилятора.
— А я говорю, схлопнет!
— Ни фига не схлопнет.
— Схлопнет!
— По частям схлопнет, а целиком не схлопнет.
— Спорим, что схлопнет?
— На что спорим?
— Если схлопнет, то схлопнет, а если не схлопнет, то…
— Так! — прервал мальчишек Носов. — Что это вы задумали?
Мальчишки испуганно отступили назад. Видимо, они были настолько увлечены беседой, что не заметили, как к ним подошел кто-то еще.
— Ничего не задумали!
— Он говорит, что если по куче выстрелить из «пушки», то она схлопнется! — выкрикнул один из спорщиков.
Мальчишка с «кастрюлей» рассерженно опустил оружие к земле.
Носов даже всплеснул руками. Чего именно он испугался, Маруся не поняла, но вид у него был крайне взволнованный.
— Да ты! Ты… Ты просчитал вероятность?!
— На прошлой неделе я пробовал схлопнуть…
— Нет, нет, нет. Ты… ох! Да как же…
Носов выдернул «кастрюлю» из рук ребенка и укоризненно покачал головой.
— Нельзя применять «пушку» без предварительного расчета.
— Но я…
— А если ты ошибся?
— Тогда она просто не схлопнется.
— Или схлопнешься ты!
— Но я…
— Или все тут разнесет в радиусе трех километров, и потом кое-кто будет вынужден отмывать всю школу от навоза!
— Тогда уж лучше пусть я схлопнусь! — в ужасе завопил мальчишка.
Эту в высшей степени содержательную беседу прервал невероятно громкий гул. С таким звуком должен был падать реактивный самолет, никак не меньше. Земля задрожала, стало темно и, кроме шуток, страшно! Маруся втянула голову в плечи и отчаянно зажмурилась. Мальчишки, однако же, громко смеялись, поэтому Маруся осторожно открыла глаза. Неприятно было это осознавать, но смеялись над ней.
— Что?
Маруся смутилась и постаралась принять максимально невозмутимый вид.
Мальчишки стали хохотать еще сильнее, но самое противное, что Нос смеялся вместе с ними.
— Что?! — совсем рассерженно выкрикнула Маруся и на всякий случай обернулась.
— Что… Что это?!
Злость как рукой сняло. На смену ей пришло то самое удивление, от которого расслабляются мышцы лица и повышается внутриглазное давление. Иными словами, Маруся стояла, открыв рот и вытаращив глаза. А прямо перед ней, но куда более сдержанный и спокойный, стоял огромный, нет, не так, ОГРОМНЫЙ мохнатый слон с ОГРОМНЫМИ бивнями. Это… Это был…
Секундная вспышка в голове — и Маруся вспомнила рисунок на футболке Ильи. Это был мамонт.
— Мамонт?
Маруся читала про то, что ученые пытаются клонировать вымершее животное из останков части спинного мозга, мышц и шкуры мамонтенка Димы. Она даже видела Диму в палеонтологическом музее. Но представить себе такое живьем…
Мамонт был ростом с двухэтажный дом, только гораздо подвижнее, а прямо на его голове сидела миниатюрная (или так казалось из-за разницы в росте) белобрысая девочка, невозмутимо жующая эскимо.
Бывают такие вещи, на фоне которых все остальное меркнет и кажется незначительной чепухой. Вот и на фоне мамонта все Марусины переживания, что еще недавно отравляли кровь и делали жизнь невыносимой, внезапно превратились в сущую мелочь. Обида, ревность, ненависть — такие огромные понятия, с точки зрения человека, становились микроскопическими пылинками рядом с лохматыми ногами гигантского доисторического чудовища.
— Митри-и-ич…
Нос подошел к мамонту и погладил его по толстой косматой коленке.
— Хоро-о-о-оши-и-и-ий…
Маруся закрыла рот. Митрич… Сын, точнее, клон того самого Димы? Ну-ну… Сколько же лет его прятали, если он вымахал до таких размеров…
— Он взрослый? — пятясь, поинтересовалась Маруся.
Вместо ответа Митрич задрал хобот и снова оглушил Марусю своим жутким ревом. Маруся оглохла. Хотя здесь больше всего подходит выражение «уши свернулись в трубочку». Для пущей надежности Маруся прикрыла их ладонями и опять непроизвольно зажмурилась. Какой кошмар!
— …сказать, что взрослый…
Маруся открыла глаза. Первая часть фразы растворилась в децибелах, но смысл она уловила.
— А это… — она показала на полутораметровый «муравейник», — его?
— Его! — не без гордости ответил Нос.
Парадоксально, но иногда даже такие вещи вызывают, нет, восхищение — не то слово… Уважение?
— Круто…
— Это еще не самое страшное, — вступил в разговор один из мальчишек. — Вот колония летающих белок…
— Да-а-а… — с видом знатока поддержал его второй мальчик.
— Этот хотя бы локально.
— Ага.
— Много, но локально.
— И редко.
— Не часто, да… А эти… — мальчишка покачал головой, — повсюду!
— И каждые полчаса.
— А то и чаще.
Совершенно потрясенная Маруся обернулась к Носу.
— И что… вы всем этим занимаетесь? — шепотом спросила она.
— Это часть работы. Профессор даже выдал грант на решение проблемы утилизации…
— Неужели это так важно?
— Ну, это же… Нет. Ты не понимаешь. То есть… Ты понимаешь, что это мамонт?
— Это я понимаю.
— А это… часть мамонта. Ну, точнее… скажем так… часть проекта.
Вот, Маруся. Вот до чего ты докатилась. Решение проблемы утилизации отходов крупного, как бы его назвать? Лохматого скота.
Маруся еще раз внимательно посмотрела на животное. Обычно, когда люди видят что-то необыкновенное, у них в голове происходит помутнение рассудка, не зря в таких ситуациях говорят «уму непостижимо». Они перестают адекватно воспринимать действительность, ибо действительность перестает быть адекватной. Они могут выбежать в поле, чтобы сфотографировать приземление летающей тарелки, или броситься с видеокамерой под смерч, или просто стоять разинув рот и пялиться на семидесятиметровую волну во время цунами.
Удивляться можно чему-то странному, но объяснимому — например, если собачка станцует на задних лапках. Однако, если после этого собачка попросит у вас закурить, вы уже не просто удивитесь, вы будете стоять и смотреть на нее, стоять и смотреть, и думать: «Это собака. Она разговаривает человеческим голосом. И курит!» Но никакого удивления. Возможно, именно это и называется шоком.
Так вот. Стоять рядом с пятиметровым мамонтом, последний из которых вымер десять тысяч лет назад, — это шок. Сначала вы как бы ничего не чувствуете. Ну, мамонт и мамонт. Офигенно здоровущий мамонт. Просто с ума сойти, какой здоровущий мамонт. Потом начинаете рассматривать его более внимательно. Он не похож на картинки из учебника. Не похож он и на мамонтов из мультфильмов, не похож на компьютерных мамонтов, на игрушечных, на восстановленных по скелету…
Длинная, почти черная шерсть, которая распадается на сосульки — вроде дредов. Челка, полностью закрывающая глаза. Уши маленькие, и из-за шерсти их почти не видно. Густой шерстяной покров на ступнях… Господи, как же это называется у мамонтов. Ну, пусть будут ступни. Хвоста нет. Хобот не такой уж и большой, а вот бивни — огромные. Из-за лохматости он выглядит еще более крупным, он похож на дом — такой мохнатый дом с очень громким ревом. После детального осмотра шок отступает. И наступает еще более сильный шок. Наконец-то приходит осознание. Да, да. До этого вы ничего еще не осознавали. Вы просто пытались примириться с картинкой, которая нарисовалась у вас перед глазами, пытались проанализировать ее, чтобы постичь. И вот когда вы постигли, тогда и наступает настоящее…
— Это же мамонт!
Маруся поняла, что она снова стоит в оцепенении и не замечает ничего вокруг. Какие-то люди возятся рядом, что-то говорят, жестикулируют…
— …сверхскоростные самолеты, поезда, клонирование, лекарства от рака, вот-вот откроем телепортацию…
Нос воодушевленно перечислял изобретения последних лет и загибал пальцы.
— …искусственные органы, межгалактические станции, мы даже научились добывать полезные ископаемые на Луне…
С невероятным усилием Маруся перевела на него взгляд и попыталась сконцентрироваться.
— А проблему отходов решить не можем, — закончил свою пламенную речь Нос. — Парадокс.
Маруся молча кивнула.
— Вообще-то это девочка.
— Что?
— Митрич.
— Девочка? — Маруся попыталась удивиться, но, видимо, лимит удивления у нее иссяк.
— Название проекту придумали до его рождения. То есть — до ее рождения. То есть сначала придумали, что это будет Митрич, а уже потом она родилась на свет.
— А почему не переименовали?
— Зачем?
И правда, зачем? Все-таки ученые совершенно отдельный вид людей. А может, и не людей. Нет. В эту тему лучше не углубляться.
— Пойдем отсюда, а то глаза уже щиплет.
Школа была похожа на огромный кубик Рубика, который уронили с неба. И поэтому он рассыпался на разноцветные секции: тут красная, тут в два этажа белая и синяя, тут оранжевый кубик вонзился в землю под углом в тридцать градусов, а тут — сразу три желтые секции в ряд. Некоторые секции объединялись в сложные геометрические фигуры, другие валялись по отдельности. Все это было разбросано в высокой зеленой траве и напоминало скорее гигантскую художественную инсталляцию, но никак не корпуса школы.
По непонятной причине у Маруси снова разболелся правый глаз. Сначала он начал слезиться, потом чесаться, потом расчесался до того, что, казалось, он вот-вот вывалится или лопнет. Маруся даже прикрыла его рукой — чтобы, если все-таки вывалится, не потерялся в траве. Нос медленно плелся по тропинке и смотрел себе под ноги. Маруся шла за ним и старалась уже никуда не смотреть. Дойдя до красной секции, Нос обернулся.
— Что там у тебя?
— Не знаю…
— Болит?
— Еще с утра…
— Дай посмотреть.
Маруся замотала головой.
— Я просто посмотрю, вдруг что попало.
— Ничего не попало.
— Да перестань…
Маруся вздохнула, убрала руку и зажмурилась.
— Открой.
— Не-е-е…
— Я не увижу, что случилось, пока ты его не откроешь.
Маруся снова заслонилась руками, потом отвернулась от солнца и осторожно приоткрыла глаз. Из него текли слезы, поэтому смотреть было больно и неприятно. Нос подошел поближе и наклонился.
— Такое ощущение…
— Что?
— Что он стал другим.
— Каким другим?
Марусе захотелось сесть на траву, заплакать, захныкать и закапризничать. Все девочки делают так, когда болеют.
— Каким-то… таким, — задумчиво сказал Нос.
— Красным? — спросила Маруся.
— Зеленым.
— Да ну тебя.
— Правда!
Маруся оттолкнула Носа и отошла в сторону.
— У тебя глаза разного цвета.
— Не смешно.
— Я и не шучу.
Придурок…
— Смотри!
Нос вытащил из кармана телефон, включил и поднес к Марусиному лицу.
Маруся подняла глаза на экран. Микроскопическая веб-камера передавала изображение, словно зеркало.
— Ч-ч-че-е-ерт…
Один голубой, второй зеленый. Какое-то воспаление? Болезнь? Оптический эффект? Неисправная камера? Испорченный экран?
Маруся проморгалась и посмотрела еще раз. Взяла телефон в руки и поднесла поближе. Нет. Никакой ошибки. Голубой и зеленый.
И как такое может быть? Радиация?
— Ты хоть понимаешь, что это значит… — внезапно перешел на шепот Нос, словно говорил о чем-то тайном.
— Что-то случилось?
В высшей степени странный человек неожиданно появился из-за кустов и теперь шел им навстречу. И хотя Маруся была абсолютно уверена, что после Митрича ее уже вряд ли чем-то можно будет удивить, она удивилась.
— Степан Борисыч!
Бунин? Маруся снова прикрыла глаз рукой, а другим посмотрела на профессора. Загорелый, короткие седые волосы ежиком и черно-белая щетина на щеках. Дальше — хуже. Брюки, заправленные в высокие рыбацкие сапоги, старая майка с прожженными дырочками и поверх всего этого длинный махровый халат. Впрочем, пора бы уже привыкнуть, что тут все не так, как в нормальном мире.
— Все нормально… В глаз что-то попало. — Маруся вежливо улыбнулась.
— Бывает… А то идемте, промоем. У меня есть капли…
Следом за Буниным из-за кустов появился толстяк в водонепроницаемом комбинезоне.
— Степан Борисыч! И течет и течет! Всю землю размыло.
— Да что ж такое…
— Только вчера высадили, грядочка к грядочке… Сам лично проследил…
Толстяк схватился обеими руками за сердце, будто боялся, что оно вот-вот разорвется от горя.
— Это в какой?
— Да в пятой. Все в кучу теперь…
— Так отключи.
— Тогда в шестой пересохнет!
— А в шестой у нас что?
— В шестой редис.
— Не пересохнет. Отключай.
Толстяк недовольно замотал головой — судя по всему, он сомневался в правильности решения профессора, но тем не менее развернулся и поспешил обратно.
— Нет, ну как так, а? Сам лично же проследил, — бубнил он, раздвигая огромными руками кусты и удаляясь. — Грядочка к грядочке…
— И вызови кого-нибудь, кто с этим… кто там в этом понимает? — крикнул ему вслед Бунин.
— В чем?
— А-а-а…
Бунин отмахнулся и вытянул из кармана доисторическую модель телефона с прорезиненными кнопками. Толстяк остановился и с надеждой посмотрел на профессора.
— Петя? Зайди в шестую…
— В пятую!
— В пятую… черт, как ее… теплицу! Трубу прорвало. Да черт ее знает… Ну, прикрути там что-нибудь, я не знаю…
Теперь заверещало в другом кармане, и Бунин не глядя вытащил еще одну доисторическую трубку.
— Да! Да я. Да. Там не вода, а сплошной аммиак. И что они пытаются… И что? Так потому и не замерзает, что аммиак. От какого ядра? Пришли мне почтой, я так не понимаю. Хорошо, да… да. И лампу там почини, мигает — у меня перед глазами все прыгает, — добавил он в первую трубку.
— Ну что? — осторожно поинтересовался толстяк.
— Черт-те что. Ты пока ступай, я позже подойду.
Бунин спрятал обе трубки в карманы и посмотрел на Марусю с Носом.
— А еще у нас коза отелилась… окозлилась… С пяти утра на ногах.
Маруся даже забыла про свой больной глаз.
— Мы, в общем-то, к вам собирались… — начал Носов. — Да, кстати… Это Маруся, — опомнился он, отходя в сторону и показывая на Марусю обеими руками. — Она новенькая…
— Новенькая? — переспросил Бунин. — В середине лета?
— Мне письмо пришло, — почему-то извиняющимся тоном сказала Маруся, как будто в ошибке была виновата она сама.
В небе вспыхнуло, как от молнии. Бунин обернулся, потом вытер руки о подол халата и внимательно посмотрел на Марусю.
— С вашей подписью, — добавил Носов.
Маруся протянула конверт.
Бунин вытащил письмо, развернул лист и пробежал глазами сверху вниз.
— Действительно с моей… — удивленно согласился он.
— Но я не такая! — с готовностью выпалила Маруся.
— А какая?
— Я ничего не умею и не знаю.
— Да вы как будто гордитесь этим? — усмехнулся профессор.
— Нет, но… Это ошибка.
Бунин изучил письмо на просвет, будто искал водяные знаки или какие-то другие следы.
— Да, я не отправлял его, — наконец проговорил он.
— Ну вот. — Маруся потерла глаз. — Я и пришла спросить…
Бунин сложил письмо вчетверо и сунул в карман.
— Раз вы меня не приглашали, значит, я могу ехать?
— Куда?
Раздался громкий лай. Маруся обернулась и увидела двух черных псов, которые неслись прямо на них. Профессор вытянул руку, и собаки принялись прыгать и тыкаться носами в бунинскую ладонь.
Маруся постаралась сосредоточиться на профессоре и не отвлекаться.
— Домой. Вы же не приглашали меня.
— Так… Давайте-ка все-таки зайдем внутрь…
Бунин вытер обслюнявленную руку о халат и пошел к красной секции.
— Домой! — крикнул он.
Опережая друг друга, собаки бросились к дверям.
— Может, я и не присылал, но кто-то же прислал… Да еще с моей личной подписью! — Бунин обернулся и посмотрел на Марусю. — А я как-то не привык к тому, что кто-то пользуется моей рукой без спроса.
Профессор улыбнулся и подмигнул.
Маруся растерянно оглянулась на Носа и пошла следом. Зачем кому-то понадобилось заманивать ее сюда? Кто это подстроил?
Внутри красного сектора все выглядело как-то… старомодно. Светлые стены, дощатый пол, такая же деревянная мебель «под старину» или действительно старая, лампы с абажурами, мягкие кресла с потертой обивкой, огромное количество (штук сто, не меньше) самых разнообразных глобусов, включая глобусы других планет. Древняя телевизионная панель (или как он там назывался — телевизор?) в виде куба (таких Маруся прежде никогда не видела) и настоящие бумажные книги повсюду: на полках, стопками на столе и на полу, на комоде, на табуретках, рассыпанные на диване, сложенные на подоконнике — и ни одного компьютера!
К потолку были подвешены клетки с птицами. Птицы беспрерывно пищали, щелкали, свистели и заливались трелями. В одной из клеток сидела самая обыкновенная курица. Такие же клетки, но уже с грызунами, были встроены в специальную нишу в стене. По полу, как ни в чем не бывало, скакали большие зеленые жабы, а на письменном столе, забитом использованной одноразовой посудой, поверх кипы пожелтевших газет громоздился аквариум с осьминогом.
Там и сям стояли пепельницы — очень много, все заполненные окурками. По комнате, сметая все на своем пути, носились две черные собаки, жабы поспешно переползали в укрытия, посуда падала на пол, птицы кричали, мыши пищали, и только осьминог неподвижно лежал на дне аквариума — дрых, наверное.
Почему-то Маруся почувствовала себя как дома и даже почти не удивилась. Определенно ей нравился этот творческий беспорядок, настолько все здесь было органично переплетено и логично устроено. Кофейные чашки дугой вокруг кресла — это ведь так понято. Выпил кофе, поставил чашку на пол и работаешь дальше. Потом выпил вторую чашку и поставил рядом с первой. Все на расстоянии вытянутой руки. Тут же на полу электрочайник и банка с кофе. Эргономично!
Профессор сразу же ушел в другую комнату, оставив гостей одних, но минуты через две вернулся с бутылкой молока.
— Свежее, — заверил он и протянул бутылку Носу, будто кто-то его об этом просил.
Нос взял бутылку и удивленно посмотрел на нее.
— Выпей пока, мне надо быстро переговорить с дамой.
— Ага…
Профессор открыл дверь, предлагая Носову покинуть помещение.
Не приходя в сознание, Нос вышел за порог, и дверь за ним сразу же закрылась.
Бунин выдержал небольшую паузу, будто собирался с мыслями, потом посмотрел на Марусю сосредоточенно и даже слегка прищурившись, словно пытался разглядеть что-то такое, чего просто так не увидишь. И наконец шагнул вперед. Расстояние между ними сократилось до минимума. В кино в такие моменты мужчина хватает женщину за плечи и целует, но профессор Марусю не поцеловал.
— Рассказывай! — резко произнес он.
— Что?
— Какая у тебя способность.
— Какая способность?
— Способность.
— Способность?
— Ты все будешь переспрашивать?
— Я?
Бунин наклонился, поднял с пола большую зеленую жабу и отбросил ее в сторону, будто она мешала ему разговаривать.
— Я заметил твои глаза.
— И что?
Бунин отвернулся и отошел в сторону.
— Ладно. Значит, не хочешь рассказывать…
Маруся растерянно улыбнулась.
— Да о чем рассказывать?
Бунин вздохнул, похлопал себя по карманам халата и извлек папиросы.
— Я знаю, что у тебя есть Предмет. У тебя ведь есть Предмет?
— По-моему, вы меня с кем-то путаете.
— Что у тебя с глазом?
— Он болит.
— И меняет цвет.
— Потому что болит.
— А почему он болит?
— Из-за… Даже если он и меняет цвет, это…
— Это означает, что у тебя есть Предмет. А если есть Предмет, значит, есть способность.
— Знаете что?
Бунин щелкнул зажигалкой, прикурил и покачал головой:
— Пока не знаю.
— Я ничего не понимаю из того, что вы говорите.
— Угу…
— Я…
Тупик. Невозможно даже подобрать слова, потому что разговор получается настолько нелепым, что…
— Ну? Продолжай!
Настолько нелепым, что продолжать его стало бессмысленно. Очень хотелось немедленно признаться, только было непонятно в чем.
Словно услышав Марусину мольбу о спасении, зазвонил древний бунинский телефон. Профессор вытащил трубку и нажал отбой. Черт!
— Ты вообще что-нибудь слышала про Предметы?
— Какие предметы?
— Хорошо. Зайдем с другой стороны? С тобой происходило что-нибудь странное в последнее время?
— Со мной постоянно происходит что-то странное.
— Например?
— Например… Ну-у…
— Предмет. — Бунин взял со стола пуговицу и покрутил перед глазами у Маруси. — Маленькая вещичка из металла. У тебя должна быть какая-то маленькая вещичка из необычного металла.
— Ящерица?
— Ящерица?!
— Кто-то подбросил ее в мою сумку.
— Отлично. И что?
— В смысле?
— Предмет дает способности. Какие способности появились у тебя?
— Э-э-э-э…
— Ты получила письмо из школы, так?
Маруся не успевала за ходом его мыслей.
— Так.
— И кто-то подбросил тебе Предмет.
Маруся кивнула.
— Я, — профессор ткнул себя пальцем в грудь, — занимаюсь поиском и изучением Предметов.
— Круто, — растерянно пролепетала Маруся.
— Что круто? Логику видишь?
— Какую логику?
Профессор опустил глаза в пол, потом перевел взгляд на стену, потом резко развернулся и вышел в другую комнату.
— Тот, кто подбросил тебе Предмет, хотел, чтобы мы встретились и…
Маруся услышала звук падающей мебели.
— И чтобы ты передала Предмет мне. Поэтому и письмо.
Маруся задумалась, но никакой логики не увидела.
— Почему надо было использовать меня? Можно было передать Предмет сразу вам.
— Тоже логично, — согласился профессор. Он снова заглянул в комнату и посмотрел на Марусю. — Но, если использовали тебя, значит, в этом был какой-то смысл.
Голова профессора скрылась.
— Ты действительно ничего не знаешь?
— Вы третий раз…
— Предметы дают способность. Необычную способность.
Профессор появился снова, держа в руках толстую папку, перетянутую резинкой.
— Например, суперсилу. — Бунин несколько раз поднял и опустил папку, держа ее в вытянутой руке. — Тогда ты запросто сможешь разбить стену кулаком или поднять в воздух автомобиль.
— Не, не смогу, — уверенно сказала Маруся.
— Сможешь-сможешь. Ну, то есть смогла бы, если бы ты была сильной. Ты проверяла?
— Что?
— Можешь поднять автомобиль?
Маруся задумалась. Впервые за время этого разговора она задумалась, о чем вообще был этот разговор. Разговор был о том, что с помощью Предмета можно…
— Не отвлекайся!
— А?
— Ты можешь пройти сквозь стену?
— Ох… Это…
— Попробуй.
— Послушайте…
— Пробуй, пробуй. Просто пройди сквозь стену.
— Я не могу пройти сквозь стену.
— Почему?
— Нет, все-таки…
— Ты когда-нибудь пробовала пройти сквозь стену?
Маруся ощутила настоящее отчаяние.
— Как можно пройти сквозь стену?!
— Иногда Предмет дает очень странные способности. Мы еще не научились их объяснять и прогнозировать.
— Мы?
— Давай!
Бунин взял Марусю за локоть и подвел к стене.
— Иди.
Маруся посмотрела на стену, находящуюся прямо перед ее глазами. Более идиотскую ситуацию сложно себе придумать. Маруся расстроилась, и разозлилась, и разочаровалась в этом Бунине, а ведь сначала он ей даже понравился.
— Давай! Вперед!
Может, просто развернуться и уйти? Человек же явно не в себе. Похоже, этот Бунин — настоящий сумасшедший…
Безумный профессор слегка подтолкнул Марусю в спину, так что она покачнулась и ударилась в стену лбом.
— Хм… Не проходит… — тихо сказал профессор сам себе.
Маруся развернулась и посмотрела в глаза Бунину.
— Я…
— Хорошо! А видеть ты можешь?
— Степан Борисович…
— Закрой глаза.
— Степан Борисович.
— Просто закрой глаза и скажи, что я сейчас делаю. Ну?
Маруся зажмурилась. В памяти возникла цитата из какой-то журнальной статьи про маньяков. Там было написано, что в случае столкновения надо вести себя спокойно и хотя бы делать вид, что подчиняешься, пока не придет помощь… Помощь. Нос до сих пор на улице, можно было бы закричать..
— Что я делаю?
Маруся автоматически открыла глаза и увидела профессора, стоящего на одной ноге с разведенными в стороны руками.
— Не подсматривай!
— Я случайно!
— Закрой глаза!
Подчиняться, пока не придет помощь.
— Ну? Что я делаю?
— Я не знаю.
— Честно?
— У меня закрыты глаза, откуда я могу знать?
— Значит, не видишь. Хорошо… Может быть, ты умеешь читать мысли? О чем я сейчас думаю?
— О том, умею ли я читать мысли.
— Вот! Видишь? Значит, ты умеешь читать мысли, — обрадовался профессор.
— Ничего я не умею. Это было предсказуемо, — хмуро заметила Маруся.
— Хорошо. Тогда я подумаю о чем-то таком, чего ты не знаешь и знать не можешь.
Он сделал серьезное лицо, словно выискивал в голове мысль посложнее, потом поднял брови. Это движение бровей означало немой вопрос: «Ну?»
— Понятия не имею, о чем вы думаете… — обессиленно призналась Маруся. — У меня нет никаких способностей.
— Этого не может быть. У всех есть какая-то способность, а с Предметом в руках она должна выпирать из тебя так, что ее нельзя не заметить.
— Единственная способность, которая у меня есть, это способность влипать во всякие неприятности, и после того, как я получила Предмет, я стала влипать в неприятности в десять раз чаще.
Теперь Марусе казалось, что профессор смотрит на нее с каким-то сожалением. Правда, непонятно было, он ее жалел или, скорее, был разочарован, что ему попалась настолько тупая девочка, у которой даже с магическим Предметом нет никаких способностей.
Профессор раздавил окурок в пепельнице и повалился в кресло.
— Способности бывают очень разные. Некоторые люди начинают летать, некоторые умеют задерживать дыхание, некоторые перестают есть…
— Я, в общем-то, тоже перестала есть…
— Ты яйца ешь?
— Я всё ем.
— Вон там, — профессор указал на дверь, — кухня. Поищи что-нибудь съедобное.
Маруся послушно отправилась на поиски еды, а Бунин раскрыл свою толстую папку и начал перебирать бумаги, будто утратил к гостье всякий интерес.
Кухня оказалась чуланчиком, заваленным мешками с кормом для животных, мисками, кормушками; каким-то образом здесь умещался большой гудящий холодильник. В него-то Маруся и залезла. Трехлитровая банка с формалином и тушкой неопознанного животного, бутылка водки и высохший лимон. Где обещанные яйца?
Маруся вздохнула, открыла мешок с собачьим печеньем (витамины, минералы и клетчатка), разжевала, запила водой из-под крана и принялась изучать кухню дальше. В шкафчике обнаружилась коллекция заспиртованных вредителей сельскохозяйственных культур с подписями на латыни и на русском. Мешок с камнями (обычный мешок с обычными камнями), банка засахаренного меда без крышки, крупа перловая в бумажном пакете (с дырочкой в левом боку), книга «Домоводство» 1911 года издания, коробка с разобранными коммуникаторами, разбитая игровая приставка, моль (живая) и восемь пачек папирос. В другом шкафу была лабораторная посуда, электронные весы и древний тонометр с грушей (такую штуку Маруся видела у своей столетней соседки Клавдии Степановны). На подоконнике лежала лапша быстрого приготовления, банка маринованных огурцов с плесенью и кофемолка.
— А вот, например, в Великобритании… Ты слышишь?
Маруся молча кивнула и отсыпала еще немного собачьего печенья.
— Маруся!
— Слышу вас.
— В Великобритании был зафиксирован случай телекинеза.
Маруся с хрустом разгрызла печенье.
— Яйца нашла?
— Не!
— Значит, кончились.
«Отлично. Спасибо за обед…»
— Ты пробовала двигать предметы?
«Двинуть бы тебе сейчас…»
— Маруся!
— Пробовала!
Маруся выглянула в окно, пытаясь разглядеть на улице Носа, но там никого не было.
— И что?
Профессор неожиданно появился на кухне, так что Маруся даже вздрогнула от неожиданности и подавилась печеньем.
— Получилось?
Маруся закашлялась. Бунин похлопал ее по спине. Девушка стала кашлять еще сильнее. Проклятое печенье не просто попало не в то горло, а словно приклеилось и теперь не проходило ни туда ни сюда.
— Нагнись и кашляй.
Маруся наклонилась и получила еще один сильный хлопок по спине. Печенье вылетело.
— Телекинез вообще не самая редкая способность…
— Можно воды?
— Угу…
Профессор открыл шкафчик, вытащил какую-то мензурку с делениями, набрал воды из-под крана и протянул Марусе.
— Жалко я молоко Носову отдал.
Маруся присела на подоконник и выпила всю воду залпом.
— Есть люди, которые умеют поджигать предметы. — Бунин посмотрел на девушку. — Я так понимаю, ты не умеешь.
Маруся вздохнула и развела руками, подтверждая догадку профессора.
— Есть даже такие, которые умеют убивать взглядом.
Маруся посмотрела на профессора так, что он улыбнулся.
— Нет. Не умеешь.
В животе забурлило. Желудок настоятельно требовал продолжения банкета. Видимо, несколько кусочков высушенной клетчатки только разбудили голод по-настоящему.
Надо было поскорее выбираться отсюда…
Профессор извлек из банки большой маринованный огурец, смыл с него плесень и протянул Марусе. Девушка вежливо отказалась, замычав и покрутив головой. Бунин пожал плечами, откусил от огурца четвертинку и задумался. Марусе показалось, что он так и уснул стоя с открытыми глазами; только челюсти продолжали двигаться. Пауза все длилась и длилась, а профессор все молчал и молчал, жевал и жевал… Для того чтобы уйти, надо было закончить разговор, а для того чтобы его закончить…
— Да, кстати… — проснулся профессор. — А где он сейчас?
— Кто он?
— Предмет.
— Я оставила его в своей комнате.
— М-м-м… — Профессор откусил еще кусочек и постучал пальцем по оконному стеклу.
— Принести?
Это был отличный шанс слинять.
— Надеюсь, ты понимаешь, что за Предметами ведется постоянная охота…
— Понимаю… Охота?
Бунин огорченно посмотрел на огурец, потом на дверь, свистнул и постучал ладонью по коленке. Из комнаты донесся звук скребущих по паркету когтей, и в ту же секунду на кухню ворвались собаки.
— Много столетий, — Бунин разгрыз остаток огурца на куски и бросил собакам, — ведется война за право обладания…
— Разве собакам можно огурцы?
— А разве нет?
Маруся не нашлась, что ответить.
— На этой войне убивают, отнимают, травят, теряют, умирают… Ну и кто мне заплевал весь пол?
Маруся ошеломленно смотрела на профессора, который наклонился к собакам и трепал их за ушами обеими руками.
— Кто убивает? Кого убивают?
— Те, кто охотится, тех, за кем охотятся.
— И меня тоже?
— Что? Убьют?
— Убьют?
— Может, и убьют.
— И вы мне это вот так просто говорите?
Бунин выпрямился и привычным жестом вытер руки о халат.
— А как, по-твоему, я должен это говорить?
— Ну, я же в опасности.
— Ну да.
— И я ребенок.
— В некоторой степени…
— И меня могут убить.
— Несомненно.
— И что мне делать?
— Ну… Боюсь — ничего. Видишь ли… Предмет. Он может попасть в руки кому угодно. Может попасть в руки тирану, старушке, ребенку. Это как…
Бунин взял со стола салфетку, наклонился, вытер с пола собачьи слюни и продолжил:
— Как рок. Греков читала?
— Каких греков?
— Древних.
— Угу. То есть Предмет — это типа судьба?
— Типа она. Бабах! И Предмет у тебя. Вчера ты был обычным, а сегодня уже избранный. Избранный — значит, трагедия. Трагедия — значит, смерть.
— Ничего это не значит.
— Ну, в общем да. Это как повезет. Но обычно смерть.
— Так. Послушайте. К примеру, я не хочу никакого рока и никакого Предмета. И избранности тоже не хочу. Я хочу домой.
Бунин рассмеялся.
— Ты все-таки не читала греков.
— При чем тут греки?!
— Идем…
Бунин взял Марусю за мизинец и потянул за собой в комнату.
— Вот все, — он указал на папку — что нам известно про Предметы.
Маруся подошла к столу и посмотрела на папку. Ей показалось, нет, она была уверена в том, что вовсе не хочет читать какие-то материалы про Предметы. Как будто прочесть это означало бы, что она согласна со всей этой галиматьей, что она поверила и подписала контракт, вступила в непонятную игру, участвовать в которой ей совсем не хотелось.
— Открой.
Непонятно почему, но Маруся подчинилась, села в кресло и раскрыла папку. На первых страницах — подборка фотографий: лица людей с разноцветными глазами — один зеленый, второй голубой. Неприятное ощущение расползлось по всему телу, и это чувство можно было безошибочно идентифицировать как страх. Это было то самое, чего Маруся и боялась. Подтверждение. Еще не бесспорное, но уже достаточное, чтобы почувствовать себя причастной к чему-то опасному. Здесь были мужчины и женщины, старики и дети, серьезные, улыбающиеся, грустные, уставшие, напуганные. Маруся перелистывала страницы и всматривалась в лица…
— Они умерли?
— Не все… Но все в опасности.
— Почему же они не избавляются от своих Предметов?
— Отказаться от суперспособностей?
Бунин достал еще одну папиросу и закурил.
— А если человеку не нужны эти способности? Если, допустим, это обычный человек, нормальный. Живет себе — и вдруг получает дар проходить сквозь стены. Зачем ему это?
— Хороший вопрос. — Бунин задумался. — Допустим, Предмет попадает к какому-то… пользуясь твоей терминологией, не совсем хорошему человеку. Или совсем нехорошему. Или к человеку, который не подозревает о том, что он нехороший, пока ему не выпадет шанс… А это — тот самый шанс. Скажем, ты обычный человек и вдруг понимаешь, что умеешь проходить сквозь стены. Ты можешь проникать в любые здания, брать, что захочешь, вмешиваться в жизнь других людей.
— Это понятно. Я спрашивала про хорошего. Если способность появляется у хорошего человека, который никогда не использует свой шанс, чтобы совершить преступление или сделать подлость.
— Почему же непременно подлость? Способности могут быть очень даже полезными.
— А если это бесполезная способность. Допустим, человек — школьный учитель…
— Ты правда считаешь учителей хорошими людьми? — На лице у профессора отразилось неподдельное удивление.
— Я так не считаю. Ну, то есть не всегда. Но допустим. Допустим, это школьный учитель, и он — хороший человек. Добрый, честный…
Профессор зевнул.
— И что?
— И ему выпадает способность поджигать взглядом.
— И?
— И плюс на него охотятся.
— Ну, многие об этом не догадываются…
— А если этот догадывается. Почему бы ему не выкинуть Предмет?
— Хороший человек в такой момент думает: я выкину, а его подберет другой хороший человек… Хорошим людям вообще свойственно думать, что их окружают хорошие люди. И вот другой хороший человек подбирает Предмет и становится новой жертвой. То есть хороший человек понимает, что таким образом он как бы обрекает другого хорошего человека на смерть.
— Бред.
— Конечно, бред. Но работает.
— Можно не выбрасывать. Можно закопать Предмет куда-нибудь, не знаю, выбросить в колодец…
— Теперь я расскажу тебе, что происходит дальше. Человек закапывает его в поле, а через пару дней возвращается за ним.
— Почему?
— Потому что больше всего человеку хочется обладать хоть какими-то способностями. — Профессор наклонился к Марусе и понизил голос: — Это как наркотик. Любой Предмет, любая способность, любое новое качество тебя — это сила. А люди — очень слабые существа. Люди — очень пугливые существа, они постоянно всего боятся. Людям не хватает силы, отсюда, кстати, популярность сюжета про суперспособности. И люди смотрят кино про суперлюдей, читают комиксы про суперлюдей и мечтают быть на них похожими. Неважно, какая сила. Главное, что она есть и он может воспользоваться ею.
— И это чувство сильнее страха?
— Это замкнутый круг, Маруся. Способность — сила. Сила — это то, что может защитить тебя от смерти. Выбрасывая Предмет, ты не перестаешь ощущать себя уязвимым, даже наоборот. Но ты лишаешься единственного оружия, которое могло защитить тебя. Понимаешь?
Маруся кивнула.
— Довольно топорно с точки зрения психологии, но абсолютно безошибочно. За всю историю не было еще ни одного человека, который смог бы отказаться от Предмета по своей воле.
— Как же они попадают к людям?
На лице профессора появилась блаженная улыбка — видимо, это была его любимая тема.
— Если ты вспомнишь историю человечества… ты ведь изучала историю?
— Что-то читала.
— Так вот, в истории, почти во всех значительных событиях, можно обнаружить след Предметов. Нечто необъяснимое, мистическое и сокрушительное по своей мощи…
Бунин расхаживал по комнате, меряя ее широкими шагами, активно жестикулируя и мастерски играя интонациями — то повышая, то понижая голос.
— Ничем не примечательные личности, которые внезапно захватывали власть над умами и, как следствие, огромные территории, — тот же Гитлер. Ты знала, что он был обычным парнем, рисовавшим акварельки? — Бунин пробежался пальцем по корешкам книг, стоящих на полке, и вытащил тяжелый художественный альбом. — Страница восемьдесят четыре, — сказал он, протягивая альбом Марусе. — Кстати, он мог бы стать весьма успешным художником…
— Гитлер?
— Щуплый паренек из Вены, который тоже не очень-то уважал учебу и даже как-то остался на второй год…
Бунин дошел до стены, замолчал, задумавшись, потом развернулся и продолжил речь:
— Впрочем, это неважно. Так вот, теперь подумай, почему молодой человек, которого до двадцати пяти лет не интересовало ничего, кроме рисования… — Бунин резко наклонился к Марусе и понизил голос: — А двадцать пять — это уже взрослая сформировавшаяся личность, а не подросток с неуравновешенной психикой! — Бунин выпрямился и вскинул руки, опять переходя на крик: — Вдруг неожиданно увлекается войной, идет на фронт и за четыре года получает несколько орденов за блестящие показатели и небывалую храбрость?
— У него появился Предмет? — догадалась Маруся.
— Вполне возможно. Не уверен, что именно в тот момент, но то, что Предмет у него был, не вызывает сомнения… Или Наполеон? Есть информация, что Наполеон владел Пчелой… Ленин! Борджиа! Медичи! Тесла! Эйнштейн… или вот… Леонардо да Винчи! В XV веке старик предвидел то, что появится только через пять сотен лет после его смерти!
— Значит, он предсказывал будущее?
— Разве может в одном человеке сочетаться столько всего гениального вместе? Не-е-ет! — Бунин остановился около висящей на стене репродукции «Витрувианского человека» и погрозил ей пальцем. — У него был не один… у него было несколько Предметов! Не зря же он ошивался при дворе у Чезаре!
— У Чезаре?
— У Борджиа. Ты знаешь Борджиа?
— Не встречались…
— Твое счастье.
Бунин вернулся к полке с книгами и начал доставать одну за другой.
— Великие полководцы, гениальные ученые, внезапно совершавшие революционные открытия, заставлявшие науку шагнуть далеко вперед. Необыкновенные постройки…
— Типа египетских пирамид?
— Типа египетских пирамид… Знаешь ли ты, что большинство мифов и легенд основаны на реальных событиях, случившихся при участии Предметов? И огонь, подаренный Прометеем, и окаменевшие люди — пресловутая голова медузы Горгоны! — Бунин ткнул пальцем в обложку «Мифов и легенд Древней Греции». — Всемирный потоп, расступающееся море или даже оживление мертвецов… Встань и иди!
— И это тоже?
— Не буду утверждать со стопроцентной уверенностью, но ведь возможно? Возможно, у всех этих чудес имелись свидетели, которые потом пересказывали увиденное, записывали, наделяли художественным смыслом. Искажали истинный смысл. Сознательно или нет.
Бунин посмотрел на стопку книг в своих руках.
— Как к людям попадали Предметы? По-разному. Кто-то воровал, кто-то убивал за них, кто-то получал в дар или в наследство. Кто-то случайно находил, а кому-то их подбрасывали. Люди становились владельцами Предметов, у их глаз менялся цвет, а у жизни — цель. Вопрос — зачем это все? Вот ты и думай!
Маруся действительно задумалась. Если поверить в то, что это правда, на минуту допустить эту мысль… Допустить, что на свете существуют удивительные Предметы, наделяющие своих владельцев уникальными способностями, то откуда они взялись и, главное, зачем? Ну… Разумно предположить, что кто-то помогал человечеству двигаться вперед, при помощи Предметов подталкивая эволюцию в нужном направлении. Или, наоборот, мешал… Помогал или мешал? Судя по коротким историям, рассказанным только что профессором Буниным, получалось и то и другое. Предметы были как приправа, что добавляется в человеческую жизнь, даже не так — в жизнь человечества, чтобы она… жизнь… забродила! Как дрожжи, которые кладут в тесто — и тогда оно растет, пухнет и преображается. Цивилизация — тесто! Подстегнутая чудесными Предметами, она перестает быть инертной и вялой, но закипает… революциями, войнами, инквизицией, Возрождением, изобретениями, открытиями, достижениями. Людей как будто что-то подталкивает вперед, тревожит, заставляет беспрерывно двигаться …
И она, Маруся, тоже попала в это варево, получила Предмет и стала еще одним звеном в этой бесконечной цепочке. Она как бактерия, которая должна выполнить свою маленькую функцию и каким-то образом повлиять на огромный организм…
— Когда ты о чем-то думаешь, у тебя открывается рот. Ты знала об этом?
Маруся быстро захлопнула рот и с возмущением посмотрела на профессора.
— Молчу-молчу!
Профессор улыбнулся и вышел из комнаты.
Самое дурацкое, когда вот так перебивают серьезные мысли… То есть она может сейчас взять и изменить историю? Перенаправить ход событий. Стоп! У нее же не появилось никаких способностей. Значит ли это, что тот, кто подкинул ей ящерку, ошибся? И, кстати, кто это был?
А что если Предмет, который попал к Марусе, на самом деле предназначался для какого-то невероятного эволюционного толчка и должен был достаться кому-то другому? Кому-то умному и сильному, знающему… А теперь ящерка у нее… и все в мире пошло не так, как должно. Может ли Предмет вообще «не работать» в неподходящих руках? Или, может быть, еще не началось время действия? Однако глаза уже изменились…
Из соседней комнаты донесся лай и какие-то дурацкие крики. Похоже, профессор играл с собаками.
Не отвлекаться!
Надо посмотреть на ситуацию с другой стороны. На самом деле единственное, что изменилось в жизни Маруси, — это количество неприятных случайностей, опасных для жизни. Она попала в аварию, она чуть не захлебнулась, она… да вот хотя бы печеньем подавилась… если рассматривать это как знаки, то знаки говорят ей, что от Предмета надо избавляться. То есть сам Предмет просто вопит: «Я не дал тебе никаких способностей, и я пытаюсь тебя убить». Так, что ли? То есть если смотреть на ситуацию с этой стороны, то именно так. И тогда что?
— Я хочу отказаться от Предмета! — неожиданно выпалила Маруся.
Быстро и резко, словно испугавшись изменить собственное решение…
— Что? Не слышу! Говори громче!
— Я хочу отказаться от Предмета!
Вместо профессора в комнату вбежала собака и сунула в руки Маруси обслюнявленный мячик. Потом собака наклонила голову и с любопытством посмотрела на Марусю, словно ожидая чего-то, но, не дождавшись, цапнула мяч зубами и потянула назад, пытаясь отнять. Маруся расцепила пальцы и отдала мячик. Собака разочарованно сунула мячик обратно в руки Маруси и дождалась, когда та схватит его покрепче. После чего процедура повторилась. Маруся снова отдала мячик. На какое-то мгновение ей показалось, что она услышала собачьи мысли, что-то вроде «ну и глупое животное мне попалось!», и сразу же догадалась, что по правилам игры…
— Ты должна держать мячик и не отдавать, — подсказал профессор, возвращаясь в комнату. — А собака будет его у тебя отнимать.
Маруся еще раз посмотрела на мячик и на собаку.
— А в чем смысл?
— Это такая игра.
Маруся закинула мячик куда-то подальше в глубь комнаты и покачала головой:
— Все равно у меня нет никаких способностей.
— Ты просто о них не знаешь, — настойчиво повторил профессор.
— Вы сказали, что способности должны выпирать, а у меня ничего не выпирает! — с отчаянием крикнула Маруся.
Профессор присел на подлокотник кресла и внимательно осмотрел Марусю. Девушка почувствовала, как разгорелись щеки.
— Я, кстати, несовершеннолетняя, — зачем-то предупредила она.
— Это совсем некстати, — меланхолично заметил профессор, вставая и отходя чуть в сторону. — Мы даже приблизительно не знаем всех способностей, которые могут быть у человека. Все, что мы знаем про тебя, это то, что ты не умеешь проходить сквозь стены, не умеешь поджигать взглядом, не умеешь убивать взглядом, не умеешь читать мысли, — профессор ухмыльнулся, — или умеешь, но притворяешься. Не умеешь поднимать тяжести, хотя это мы еще не проверяли, ты…
Он неожиданно ущипнул Марусю за плечо, так что она взвизгнула.
— Ага… Ты чувствуешь боль.
— Конечно, чувствую!
— А могла бы не чувствовать. И еще мы знаем, что ты можешь есть собачье печенье.
Маруся покраснела еще сильнее.
— Я просто…
— Да ладно. Я тоже его люблю.
— Давайте прекратим эти эксперименты.
— Тебе не интересно знать?
— Не интересно.
— И ты правда готова отдать мне свой Предмет?
— С чего вы взяли, что вам?
— Ну, если он тебе не нужен.
— Не нужен.
— Тогда почему не мне?
— Может быть, я не хочу, чтобы вы погибли.
Профессор расхохотался, потом встал, отвернулся, приложил руки к лицу и через мгновение повернулся обратно к Марусе. Сначала она даже не поняла, что изменилось в его внешности, что-то неуловимое и в то же время совершенно очевидное. Глаза! Профессор снова рассмеялся, довольный произведенным эффектом.
— Как видишь, еще не погиб.
— Вы тоже?
Один зеленый, другой голубой. Обычно, когда хотят удивить, говорят: «Сядь, а не то упадешь». В данный момент Маруся сидела, но ей все равно показалось, что она куда-то проваливается.
— И живу так уже много лет. Очень много!
— Но… Ладно. Хорошо.
Профессор потянул за цепочку, висящую у него на шее, и вытащил маленькую серебристую подвеску в виде спрута.
— И что это за способность?
— Это очень особенная способность, единственная способность… Бежим!
Профессор неожиданно изменился в лице, больно схватил Марусю за руку и рванул к выходу. Это было настолько внезапно, что Маруся даже не успела ничего сообразить, она только вскрикнула и постаралась не запутаться в ногах и вещах, которые были разбросаны по полу.
— Где ты живешь?
— Второй дом от сквера!
Бунин кивнул, добежал до двери и ударил по ней кулаком. На месте удара появился разъем. Он расползался на глазах, увеличивался, пока не открыл небольшую светящуюся панель управления.
— 35144313!
— Что?
— Набирай!
Профессор подтолкнул Марусю, а сам быстро вернулся в комнату.
— Три, пять… — Маруся нажала на кнопки и обернулась на профессора, который собирал какие-то вещи на столе.
— Один, четыре, четыре…
Маруся нажала еще несколько кнопок.
— Три, один, три!
Профессор уже стоял за спиной, а рядом с ним крутились две черные собаки.
— Три, — вслух повторила Маруся, нажимая на последнюю кнопку.
— Сидеть!
— Что?
— Я не тебе!
Маруся ощутила, как пол под ногами вздрогнул и довольно быстро начал проваливаться вниз. Лифт?
— Немного неудобно, так что лучше стой по центру…
Бунин взял Марусю за руку и притянул к себе.
— Куда мы едем?
— К тебе.
— За ящеркой?
— Нельзя оставлять Предметы без присмотра. К тому же ее, похоже, уже обнаружили…
— Кто?
Профессор не ответил.
— Что-то случилось? Ну! Не молчите!
— Пока нет. Вернее, уже да, но… — профессор поднял голову и посмотрел вверх, — но еще не самое страшное.
Вот тут Марусе действительно стало страшно.
Лифт остановился, и они оказались в подвале, или, точнее, в коридоре, который был похож на нору, вырытую прямо в земле. Бунин снял со стены фонарь и осветил дорогу.
— Тебе ребята рассказывали, что у нас есть метро?
— Что-то говорили…
— Надеюсь, у тебя есть проездной? — не слишком натурально пошутил профессор и бодро пошагал вперед.
Это совсем не напоминало обычное метро. Пара вагонов, один из которых выглядел как передвижная медицинская лаборатория и светился ультрафиолетом. Второй — пустой, без сидений, и только поручни в два ряда. Двери обоих вагонов открылись автоматически, как только Бунин подошел ближе, в ту же секунду состав словно приподнялся в воздухе — возможно, таким образом включались магнитные подушки.
— Сюда, — скомандовал Бунин, запрыгивая в пустой вагон.
Маруся замешкалась и огляделась по сторонам.
— Живее! — довольно грубо закричал профессор.
Маруся вошла в вагон, и поезд сразу же тронулся с места.
— Пожалуйста, теперь не отвлекайся, — профессор поймал ее за локоть ровно в тот момент, когда она стала падать, — просто внимательно слушай меня.
Он подтянул ее руку к поручню.
— Держись крепче.
Маруся обратила внимание, что все это время профессор смотрел не на нее, а куда-то мимо, в сторону светящегося вагона. Она обернулась и тоже уставилась туда.
Сквозь прозрачные двери виднелся длинный хирургический стол, а может, ей только казалось, что это хирургический стол, ведь раньше она никогда их не видела, но лампа над ним висела именно такая, как показывают в кино. Еще там было какое-то оборудование с мониторами и большие блестящие баллоны.
— Вот дрянь! Пробрался-таки, — процедил сквозь зубы профессор и, придерживаясь одной рукой за стенки вагона, начал продвигаться в сторону лаборатории.
Кто именно пробрался и куда, Маруся не поняла, но почему-то ее охватил такой ужас, что даже волосы на затылке встали дыбом.
Профессор подошел к двери, разделяющей вагоны, и резко повернул кран. Поезд дернулся и побежал еще быстрей — однако уже не весь: светящаяся лаборатория стала отставать; Маруся видела, как они стремительно отдаляются от нее.
Вообще-то в этот момент Маруся подумала, что профессор действительно болен и страдает паранойей. Зачем было нужно отсоединять лабораторию и от кого они бежали, если там никого не было? Выглядело это как минимум странно.
— Он уже здесь!
— Я никого не заметила.
Профессор вернулся к Марусе и проговорил деловито, словно сообщая что-то очевидное и всем понятное:
— Предмет богомол. Делает человека невидимым.
Ну да, ну да… Еще один волшебный Предмет. Маруся невольно ухмыльнулась.
— И как же вы обнаружили его, если он невидим?
Бунин расстегнул ворот рубашки и сорвал с шеи цепочку со спрутом.
— Ты, кажется, спрашивала, что у меня за способность?
Профессор протянул Предмет и кивнул:
— Возьми.
— Зачем?
— Проще один раз почувствовать, чем объяснять.
Маруся осторожно взяла спрута в руку.
— Теперь попробуй сконцентрироваться на Предмете, — тихо сказал профессор, — почувствуй его.
Маруся постаралась понять, что изменилось, но ничего особого не ощутила, только вроде… как будто… Нет, это действительно нельзя объяснить словами. Представьте, если бы вы вдруг стали видеть, нет, «видеть» — не то слово, но тем не менее самое близкое по смыслу, — стали видеть радиоволны. Или еще какие-то невидимые глазу волны. Самая близкая аналогия, которая всплыла в голове у Маруси, — графика, имитирующая эхолокацию у китов.
Будто вы излучаете какой-то сигнал, а он, отталкиваясь от поверхности других Предметов, возвращается к вам и сообщает, где что находится, с точностью до миллиметра. Но то, что исходит от вас, — не просто импульс и даже не волна, а целое поле, которое охватывает собой всю Землю и возвращается к вам же с информацией о каких-то… черт! О чем же?
Маруся с абсолютной точностью чувствовала сгустки энергии, которые были разбросаны по всей планете, она не могла сказать, где именно они находятся, но могла выбрать какой-то один и двигаться к нему или замечать движение других сгустков. Один из них был совсем рядом, он…
Маруся бросилась к двери и уставилась на лабораторию, которая теперь выглядела маленьким белым квадратом в конце тоннеля.
— О господи! — зашептала Маруся. — Он видит другие Предметы.
Профессор кивнул.
— Я тоже вижу его! Вижу, как мы убегаем, а он… — Маруся показала пальцем в сторону лаборатории, — остается там!
— Спрут распознаёт лишь активные предметы. Сколько их на самом деле — никому не известно. Многие, возможно, веками лежат где-нибудь в земле…
Вагон тряхнуло на повороте, и Маруся сжала спрута еще крепче, чтобы не уронить. Перед глазами опять возникло поле со светящимися точками, оно было настолько объемным, что даже закружилась голова. Картинка была подвижной, она то приближалась, то отдалялась, вращалась по какой-то траектории, выхватывала отдельные участки и выделяла их, как если бы совершала поиск… Вот еще один Предмет, совсем рядом… он становится ближе, а вот еще — он тоже двигается, и оба они светятся ярче остальных, будто маленькое созвездие…
— Тут еще два…
— Так, все, хватит…
Маруся открыла глаза.
— Что это за Предметы?
— Я сказал — хватит! Ты еще не умеешь пользоваться поиском и можешь потерять сознание…
Голова и правда была не на месте, словно после двухчасового катания на карусели.
Бунин протянул руку, и Маруся нехотя вернула ему спрута.
— Ну так что это?
— Один из них — твой.
— А второй?
— А второй идет за ним.
Снова мороз по коже…
— Охотники?
— Думаю, да.
— И что, они тоже видят Предметы?
Бунин повесил цепочку на шею.
— Думаю, нет…
— Тогда как они видят?
— Хотел бы я знать.
Вагон резко остановился и раскрыл двери.
— Бежим!
Профессор снова взял Марусю за руку и потащил за собой.
— Подождите!
Маруся согнула ноги в коленях, чтобы затормозить бег, но из-за резкой остановки только упала на землю и ободрала коленки. Профессор подхватил ее под мышки и потянул вверх.
— Вставай!
— Зачем мы бежим к ним, если они могут нас убить?!
— Нам нужно забрать ящерицу прежде, чем они до нее доберутся!
— Но мне не надо!
Маруся услышала столько отчаяния в своем голосе; ей показалось, она сейчас расплачется от ужаса…
— У тебя просто нет выбора!
— Почему?
— Потому что теперь ты с нами и ты будешь делать то же самое, что и мы! — воскликнул профессор.
— Я даже не понимаю, кто вы! И я не понимаю, что вы делаете!
Бунин схватил Марусю за плечи и больно встряхнул ее то ли от злости, то ли пытаясь привести в сознание.
— Мы. Спасаем. Мир, — громко и с расстановкой произнес он.
— А я не хочу спасать мир! — выкрикнула в ответ Маруся.
Казалось, будто профессора окатили ледяной водой. Он даже отпустил Марусю и сделал шаг назад.
— Какой смысл спасать мир, если я могу умереть? Зачем мне то, чем я не смогу уже воспользоваться?
Несколько секунд Бунин переваривал информацию, потом опять взял Марусю за руку и потащил за собой.
— Оставьте меня.
— Ты эгоистка.
— Я знаю.
Бунин отпустил Марусину руку, отошел куда-то в сторону и вернулся уже с лестницей.
— Я лезу первым, ты за мной.
— Я останусь здесь.
— Ты пойдешь со мной, быстро найдешь Предмет, отдашь его и после этого проваливай ко всем чертям!
Он приставил лестницу к стене и полез вверх. Маруся последовала за ним. От собственной истерики было тошно и немного стыдно. И, да, наверное, это не самый красивый поступок в ее жизни, но еще никогда она не была настолько искренна в своих словах… Поток мыслей перебила вспышка яркого света, и, когда глаза притерпелись, Маруся поняла, что они вылезли из-под пола прямо на их белоснежной кухне.
Бунин задраил люк и осмотрелся.
— Где твоя Саламандра?
— Кто?
— Ну, ящерка.
— Я спрятала ее в тапки.
Бунин показал в сторону комнат: «Пошли». Маруся вздохнула и взбежала по ступенькам на второй этаж. Пнула дверь ногой, залезла под кровать, вытащила тапки и вытряхнула ящерку-саламандру на ладонь. В этот момент какая-то неведомая сила подняла все, что было в комнате, в воздух и вышвырнула в окно.
Маруся очнулась и выплюнула песок. В ушах шумело. Дом был разрушен, стены горели, а в небо валил черный дым. Маруся вытерла губы. Поодаль, среди строительного мусора, лежал Бунин. Лицо его было сильно изранено.
Маруся обессиленно закрыла глаза. Что произошло? Взрыв? Очевидно, что взрыв, но почему? На вопрос «почему?» ответа не нашлось, поэтому на его месте сразу же возник вопрос «что делать?». Лежать здесь дальше или все-таки встать и идти за помощью? В порядке ли профессор? Может быть, она спасет ему жизнь? А может, у него оторваны ноги?
Надо все же собраться с силами, пойти и выяснить, что осталось от Бунина. Она открыла глаза и… закричала изо всех сил — прямо перед ней было лицо прозрачного человека. Это лицо находилось так близко, что Маруся видела каждую венку, каждый сосудик, каждую жилочку под прозрачной кожей. Они были похожи на ярко-голубые молнии, ветвистые и пульсирующие, похожие на страшную роспись. Глаза с маленькими зрачками-точками были почти белыми.
Маруся кричала так, как не кричала никогда в своей жизни. Она чувствовала, как надрываются ее голосовые связки, вот только звука не было. Наверное, потому что она оглохла. Но сейчас ей казалось, будто это существо поглощает все звуки, поглощает вообще все.
Отключилась и включилась снова. Осторожно осмотрелась. Существо пропало, но вместо него так же близко, глаза в глаза, нависало израненное лицо Бунина. Маруся дернулась и попыталась отползти в сторону, однако что-то мешало движению, словно тело приклеилось к земле. Маруся опустила глаза и увидела…
— Ты это видишь?
Как описать, что чувствуешь, когда видишь саму себя пронзенной насквозь куском арматуры? Разодранное платье, очень много крови и железяка с кривыми краями, торчащая прямо из груди. Маруся не придумала, что ответить. Она даже не нашла в себе правильные чувства и ощущения. И совершенно не соображала, что ей делать дальше. Что делать после того, как тебя продырявит насквозь где-то в области солнечного сплетения? Умирать? Это было бы логично, но отчего-то не получалось. Не было даже никакого намека на смерть.
— Теперь ты понимаешь, какая у тебя способность?
Маруся не понимала. Она просто переводила взгляд с железяки на Бунина и обратно и думала о том, что в данной ситуации она при всем желании не может ни подумать, ни сказать ничего внятного.
Бунин вздохнул, потер свои щеки, улыбнулся и вздохнул снова.
— Маруся… Ты бессмертна.
— Зашибись…
А что тут еще ответишь?
Вытаскивать полутораметровый железный кол из груди гораздо проще, чем микроскопическую занозу из пальца. Бунин просто обхватил его обеими руками и выдернул. Даже не рассмотрев как следует, отшвырнул в сторону и склонился обратно к Марусе.
— Как ощущения? — заботливо спросил он, поправляя лоскутки разодранного платья.
— К-как будто из моей гр-руди вытащили огр-ромную ж-железяку, — честно призналась Маруся. Тело лихорадило, и ее ощутимо трясло, так что зуб на зуб не попадал, словно она лежала голая на сильном морозе.
— Ткани уже рубцуются… — сообщил профессор, склонившись над раной и внимательно рассматривая ее.
— Она что, зар-растает?
— Регенерирует… как хвост у ящерицы… — Бунин улыбнулся.
— И долго она будет реге… регенерировать? — с трудом выговорила Маруся.
— Холодно? — нахмурился Бунин.
— Оч-чень!
Маруся попыталась приподняться на локтях. Внутри все болело, но это была терпимая боль и уж точно не смертельная. Еще болела ладонь — только сейчас Маруся заметила, что все это время она крепко стискивала пальцы. Маруся осторожно разжала кулак. Ящерка.
Маруся спрятала ящерку-саламандру в карман, перевернулась на бок и закашлялась. Во рту отчетливо чувствовался металлический привкус крови.
Бунин скинул с себя тяжелый халат и набросил на плечи Маруси. От халата пахло сигаретным дымом. Почему-то сейчас этот запах показался очень родным и приятным.
— Озноб сейчас пройдет. Твой организм работает в усиленном режиме и тратит очень много энергии на восстановление, из-за этого такой эффект…
— Это сделали пр-пр-розрачные? — перебила его Маруся.
— Что? Ты видишь прозрачных?
Лицо Бунина помрачнело.
— Н-ну. Раньше я немного надеялась, что это галлюцинации. Но, кажется, они преследуют меня с момента появления ящерки. И м-мне кажется, они пытаются меня убить…
— Как именно?
— Ну, сначала кто-то убил фармацевта в аптеке, потом они гнались за мной в аэропорту… — Маруся задумалась, вспоминая, — потом я чуть не разбилась, потом душ, теперь это…
— Почему ты не рассказала мне сразу! — вспылил профессор.
— Вы так обрушились со всеми вашими историями! Все эти Предметы… Гитлер, Борджиа, Леонардо. И разные глаза! Я просто растерялась… — стала оправдываться Маруся и даже дернулась вверх, словно пытаясь сесть, но Бунин бережно уложил ее обратно.
— Не делай резких движений.
Маруся глубоко вздохнула и посмотрела на профессора долгим выжидающим взглядом. Однако тот молчал, словно погрузившись в себя.
— Неужели снова… — наконец прошептал он.
— Что снова?
— Если они в самом деле пытались тебя убить, то это очень плохие новости.
— Почему?
— Это значит, что кто-то развязал войну.
— Какую войну? Что вы все загадками разговариваете? Я тоже имею право знать. Я только что, можно сказать, погибла… и поэтому будьте добры, объясните мне все подробно, внятно и желательно медленно.
— Как ты себя чувствуешь?
— Лучше… Ну?
Бунин приложил ладонь к Марусиному лбу и недовольно поморщился.
— Что за война? Есть что-то, что вы мне еще не рассказали? — повторила Маруся, игнорируя заботу профессора.
— Есть что-то, что я сам не совсем понимаю…
— Ну, вы в любом случае понимаете больше, чем я. Так что делитесь. Что вы знаете про прозрачных? Кто они?
— Я знаю одно! Нам надо поскорее убираться отсюда.
Бунин обхватил Марусю руками и поднял на ноги.
Маруся приложила руку к груди и поднесла к глазам. Ладонь была выпачкана кровью.
— Кровь еще будет идти какое-то время, но я думаю, это не страшно.
— Вы думаете?
— Никогда прежде не видел такого.
— Никогда не встречали бессмертных людей?
— Ну… Вообще-то ты первая.
— Вы же изучали Предметы и не знали про Саламандру?
Марусе показалось, что этот вопрос смутил профессора.
— Я слышал, что такая способность есть, но никогда не встречал, и поэтому…
Бунин прервался, услышав шаги. Маруся обернулась. Илья.
Он ошарашенно смотрел на разрушенный дом и, казалось, не замечал ни профессора, ни Маруси.
— Вы что, не получили мое сообщение? Или вы почту с телефоном проверяете раз в месяц? — неожиданно набросился на него Бунин.
Илья вспыхнул, но ничего не сказал.
— Где остальные? Все готово?
— Все готово. Ждут вас. Нас…
Все происходило так быстро, что Маруся не успевала сориентироваться. Куда они так спешат? Кто ждет и где? И, главное, зачем? Еще тревожила мысль, можно ли ей сейчас бегать? Можно ли бегать с дыркой в груди? Можно ли бегать в тот момент, когда у тебя формируются новые ткани? А вдруг они сформируются как-то неверно… Ну, или там сердце в пятки упадет?
Они выбежали к дороге, и Маруся увидела трамвай. Вообще-то она рассчитывала увидеть что-то вроде машины скорой помощи, а еще лучше вертолета. Нет, нет. Лучше, если бы Илья подхватил ее на руки, занес в реактивный самолет, уложил на мягкое кресло, да, да, там нет больших мягких кресел, но мечтать не вредно… Чтобы он гладил ее по волосам, переживал, держал за руку…
— Запрыгивай!
Бунин обнял Марусю за талию и поднял, как ребенка.
— Придержи ее! — крикнул он Илье.
Илья схватил Марусю за руки и втянул внутрь вагона. Только сейчас он обратил внимание на то, что она вся в крови.
— Что это с тобой? — нахмурился он.
Ну наконец-то!
— Я бессмертная, — почему-то ответила Маруся и рухнула в кресло.
Трамвай тронулся с места, да так резво, что пейзаж за окном моментально слился в одну сплошную пеструю ленту.
— Чего, правда бессмертная?
Илья завалился в соседнее кресло и с интересом начал разглядывать Марусину рану. Или он просто пялился на грудь? От этой мысли у Маруси слегка закружилась голова, и она закрыла глаза.
— Правда, правда, — отозвался профессор. — Оставь ее в покое.
— То есть тебя невозможно убить, что ли? — не унимался Илья.
— Невозможно! — снова ответил за Марусю профессор.
— А если голову отрубить?
— Тебе заняться нечем? — рассердился Бунин.
— Не, просто интересно… Как можно быть бессмертным. А если ее в кислоте растворят, она что, тоже не умрет?
Смешно сказать, но в данную минуту Маруся думала о том же. Как можно быть бессмертным, если ты человек, которого можно…
— Или на куски распилить? Она что, склеится обратно?
Маруся даже открыла глаза и посмотрела на профессора. Ее очень интересовал ответ на этот вопрос.
Бунин пожал плечами:
— Не знаю, что с ней произойдет.
— Давайте попробуем! — весело предложил Илья и рассмеялся собственной шутке.
Маруся потрогала пальцами рану в груди и почувствовала, что она уже совсем затянулась и стала плотной, как раньше, только кожа еще разодрана и немного кровит. Но самым странным было то, что этот факт совсем не удивлял Марусю. Как будто это было что-то обыденное, то, что происходило с ней каждый день. И вот за эту мысль она зацепилась. Вполне возможно, что обретенная способность и правда спасала ее уже не первый раз, ведь она выжила в аварии, не утонула в душе и даже переварила собачье печенье! Кстати, очень хочется есть…
— У тебя глаза разноцветные, — прервал ее мысли Илья.
— У Маруси есть Предмет, если ты еще не понял.
— Да понял я, понял… А какой?
Интересно, а у Ильи есть Предмет?.. Маруся внимательно рассмотрела его глаза. Вроде обычные — карие.
— Ящерка, — шепотом ответила Маруся.
Трамвай свернул в лес. Трамвай? В лес? Там что, есть рельсы? Вагончик ехал прямо между деревьев, потом мягко скатился с горки, и стало темно. Внутри немедленно зажегся свет.
Маруся удивленно посмотрела на профессора.
— Тоннель.
— Подземный?
Бунин кивнул.
Маруся прильнула к стеклу, пытаясь рассмотреть хоть что-нибудь за окнами трамвая — бетонные стены с редкими фонарями. Ничего интересного. Постепенно огней становилось все больше, пока не стало совсем светло. Трамвай въехал в небольшое депо.
Маруся спрыгнула со ступеньки и огляделась. Секретный бункер напоминал ангар, забитый сельскохозяйственной (что ли) техникой. По крайней мере, это все было похоже на полуразобранные тракторы и комбайны. Еще на стене висел телефон, такой старинный, с проводом; плохая копия картины Айвазовского с пририсованными летающими тарелками. Слева громоздился автомат, торгующий бутербродами, а чуть поодаль — огромный пенопластовый динозавр с отломанной лапой.
Профессор подошел к телефону, засунул указательный палец в диск и несколько раз прокрутил его в разные стороны. Маруся удивленно наблюдала за этим странным действом и не заметила, как в стене ангара появилась дверь. Створки разошлись. Теперь перед Марусей предстала совершенно другая комната, больше похожая на… да ладно, больше всего она была похожа на кухню в их домике. Белые стены, белая мебель, все белое, светлое и бесполезное. Короче, полное разочарование. Никаких тебе светящихся карт, или кнопочек, или пультов управления…
Из комнаты выглянул Нос. Он как-то нелепо взмахнул рукой, словно хотел поприветствовать ее, но в последний момент засмущался и передумал. Неожиданно кто-то обнял Марусю за плечи. Маруся вздрогнула и обернулась. Илья. Так вот почему передумал Нос… Самцовые игры.
— Идем…
Илья подтолкнул Марусю в сторону белой комнаты и тут же убрал руки с ее плеч, потому что вслед за Носовым в дверном проеме появилась Алиса.
— А что она здесь делает? — с возмущением выкрикнула «тамерланша».
— Она с нами, — спокойно ответил профессор и прошел в комнату.
— С каких это пор?
— С тех самых… Она такая же, как мы…
«Как мы»? Что это значило?
— И вы сразу же взяли ее в группу? Вы ведь даже не знаете толком, кто она!
— Что значит «как мы»? — прервала их спор Маруся.
Она заметила, как Нос с Ильей переглянулись и с каким-то смятением посмотрели на нее, а потом на профессора.
— Она что, вообще ничего не знает? — наконец спросил Илья.
— Перестаньте говорить загадками! — рассердилась Маруся.
— Я тебе потом все поясню. Обещаю. Сейчас у нас нет времени, — ответил профессор.
— Почему у нее такие глаза? — снова возмутилась Алиса. — С каких это пор?
— У нее Предмет…
— Предмет? У нее? — Алиса смерила Марусю взглядом, полным удивления и презрения, словно она не могла поверить в то, что у такого ничтожества может быть хоть что-то дельное. — И что? Предмет — не повод, чтобы тащить ее…
— У нее главный Предмет!
Алиса заткнулась. Заткнулась — образное выражение, но в данном случае все выглядело именно так, буквально. Как будто язык запал ей в глотку и она не могла больше ни говорить, ни дышать.
— Главный Предмет? — Нос был потрясен. Он смотрел на Марусю так, будто у нее две головы.
Маруся перевела взгляд на Илью. Тот тоже застыл в изумлении.
— Что такое главный Предмет? — не выдержала Маруся.
— У тебя суперспособность, — начал Бунин.
— Я так поняла, что все Предметы дают суперспособность…
— Тогда у тебя супер-суперспособность.
Бунин подошел к большому глянцевому кубу, вытащил из кармана жетон и вставил в прорезь. Гладкая поверхность куба мигнула, и на ней появился яркий сенсорный экран. Бунин провел ладонью снизу вверх, и картинка на экране сменилась такой же сенсорной клавиатурой. Пальцы Бунина быстро забегали, набивая вопросы, — и тут же на экране возникал другой текст — видимо, ответы того, с кем Бунин общался.
— Нам придется улететь… — наконец сказал он. — Ненадолго…
— Куда? — спросила Маруся.
— К друзьям. — Бунин обернулся к Марусе. — Есть человек, который многим мне обязан. До сих пор я не обращался к нему за помощью, но думаю, сейчас самое время. И там нас точно не будут искать. Там ты окажешься в безопасности.
— Вы про… — начал говорить Илья.
— Можно без имен? — перебил его профессор.
Илья кивнул, закрыв рот ладонью.
— Этот человек занимается изучением существ… тех самых, которых ты видела. По крайней мере, знает о них больше, чем кто-либо. Думаю, он сможет ответить на некоторые мои вопросы.
— Каких существ? — нахмурившись, спросил Илья.
— Судя по всему, наши прозрачные товарищи решили прервать перемирие…
— Они пришли за вами?
— Не думаю…
— В хранилище? — почти выкрикнула Алиса.
Бунин выразительно посмотрел на нее, словно упрекая за излишнюю болтливость.
— Про хранилище никто не знает, — тихо произнес он. — По крайней мере, мне бы хотелось надеяться на это… — сказал он еще тише.
— Значит, вы полагаете, они пришли за ней? — Алиса ткнула пальцем в сторону Маруси, словно обличая ее в преступлении.
— Пока я ничего не полагаю, — устало выдохнул Бунин, игнорируя нападки. — Но, возможно, ящерку тебе подкинули не просто так, — сказал он, обращаясь уже к Марусе и понижая голос. — То есть, возможно, не только для того, чтобы ты передала ее мне.
— А для чего еще?
— Возможно, вместе с Предметом мне передали и тебя, — невесело усмехнулся Бунин.
— Значит, мы все улетаем из-за нее? Чтобы спасти ее от преследователей?
— Мы улетаем, потому что мы все одна команда. И потому что я не собираюсь оставлять вас тут, наедине с этими…
— Которых она же и привела, — прошипела Алиса, в который раз подтверждая свою схожесть со змеей.
— Ну не специально же она это сделала! — наконец не выдержал Нос.
— Откуда тебе-то знать? — огрызнулась Алиса.
— Потому что я в ней уверен, — ответил Нос и смущенно посмотрел на Марусю.
Маруся улыбнулась ему, благодаря за поддержку. Из-за всех этих разговоров она почему-то начала испытывать чувство вины, хотя совершенно не понимала, в чем провинилась.
Бунин продолжил переписку с невидимым собеседником.
— Мы поедем в аэропорт? — спросила Маруся.
Илья усмехнулся.
Бунин строго посмотрел на него.
— Подготовь площадку.
Илья вышел из комнаты.
— Алиса, костюмы, — скомандовал Бунин.
— Я бы хотела уточнить… — начала Алиса.
— Костюмы! — резко перебил ее Бунин.
Алиса вышла вслед за Ильей. Теперь их осталось трое.
— Так вот, Маруся, — продолжил Бунин, — ты оказалась здесь не случайно. Это все звенья одной цепи. То, что тебе подбросили ящерку, подбросили письмо… и тем самым направили ко мне. То, что сюда направились прозрачные. По правде сказать, я давно не участвовал в большой войне и уже подзабыл, каково это — быстро думать и быстро бегать… На какое-то время меня оставили в покое, и я расслабился. Еще недавно меня беспокоила труба, затопившая грядки… — усмехнулся профессор. — Спасибо, что вернула меня к жизни!
— Вы знаете, кто мог это сделать? Кто подослал меня?
— Есть кое-какие мысли… но для точных ответов мне нужно время, покой и посоветоваться с…
Профессор замолчал и прикоснулся пальцами к спруту на своей шее. Потом быстро ударил пальцами по экрану, и на нем появилось изображение огромного человеческого уха.
— Алиса! Илья! Сюда, быстро! — крикнул прямо в ухо профессор. — Он здесь, прямо над нами!
— Кто? — испуганно спросила Маруся.
— Тот, кто очень хочет с тобой встретиться, — загадочно ответил профессор и подбежал к двери.
Практически сразу же в дверях появилась Алиса с двумя круглыми сумками.
— Где Илья?
— Пошел с другого хода!
Профессор набрал код на замке. Дверь закрылась, и тут же из стены поползли какие-то другие двери, которые до этого видно не было. Они накладывались слоями одна на другую, и Маруся поняла, что это даже не двери, а стены, которые передвигаются и окутывают комнату, словно кокон, делая ее, видимо, еще более неприступной.
— Встречаемся внизу! — Профессор отошел в центр комнаты и встал в круг.
Маруся давно обратила на него внимание. Круг очерчивала тонкая оранжевая линия, но спрашивать, что это, Марусе было некогда. Слишком много имелось других вопросов.
Теперь же прямо на глазах круг начал темнеть, пока полностью не окрасился в оранжевый цвет, и затем плавно пополз вниз. А ведь они и так находились в подземелье!
Профессор опускался все ниже и ниже, пока полностью не исчез в отверстии в полу. Маруся удивленно посмотрела на Носова, но тот никак не отреагировал, только подошел ближе к кругу. Очередной лифт? Но куда?
Через пару минут круг поднялся, и теперь на него встала Алиса. Процесс повторился, круг начал медленно опускаться.
Когда Алиса пропала из виду, Маруся решилась на вопрос:
— Куда это?
Носов сделал приглашающий жест рукой:
— Сейчас увидишь. Следующая ты.
— А что там? — не унималась Маруся. Не то чтобы ей было страшно, но…
— Наш «клипер», — улыбнулся Носов.
Круг поднялся. Маруся посмотрела на него, потом на Носова. Носов кивнул головой в сторону круга — давай, мол.
Маруся осторожно встала на указанное место. Поверхность слегка завибрировала и будто вздрогнула, опознавая нового пассажира. Маруся почувствовала, как все вокруг стало уплывать вверх, вернее, это она стала уплывать вниз. Это было очень глупое состояние, почему-то хотелось сесть на корточки, или закрыть глаза, или еще что-нибудь сделать. А вот так просто спускаться по трубе куда-то… На аппарат для томографии похоже, там тоже увозят в трубу, но ты хотя бы лежишь, расслабляешься. Если, конечно, не страдаешь клаустрофобией.
Когда платформа опустилась ниже уровня пола, стало немного не по себе, вокруг гладкие стены, тихо, даже немного жутко и очень тесно. Сколько еще ехать, Маруся не знала, но судя по времени, которое у трубы занимала транспортировка одного пассажира, она была не очень длинная.
Наконец откуда-то снизу пробился свет, и Маруся почувствовала сильный ветер, обдувающий голые ноги. Когда платформа опустилась достаточно низко, так что, по расчетам Маруси, уже как минимум половина тела находилась в другом помещении, Маруся все-таки присела на корточки, так не терпелось посмотреть, куда же ее привезли. Она увидела каменистое дно и большое подземное озеро. Профессор и Алиса стояли чуть в стороне и переодевались в комбинезоны. А на воде…
Платформа опустилась и тихо звякнула: сигнал, что пора слезать. Маруся спрыгнула на камни.
— Иди сюда! — крикнул профессор.
На самом деле Маруся никогда не видела настоящий «клипер», но могла предположить, что он как-то похож на космический корабль. Что делал «клипер» на такой глубине и почему был пришвартован к берегу подземного озера — загадка. Впрочем, их накопилось уже такое количество, что одной больше, одной меньше, не суть…
— Ну, что ты встала?
Маруся обернулась и посмотрела на платформу, которая уходила вверх, за следующим пассажиром.
— Надо быстро переодеться, тут очень холодно…
Про холодно это мягко сказано. На самом деле, когда Маруся выдохнула, то увидела облачко пара.
Маруся подошла к профессору и Алисе. Они уже почти полностью переоделись в черные комбинезоны, которые лежали тут же, прямо на камнях. Маруся стала рассматривать новый костюм — он был из очень тонкой, будто слегка прорезиненной ткани и выглядел довольно просторным, хотя на нем не имелось ни единого шва.
— Тебе его не рассматривать дали, — с раздражением бросила Алиса.
Маруся стала вдевать ноги в брючины, краем глаза наблюдая за конкуренткой — правильно ли она все делает. Алиса полностью облачилась в комбинезон, потом подняла широкий черный пояс и пристегнула его на талии. Маруся заметила, что на ремне есть какие-то кармашки, карабины и даже пара кнопок. Потом Алиса вытащила из кучи вещей носки, села прямо на камни, натянула носки на ноги и принялась рыться в ботинках, сваленных в кучу. Как же это напоминало Марусину комнату! Все в кучу, и с утра сидишь и выбираешь, что бы надеть …
— Когда справишься, нажмешь эту кнопку на поясе, — Алиса показала где и ушла.
Маруся услышала звенящий шорох гальки. Кто-то подбирался к ней сзади. Она резко обернулась и увидела Илью.
— Ты бы платье сняла, что ли? — ухмыльнулся Илья.
Маруся нахмурилась.
— Тогда отвернись.
Илья пожал плечами, будто его это ни капли не волновало, отвернулся к куче одежды и выбрал себе комбинезон.
Маруся быстро скинула платье и стала лихорадочно натягивать комбинезон. Видимо, оттого что она нервничала, руки никак не попадали в рукава.
— Помочь?
Он смотрел прямо на нее. Маруся даже онемела от такой наглости. Какой он смелый, когда Алисы нет рядом!
Илья подошел ближе, взял рукав, расправил его и помог протолкнуть в него руку. Все это время он глядел ей прямо в глаза, ни разу не опустив их ниже. Вот это выдержка. Или ему не интересно? Может, она для него просто маленькая девочка, над которой ему нравится подшучивать…
Илья поправил воротник, и его руки прикоснулись к Марусиной голой коже. Стало очень жарко.
— Чувствуешь тепло?
Маруся кивнула и покраснела еще сильнее.
— Это специальная ткань. Она постоянно поддерживает комфортную температуру, в каком бы климате ты ни находился, — словно по писаному объяснил Илья.
Вот и вся любовь…
Профессор и Алиса скрылись в «клипере». Аппарат начал мигать и в какой-то момент засветился весь, как новогодняя елка. Вода под «клипером» стала прозрачная и голубая — видимо, снизу она подсвечивалась прожекторами.
Снова шорох гальки — это Носов. Видел ли он, как Илья помогал Марусе одеться?
— Теперь пояс, — напомнил Илья.
Маруся взяла пояс. Он был странный, будто пластиковый, широкий и очень жесткий, как корсет. Обмотав пояс вокруг талии, Маруся переложила ящерку-саламандру в один из карманов и сразу же нажала кнопку.
— Молодец, — похвалил Илья.
Маруся обернулась на Носова, который уже протягивал ей носки и ботинки. Ну что же! Приятно, когда о тебе все заботятся.
Она уже хотела, как и Алиса, усесться на камни, но Илья подхватил ее под локоть и притянул к себе.
— Обопрись на меня. Не стоит сидеть на камнях.
Зачем он это делает? Пытается показать, что она ему нравится? Но какой смысл, если сам он влюблен в Алису? Тогда, может, он делает это назло Носову? Или вообще не задумываясь о последствиях, а просто потому что он такой… слишком добрый и чрезмерно заботливый?
Нет, нет! Не думай о нем. Он слишком хорош, словно создан специально для того, чтобы издеваться над девичьими чувствами. Не думай про Илью, думай про носок! Маруся сделала неимоверное усилие над собой и сконцентрировалась на одежде. Носки, к слову, тоже оказались очень теплыми. Носов стоял рядом и расстегивал карабины на ботинках. Маруся почувствовала себя маленькой девочкой, которой помогают одеваться взрослые папы. Иногда приятно показать себя беспомощной.
Когда с экипировкой было покончено, Илья еще раз поправил пояс на талии Маруси и одобрительно хлопнул ладонью по ее животу.
— Топай!
От озерной воды пахло арбузом. Странное ощущение. Маруся зачерпнула немного в ладонь и поразилась, какая холодная была вода. А может, и не вода? Пальцы мигом онемели, как если бы прикоснулись к сухому льду, а капельки так и остались на коже, не стекая обратно. Маруся вытерла руку о штаны. Давно пора было взять в привычку ничего тут не трогать, но любопытно же! Еще от озера исходил звук. Конечно, скорее всего, это не озеро, а «клипер», или как там эта штука называется, но казалось, что тихо потрескивает именно вода. Интересно…
— А что ты не заходишь? — спросил Илья, оказавшийся рядом.
Видимо, Маруся настолько погрузилась в размышления, что уже ничего не замечала.
— Рассматриваю, — честно призналась Маруся.
— А-а-а… — понимающе кивнул Илья, — ну и как?
— Вода холодная.
— Ну да, — согласился Илья, — купаться сейчас не сезон.
— А что, тут можно купаться? — удивилась Маруся.
Илья покачал головой, и Маруся поняла, что поймалась на очередную шутку. Ужас, что он о ней подумает.
— Что это такое? — спросила она, чтобы быстро сменить тему.
— Ты про «клипер»?
Маруся кивнула.
— Что-то вроде самолета-амфибии, только очень быстрого. Быстрее обычного самолета. «Клипер» может находиться под водой, на воде и в воздухе. Умеет взлетать прямо с глубины…
— Это что-то военное?
— Ну… в общем-то да. Бунин принимал участие в разработке, поэтому у него есть свой «премиальный» корабль.
— Чем он вообще занимается?
— Кто? Бунин? — Илья усмехнулся. — Ну, со стороны больше всего он похож на фермера. Но я знаю, что он принимал участие в военных операциях, видел, как за ним присылали вертолеты из Москвы… Думаю, он гораздо больше, чем просто ученый и фермер.
— Из-за Предметов?
— И из-за Предметов тоже. Пойдем!
Илья поднялся на мостик и протянул Марусе руку. Она подала ему свою, и он легко забросил ее на мостик, рядом с собой.
— Вот эта штука у тебя на животе, — он показал на синюю мигающую кнопку, — сенсор. Благодаря ему корабль нас видит.
Они подошли ближе к двери, и та раскрылась: заходите.
Снаружи «клипер» был покрыт чем-то вроде черной смолы — жидкой и маслянистой. Маруся не решилась ее потрогать.
— Это внешний корпус, — объяснил Илья. — Внутри корабль совершенно другой. А благодаря этому слою он приобретает обтекаемость при любой форме.
— Он что, может менять форму?
— Ну да. И при любой трансформации эта смола затягивает швы и защищает корабль от повреждений.
— Как кожа?
— Точно!
— А почему она черная?
— Это сексуально! — весело подмигнул Илья и обернулся в сторону Носова. — Ты идешь?
— Ща-ща… — прокричал Носов. Он никак не мог справиться с ботинками.
— Хуже бабы, — раздраженно заметил Илья.
— А «баба» для тебя что, синоним тупости?
— «Баба» для меня синоним женщины.
— То есть ты считаешь, что женщины хуже мужчин?
— Я считаю, что женщины медленнее мужчин надевают ботинки, — дипломатично выкрутился Илья.
— Быстрый не значит умный! — с пафосом заявила Маруся.
— То есть тогда, обгоняя на трассе, ты всего лишь пыталась доказать, что глупее меня? — весело прищурившись, поинтересовался Илья.
Вот сволочь!
Маруся толкнула Илью в плечо, но немного не рассчитала силы, или он как-то неудачно стоял… Раздался всплеск.
Маруся не выдержала и рассмеялась: Илья барахтался в воде. Но уже в следующую секунду она с ужасом подумала о расплате. Когда Илья выбрался на берег, вид у него был самый устрашающий. Маруся уже не улыбалась. Инстинктивно она подалась вперед и выставила вперед руку. Илья схватил ее за ладонь и потянул на себя.
— Не надо! — испуганно попросила Маруся, ей совсем не хотелось падать в ледяную воду.
Илья улыбнулся.
— Страшно?
Дверь корабля раскрылась, и на мостике появилась Алиса. Она молча посмотрела на Илью и Марусю, потом на Носова, поджала губы, развернулась и ушла обратно. Маруся заметила, как смола мгновенно затянула швы, словно никакой двери там и не было. Илья взобрался на мостик и начал отряхивать с костюма прилипшие капли, которые осыпались вниз, как хрусталики.
— Странная вода, — заметила Маруся.
— Здесь все странное, — спокойно отреагировал Илья.
— Эй! Я уже иду, — крикнул Носов и побежал к мостику.
Илья подошел ближе к двери и нажал кнопку на своем поясе. Дверь расползлась в стороны.
— Велкам, — бросил Илья, не оборачиваясь. Маруся дождалась Носова.
Внутри было темно, светилась только дорожка вдоль коридора.
— Все в сборе? — раздался голос профессора из динамиков.
— Да, — ответил за всех Илья.
— Хорошо…
Марусе показалось, что голос у профессора был слегка раздраженный, наверное, ему не понравилось, что они так долго собирались.
— Ты когда-нибудь уже был здесь? — тихо спросила Маруся Носова.
— Пару раз… — шепнул Нос.
— Круто…
— Сейчас надо быстро дойти до каюты и пристегнуться, — предупредил Носов.
Маруся кивнула.
— Тебя вообще как, не укачивает?
— Не-а…
Носов вздохнул.
— А меня вот очень.
Илья свернул в отсек, который был похож домашний кинозал с креслами, стоящими в два ряда. Каждое было опутано ремнями, как в гоночном болиде. В одном сидела Алиса с закрытыми глазами, казалось, будто она дремлет, хотя, скорее всего, просто не хотела никого видеть.
— Готовы? — спросил профессор откуда-то с потолка.
Илья запрыгнул в кресло рядом с Алисой и пристегнул все ремни. Маруся устроилась сразу за ним; рядом плюхнулся Носов.
— Умеешь пристегиваться? — обернулся к Марусе Илья.
— Разберусь…
— А ты? — теперь Илья обернулся к Носову.
Носов ничего не ответил, но ремни пристегнул быстро.
Маруся сначала немного запуталась в последовательности, но почти сразу же разобралась и уже через несколько секунд защелкнула последний карабин и почувствовала, как кресло подстраивается под нее, словно пластилиновое. Стало очень удобно.
— Надеюсь, ты сегодня не завтракал? — с ухмылкой спросил Илья Носова.
Тот нахмурился.
— Смотри мне! — пригрозил Илья. — Чтобы без фонтанов!
— Отвали! — наконец не выдержал Носов, ему явно не нравилось, что Илья уже в который раз унижает его перед Марусей.
Илья рассмеялся.
— Ты когда-нибудь заткнешься? — наконец проснулась Алиса.
Илья замолчал и отвернулся.
Носов и Маруся переглянулись и улыбнулись друг другу.
— Готовы! — громко скомандовал Илья.
Маруся приготовилась к чему-то необычному — сильной тряске, перепадам давления, перегрузкам, но ничего такого не произошло. Ей даже показалось, будто она действительно находится в кинотеатре и ждет начала сеанса. Темно, тихо, кто-то сидит рядом, кто-то перед тобой… Сейчас на экране появится яркая картинка, и… тело вдавило в кресло. Это могло означать большую скорость, которую развила эта штуковина, но неужели такая скорость может быть под водой? Маруся посмотрела на Носова. Тот побледнел, по лицу его бежали струйки пота.
— Ты в порядке? — осторожно спросила Маруся.
— Я… да… Просто боюсь летать, — натянуто улыбнулся Носов.
Летать?
Маруся почувствовала, как ее тело словно провалилось вниз. Не может быть… Они что, уже взлетели?
Носов схватился за поручни кресла так, что его пальцы побелели.
Маруся тронула за плечо Илью.
— Мы уже летим?
— Ну да… Река же близко, — ответил Илья, не оборачиваясь. — Уже вынырнули.
Маруся попыталась представить, как чудесная машина трансформировалась и как у нее выросли крылья, а черная маслянистая смола обтянула их, будто кожей, и капельки арбузной воды стали отваливаться и осыпаться в траву… Интересно, где они сейчас пролетают? И куда летят? И если эта штука и подводная лодка, и корабль, и самолет, и даже, возможно, космолет, — могут ли они вырваться за пределы земной орбиты? Может быть, Бунин решил пока перекантоваться где-нибудь на Луне? А вот еще: работают ли Предметы на других планетах или их возможности проявляются только на Земле?
Носов тихо застонал. Бедненький… Марусе захотелось взять его за руку, но сейчас это было неудобно — ее слишком сильно вжимало в кресло перегрузкой, никак не пошевелиться.
— Не ной, — нарочито грубо сказала Алиса.
Маруся посмотрела на ее затылок с черными густыми волосами, собранными в тугой пучок, — даже волосы показались ей злыми и жесткими…
— Я больше не могу, — застонал Носов.
— Потерпи минутку, сейчас уже отпустит, — неожиданно ласково отозвался Илья.
Все-таки иногда он был хорошим парнем…
Маруся вернулась к своим размышлениям, но теперь в них снова присутствовал Илья. Вот он такой добрый и строгий одновременно, умный, сильный, красивый, с ужасным чувством юмора, с бесконечными подкалываниями… Кого-то он ей очень напоминает. Мысли Маруси резко прервались размышлениями на тему — работает ли на Луне телефонная связь, чтобы позвонить папе, а потом развернулись и откатились обратно к Илье, с готовым ответом — так вот кого он напоминает! Маруся никогда не читала Фрейда, но слышала от подруги, что все девочки влюбляются в мальчиков, похожих на их отцов. Где-то там, глубоко в сознании, Маруся сделала пометочку почитать этого хитрого старика, когда она вернется домой, — мысль-то прикольная и, похоже, работает!
Дышать стало легче. Давление упало, и теперь можно было пошевелиться. Видимо, «клипер» набрал достаточную высоту. Маруся улыбнулась сама себе. Какими бы опасными ни были эти приключения, сейчас она каждый час переживала столько нового, сколько не переживала за всю предыдущую жизнь.
Из динамиков послышалось кашлянье.
— Все в порядке?
— Супер! — неожиданно выкрикнула Маруся, не сдержав эмоций.
Еще полчаса назад она ненавидела все вокруг и мечтала вернуться, и вот на тебе — сияет, рот до ушей, словно попала в страну аттракционов.
Профессор рассмеялся.
— А мне вот очень хочется курить.
— А мне есть! — мигом отозвалась Маруся, как будто профессор разговаривал только с ней.
— Нос, а ты как? Есть не хочешь? — обернулся Илья.
Носов молчал и смотрел куда-то в одну точку перед собой.
— Особо не расслабляйтесь, сейчас пойдем на снижение, — предупредил профессор.
Носов отвернулся и замычал.
— Терпи, терпи! — подбодрил его Илья. — Скоро будем на месте.
Носов проворчал что-то невнятное.
Илья и Маруся встретились взглядами и улыбнулись друг другу.
— А куда мы летим? — решилась спросить Маруся.
— Увидишь, — все так же уклончиво ответил Илья.
Никогда не отвечает прямо. Да что ж такое.
— А это далеко? — продолжила допрос Маруся.
— Не близко…
— Тебе бесполезно задавать вопросы!
Илья показал глазами на Алису и нахмурил брови. Видимо, не хотел распространяться при ней.
— Первым делом мы поедим, — раздалось из динамиков. — Слышь? Маруська?
Динамик снова весело закашлялся.
— Я не Маруська!
— Ах, не Маруська? Ну, тогда первым делом мы покурим, а уж потом поедим, — отозвался профессор.
— Ну уж нет! — возмутилась Маруся.
— Вот же ты прожорливая, — покачал головой Илья.
— Я не прожорливая, у меня такой метаболизм!
— Метаба-что? — передразнил Илья.
— Метаба-то! — огрызнулась Маруся.
— Метабануться! — засмеялся Илья.
— Илья! — строго крикнули из динамика.
— Вот дурак! — поддержала профессора Маруся и дала Илье легкий подзатыльник.
Илья отвернулся.
— Все. Поехали… Зажмите ваши ушки! — скомандовал профессор, и Марусю снова вдавило в кресло.
Дальше лететь было скучно, уши действительно заложило, и желудок начал выталкиваться вверх, скомкавшись и завязавшись в узел. Носов сжал губы и шумно дышал носом. Илья откинулся назад и стал что-то насвистывать, пока не получил пинок от Алисы. По расчетам Маруси, летели они минут тридцать, и если сейчас пошли на посадку, значит, осталось совсем ничего. За это время можно было подумать о чем-нибудь приятном, например о еде, но именно о еде сейчас хотелось думать меньше всего.
Через пару минут Маруся ощутила легкий толчок, и давление снова отпустило. Маруся зевнула, чтобы пробить заложенные уши.
— Полет окончен, всем приятного плавания, — сообщил профессор.
Илья потянулся, вскинув руки вверх. Алиса поправила волосы — чисто девичья привычка перед выходом в люди. Носов сидел все такой же бледный и тер уши.
На потолке замигала большая белая лампа, корабль тихо загудел, потом лампа погасла, и раздался приятный звон, будто ударили в колокольчик. Аппарат еще раз несильно тряхнуло, и все замерло.
Илья и Алиса первыми начали отстегивать ремни. Маруся последовала их примеру. Носов же полулежал в кресле и вставать явно не торопился. Наверное, у него еще кружилась голова.
— Жив? — обернулся к нему Илья.
Носов кивнул.
Илья несколько раз присел, потом начал размахивать руками, разминая тело. Маруся поняла, что у нее тоже есть желание размяться, но повторять следом за Ильей она почему-то постеснялась.
Алиса молча вышла из сектора в коридор. Илья проводил ее взглядом, потом обернулся на Марусю. Почему он так часто смотрит на нее? Просто так или правда нравится? Маруся решила не думать об этом, сейчас ей захотелось проявить сострадание к несчастному Носову, и она склонилась над ним.
— Ты правда ничего? — Она положила ладонь на его лоб. Лоб Носова был холодным и мокрым.
— Я сейчас…
— Хочешь, посижу с тобой еще?
Губы Носова слегка расползлись в стороны. Видимо, он пытался улыбнуться.
— Да ладно, очухается! — вмешался Илья.
— Не дергай его, — попросила Маруся.
— Наоборот, надо скорее выйти на свежий воздух, — возмутился Илья, — ему же там легче будет.
Носов отмахнулся, показывая, что он еще не готов никуда идти.
— Ну, как хотите, — сказал Илья и вышел в коридор.
Маруся взяла Носова за руку.
— Все хорошо, — мягко сказала она, глядя ему в глаза. — Сейчас потихоньку придешь в себя…
— Сейчас-сейчас…
— Да я не тороплю, расслабься, — успокоила его Маруся.
— Просто тошнит очень.
— Надо на воздух.
— Ненавижу такие перелеты.
— Понимаю…
— Вообще любые ненавижу.
— Ну… Это бывает. Плохой вестибулярный аппарат. Меня в детстве тоже тошнило.
Носов глубоко вдохнул и зажмурился.
— Ну?
Носов кивнул и начал отстегивать ремни.
— Тренироваться надо, — продолжила свою мысль Маруся. — Хотя бы на карусели.
Носов осторожно встал, опираясь рукой о кресло. Маруся подхватила его и помогла устоять па ногах. Нос еле держал равновесие, колени подкашивались, и его все время заносило. В общем, со стороны они выглядели наверняка как два изрядно выпивших приятеля, один из которых еще ничего… а вот второму совсем тяжко.
— Идем, идем… давай…
— Я сейчас…
— Ты не болтай. Вот выйдем, и отпустит.
Они медленно выбрались в коридор. Маруся посмотрела в разные стороны — куда идти дальше, было непонятно. Неожиданно с одной стороны коридора появился профессор.
— Ну, где вы застряли?
— Вот. Бредем, — ответила Маруся.
Бунин взял Носова под другую руку.
— Такой умный и боишься летать.
— Он не боится, его тошнит, — заступилась за друга Маруся.
— Тем более, — почему-то ответил профессор.
Они остановились у стены, внутри которой что-то мигнуло синим, и из ниоткуда возникла дверь. Коридор продолжился большой прозрачной трубой, которая находилась под водой. Вода была не самая чистая, с легким коричневым оттенком и обрывками бурых водорослей, которые проплывали то тут, то там. Это где же они?
На другом конце трубы Маруся увидела уже знакомый оранжевый круг на полу — видимо, теперь им предстояло по одному переноситься куда-то вверх. Первым отправили Носова. Профессор подвел его к кругу и похлопал по плечу.
— Давай, Нос. Еще минута — и ты на поверхности.
Нос встал на круг и стал медленно уплывать вверх.
Профессор посмотрел на Марусю.
— Саламандра с тобой?
Маруся уже и забыла про нее!
— Со мной, — сказала она и похлопала себя по кармашку.
— Не отходи от меня ни на шаг.
— Здесь тоже опасно?
— Каждый раз, когда ты отдаляешься от одной проблемы, ты приближаешься к другой, — печально улыбнулся профессор.
— Но вы же говорили, что мы летим к друзьям?
— Я очень рассчитываю на это… — уклончиво ответил Бунин.
Маруся понимающе кивнула.
Оранжевый лифт-труба вернулся на место, и теперь на него забралась Маруся.
— Все будет хорошо! — подмигнул ей профессор.
Труба медленно двинулась. Маруся задрала голову и посмотрела вверх. Куда она через минуту прибудет? И что там ее ждет?
Комната, в которую она попала, сойдя с подъемника, напоминала дешевый офис — столы с компьютерами, кожаный диван и цветы в кадках. Молодые китаянки щелкали по клавишам, не обращая внимания на вновь прибывших. Илья и Алиса сидели на диване совсем рядышком. Носова не было.
— Присаживайся, — сказал Илья, похлопав по дивану рядом с собой.
Маруся подошла к дивану, и в ту же секунду Алиса подскочила и почти отбежала к окну.
— Почему она так меня ненавидит? — тихо спросила Маруся, садясь рядом с Ильей.
— Ревнует.
— Тебя?
Илья спокойно пожал плечами:
— Может, и меня тоже, но скорее всего профессора.
— Она что, его любит? — совсем шепотом спросила Маруся.
— Она злится, потому что профессор теперь уделяет тебе больше внимания, чем ей. А раньше она была его любимицей.
— Но я же не виновата, что появилась, — возмутилась Маруся.
— Но это же не меняет сути дела, — парировал Илья.
Из коридора появился Носов. Выглядел он паршиво, к тому же был весь мокрый — видимо, умывался в туалете. Он молча свалился на диван и обхватил голову руками. Маруся вздохнула, но тут же отвлеклась на профессора, который уже поднялся на лифте и теперь подошел к бойким китайским девушкам. Совершенно неожиданно профессор заговорил с ними на их языке, и они стали визгливо объяснять ему что-то, размахивая руками и перебивая друг друга. Профессор вежливо кивал и улыбался. Маруся посмотрела на Илью. Тот поднял брови — мол, видишь, какой крутой наш профессор.
— Нас уже ждут, — обернулся к ним Бунин и показал на коридор: туда.
В коридоре они сразу же столкнулись со стариком, который бросился навстречу профессору и заключил его в объятия. Маруся подумала, что обниматься при встрече — скорее, русский обычай и поэтому для маленького китайского дедушки это выглядело немного странно. Однако дедушка про ее соображения знать не знал, поэтому отпустил профессора и принялся обнимать Алису, а потом и Марусю. При этом он все время кивал и что-то лепетал на своем певучем языке.
— Он очень рад нас видеть, — перевел довольный профессор, — и приглашает немедленно пообедать.
Услышав это, Маруся сразу же прониклась к старичку невероятной симпатией и бросилась обнимать его сама, чем немало беднягу напугала.
— У вас есть наушники, — предупредил Бунин, — советую воспользоваться.
Илья достал из кармашка маленькие розовые подушечки (такие же, как Марусе привозил из Токио папа!). Маруся нащупала в своем кармашке такие же. Привычно вставила их в уши. Речь старичка сразу же стала понятной. Переводчик, ага…
Алиса «переводчика» доставать не стала, видимо, понимала все и так. Носов же никак не мог открыть кармашек у себя на поясе — то ли не хватало сил, то ли от общей нескоординированности. Похоже, ему было не до приветствий.
— Вы хорошо долетели? — вежливо спросил старичок.
— Отлично! — ответил ему профессор.
— А молодой человек? — спросил китаец, кивая на Носова.
— С ним все будет в порядке, — объяснил профессор. — Его просто немного укачало.
Старичок понимающе закивал.
— Вестибулярный аппарат! — громко сказал он Носову, но тот его не понял, так как до сих пор не справился со своими наушниками.
— Вестибулярный аппарат, — перевела ему Маруся.
Носов вздохнул.
Старичок стал размахивать руками вверх-вниз.
— Очень плохо от перепадов, — сообщил он. — Мне тоже.
— Его тоже тошнит в «клипере», — перевела Маруся и улыбнулась. — Давай помогу…
Она расстегнула карман на поясе Носова и достала наушники.
— У меня от их речи голова еще сильнее кружится, — пожаловался Носов.
— Ну так вставь переводчика, — хлопнул его по плечу Илья.
Носов поморщился и покачнулся, будто легкое похлопывание нанесло его вестибулярному аппарату еще один невыносимый удар.
— Пойдемте скорее, — поторопил старичок, — все очень вкусно и очень много. Очень много вкусно!
Маруся взяла Носова за руку и потащила за собой.
— Очень много вкусно, — повторила она. — Не время умирать!
Они быстро дошли до конца коридора и выбрались на улицу.
Это был промышленный порт — огромный, однообразный и бесконечный, как целый город. Устрашающих размеров паромы, тысячи разгрузочных кранов, миллионы морских контейнеров, возвышающихся над портом многоцветной стеной. Несмотря на вечер, воздух здесь еще не остыл, а от высокой влажности хваленый термокостюм прилип к коже, словно был сделан из дешевой латексной клеенки.
По идеальному асфальту пробегали небольшие грузовички, мельтешили рабочие в цветных комбинезонах, важной походкой прогуливались люди в форме — все это напоминало какую-то космическую станцию, но никак не Землю. Хотя, возможно, так выглядели все крупные порты — ведь никогда раньше Маруся их не видела.
Прямо перед выходом из офиса стоял ярко-розовый микроавтобус, который караулила пара крепких парней в обтягивающих футболках. Увидев подошедшую делегацию, парни быстро запрыгнули в кабину и завели мотор.
— Сюда! Добро пожаловать! — низко поклонился старикашка, раскрывая широкую дверь автобуса.
Бунин вежливо поклонился ему в ответ и первым забрался внутрь. За ним последовали Илья и Алиса. Маруся обернулась к Носову.
— Ты здесь уже был? Что за место?
— Не имею представления, где мы… — честно признался Носов.
— А старика знаешь?
— Впервые вижу.
— Это и есть обещанные друзья? — уже не рассчитывая на ответ, спросила Маруся.
— Если в автобусе есть вода и кондиционер, то для меня эти люди станут лучшими друзьями на свете, — вяло улыбнулся Носов.
Он выглядел настолько слабым и несчастным, что, повинуясь какому-то неосознанному душевному порыву, Маруся взяла его за руку, но потом, словно испугавшись, отпустила и только неловко улыбнулась.
— Идем?
Носов с удивлением посмотрел на ладонь, которую только что держала в руках Маруся, потом протянул ее вперед, делая жест рукой, словно предлагая Марусе лезть вперед.
— Что это было? — тихо спросил он, когда она уже отвернулась и поставила ногу на ступеньку.
— Ничего… — не оборачиваясь, ответила Маруся и забралась в салон.
— Ничего? Да тут отлично! — восторженно выкрикнул Илья, не разобравшись, кому адресована фраза.
Внутри и правда было отлично. Свежий кондиционированный воздух, мягкие кресла, обтянутые белой тканью, и столик, заставленный прохладительными напитками. Илья первым схватил бутылочку с прозрачной голубой жидкостью, отвинтил крышку и жадно выпил одним глотком.
— Ох, вкуснятина!
— На что похоже? — осторожно поинтересовалась Маруся, присаживаясь напротив.
— Ни на что не похоже! — радостно ответил Илья. — Просто вкуснятина! Обожаю вкус настоящей пищевой химии! Сейчас такое фиг где найдешь… все словно помешались на экологии. Но натуральные вкусы — это же так ску-у-учно!
Маруся выбрала бутылочку с ядовито-желтым напитком, сорвала крышку и понюхала.
Пахло чем-то неописуемым. Тогда она сделала небольшой глоток и поняла, что и на вкус это было нечто неописуемое, но все же — неописуемое с кислинкой.
— Попробуй зеленую, — посоветовал ей Илья, — мне она больше всего нравится.
— Тогда зачем же ты выбрал синюю? — спросила Маруся, ожидая подвоха.
— Чтобы мне не досталось, — сухо ответила Алиса.
— Я не специально! — приложив пустую бутылку к груди, поклялся Илья. — Я просто помнил, что кто-то больше всего любит синюю, а кто именно — забыл и подумал, что это я! А потом увидел зеленую и понял, что на самом деле люблю ее, а синюю любишь ты, но было уже поздно!
Алиса страдальчески закатила глаза.
— Синяя, синяя! — закивал китайский старичок и вытащил из холодильника еще пару бутылочек с синей водой. — Синей много, очень много!
— Сесе! — поблагодарила его Алиса по-китайски и поставила бутылочки перед собой на столе.
— Сесе, — передразнил ее Илья. — Попробуй зеленую!
Алиса сделала вид, что не услышала, взяла одну из бутылочек в руки и стала внимательно читать этикетку.
Маруся взглянула на профессора, который что-то быстро печатал в одном коммуникаторе, параллельно переговариваясь по второму. Откуда у него это все взялось?
— Вижу. Переправь Козловскому и попроси… Что? Нет, он точно в курсе. Да точно, я тебе говорю. Перезвони потом. Не мне, а Козловскому, мне-то зачем?
— А простая вода тут есть? — тихо спросил Марусю Носов.
Маруся посмотрела на Алису.
— Можешь спросить?
— О чем? — нахмурила лоб Алиса, как будто любое общение с Марусей причиняло ей головную боль.
— Есть ли тут простая вода.
— А сама не можешь? — опять этот убийственный взгляд.
— У него же тоже переводчик в ушах, — объяснил Илья.
Маруся вздохнула. Вовремя предупредили, пока она не успела наговорить чего-нибудь лишнего, но китаец уже протягивал ей большую бутылку с прозрачной водой и стаканчики.
— Спасибо, — поблагодарила его Маруся и кивнула, похоже, тут было принято кивать по любому поводу.
Она открыла бутылку, плеснула в стакан воды и протянула Носову. Носов осторожно отпил, закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Хотя он все еще «умирал», вид у него стал получше.
Маруся выглянула в окно — то, что это не Луна, было понятно сразу после выхода на улицу. То, что это Китай, тоже не вызывало сомнения. Но что за город?
— Что это за город? — спросила Маруся старичка, отрываясь от окна.
— Шанхай, — кивнул в ответ старичок.
Маруся кивнула тоже.
Лично она в Шанхае не была никогда, но вот папа летал туда часто. Очень может быть, что он и сейчас находится тут. Вот будет прикольно встретить его на улице!
— А можно мне позвонить? — вежливо спросила Маруся у профессора, когда тот отключил трубку.
— Конечно, можно! Сколько угодно! — не дал ему ответить старичок, протягивая Марусе новенький телефон. — Подарок, — кивнул он, — очень хороший телефон, очень много функций.
Маруся улыбнулась и кивнула.
— Спасибо, — снова сказала она и посмотрела на профессора.
— Подарок! — сказал профессор, поднимая свою трубку.
— А мне? — сразу же вмешался Илья.
— У меня много подарков! — обрадовался маленький китаец, будто только и ждал этого вопроса. — Очень много!
Он полез в коробку под своим креслом и начал выкладывать на стол самые разные предметы. Там были и телефоны, и фотокамеры, и планшеты, и еще куча всякого высокотехнологичного хлама, который, похоже, был произведен в Китае на сто лет вперед, и теперь они уже не знали, кому его впарить.
— Су-у-упер! — восхищенно застонал Илья и начал перебирать все лежащие на столе подарки. — А они функционируют вообще?
Профессор быстро пихнул его локтем в бок, не отрываясь от работы на коммуникаторе.
— В смысле, с русским софтом? Совместимы с нашими гаджетами? — поправился Илья.
— Конечно, совместимы! — закивал старичок. — Наша техника совместима с любой техникой и программами из любого уголка мира, — засмеялся он, хитро прищурившись. — «Мейд ин Чайна» все-таки!
Илья взял со стола фотокамеру, направил на Марусю и сделал снимок.
Маруся ненавидела, когда ее фотографировали без предупреждения, так что немедленно высунула язык.
— Теперь сюда, — закричал китаец, отнимая камеру у Ильи и нажимая на какую-то кнопку. Гаджет пискнул и выдал фотографию.
Илья и Маруся одновременно потянулись к снимку, но Маруся успела выхватить его первой.
Неожиданно автобус остановился.
— Уже приехали? — с надеждой спросила Маруся.
Бунин выглянул в окно.
— Нет. Это контрольный пункт. Въезжаем под купол…
— Под купол?
— Извините! — Старичок протиснулся к выходу, раскрыл дверь и ловко спрыгнул со ступеньки.
— Центр города — закрытая территория, — пояснил Бунин.
Дверь затворилась, и в автобусе стало непривычно тихо, будто на контрольном пункте было запрещено шуметь. Алиса дремала или делала вид, что спит. Носов крутил в руках пустой стаканчик, глядя на него остекленевшими глазами. Даже Илья успокоился и отложил камеру. Отчего-то именно эта тишина стала давить, и Маруся с ужасом почувствовала приближение паники. Надо было отвлечься.
— Раз уж мы остались одни, — начала говорить Маруся, обводя всех взглядом, — вы можете мне объяснить…
— Не надо, — прервал ее профессор.
— Но почему?
Бунин отложил коммуникатор.
— Я достаточно рассказал… И понимаю, что у тебя еще много вопросов. Это естественно. Но я не могу ответить на них, потому что не знаю, кто ты. И пока я не разобрался…
— В смысле? — Маруся даже отшатнулась в сторону от удивления. — Вы мне не доверяете?
— Что в этом странного? — проснулась Алиса. — Ты приезжаешь с редчайшим Предметом… кстати, откуда он у тебя?
— Не знаю…
Алиса натянуто улыбнулась, словно показывая профессору, насколько нелепо звучат Марусины оправдания.
— Но я правда…
— Приносишь на хвосте убийц, развязываешь войну… — продолжила Алиса, обернувшись и глядя Марусе прямо в глаза.
— Я? Какая война? Я ничего не знаю.
— Алиса, давай без этого… — Профессор жестом попросил «тамерланшу» замолчать.
— Но это же очевидно!
— Ничего не очевидно! — рявкнул профессор.
— Вы же сами видели, что меня пытались убить! И после этого вы мне не доверяете? — возмутилась Маруся.
— Тебя пытались убить? — напала Алиса. — Тебя? С главным Предметом? Ты что, издеваешься? Тебя же невозможно убить! Может быть, именно поэтому Предмет у тебя? А? Чтобы ты, если что, не пострадала? Почему кто-то решил обеспечить тебя такой защитой в момент нападения?
— Хватит! — профессор довольно резко схватил Алису за плечо.
— О вас же забочусь… — злобно огрызнулась она.
— Я сам о себе позабочусь. Хорошо?
Илья снова взял камеру и направил ее в окно.
— Здесь нельзя снимать! — крикнул профессор и забрал камеру из его рук.
— А что здесь можно делать? — расстроенно спросил Илья. — Ругаться?
— Никто не ругается.
Носов смял стаканчик в кулаке и бросил на стол. В салон вернулся старичок и уселся рядом.
— Все хорошо! Сейчас поедем!
Маруся обхватила голову руками и словно закрылась ото всех, погрузившись в собственные невеселые мысли. Настроение испортилось ужасно. Такое неожиданное признание — словно удар под дых. После всего, что ей пришлось пережить, они ей еще и не доверяют. А она им? В чужой стране, с чужими людьми, которые считают, что она привела врагов. Не отвечают на вопросы, не дают уйти… И куда ее привезли? Может быть, они вовсе не собираются ее спасать? Может, они хотят посадить ее в клетку, или проводить над ней какие-то опыты, или вообще убить, пока она ничего не натворила?
Неожиданная паранойя накрыла волной и затуманила рассудок настолько, что Маруся стала видеть врагов во всех окружающих. Теперь ясно, почему профессор такой неразговорчивый, почему Алиса такая строгая, почему Илья пытается ее отвлечь, а бедный Носов, наверное, обо всем знает, и поэтому ему, как единственному честному человеку, плохо… Термокостюм снова начал давить и мешал дышать.
И, как назло, нет стопадреналинового пластыря!
— Можно мне выйти? — спросила Маруся.
— Нет, — ответил профессор, не поднимая на нее глаз.
Почему он не смотрит на нее?
— Мне плохо.
— Сейчас уже поедем.
— Я на минутку. Просто…
— Маруся! — теперь профессор смотрел на нее, и взгляд у него был строгий. — Это паника.
— Нет, правда…
— С тобой ведь уже бывало такое?
Откуда он все про нее знает?
— Я на минутку, просто вздохнуть немного, мне костюм давит.
— Ты никуда не пойдешь. На вот… — Профессор вытащил из кармашка ингалятор и протянул Марусе. — Вдохни. Это типа пластыря…
Маруся взяла ингалятор.
— В напитке была вытяжка женьшеня, они везде ее суют — вот и паника… Вдыхай-вдыхай!
Маруся поднесла ингалятор ко рту и глубоко вдохнула сладковатый газ.
— Женьшень возбуждает нервную систему. Плюс резкие перепады давления. У тебя зашкалил адреналин…
Маруся вспомнила ту сушеную «психологичку», которая разговаривала с ней в тюрьме. У нее был такой же поучительный тон, и Маруся ей совсем не доверяла. Зря она вдохнула эту штуку. Непонятно еще, что это за газ.
— Теперь посиди спокойно пять минут. Не команда, а детский сад какой-то, — раздраженно заворчал профессор. — Одного укачивает, у другой паранойя, у третьей истерика…
— Это не истерика!
— Сиди и молчи, я сказал. Сейчас приедем на место, купим нормальную свободную одежду, поешь, расслабишься…
«Как рождественского гуся готовят», — пронеслось в голове у Маруси. Но паника отступила. По крайней мере, немедленно выпрыгнуть из автобуса уже не хотелось.
Маруся постаралась расслабиться. Она посмотрела на Илью. Тот, явно заинтригованный, наблюдал за ней. Она ничего не сказала, и Илья тоже молчал.
Маленький китаец дотянулся до Маруси рукой и погладил по локтю.
— Не надо кричать. Уже близко.
И закивал, закивал, закивал…
Маруся очнулась от того, что ее тряс профессор.
— Приехали.
— Я что, уснула?
— К счастью, — улыбнулся профессор. — Успокоилась?
Маруся огляделась — все вставали с кресел и выходили из автобуса, только Носов сидел рядом и настороженно смотрел на нее.
— Кажется, да, — ответила Маруся и тоже поднялась.
— Тебя никто ни в чем не обвиняет, — мягко сказал профессор и взял Марусю за руку. — Алиса нервничает и несет всякую чушь.
Бунин обернулся на Носова и кивком показал ему на выход, словно попросив оставить их наедине. Носов быстро выпрыгнул из салона.
— Мы поговорим с нашим другом, и тебе многое станет ясно. Всем нам… — снова заговорил Бунин. — Просто поверь мне. Хорошо?
— Хорошо…
— Помнишь, я сказал, что ты не совсем такая, как мы?
— И что это значит? Что я не член команды? Что я чужая?
— Дело не в этом. Ты не такая. То есть ты, с одной стороны, как мы. А с другой — не просто избранный владелец предмета. Я подозреваю, что ты много круче. — Лицо профессора казалось радостным, как будто он обнаружил редкий артефакт.
— Я не сильно понимаю… что значит «как мы» и что значит «круче»?
— Ты заметила, с какой скоростью восстановилась после ранения? — спросил профессор.
— А с какой скоростью я должна была восстановиться? — пожала плечами Маруся.
— Неделя… две. Или даже дольше.
— Не понимаю…
Бунин опять улыбнулся и сжал ее руку в своих ладонях.
— Ты особенная. И некто знал это и дал тебе Предмет, чтобы защитить тебя и твою особенность. А кто-то, видимо из-за этого, пытается убить. И если я все правильно понимаю, ко мне тебя отправили именно поэтому. Чтобы я защитил тебя. Спас…
— А вы спасете?
— А чем я, по-твоему, занимаюсь? — хитро прищурился Бунин.
— Ну хорошо… Я поверю вам… — смирилась Маруся.
— Вот и ладненько, — вздохнул профессор и пропустил ее к выходу.
— Но обещайте сегодня же мне все рассказать!
Маруся выпрыгнула из автобуса. Рядом уже ждали те два крепких парня, что встречали их у подъезда. Алиса и Илья стояли в сторонке и, кажется, тихо переругивались.
— Сейчас мы зайдем и купим себе нормальную одежду. Особо не выбирайте. Долго не гулять, по магазину не разбредаться… — объяснил Бунин.
Услышав профессора, Алиса сразу же прекратила ссору с Ильей и быстрым шагом направилась в магазин. Илья какое-то время подождал, словно надеясь, что она обернется и позовет, а потом вздохнул и пошел следом за ней.
Район, в котором они оказались, пестрел небоскребами. Дороги были сделаны из какого-то шероховатого пластика, по которому блестящими лентами тянулись металлические полосы, видимо, для транспорта на магнитной подвеске. Выглядело все вокруг чрезвычайно красиво и современно. Все такое прозрачное, металлическое и зеркальное, как витрина дорогого супермаркета. Все первые этажи зданий принадлежали магазинам и лавкам, и вместо стеклянных витрин у них были тонкие телевизионные панели, которые крутили рекламные ролики, демонстрирующие, какие именно товары там продаются и что происходит внутри. Казалось, будто вдоль улицы растянута одна многокилометровая телевизионная панель.
Маруся подняла голову и увидела нечто совсем удивительное — небо вдруг стало размытым, словно серую акварельную краску развозили по стеклу большим количеством воды.
— Купол, — объяснил Марусе Носов. — А над куполом ливень.
Какое странное ощущение. С одной стороны, очень удобно, с другой — это ведь так здорово, гулять под дождем, а тут, получается, этого никогда не бывает.
Носова же, кажется, совсем не интересовала чудесная конструкция над городом. Хотя в школе тоже были такие купола, только поменьше — видимо, для учеников Зеленого города подобные чудеса являлись обыденностью..
— А молнии не пробьют? — осторожно спросила Маруся, представив на секунду, как весь этот купол треснет и обрушится на город.
— Не пробьют, — улыбнулся Носов.
Кажется, он улыбнулся впервые за время их поездки. Значит, оклемался.
Странно, но Маруся совершенно определенно чувствовала нежность к этому парню. Отлично отдавая себе отчет в том, что ей нравится Илья, проклиная себя за банальность (ведь это так пошло — влюбляться в смазливых хулиганов?), она тем не менее испытывала такое приятное спокойствие или даже уют, находясь рядом с Носовым, что…
— Вы идете? — Голова Ильи появилась из-за двери.
Маруся даже вздрогнула от неожиданности. Хрупкое лирическое настроение рассыпалось в прах.
— Тебе какое дело? — резко огрызнулся Носов. Похоже, он тоже почувствовал вражеское вторжение в их мирную трепотню.
— Мне нужна твоя помощь в выборе нижнего белья! — манерно прогундосил Илья.
— Спроси Алису…
— Я читал, что на шопинг лучше ходить с другом-геем…
— Спасибо за предложенную помощь, но на этот раз я обойдусь без тебя, — ловко парировал Носов.
— Ты знала, что он живет с мужчиной? — сделав «страшные» глаза, спросил Илья у Маруси.
— Посмотрел бы ты на себя в этом обтягивающем комбинезончике!
— Посмотри на себя!
— Вы два придурка, — ответила Маруся, еле сдерживая смех. Она наконец-то расслабилась, и эта сценка окончательно выбила паранойю из ее головы — враги такими идиотами не бывают!
— Но я хотя бы натурал! — не без гордости заявил Илья.
— Слушай, я, конечно, не хочу сомневаться в профессоре, но каким образом тебя с твоими способностями вообще взяли в школу? — сделав очень серьезное лицо, спросил Носов. — Вы как-то шантажировали Бунина? Может, похищали его?
— Смотри-ка, я его задел! — обрадовался Илья.
— Просто интересно, как ты со своим крошечным мозгом попал на факультет физики… хотя подожди, ведь, кажется, именно в квантовой физике изучают сверхмалые величины?
— Иногда я даже завидую его примитивности, — с печальной улыбкой, вздохнул Илья. — Ведь он при всем желании не может постичь всего трагизма окружающего нас мира! — Илья скрылся в магазине и притворил за собой дверь.
Носов выдохнул, как после тяжелой битвы, поправил длинные пряди, выбившиеся из хвоста, и одернул рукава комбинезона. Он выглядел так, будто участвовал не в словесной перепалке, а в настоящей драке — даже лицо раскраснелось. Маруся посмотрела на него, все еще сдерживаясь из последних сил, и вдруг, согнувшись, рассмеялась в голос.
Прямо у входа, на первом этаже магазина, молодой парнишка варил куриные яйца в соевом соусе до черноты и тут же вынимал их шумовкой и складывал в специальный таз. Рядом с ним, на обычной коробке, сидела девочка и жевала пирожок, запивая его ядовитого цвета жидкостью.
Маруся задержалась около них и от удивления, и… от голода… Она вспомнила, что толком не ела уже, кажется, почти двое суток. Собачье печенье не в счет.
— Здесь везде готовят еду — традиция такая, — объяснил Носов.
— Кажется, я хочу остаться здесь жить, — улыбнулась Маруся.
— Возьми-ка, — откуда-то из-за спины появился профессор и протянул Марусе солнцезащитные очки. — Их ты должна была надеть в первую очередь. Я не подумал.
Маруся взяла очки и повертела их в руках. Очки были дурацкие — большие и круглые, на пол-лица.
— Сейчас же вечер…
— И что? — непонимающе приподнял бровь профессор.
— Я буду выглядеть глупо в солнцезащитных очках.
— Зато не будешь привлекать ненужное внимание цветом глаз…
— Не буду привлекать внимание, разгуливая в темных очках в темноте? — с иронией спросила Маруся.
— Здесь не темно, — огляделся по сторонам профессор.
— Вы что, хотите, чтобы я и внутри магазина в них ходила?
— Везде.
— Но…
— Не спорь со мной! — скомандовал Бунин и погрозил пальцем.
Маруся нехотя надела очки и посмотрелась в зеркальную витрину.
— Мало того что я выгляжу в них по-идиотски, еще и очки идиотские…
— Иди и выбери другие, — смилостивился профессор.
— А пирожок можно? — спросила Маруся, с завистью поглядывая на жующую девочку.
— Ужин ждет нас дома.
— Ужин, ужин… Я еще даже не завтракала. Причем, по-моему, дня два как…
— Ну так не тяни время, — сказал профессор, — идите уже, выбирайте себе одежду и приносите на кассу. Нос, — теперь он обратился к Носову, — глаз с нее не спускай.
— Даже в раздевалке? — усмехнулась Маруся.
— О тебе же забочусь.
— И подсылаете Носова за мной подглядывать?
— А тебе есть что от него скрывать? — прямо спросил профессор.
Маруся просто онемела от возмущения.
Профессор хитро улыбнулся и исчез за витринами.
Они встали на эскалатор и поползли вверх.
— Он так шутит, — успокоил ее Носов. — Вокруг него столько школьниц вьется — вот он и дурачится. Приятно ведь.
— А если какая-нибудь школьница в него влюбится? — спросила Маруся, рассматривая нижний этаж магазина с высоты.
— Так постоянно и влюбляются, — успокоил ее Носов, — а потом вырастают и выходят замуж за него, а потом сбегают, и так уже раз десять!
— Надо же! А похож на такого настоящего холостяка! — сказала Маруся, спрыгивая со ступеньки.
— Он и есть настоящий холостяк, — согласился Носов, следуя за ней. — Но это не мешает ему постоянно жениться. То есть постоянные жены не мешают ему оставаться холостяком.
Маруся вздохнула.
— Ненавижу таких мужиков…
Носов подошел к стойке с платьями и выбрал одно из общей кучи.
— Смотри.
Маруся посмотрела на платье и улыбнулась. Выглядело очень симпатично.
— А ты и правда разбираешься в женской одежде? — весело подмигнула она.
— Не начинай, пожалуйста!
— Хорошо, не буду.
Маруся еще раз рассмотрела платье, предложенное Носовым, зашла в примерочную и задернула занавеску.
— Будешь подглядывать — убью!
Носов прислонился спиной к стене и демонстративно закрыл глаза руками.
Маруся быстро сняла с себя комбинезон и еще раз осмотрела свою кожу — нет ли никаких изменений? Нет. Все в порядке. Шрама тоже не осталось. Как там говорил профессор — две-три недели? Маруся повернулась спиной и попыталась разглядеть, не осталось ли следов там — ведь кусок железа пробил ее насквозь, но и там кожа была гладкой, как и не убивало! Тогда она быстро влезла в платье, выбранное Носовым, и, довольная, покрутилась перед зеркалом.
Платье было коротким, яркого желтого цвета, с двумя большими карманами по бокам в форме уточек, с красными клювами. Оно выглядело совсем детским, но именно такие Маруся и любила. Главное, что карманы глубокие. В этих «уточках» можно поместить кучу всего.
Теперь Маруся примерила очки. Они все-таки были очень глупые и с платьем совсем не смотрелись — сюда хотелось что-то такое же… ну… или еще более глупое. Ладно. Маруся вышла из примерочной с комбинезоном в руках и в огромных высоких ботинках на карабинах, что выглядело круто, так что даже не захотелось переобуваться.
— Э-э-э… — потрясенно промычал Носов.
Маруся смущенно улыбнулась.
— Не очень короткое?
— Очень… — кивнул Носов.
— Неприлично?
— Ну… в общем…
— Поменять на другое?
— Нет!
— Теперь пойдем переодевать тебя?
Носов почесал голову и осмотрелся.
— Вон! Мужская одежда! — указала рукой Маруся.
Они направились в другой отдел, и, пока Носов выбирал себе футболку и шорты, Маруся отошла к витрине с солнцезащитными очками. Вот они. Смешные, раскосые, в желтой пластиковой оправе. То, что надо.
— Я пошел переодеваться, стой рядом, — скомандовал Носов.
— Ага! — крикнула Маруся, не отрываясь от зеркала и поворачиваясь то так, то эдак.
В свободную минутку, пока никого нет рядом, можно было позвонить папе. Маруся достала подаренный телефон, который болтался пристегнутый к комбинезону, и набрала номер.
— Па?
— Балбесина! Ты куда пропала? Я набирал несколько раз…
— Потеряла телефон…
— А что это за номер?
— Мне новый подарили.
— А что ты… Ты что… ты где вообще?
— Я-я-я-я…
Что бы соврать?
— Ты что, в Шанхае?
— Где? — зачем-то переспросила Маруся.
— Ничего не понимаю, — озадаченно пробубнил папа.
— Алло? Ты меня слышишь?
— Муся?
— Алло!
— Ты почему-то высветилась на определителе как будто… чертовщина какая-то…
— А ты где?
— В Гонконге.
— Ого!
Маруся чуть не выпалила «рядом», но вовремя осеклась.
— Ладно, ты там в порядке? Мне пора бежать…
— Я в порядке!
— Перезвоню минут через сорок…
— Па-а-а-а?
— Что?
— Люблю тебя!
Маруся почувствовала, как он улыбнулся.
— И я тебя!
Маруся отключила телефон и еще раз посмотрелась в зеркало, но то, что она увидела, заинтересовало ее куда больше собственного отражения. Примерочная, в которую ушел Носов, была открыта, вот только Носова в ней не наблюдалось. Маруся обернулась, может, он ушел взять что-то еще? Не видно. Та-а-ак. Стоять и ждать тут? Позвонить? Но она не знает ничьего номера — глупо, кстати, получилось… Маруся осмотрела зал, но ни одного знакомого лица не увидела. Неужели все-таки потерялась? Этого еще не хватало! Так. Профессор говорил идти к кассе. Значит, там все и соберутся. Но где эта касса? Видимо, подразумевалась касса на первом этаже, и если обойти его весь, то где-нибудь она да найдется…
Маруся спустилась на эскалаторе и прошлась по залу, внимательно выискивая глазами кассу.
Черт знает что. Бесконечные ряды одежды и никого! Ни Носова, ни Ильи, ни Алисы с профессором.
Только редкие посетители, пялящиеся на ее голые ноги. Через минуту глаз замылился, и Маруся вообще перестала ориентироваться. Все-таки надо вернуться на то место, где она рассталась с Носовым, и ждать его там. Он ответственный и не мог ее бросить. Скорее всего, отошел куда-то, и она не увидела его за одеждой. Или ему снова стало плохо, и он на минутку отбежал в туалет… Маруся вернулась обратно, к тому месту, с которого ушла, и с радостью увидела, что примерочная снова закрыта. Значит, Носов там! Маруся подошла поближе и тихо позвала:
— Нос?
Из примерочной не ответили.
— Нос, ты тут? — снова спросила Маруся.
Тишина.
Может, он потерял сознание?
Маруся осторожно приоткрыла занавеску и лицом к лицу столкнулась с одним из сопровождавших их молодых китайцев. Вид у него был недобрый.
Маруся резко отпрыгнула назад, но парень кинулся за ней и набросил на голову какую-то тряпку. Потом она почувствовала, как ее профессионально сбили с ног, схватили и понесли. Маруся закричала и стала вырываться. Ударилась об пол — уронил, сволочь. Китаец резко сорвал тряпку с ее лица и быстрым движением всыпал в рот какие-то вонючие гранулы. Маруся попыталась выплюнуть их, но он зажал ее рот ладонью, и она почувствовала, как гранулы растворяются, приклеивая язык к нёбу, так что она не могла уже ни говорить, ни кричать. Потом снова тряпку на лицо, удар в живот и потащили.
Итак, убегая от одного врага, она приблизилась к другому и, возможно, еще более опасному.
Неужели никто не обратит внимания на человека, который тащит девушку с мешком на голове? Маруся все ждала какой-то помощи. Она попыталась сконцентрироваться и послать какие-то сигналы профессору — ну вдруг он ее почувствует? Пыталась дотянуться рукой до телефона в кармане, но за эту попытку ее сразу же больно ударили по голове.
Потом услышала разговор — похитителей было несколько. Благодаря переводчику она прекрасно понимала, о чем шла речь.
— Это она?
— Точно.
— Возьми ее костюм.
— Быстро, быстро!
— Ее уже ищут.
— Выруби их!
Черт! Было больно, обидно, страшно. К тому же под тряпкой Маруся задыхалась. Она почувствовала, как стало жарче — видимо, ее вынесли на улицу. Ударили обо что-то головой и стали запихивать… О нет!.. В багажник! Маруся услышала щелчок, и стало очень темно. Точно, в багажник. Маруся потянулась здоровой рукой и сорвала тряпку с лица. Дышать стало легче, но ненамного.
Ящерка. Им же нужна только ящерка. А она осталась в кармашке комбинезона. Надо сказать им, чтобы они забрали комбинезон и отпустили ее! Но как? Рот был намертво склеен какой-то зловонной жижей. Маруся попыталась выдавить крышку багажника руками и ногами, но ничего не получилось. Машина тронулась с места. Маруся достала телефон и включила его. В багажнике стало чуть светлее. Что сделать? Набрать номер папы и молчать? И что? Он поймет, что что-то случилось, но даже не будет знать, что с ней и как помочь? Маруся расплакалась. Честно говоря, ей было до невозможности страшно…
Неожиданно телефон запищал. Маруся нажала на кнопку приема и услышала голос профессора:
— Маруся? Ты слышишь меня? Если не можешь говорить — молчи и слушай. Нас подставили — это была ловушка. Не бойся. Мы все живы. Пока что я могу отследить тебя по маячку в телефоне. Не паникуй, мы найдем тебя. Слышишь? Все будет хорошо.
Связь прервалась. Маруся постаралась сдерживать слезы — все-таки ее нашли, и спасение близко, но слезы потекли еще быстрее, а фантазия рисовала самые ужасные картины. Машина резко повернула, и Марусю откинуло в сторону, она снова ударилась головой. Если они будут так ее мотать, живой она не доедет. Еще один резкий поворот и снова удар. Похоже, они уходят от преследователей…
Неожиданно машина остановилась, и теперь Маруся стукнулась лицом, но, спасибо быстрой реакции, успела выставить вперед руки, так что зубы остались целы. Багажник открыли, и два здоровенных парня, те самые, что встречали их в порту, вытащили ее, как куклу, и поволокли в подвал. Она потихонечку огляделась. Этот район был совсем не похож на тот, где они появлялись до этого. Невысокие старые дома, грязь и дождь. Вот он, дождь, который Маруся так хотела ощутить кожей. Теперь он мгновенно вымочил ее платье и волосы.
В подвале ее долго тащили куда-то по лестнице вниз, а потом швырнули в маленькую темную комнатку без окон, закрыли на замок, и почти сразу же Маруся услышала звуки борьбы. Кто-то кого-то бил, вскрикивал… Маруся зажмурилась. Кто это мог быть? В их команде одни подростки. Не профессор же. Хотя почему нет?
— Отойди от стены! — крикнул кто-то из-за двери.
Бунин!!!
Маруся отошла как можно дальше и даже присела на корточки. Почти в ту же секунду стена взорвалась, и на Марусю посыпались камни. Она упала на колени и закрыла голову руками. Драка продолжалась. Чье-то тело отлетело прямо к ней. Маруся вскрикнула и отползла в сторону. Краем глаза она увидела, что это ее похититель. Судя по всему, он был мертв. Марусе стало дурно. К тому же после взрыва в комнате стало настолько пыльно, что Маруся практически ничего не видела и едва могла дышать. Она закашлялась.
— Осторожно!
Маруся уже не понимала, говорят это ей или кому-то еще… Кто-то схватил ее за плечо и дернул к себе. Потом еще чьи-то руки потащили ее из комнаты по лестнице вверх. Маруся практически не могла разлепить веки — везде набилась пыль. Кто ее тащит? Свои? Чужие? Снова чей-то вопль сзади и звук падающего тела. Дождь. Значит, они на улице. У Маруси подкосились ноги, и она упала на землю. Ее снова взяли под руки и под коленки и понесли. Потом какая-то розня. Положили на что-то мягкое.
— Маруся?
Это был голос Носова… Свои.
— Отойди!
Командный тон Алисы.
Маруся почувствовала, как ее лицо бережно обтирают влажной тканью.
— Наклонись немного, — сказала Алиса почти нежно. — Голову осторожно.
Она промыла Марусе глаза и тут же положила на них какие-то примочки.
— Полежи пока так, я займусь твоей головой.
Маруся замычала и показала пальцем на рот.
— Что с ним? — спросила Алиса.
Маруся застонала.
— Они заклеили ей рот, — сказал Бунин. — Это пройдет само… Парализует язык, но не опасно.
У Маруси защипало в носу. Снова хотелось плакать. Еще эту дрянь терпеть во рту не пойми сколько…
Алиса аккуратно разглаживала волосы на голове Маруси, видимо, чтобы лучше осмотреть рану.
— Шрам останется, — тихо сказала Алиса.
Маруся промолчала. А что она могла сказать?
И главное — как?
Чьи-то теплые руки взяли Марусину ладонь и вложили туда что-то маленькое и ледяное. Ящерка. Маруся улыбнулась, хотя улыбаться она тоже не могла. Она просто сжала ящерку в кулаке и сразу же почувствовала себя намного лучше.
— Все хорошо, — тихо сказал профессор.
Маруся слегка кивнула.
— Не мотай головой, — прикрикнула Алиса.
Маруся вздохнула. Кажется, она снова в безопасности. И с ящеркой. И с профессором, и с Носовым, и с Алисой… Не было только Ильи. Почему он молчит? Где он?
Маруся убрала с век примочки, открыла глаза и увидела, что она сидит за длинным обеденным столом в темной комнате с горящим камином, а напротив нее — очень красивый азиат примерно тридцати лет. Впрочем, возраст было определить трудно, но даже с такого расстояния Маруся видела гладкую, словно восковую, кожу, тонкие черты лица и глаза… Очень странные для азиата светлые глаза. Маруся присмотрелась еще внимательней — не просто светлые. Разноцветные! Восковой китаец казался умиротворенным и аристократичным, словно сошедшим с портрета эпохи романтизма. Приглаженные черные волосы, шелковый халат, не национальный, а классический, накинутый поверх рубашки. Прекрасный шанхайский Дориан Грей в уютной домашней обстановке.
— Галлюцинации, — спокойно объяснил разноглазый. — Гранулы имеют слабый наркотический эффект…
Он улыбнулся.
Марусе стало жутко. Она потрогала голову и нащупала корку запекшейся крови на затылке. Значит, все это спасение, Алиса, Бунин, Нос… ей только померещилось?
— Рад видеть вас у себя в гостях, — вежливо кивнул мужчина.
— Странный у вас способ приглашать в гости, — ответила Маруся по-русски, но, судя по всему, китаец ее понимал.
— Прошу простить меня за некоторые неудобства…
— Где профессор?
Китаец развел руками и сделал удивленное лицо.
— Они не могли бросить меня, — уверенно сказала Маруся.
— Зачем же они привезли вас сюда? — хитро прищурился разноглазый.
Маруся не знала, что ответить, зато она обратила внимание, что снова может разговаривать. Во рту было противно и очень хотелось пить.
— Можно воды? — спросила Маруся.
Откуда-то из темноты возникла китаянка в длинном красном ципао и поставила перед ней чайник с маленькой пиалой.
Маруся налила себе чай и сделала пару глотков. Слова профессора про ловушку — это было на самом деле или тоже приснилось?
— Зачем я вам?
— Вы особенный гость…
— Вам нужна ящерка?
— Эта? — Разноглазый покрутил в руках Марусину ящерку и отбросил ее за спину, как ненужную вещь. — Пустяк. Мне нужны именно вы.
— Я? А что во мне такого особенного? — обессиленно спросила Маруся.
— О-о-о! — китаец поднял указательный палец. — Вы очень необычная девушка.
Маруся вспомнила слова профессора и его обещание обо всем рассказать. Ну что ж, возможно, она все-таки узнает правду.
Из темноты опять возникла служанка, которая поставила перед Марусей тарелку с дымящейся лапшой. Тут же другая принесла еще одну, с чем-то вроде жаркого. Девушки быстро приходили и уходили, накрывая стол, и все блюда пахли фантастически вкусно.
— Думаю, вам лучше поесть, — доброжелательно сказал разноглазый. — После ужина я отвечу на любые ваши вопросы.
Маруся с сомнением посмотрела в свою тарелку.
— Надеюсь, сюда вы ничего не подсыпали?
Китаец рассмеялся.
— Я буду есть вместе с вами, — сказал он и взял со стола палочки.
Маруся кивнула и последовала его примеру.
Голова все еще была тяжелой, а мысли — неповоротливыми. Казалось, что они вообще пропали и все Марусино сознание сконцентрировалось на одном только чувстве голода и запахе горячей еды.
Лапша оказалась восхитительна. Маруся даже подумала, что ничего более вкусного она в жизни не ела. Жаркое было острым, со странным, почти черным мясом. Пирожки с овощами, креветки размером с половину ладони… Внутри стало тепло и приятно. Стоило попадать в плен, чтобы наконец наесться? Пожалуй, да!
— Пиво? — Разноглазый протянул Марусе бокал с пенящимся напитком.
— Я не пью, — замотала головой Маруся.
— Очень хорошее пиво. — Китаец сделал глоток. — М-м-м-м. …Очень вкусно.
Маруся подумала, что терять уже, в общем-то, нечего и, вполне возможно, это последний ужин в ее жизни, так что она кивнула и взяла свой бокал.
Китаец улыбнулся.
— Обязательно надо попробовать, — ласково сказал он, — для этого и дана жизнь.
Теперь все стало совсем прекрасно. Маруся расслабилась и подумала, что тут тоже неплохо, к тому же она уже выражала желание остаться жить в Китае. Правда, сильно клонило в сон…
— Видите? Ничего страшного… Теперь вам надо принять ванну и поспать, — словно прочитал ее мысли разноглазый.
Маруся пьяно улыбнулась и кивнула.
— Не буду вас мучить. Поговорим завтра. Спокойной ночи, — кивнул хозяин дома, встал из-за стола и вышел.
Служанки аккуратно помогли Марусе подняться и отвели в спальню, где обнаружилась роскошная кровать с балдахином. Рядом с кроватью, прямо на полу, стояла старинная ванна на ножках, наполненная горячей водой зеленого цвета.
— Травы, — объяснила одна из китаянок.
Вторая китаянка уже помогала снять платье. Марусе стало так лениво соображать и сопротивляться, что она позволила себя раздеть и поместить в ванну.
Вода была приятной и мягкой, будто слегка маслянистой. Одна служанка натирала тело Маруси мочалкой, вторая осторожно мыла голову, тщательно прополаскивая волосы. Сознание уплывало и словно стирало из памяти все, что происходило с Марусей за последние четырнадцать лет…
Когда она проснулась, в комнате по-прежнему царил полумрак. Маруся лежала, рассматривая тяжелые складки расшитого золотом балдахина, и вспоминала все, что произошло с момента прилета. Ссора с Алисой, болтовня с Носовым, шуточки Ильи, магазин, похищение, звонок Бунина, спасение и плен — сейчас все это казалось одной сплошной фантасмагорией, перепутавшей сон с явью. А все из-за наркотических гранул и дурацкого пива. Зачем она пила? Господи, да зачем вообще все? И что на самом деле случилось? Где граница между реальностью и галлюцинацией?
Что с ребятами? Что с профессором? Почему она так толком ничего не спросила во время ужина? Марусе стало стыдно.
Нет. Она, конечно, молодец. Поела, искупалась и благополучно уснула. Даже не вспомнила про остальных. А что если они погибли или, пока она ужинала с «Дорианом Греем», их пытали где-нибудь в темном подвале? Почему? Ну почему она ничего не спросила? Все еще не соображала? Звучит как очень слабое оправдание…
Винить себя дальше было бессмысленно. Лежать и не думать — не получалось. Маруся поднялась с постели и накинула белый махровый халат. Вышла из комнаты и осмотрелась. Большой дом, в интерьере сочетаются китайский экзотический колорит и европейское барокко. Какие-то зеркала в тяжелых резных рамах, картины, статуэтки Будды и тут же мраморные бюсты. Рыцарские доспехи. Золоченые подсвечники, китайские фонарики… Скорее, красиво. Хотя слишком уж пестро. Маруся нашла комнату, в которой они вчера ужинали с разноглазым, и внимательно осмотрела все уголки. Ну мало ли. Вдруг ее ящерка, которую «Дориан» так бесцеремонно швырнул на пол, до сих пор где-нибудь тут.
— Уже проснулись?
Маруся обернулась на голос.
Разноглазый стоял в дверях с чашечкой кофе в руках и улыбался. Новый шелковый халат. Под халатом рубашка и брюки. На ногах мягкие замшевые мокасины. Обложка модного журнала, а не злодей.
Главное — сохранять спокойствие. Не психовать и не давить… Быть вежливой. Такой же, как он…
— У вас всегда так темно… Непонятно, какое время дня.
— А зачем вам? Наблюдать за часами — дурацкая привычка.
Маруся пожала плечами.
— Кофе?
— Давайте, — быстро согласилась Маруся.
Разноглазый щелкнул пальцами, и в комнате возникли китаянки с кофейником и чашками.
Маруся села за стол.
— Вам нравится дом? — поинтересовался разноглазый.
— Да… У вас красиво, — сказала Маруся.
Мужчина рассмеялся.
— Вы, кажется, что-то искали здесь?
Маруся слегка смутилась.
— Вам показалось.
Разноглазый вытащил из кармана халата ящерку и положил на блюдце с чашкой, стоящее перед Марусей.
— Держите, я не собираюсь отнимать ее у вас.
Маруся взяла ящерку. Внешне она выглядела так же, как и раньше, но теперь от нее не исходило холода.
— Поддельная? — спросила Маруся.
Китаец сел рядом.
— Ага, — вздохнул он. — Разумеется, я не верну вам вашу Саламандру.
Он говорил это так спокойно и доброжелательно, что Маруся даже на секунду растерялась, не зная, как реагировать на такое.
— Тогда расскажите, что вам от меня надо, и, если можно, отпустите обратно к профессору.
Китаец отпил кофе и промокнул губы салфеткой.
— Боюсь, профессора уже нет с нами.
Маруся побледнела.
— В смысле в Китае, — поправился разноглазый, заметив смятение своей гостьи. — Они улетели обратно еще вчера…
Маруся задумалась. Китаец постоянно обманывал ее — можно ли доверять этой информации? С другой стороны, почему профессор до сих пор не нашел ее, у него ведь есть компас и маячок на коммуникаторе… Впрочем, про коммуникатор можно было забыть. Теперь у Маруси не осталось ничего, кроме белого махрового халата.
— Профессор в полном порядке, поверьте. Бунин получил то, что хотел, — разноглазый посмотрел на Марусю, — а я получил то, что хотел я.
— То есть меня? — Маруся все еще никак не желала верить, что чудаковатый профессор ее обманывал.
— Именно.
— Вы лжете.
— В предательство всегда трудно поверить… — согласился разноглазый.
— И что же получил профессор?
— Немного. Скажем так, я простил ему старый долг.
Маруся на мгновение задумалась.
— А остальные? Они тоже все знали?
— Я не слишком близко знаком с остальными и не могу судить о степени их осведомленности.
Маруся откинулась на спинку стула и покачала головой:
— И все-таки я вам не верю…
— Не хочу спорить, — пожал плечами разноглазый. — Я позволю вам думать как угодно и о чем угодно. В конце концов, это уже не играет никакой роли…
Не играет никакой роли. Если задуматься, так оно и было. Если профессор предал ее — помощи можно не ждать. Если погиб — тоже. Если же нет… сможет ли он ее найти?
— Поверьте, здесь вас никто не найдет…
— Вы умеете читать мысли? Это ваш дар?
— Нет, — прошептал разноглазый и наклонился к Марусе, — я умею это.
Он снова щелкнул пальцами, и к нему подошла уже знакомая служанка. Разноглазый взял ее руку и положил на стол. Потом сосредоточенно посмотрел на нее. Девушка дернулась назад, вскрикнула и завыла — ее запястье висело как тряпка.
— Можешь идти, — спокойно сказал китаец. Китаянка повернулась и ушла, придерживая одну руку другой.
— Я умею ломать! — улыбаясь, сказал разноглазый. Маруся поежилась. Приятный собеседник, ничего не скажешь.
— Очень удобно, когда надо получить какую-нибудь информацию, — продолжал улыбаться разноглазый. — Лучше, чем «Гугл»!
Теперь он направил взгляд на старинное кованое кресло и сощурился. Раздался жуткий треск, и кресло смялось в бесформенную кучу, как алюминиевая банка.
Маруся отодвинула от себя чашку. Завтракать отчего-то расхотелось.
— И что же вы хотите узнать от меня? — с дрожью в голосе спросила она.
— От вас? — удивился разноглазый. — Ничего!
— Тогда зачем держите меня здесь?
— Ну хорошо! Раз вы такая нетерпеливая…
Разноглазый встал и жестом предложил следовать за ним.
— Я покажу вам кое что…
Маруся встала из-за стола и пошла по коридору.
— Здесь ступенька… Осторожно… — предупредил китаец. — Сейчас…
Разноглазый отодвинул занавеску на стене, за которой оказались крючки с ключами, снял один ключ и открыл дверь. Они спустились по лестнице, потом он открыл другую дверь, и Маруся вошла в светлую комнату, похожую на операционную… Вернее, это и была операционная.
— Знаете, что это? — спросил разноглазый, показывая Марусе на какой-то аппарат с прозрачными трубками.
Марусе стало дурно.
— Что?
— Это аппарат для выкачивания крови.
Маруся попыталась переварить эту информацию и прийти к какому-то логичному заключению, хотя логичное заключение было всего одно…
— Я перекачаю вашу кровь себе, — доходчиво объяснил разноглазый.
— А мне тогда чью? — по-детски растерялась Маруся.
Китаец рассмеялся, и это было лучшим ответом на ее наивный вопрос. Марусю собирались выжать как лимон и выбросить. Всего-навсего. Как обычный дурацкий лимон…
— А теперь предлагаю подняться наверх и допить кофе, — сказал разноглазый и обнял Марусю за плечи. — В Китае варят самый лучший кофе!
Почувствовать вкус кофе не получалось. Маруся почему-то стала представлять себя в виде сосуда с жидкостью, сколько там — пять литров крови? И вот туда добавляется новая жидкость и Маруся становится еще мягче и вкуснее, чтобы потом ее засунули в эту соковыжималку и выкачали всю до последней капли…
Еще она думала о том, будут ли это делать вживую или все-таки дадут какую-нибудь анестезию, хотя вряд ли, ведь это может испортить состав крови… Тогда Маруся стала думать о том, как произойдет умирание — будет ли это обычная потеря сознания, просто она постепенно уснет и уже не проснется, или это окажется болезненно и мучительно? Какой уж тут кофе!
Ящерки у нее больше не было, значит, теперь она вполне себе смертная, никакого чуда не произойдет, кровь не восстановится, и она просто умрет. Как это банально.
У Маруси защипало в носу.
Разноглазый сидел напротив за большим длинным столом из черного дерева и читал газету. Он вел себя так непринужденно, будто ничего особенного не происходило, впрочем, он ведь был у себя дома, и для него действительно ничего особенного не происходило.
— А вам нужна именно моя кровь? — решила уточнить Маруся.
Китаец опустил газету.
— Ну да, — спокойно ответил он.
— И что, прямо вся? — не унималась Маруся. Ей хотелось оставить себе хоть какой-нибудь шанс.
— Нет, пока только часть, — сказал разноглазый.
Маруся вздохнула с облегчением.
— Но того, что останется, будет все равно недостаточно для продолжения биологического существования, — неожиданно продолжил свою мысль китаец.
— Для какого существования?
— Для жизни, — уточнил разноглазый и отпил кофе.
— То есть я все равно умру?
— Перестань зацикливаться на этом, — с легким раздражением сказал китаец, перейдя на «ты». — Это всего лишь смерть. Что ты знаешь о ней?
— Что я знаю о смерти? Я знаю, что тогда меня больше не будет…
— Всего лишь твоей физической оболочки.
— Вы что, мне про душу сейчас будете рассказывать?
— А ты не веришь в существование души? — искренне изумился китаец.
— Да на здоровье, пусть существует! Мне как-то пофиг, — разозлилась Маруся. — Мне гораздо важнее, чтобы оставалась жива моя физическая оболочка.
— Это всего лишь кусок мяса, — с брезгливым пренебрежением сказал разноглазый.
— Во-первых, это мой кусок мяса, во-вторых, этот кусок мяса — я, в-третьих, мне нравится этот кусок мяса, и я хочу, чтобы он просуществовал как можно дольше…
— Он просуществует очень долго, — заверил Марусю китаец, — твое тело вместе со второй частью крови я заморожу.
— Чего-чего?
— Заморожу.
— Как утку, что ли? — почему-то спросила Маруся и тут же сама удивилась, почему именно утку?
Разноглазый рассмеялся, видимо, ему тоже понравилось это сравнение.
— Ну, можно сказать и так.
— При заморозке кровь все равно испортится! — вспомнила вдруг Маруся.
— Поэтому я выкачаю из тебя практически всю кровь, оставив лишь ничтожную часть…
— Нет, ну слушайте! Так нельзя!
— М-м-м?
Маруся задумалась. Что-то тут не сходилось, и мозг отчаянно искал лазейку, через которую она могла бы избежать полного прекращения биологического существования…
— А что именно находится в моей крови, что вам так нужно? — спросила Маруся, переходя на более официальный тон. Как будто два ученых обсуждают какую-то глобальную межгалактическую проблему и ищут варианты ее решения.
— Некий уникальный ген, — таким же официальным тоном ответил разноглазый.
Маруся, конечно, удивилась, узнав, что в ее крови существует «некий уникальный ген», но сейчас было не до размышлений — надо как-то спасать свою шкуру, точнее, ген.
— Любой ген можно синтезировать, — серьезным тоном заявила Маруся. — Не знаю, как у вас в Китае, а наши ученые…
— Этот ген нельзя синтезировать, — перебил ее разноглазый.
— Его можно выделить из одной капли… — не сдавалась Маруся.
— Это я уже пробовал, — отмахнулся разноглазый и отбросил газету.
— Значит, у вас уже была подобная кровь? — обрадовалась Маруся.
— Я пробовал на твоей, — невозмутимо ответил разноглазый. — Когда тебя привезли, ты была вся разбита.
— Ох…
Маруся почувствовала комок в горле.
— И ничего не получилось, — покачал головой разноглазый.
— Так, может, вам не хватает квалификации? — огрызнулась Маруся. Ее немало возмутил тот факт, что кто-то проводил опыты с ее кровью, пока она спала.
Разноглазый никак не отреагировал на ее агрессивный тон, только пожал плечами.
— Очень может быть. Существует вероятность, что и этот способ не сработает, но я не могу упускать шанс.
Маруся закипела от злости. Чокнутый китаец. Как же его переубедить?
В эту секунду одна из служанок бесшумно подплыла к разноглазому и что-то ему шепнула. Разноглазый внимательно выслушал ее и жестом приказал уйти. Выражение его лица, однако, неуловимо изменилось, и Марусе показалось, что новости, которые принесла девушка, его не обрадовали.
— Боюсь, нам с вами придется поспешить. — Разноглазый поднялся из-за стола.
— Куда?
— Я даже немного тебе завидую, — сказал он и протянул руку.
Несмотря на хорошее воспитание, Маруся решила проигнорировать доброжелательный, но неуместный жест потенциального убийцы…
Они пошли по коридору, но, к счастью, не стали спускаться в подвал, а наоборот, поднялись по лестнице. С балкона открывался фантастический вид на сад, воздух был на удивление свежим и даже слегка прохладным.
— Тебе надо успокоиться, — сказал разноглазый. — Ты умеешь медитировать?
— Нет, — честно призналась Маруся.
— Тогда просто дыши. Вдыхай глубоко и думай о чем-нибудь приятном…
— Вы издеваетесь? — честно спросила Маруся.
Разноглазый не ответил. Он закрыл глаза и вдохнул так, что его ноздри раздулись. Потом задержал дыхание и медленно выдохнул воздух.
— Почувствуй, сколько здесь разных ароматов, — тихо сказал разноглазый, не открывая глаз. — Расслабься и попробуй понять, что цветет в саду?
Маруся посмотрела на сад, потом на разноглазого, сделала глубокий вдох и прыгнула с балкона.
Густой кустарник с крупными розовыми цветами смягчил удар о землю. Маруся откатилась в сторону — туда, где, по ее расчетам, разноглазый не мог бы ее увидеть, вскочила на ноги и побежала вдоль стены в сторону каких-то совсем уж непроглядных зарослей — ей показалось, что там ее точно не найдут. «Непроглядные заросли» оказались плохим укрытием, ибо состояли из тонких веток, причудливо переплетенных между собой плотной сеткой и сплошь покрытых мелкими листьями и колючками.
Вот облом!
Маруся остановилась на углу дома, боясь выглянуть, но неожиданно из-за стены появился сам разноглазый и без предупреждения залепил Марусе сильнейшую пощечину.
— Я же сказал расслабиться, — рассерженно сказал он, — а ты кусты мять!
Он схватил ее за волосы и потащил обратно в дом.
— Я семь лет этот кустарник выращивал! — не унимался разноглазый. — Какая же ты глупая!
Маруся еле успевала передвигать ноги, так быстро шел разноглазый, и все это время она думала про профессора и про Илью, и про Носова… Почему они не спасают ее? Почему старенький китаец не помогает им найти разноглазого — ведь они должны его знать? Почему папа до сих пор не поднял тревогу или если уже поднял, то где команда спасателей? Полиция где, или кто тут у них? Где международный суд?
Разноглазый толкнул Марусю на диван и пригладил растрепавшиеся волосы.
— Ты очень красивая и невероятно глупая, — все еще сердито сказал он, — таких, как ты, следует убивать и замораживать.
— Логично, — согласилась Маруся.
— Что? — не расслышал китаец.
— Я говорю, что мне очень жаль ваш кустарник, — сказала Маруся, — и еще про то, что вы козел.
— Козел? — снова переспросил разноглазый.
— Еще какой! — подтвердила Маруся и потрогала щеку. После пощечины она очень болела.
— Я бы мог сломать тебе руку, — сказал разноглазый.
— Шею себе сломай! — огрызнулась Маруся.
Разноглазый отвернулся и крикнул в темноту. Прибежали служанки, только теперь их стало больше, и все они были одеты в странные прозрачные халаты, похожие на полиэтиленовый пакет, который Маруся видела на старике-фармацевте в аэропорту. Девушки схватили Марусю в десять рук и поволокли в подвал. Вот оно. Путь к соковыжималке…
Сопротивляться этим маленьким женщинам с крепкими цепкими руками и сумасшедшему китайцу, который может переломать тебе кости, — не самая хорошая затея. Вернее, бессмысленная и бесполезная. Маруся стала считать шаги — вряд ли для того, чтобы успокоиться, скорее, просто требовалось чем-то отвлечь себя от мыслей, потому что мысли были одна другой печальнее, а никакой спасительной идеи в голову не приходило.
Они спустились в операционную, в которой суетилось еще несколько китаянок в хирургических костюмах. Маруся обратила внимание, что все девушки как две капли воды похожи друг на друга. Наверное, клоны? Или это ее воспаленное сознание так шутит?
Две китаянки накрывали кушетки клеенками и обрабатывали их из пульверизаторов вонючей жидкостью, две другие светили синими лампами-фонарями. Еще одна ловко подключала аппарат, сверяясь по коммуникатору и вводя необходимые данные в стационарный компьютер. Шестая служанка медленно катила к аппарату огромный баллон, который был в полтора раза больше ее — такие же Маруся видела в бунинском вагоне-лаборатории. Седьмая уже ждала ее с трубками в руке. И доброжелательно улыбалась…
Как только баллон установили, девушки принялись подключать к нему трубки — все время о чем-то переговариваясь с главной, которая внимательно изучала текст в коммуникаторе.
Затем они начали раздевать Марусю и заталкивать в обычную душевую кабинку, где уже шумела вода, которая падала сверху сплошным потоком, как из ведра. Маруся зажмурилась и попыталась задержать дыхание, чтобы не захлебнуться, но вода тут же отключилась, и Марусю стало обдувать со всех сторон теплым воздухом — китаянки заставляли ее вертеться с поднятыми вверх руками, чтобы быстрее высохла.
Мыслей не было. Даже страх пропал — вместо него появилось какое-то странное и неприятное чувство обреченности, как у животного, которого ведут на убой. Захотелось поскорее покончить со всем этим — лечь, закрыть глаза…
— Эй! — одна из китаянок окликнула Марусю и заставила очнуться.
Маруся подумала, что ей надо выходить из кабинки, и попробовала сделать шаг, но ее тут же подхватили на руки и донесли до кушетки.
— Успокоиться надо, — резко прикрикнула главная и ударила раскрытой ладонью Марусю по лбу. Не больно, но обидно.
Насильно распластанная на кушетке, Маруся снова закрыла глаза. Видеть это все было невыносимо. Клеенка прилипала к коже, и казалось, будто ты уже не можешь двинуться с места. Маленькие «клонши», однако ж, пристегнули Марусины руки и ноги ремнями, зажали голову в тиски и накрыли сверху полупрозрачной тканью…
Где ты, суперсила? Где умение убивать взглядом или ломать кости, поджигать, двигать предметы, проходить сквозь стены, становиться невидимой… Где это все? Как бы сейчас пригодилась хоть одна, пусть и самая несерьезная способность… Где ты, Саламандра? Где профессор? Стало очень холодно, будто Марусю уже начали замораживать, но она понимала, что это только нервы, тоска и отчаяние, одиночество, беззащитность…
Она услышала голос разноглазого. Тот задавал вопросы, из-за медицинских сложнопроизносимых терминов совершенно непонятные и от этого еще более страшные. Потом раздался шум воды и тихое жужжание фенов — видимо, он проходил ту же подготовительную процедуру… Сейчас он ляжет на соседнюю кушетку, их вены соединят тонкими пластиковыми трубками, и ее кровь побежит по этим трубкам, наполняя чужое тело Марусиной жизнью, такой ценной, любимой, неповторимой, такой желанной…
Вспомнилась разбитая коленка, когда-то совсем в детстве, в Сочи, и то, как папа рассказывал про красные кровяные тельца, и как чинили велосипед, а колесо откатилось аж на соседский двор… И там его схватила собака — кажется, это был боксер Джонни, — и папа кричал соседу: «Серы-ы-ый!» А дядя Сережа чинил что-то на крыше и оттуда ругался на Джонни и просил вернуть колесо…
Маруся почувствовала иглу, вошедшую в ее шею. Это было так неожиданно, что она на мгновение вернулась в сознание и открыла глаза, но увидела лишь смутные силуэты через ткань, которой накрыли лицо. «Как труп, — подумала Маруся. — Они меня уже похоронили».
В том месте, куда вошла игла, стало жечь, как будто игла была горячая, и почему-то одновременно с этим Маруся почувствовала, как леденеют ее ноги. Она попробовала пошевелить пальцами, но чья-то рука ударила ее по коленке, видимо, требуя полной неподвижности в такой ответственный момент. Ну что ж…
Странный звук, похожий на короткие и частые шлепки, потом хрип. Маруся из последних сил напряглась и заставила себя прислушаться к происходящему. А происходило что-то непонятное. Китаянки суетились и кричали, кто-то отчаянно хрипел… Кто? Разноглазый?
Удары, звон разбитого стекла. Маруся попробовала повернуть голову, чтобы рассмотреть хоть что-то, но тиски плотно держали ее и не давали пошевелиться. Кто-то резко выдернул иглу, и Маруся почувствовала, как кровь щекотно заструилась по шее вниз, на клеенку, стала затекать под плечо. Спазм в висках. Тиски со щелчком разжались.
Кто-то сорвал полупрозрачное покрывало с ее лица, и Маруся увидела перепуганные насмерть глаза китаянки. Китаянка грубо повернула ее голову набок и принялась заклеивать прокол пластырем. Маруся краем глаза видела разноглазого, который бился в припадке — изо рта шла пена, тело побелело, а сквозь кожу отчетливо просматривались вены. Женщины толпились вокруг него и пытались удержать на месте. Им было тяжело — китаец извивался, как уж на сковородке… Так тебе! Попробуй Марусину кровь и сдохни! Маруся не понимала толком, что происходит, но что-то подсказывало ей, что в данную минуту «некий уникальный ген», которого так добивался разноглазый, убивал его мучительной смертью.
Руки и ноги Маруси все еще были пристегнуты, и она все еще находилась в этом опасном месте. Что дальше? Что случится с ней, если хозяин всей этой своры клонов погибнет? Отпустят ли они Марусю за ненадобностью или порвут на куски со злости? Удивительно, но страдания разноглазого вернули ей силы и способность думать.
Враг был повержен, навсегда или временно. Но в любом случае пока он недееспособен, и все внимание приковано к нему. Маруся осмотрелась в поисках спасительного чуда, но ничего чудесного на глаза не попадалось. Она попробовала освободить руки, вытягивая их из ремней, но от ее движений ремни затягивались еще туже. Не вариант. Попытаться раскачать кушетку, чтобы она перевернулась? Не совсем понятно, что это даст, кроме новых синяков, тем не менее Маруся попробовала двигать телом вправо и влево — кушетка оставалась неподвижной. Похоже, она была привинчена к полу. Что еще?
Думай, Маруся, думай! И тут Маруся засмеялась. Она хохотала громко, злобно и устрашающе. Не потому, что сошла с ума, не потому, что ее развеселило плачевное состояние разноглазого, и не потому, что у нее расшатались нервы. Когда ты безоружен и тебя окружают враги, главное — вывести их из равновесия любым неожиданным действием, а громкого смеха сейчас не ожидал никто. И это сработало!
Китаянки смутились, на какое-то время даже отвлеклись от хозяина и принялись перешептываться. Глаза! У нее такие же глаза, как у него. А это, вне сомнения, признак силы! «Клонши» прекрасно знают, что умеет их хозяин, но не знают, что умеет Маруся. Вот на этом и можно попробовать сыграть! Маруся оторвала голову от кушетки и обвела взглядом весь этот курятник.
— Ну? Видели, что я сделала с ним? — закричала Маруся и состроила максимально злобную гримасу.
Женщины испуганно переглянулись. Некоторые отступили… Другие продолжали перешептываться, косясь на Марусю со страхом. Это придало Марусе еще больше уверенности. Она остановила свой взгляд на главной и прищурилась, словно прицеливаясь.
— Ко мне! — грозно приказала Маруся.
Словно парализованная, китаянка подошла к Марусе и опустила голову.
— Расстегнуть!
Разноглазый захрипел, и служанка обернулась в его сторону.
— Быстро! — закричала Маруся, пока эффект от внушения не закончился.
Китаянка подошла еще ближе, нажала на какую-то кнопку под кушеткой, и все ремни мигом отскочили.
Маруся села и только сейчас почувствовала, насколько она ослабла. Голова закружилась, в глазах потемнело. Перепуганные служанки смущенно стояли в стороне, не понимая, что делать дальше.
Маруся собралась с силами и встала — роль надо доиграть до конца. Главное — не грохнуться в обморок в самый ответственный момент. Она решительно подошла к разноглазому и сразу же накрыла его лицо тканью — от греха подальше.
— Несите мне Предмет! — скомандовала Маруся. — Я спасу его!
— Предмет? — переспросила главная.
— Ты знаешь, о чем я говорю, — загадочно прошептала Маруся, глядя ей прямо в глаза.
Китаянка кивнула и убежала из операционной.
— А вы быстро! Достаньте мне воды! — импровизировала Маруся. — Его надо сейчас же намочить.
Несколько женщин схватили миски и побежали в душевую кабину.
— Мало! Мало воды! — Маруся обернулась к остальным женщинам. — Наберите целую ванну. Мы должны срочно вывести токсин!
Разноглазый снова начал извиваться — то ли от возмущения, то ли ему действительно было больно. Он белел прямо на глазах, а сосуды на его теле проступили наружу, словно голубые веревки.
— Вот! Вот все! — закричала главная, протягивая Марусе шкатулку. — Все здесь! Бери.
Маруся взяла шкатулку в руки и отошла в сторону. Поставила ее на столик. Рассмотрела со всех сторон. Неужели сработало?
— Спаси его! — зарыдала главная, повиснув у девушки на плече.
— Успокоиться! — огрызнулась Маруся и ударила главную раскрытой ладонью в лоб.
Маруся осторожно приоткрыла шкатулку и заглянула внутрь. На мягкой бархатной подушке лежала ящерка и еще один, незнакомый Марусе Предмет — серебристая фигурка Морского Конька. Маруся взяла оба Предмета в руки и ощутила резкий подъем энергии, будто ее зарядили. Как батарейку. Вот это да. Такое чувство, будто она может оторваться от пола и взлететь…
— Ванна готова, — отрапортовала одна из «близняшек».
— Положите его в воду, — спокойным голосом приказала Маруся. Теперь она чувствовала себя гораздо уверенней. — Видишь это? — спросила Маруся, протягивая вперед руку с Морским Коньком. — Предмет спасет вашего хозяина, но лишь тогда, когда хозяин находится в воде!
Все женщины закивали, словно соглашаясь со словами Маруси.
— Вода — его стихия, — продолжала нести ахинею Маруся. — Пара часов в воде, и он придет в норму. Ясно?
Кивают.
Только сейчас Маруся поняла, что все это время она стоит босая и голая в операционной и командует толпой каких-то безумных рабынь сумасшедшего убийцы. Хороша картина…
— Где мои вещи? — заорала она.
Видимо, вопрос был не самый удачный, потому что женщины напряглись.
— Ты обещала спасти его, — сухо напомнила главная.
— Халат хотя бы, — поправилась Маруся. — Мне холодно.
Китаянки снова закивали, и сразу две бросились одевать девушку в белый махровый халат. Не платье, конечно, но хоть что-то…
Маруся шла по ступенькам вверх. Следом за ней семенили женщины. Они тащили разноглазого, тело которого все еще билось в припадке, поэтому нести его было особенно трудно. Маруся поднялась первой и встала в коридоре, дожидаясь, когда подтянутся остальные. Сейчас главное — не делать резких движений, любая ошибка — и они поймут, что она блефует. Конечно, Предметы теперь у нее, но еще неизвестно, будут ли они работать.
Женщины пронесли разноглазого мимо Маруси куда-то дальше, видимо туда, где стояла его ванна. И тут Маруся не выдержала. Она подхватила полы халата и бросилась в обратную сторону. Где-то там был выход. Дверь. Еще дверь. Маруся вытолкнула ее плечом и оказалась на улице. Теперь быстро пробежать через сад и преодолеть ворота. Ворота, разумеется, закрыты…
Чтобы не потерять ящерку с коньком, Маруся засунула их в рот и полезла через забор. Халат цеплялся за резной орнамент и мешал — пустяки. Сейчас, когда от свободы ее отделяла всего пара метров кованой решетки, ей не мог помешать и сам черт! Маруся спрыгнула вниз, выплюнула Предметы на ладонь, зажала в кулаке и побежала. Неважно куда, главное — подальше от этого ужасного места.
Бежать босиком — то еще удовольствие! Даже по шанхайскому асфальту, похожему на теплый резиновый ковер. Оборачиваться Маруся не рискнула — мало ли. Впрочем, вокруг вроде тишина и покой, поэтому можно надеяться, что погони нет. Единственное, что немного смущало, — свет, лившийся из-за спины: Маруся все время наступала на собственную тень. Что это? Не солнце, не фонарь, не прожектор… Она не выдержала и обернулась. Прямо за ней, буквально в паре сантиметров над асфальтом, висел огромный черный лимузин и нагло светил — теперь уже в лицо — молочно-белыми фарами.
Конечно, можно было бы свернуть в узкую улочку или придумать еще что-нибудь, но Маруся поймала себя на мысли, что для подвигов сил не осталось. К тому же ящерку она вернула, в придачу с Морским Коньком, так что при желании можно было превратить эту роскошную машину в груду металла.
Лимузин медленно остановился. Из-за зеркальных стекол рассмотреть, кто сидел внутри, было невозможно, поэтому Маруся стояла и ждала, что произойдет дальше.
Раз уж машина ехала за ней, значит, тому, кто сидит за рулем, нужна именно она — Маруся. Поэтому в конце концов из авто кто-нибудь обязательно выйдет.
Тем временем задняя дверца лимузина бесшумно отъехала в сторону. И что? Никто не выйдет?.. Может, это приглашение? Или очередная ловушка? Или кто-то прислал помощь?
Маруся осторожно обошла вокруг машины и заглянула внутрь. Темно.
Неожиданно загорелся свет, и Маруся увидела… себя! В это было невозможно поверить, но внутри, на мягком кожаном диване, сидела именно она, Маруся, в точно таком же халате, босая, с разбитым лицом и разноцветными глазами, которые смотрели… прямо в глаза самой Марусе. Как это вообще может быть?
— Ты кто? — потрясенно спросила Маруся свою «копию» и даже собственного голоса не узнала от искреннего возмущения.
— Я — это ты, — ехидно улыбаясь, ответил двойник.
— Я вижу, что ты — это я, но ты не я, потому что, — Маруся замешкалась, — я — это я.
— Может, сядешь уже? — хлопая ладонью по месту рядом с собой, предложила «копия».
Маруся на секунду задумалась, стоит ли, но тем не менее в машину забралась и стала с интересом разглядывать собеседницу.
— Ты что, мой клон какой-то?
— Почему какой-то? У тебя их много?
— Так ты клон?
Вторая Маруся надавила на панель в подлокотнике кресла, и дверца лимузина мягко закрылась.
— Я не клон.
— А кто?
«Копия» рассмеялась и закрыла лицо руками. То, что происходило дальше, было не самым приятным зрелищем: руки и ноги стали расти, покрываясь черными волосками, тело раздалось вширь и вытянулось. Халат из махрового стал каким-то липким и вязким, словно смола. Затем эта субстанция потемнела, загустела и превратилась в ярко-голубую рубашку-поло и белые штаны. Считаные мгновения — и перед Марусей сидела уже не четырнадцатилетняя девочка, а взрослый мужчина, который наконец-то отвел руки от лица.
Она узнала его сразу… Нестор! Это точно был он, хотя Маруся никогда раньше не встречала его вживую. Известный целитель оказался улыбчивым и симпатичным мужчиной, только без своих фирменных очков, поэтому Маруся увидела глаза Нестора, смотрящие на нее с нескрываемым любопытством.
Глаза!
Маруся неожиданно поняла, что, во-первых, они были очень даже зрячие, а во-вторых — разноцветные. У него тоже есть Предмет!
Мозг работал так быстро, что Маруся сразу же вспомнила о разговоре с Клавой. И как та сказала, мол, настанет время, когда Маруся поверит в чудо. И теперь Маруся действительно верила: чудеса — вот они! И Нестор, конечно же, мог исцелять, а очки он носил именно потому, что скрывал…
— Я владею Предметом, при помощи которого можно менять внешность, — словно закончил Марусину мысль сам Нестор. — Прикольно, правда?
— Вы что, следили за мной?
— Ну да, а что?
— Ничего… я уже привыкла.
— Нужно поговорить.
Нестор почесал подбородок и ударил костяшками пальцев в тонированное стекло.
Маруся выглянула в окно и обнаружила, что машина двинулась с места. Внутри салона почувствовать это было невозможно.
— Извини за этот цирк, не мог удержаться… Не хотел тебя так сразу пугать, думал как-то подманить…
Нестор потеребил цепочку на шее.
— Встретить саму себя — беспроигрышный ход! Увидела и вот, — Нестор обвел рукой салон, — ты уже у меня в машине!
— Ну и что? — пожала плечами Маруся. — Зато я могу вас убить.
— Зачем? — искренне удивился Нестор.
— Ну, если вдруг вы решите напасть на меня.
— Если бы я решил напасть, тебя не спасли бы никакие Предметы, — улыбнулся Нестор.
— Давайте не будем пробовать, — немного смутившись, предложила Маруся.
— Не будем, — с легкостью согласился Нестор. — Пить хочешь?
Маруся отрицательно замотала головой. Нестор вытащил из бара бутылку минеральной воды и сделал пару глотков.
— После этих штук всегда так паршиво…
— После каких?
Нестор вытянул цепочку из-под рубашки — на ней висела маленькая металлическая бабочка.
— Это она меняет внешность? — деловито спросила Маруся.
Нестор кивнул.
— А почему паршиво?
— Потому что Предметы.
Маруся не поняла.
— И что?
— За все надо платить, а за суперспособности тем более. Предметы дают, но они же и отнимают. На человека они оказывают разрушительное действие. То есть, пока у тебя один предмет, ты, используя его, просто болеешь. Два — сильно болеешь. Три — умираешь… И так далее.
— И так далее?
— В общем, постоянно их таскать с собой не стоит. — Нестор снял цепочку с шеи и спрятал Бабочку в отсек на подлокотнике кресла. — Может, это радиация или защита от дурака… Люди ведь постоянно стремятся заполучить все Предметы.
— Зачем же они хотят их заполучить, если сами умирают от этого?
— Потому что чем больше Предметов, тем больше власти.
— А зачем больше власти, если она в итоге разрушает?
— Ты историю хорошо учила?
Маруся вспыхнула.
— Вы прям как Бунин!
Нестор рассмеялся.
— Нет, я совсем не как Бунин. В отличие от Бунина, я тебя не предавал и не продавал…
Маруся нахмурилась. Уже второй человек говорил ей о предательстве профессора, но верить в это все еще не хотелось.
— С чего вы взяли, что он меня предал? Может, это его предали?
— Потому что я это знаю. И с легкостью могу тебе это доказать. Знаю, что для него ты всего лишь пешка в большой игре. Что он уже забыл о том, кто ты и что ты… вернулся к собственным делам и вряд ли испытывает чувство вины за то, что рассчитался тобой за свои долги.
— Нет!
Нестор улыбнулся.
— Ты помнишь, что сегодня намечалось в Зеленом городе?
— Я даже не помню, какой сегодня день недели…
— Сегодня открытие международной конференции археологов.
— И что?
— Археологи много чего откапывают… — усмехнулся Нестор. — Бунин, конечно, гений. У него просто нюх на Предметы.
Тонированное стекло, которое отгораживало водителя от пассажиров, вдруг замигало, и на нем появилось изображение. Маруся узнала Зеленый город и здание администрации, только теперь перед ним стояла трибуна, на которой толпились какие-то радостные люди. Среди них был и профессор, и Носов, и Алиса, и… Илья.
Вот крупный план выхватил лицо Бунина — ом весь сияет от счастья и произносит какую-то торжественную речь.
— Прости, что без звука, но, по-моему, и так понятно. Люди радуются. Людям хорошо. У них праздник.
Нестор откинулся на спинку кресла.
— Прямая трансляция.
Маруся с отчаянием смотрела на Носова, который раздавал гостям буклеты, на Илью, который обнимал Алису… У Алисы даже была новая прическа! Какой цинизм. Впрочем, что еще от нее ожидать.
На самой трибуне, как на экране, транслировали ролики участников конференции: мелькали огромные фотографии скелетов вымерших животных, мумий, древних городов, подводные съемки, раскопки в пустыне, пещеры со сталактитами, и все это перебивалось заставкой «Восьмая международная конференция археологов».
— Приглашение, которое ты получила из школы, было от Бунина?
Маруся кивнула.
— И как он это объяснил?
Маруся обернулась к Нестору.
— Никак.
— Он вообще немного говорил, правда?
— Было некогда…
— Потому что за вами гнались и нужно было спешить?
— Да.
— И некогда остановиться, чтобы поговорить?
— Да.
— И на объяснения всегда не хватало какой-то секунды, потому что внезапно появлялись преследователи?
— Да.
— А сама ты видела, что за вами гнались?
— Я видела…
Маруся вспомнила ту сцену в метро, с отдаляющимся предметом-невидимкой. Господи, какая же она дура… Это ведь мог быть просто Предмет, без человека. Она просто поверила, что Предметы видны в активном состоянии, она вообще много чему верила.
— В общем, я ничего не видела… — согласилась Маруся. — Но ведь это были прозрачные, их же особо не разглядишь!
— Кто-о? — Нестор даже наклонился пониже, словно пытался расслышать. — Прозрачные?
— Ну да. Это именно они пытаются меня убить.
Нестор покачал головой и опять не смог сдержать улыбку.
— Про прозрачных тебе Бунин наплел? — с каким-то сочувствием спросил он.
— При чем тут Бунин! — рассердилась Маруся. — Прозрачных я и сама видела.
— Они же безобидны, как младенцы!
— Я бы так не сказала…
Нестор отодвинулся назад и сделался вдруг серьезным.
— Я смотрю, Бунин даже не заморачивается, когда придумывает для тебя сказки… Полагаю, ты действительно видела прозрачных, но не потому, что они пытались тебя убить. Они всего лишь следуют за Предметом — как мотыльки за источником света. В каком-то смысле они жертвы. Заложники Предметов. Но выглядят, конечно, странно… я бы даже сказал, страшно. Очень удобно, чтобы выставить их в роли загадочных убийц…
— А кто же тогда за мной…
Нестор снова резко наклонился вперед и заглянул в глаза, так что Маруся даже прервалась на полуслове и замолчала.
— Истина в том, что тебя заманили, обманули, посадили на самолет и доставили прямиком в руки Чену. И сделали это отнюдь не прозрачные!
От обиды сдавило горло. К сожалению, пока все сходилось, почти все…
— К Чену?
— Я так понимаю, ты только что от него? — спросил Нестор, кивая назад, туда, откуда он только что забрал Марусю.
— А как же взрыв? Бунин чуть не погиб!
— Илья… ну тот симпатичный юноша — ученик Бунина. Он неплохо разбирается в физике. Рассчитать направление взрывной волны. Расставить фигурантов… Думаю, для него это не сложнее, чем сделать бутерброд.
Илья. Он появился сразу после взрыва и вел себя очень странно. И эти его дурацкие шутки. И перемигивания с Алисой. Нет. Не похоже, чтобы они действительно переживали за нее.
— Тогда зачем меня отдали Чену?
— Что тебе говорил сам Чен?
— Ему нужна была моя кровь. Он хотел перелить ее себе…
— Почему? Как он это объяснил.
— Потому что у меня в крови… какой-то ген?
— Тут Чен не соврал. У тебя не совсем обычная ДНК.
— Не совсем обычная — это какая?
Нестор снова улыбнулся. Как какой-то чеширский кот. Маруся поежилась.
— Мне жаль, что ты так и не успела поближе познакомиться со своей мамой, она бы многое рассказала тебе и о Предметах, и о том, кто ты и почему ты особенная…
Это было настолько неожиданно, что Маруся почувствовала, как по телу пробежала дрожь, а внутри все сжалось, словно от внезапного падения с высоты.
— Вы знали мою маму? — каким-то глухим и неуверенным голосом спросила она.
— Мы вместе учились. И потом еще работали какое-то время…
— Почему же мне об этом ничего не известно?
— Откуда?
— Тогда откуда мне знать, что вы не врете?
Нестор уважительно кивнул, оценив Марусину проницательность.
— Ты что-нибудь слышала про Предмет, которым я исцеляю людей? Это Скарабей…
— Такой жук?
— Священный жук в египетской мифологии. Символизировал движение солнца и возрождение. Я думаю, что ты его видела прежде.
Перед глазами встала старая мамина фотография. Серьезно выцветший черно-белый портрет, словно распечатанный на принтере, со слегка смазанной краской. И на обратной стороне круглый жучок, нарисованный ручкой. Маруся думала, что это божья коровка…
— Да. Я, кажется, припоминаю. И что? Он принадлежал маме?
— Она подарила мне его перед своей последней экспедицией… Иногда мне кажется, будто она знала, что уже не вернется.
Маруся нахмурилась. Разговор с каждой минутой становился все тяжелее… Но, к сожалению, пока что все сказанное походило на правду.
— Ева — твоя мама… она тоже обладала этим геном. Так же, как и твой отец. Это редчайшая и удивительнейшая история… Вполне возможно, ты единственная наследница такого «состояния». По крайней мере, я других таких не знаю.
— Так что за ген?
Нестор отпил еще немного воды и устроился поудобней.
— Давай я очень кратко расскажу тебе, чтобы ты не влезала со своим «что за ген» после каждого моего слова. — Он отбросил бутылку в сторону. — Конечно, это не та история, в которую веришь безоговорочно, и в учебниках об этом не пишут. Впрочем, про Предметы там не пишут тоже…
— Как и про прозрачных… — добавила Маруся.
— Кстати, про прозрачных есть в художественной литературе — улыбнулся Нестор. — Все эти привидения, мороки… Так вот, по легенде, когда-то очень давно, когда наши предки еще были неотличимы от обезьян, на Земле появились некие существа. Они были похожи на людей, на современных, развитых гомо сапиенсов… Умные, сильные, обладающие уникальными знаниями. Как если бы они прилетели из будущего. Вполне возможно, что многие мифы о сверхлюдях произошли именно оттуда… Олимп? Атлантида?
— Бунин что-то подобное говорил… Точнее, он говорил о Предметах…
— Ты обещала не перебивать! — Нестор укоризненно покачал головой. — Существует версия, по которой Предметы изначально принадлежали сверхлюдям.
— И куда они делись? Ну, эти ваши сверхлюди?
— Не знаю. Я всего лишь озвучиваю одну из вероятных историй. Что было тогда — тайна. До нас сегодняшних дошли лишь Предметы и некие способности, которыми обладает очень маленький процент людей. Считается, что они — прямые потомки тех самых существ…
— То есть и мои мама и папа… — продолжила Маруся.
— И мама, и папа, и твои бабушки и дедушки… Не знаю уж, сознательный ли это отбор, или произошло настолько фантастическое совпадение, но именно в тебе… скажем так, самая большая концентрация этого гена.
— И что он дает? Регенерацию?
— Регенерацию в том числе. Но, возможно, еще очень и очень многое… Так вот про Чена. Большинство современных охотников концентрируют свое внимание исключительно на Предметах. Но только не Чен. Предметы — слишком банально для него. Он всю свою жизнь изучал существ — прозрачных и тех самых… сверхлюдей. Чен считает, что Предметы изначально принадлежали кому-то из них… Считает, что обладатель древнейшего гена получает защиту от их негативного воздействия. Чен уверен, что обычный человек рано или поздно погибает именно потому, что он не приспособлен к владению Предметом. В отличие от таких, как ты… От тебя. Кроме того, по наблюдениям Чена, в масштабах земной жизни обладатели твоего гена практически бессмертны… Теперь ты понимаешь, зачем ему твоя кровь?
— Он сумасшедший!
— Безусловно! Но сумасшедший, обладающий сумасшедшей властью, которую, стоит заметить, получил самостоятельно и без помощи магии… Чен — абсолютное зло. Прекрасное в своем совершенстве. Безумное, бесстрашное и бесконечно стремящееся к преумножению уже достигнутого. Такие люди не замечают границ и ничего не боятся — он будет пытаться завоевать мир, планету, вселенную, что угодно, до тех пор пока не умрет — а он очень не хочет умирать. Ему нужен был этот ген… Нужна была ты… А Бунина интересуют лишь деньги.
Нестор выключил изображение на панели как раз в тот момент, когда там выступал какой-то плешивый старик, похожий на жабу. Сейчас эти люди казались Марусе особенно отвратительными.
— Почему…
— Почему они тебя предали?
— Почему вы за мной следили?
Нестор на минуту задумался, глядя в окно.
— У меня был план, который, правда, претерпел некоторые изменения после нашей беседы. — Он снова обернулся к Марусе. — Вернемся к разговору о Предметах. Как я уже пояснял, они губительным образом влияют на своих владельцев. На меня в том числе. Ты ведь в курсе, чем я занимаюсь?
— Исцеляете людей?
— Благодаря Скарабею мне досталось такое благородное свойство, и да… Я стал заниматься тем, что… Скажем так, тем, что подкинула судьба.
— И немало денег на этом заработали… — язвительно заметила Маруся.
— Очень много денег, но речь не об этом. Ты ведь не знаешь, на что я их трачу?
— На гигантский особняк с круглосуточной охраной?
— О! Да ты тоже следила за мной? — улыбнулся Нестор.
— Читала… Трудно не читать то, что тебе подсовывают каждые пять минут.
— Помимо дома я сделал еще много хорошего… и не для себя. — Нестор поднял указательный палец, подчеркивая важность сказанного. — В любом случае, я неплохой парень, хоть и с особняком.
— Тогда зачем этот обман со слепотой?
— Эффектный трюк. Как ты заметила, я люблю эффектные трюки…
— А я-то зачем?
Нестор нагнулся и вытащил из-под сиденья узкий ящик, обтянутый черной кожей.
— Смотри…
Ящик раскрылся, и Маруся увидела, что он весь забит ампулами и шприцами.
— Что это?
— Каждый раз, когда я исцеляю кого-нибудь, я трачу слишком много собственного здоровья.
— Да. Предметы разрушают… — вспомнила Маруся.
— Скарабей убивает меня.
— Но вы продолжаете лечить?
— А как бы ты поступила на моем месте?
Маруся задумалась. Могла бы она пойти на такие жертвы ради кого-то? С одной стороны, конечно, нет. С другой стороны, легко размышлять об этом чисто теоретически, а на практике… Если бы она увидела умирающего ребенка и знала, что может спасти его, пусть даже ценой собственного здоровья… Определенно, да.
— Предметов в мире много, и они неравноценны. Свойства некоторых из них можно назвать бесполезными, но есть и очень мощные. Чем сильнее Предмет, тем больше энергии он отнимает.
Нестор закрыл ящик.
— В Америке живет парень, который не спит уже несколько лет. Он понятия не имеет, что с ним происходит, носит на шее индейский, как он думает, амулет в виде летучей мыши, найденный где-то на огороде, и не спит. Довольно бесполезное свойство, если ты не работаешь круглые сутки. А этот парень далеко не трудоголик.
Есть люди, которые могут обходиться без воды или запоминать бесчисленное количество информации. В Германии, например, есть профессор Генрих Гердхарт, который каждый год издает гиды для путешественников, при этом никто не знает, что на самом деле этот человек никогда не выходил из дома. Просто у господина Герхарда — Предмет Ворон и дар видеть то, что его владелец захочет. Другими словами, можно сказать, что этот профессор медиум, и он мог бы найти какое-то другое, более полезное применение своему таланту. Но он стал обычным гидом. Впрочем, чего ждать от учителя географии?
— Ну, гиды — это тоже полезно, — на автомате ответила Маруся. Шок все еще не отпускал, и поэтому Нестора она слушала вполуха.
Нестор потянулся к бару, взял очередную бутылку с водой и начал медленно отвинчивать крышку.
— Знаешь, кто основной читатель гидов?
— Кто?
— Агорафобы.
— Кто?! — Маруся на мгновение пришла в себя.
— Люди, которые боятся выходить из дома.
— Так, может, этот Генрих тоже агорафоб?
Нестор громко и искренне рассмеялся.
— Агорафоб. Ну да, скорее всего так оно и есть.
Маруся отметила, что у Нестора очень приятный смех, да и сам он скорее вызывал симпатию. Странно, почему? Из-за давнего знакомства с мамой? Или Маруся просто повелась на интересный рассказ, ведь наконец-то кто-то начал отвечать на ее вопросы… А может, попала под обаяние спокойного голоса и теплой улыбки?
— Или Гордеев. Ты что-нибудь слышала про Бориса Гордеева?
— Тоже боится выходить из дома?
— Ты что, не знаешь, кто такой Гордеев?
Казалось, Нестор пытается развлечь Марусю и разогнать ее грустные мысли. После серьезного разговора он как-то внезапно стал легким и веселым.
— У меня в классе есть один Гордеев.
— Ну, олигарх!
— Который в Лондоне?
— Был в Лондоне, сейчас уже в России… Ты знаешь, на чем он сделал карьеру?
Маруся вздохнула.
— О'кей! Рассказываю! Представь себе парня, который работает на почте. Ты представляешь себе работу на почте?
— Какая может быть работа на почте?
— Не электронная почта. Обычная. Ты в курсе, что люди все еще отправляют друг другу посылки?
— Ну и?
— Так вот, работа на почте — это такая работа, на которую может пойти только какой-нибудь… — Нестор задумался, подбирая слова. — Ну, в общем, какой-нибудь очень странный человек без амбиций. Или идиот. Получил информацию, нажал на кнопку, ввел информацию, нажал на кнопку и так далее. Встал, выпил кофе, сел обратно и снова нажимаешь на кнопки. Так вот, Гордеев… Пять лет он проработал на своей почте, потом вдруг стал начальником отдела. Через месяц оказался в министерстве. Еще через месяц ушел в бизнес. Не просто в бизнес, в крупный бизнес. Самые мегамонстры, на переговоры с которыми у других уходили годы, соглашались с ним сотрудничать после первой же встречи…
— И как это получалось? Предмет?
— Дар убеждения.
— И что этот Гордеев?
— В пятерке самых богатых людей мира.
— Я в смысле… Тоже болеет?
— Не сомневаюсь. Странно, что он до сих пор не обратился ко мне.
Нестор расплылся в улыбке, но, увидев, что Маруся никак не отреагировала на шутку, снова стал серьезным.
— В той или иной степени нездоровы все обладатели Предметов. Зависит это и от мощности Предмета, и от, скажем так, частоты его применения. Так вот… Исцеление — одно из самых сильных свойств, поэтому рано или поздно я превращусь в живой труп… А потом и не в живой…
— Профессор говорил, что ящерка — главный предмет.
— Да. Это так. Саламандра… Помимо того что это самый сильный предмет из известных, он к тому же нейтрализует действие других Предметов. То есть с ней ты можешь обладать и пользоваться любым количеством артефактов. Ненавижу это слово, но, кажется, в книгах они называются именно так.
Маруся нащупала ящерку в кармане халата и сжала в руке.
— Значит, вам нужна моя ящерка?
— Да. Саламандра сможет нейтрализовать губительное действие Скарабея. Она не даст мне умереть.
— И вы будете исцелять людей.
— Да.
— Нести добро?
— Да.
— Спасать мир?
— Да.
— Ясно! Знаете что? Меня тошнит от этой вашей тусовки, — честно призналась Маруся. — Вы все говорите громкие слова, спасаете мир, желаете добра и убиваете все, что встает у вас на пути, — лишь бы только заполучить власть.
— Но я не из «этой вашей тусовки». Я друг… — воспротивился Нестор.
— Еще один друг? Которому нужна ящерка? По дружбе?
— Я же объяснил для чего…
— Еще вчера я думала, что у меня есть друзья, а они предали меня. Каждый следующий человек пытался меня либо убить, либо обмануть. А вы мне своими сказками окончательно мозг вынесли!
— В жизни всегда так.
— Только не в моей!
Маруся извлекла из кармана Саламандру и Морского Конька, взяла Нестора за руку и вложила оба Предмета в его ладонь.
— Вот! Надеюсь больше никогда вас не увидеть…
Нестор с изумлением посмотрел на Предметы, словно не в силах поверить в то, что только что произошло.
— Теперь я могу идти? — с вызовом спросила Маруся.
— Что? Да… Да, конечно… — Нестор протянул свободную руку и надавил на панель.
Лимузин остановился.
Маруся пнула дверцу, и та послушно отползла в сторону. В салон ворвался горячий влажный воздух. Маруся вылезла из машины и огляделась по сторонам. Куда идти и как добираться домой — непонятно. Босиком, без телефона, без жетона… Тем не менее, избавившись от Предметов, она испытала невероятное облегчение, будто расторгла тот самый дьявольский контракт…
— Стой!
Маруся обернулась и посмотрела на Нестора.
— Позволь хотя бы вывезти тебя отсюда.
— Куда?
— Куда захочешь. В Сочи! В Москву! Или ты решила остаться жить в Шанхае?
Маруся закрыла лицо руками. Вернуться домой. Плюхнуться на кровать и спать неделю, пока все увиденное за эти три дня не превратится в кошмарный сон, который закончится, как только Маруся откроет глаза. Гулять по Москве, ходить на дискотеки, болтать с подружками, заказать самую большую пиццу в городе и съесть ее в одиночестве, глядя какое-нибудь старое кино…
— Ну так что?
Маруся поправила полы халата, затянула пояс потуже и залезла обратно в лимузин.
— Отвезите меня в аэропорт… Пожалуйста.
— Вернешься в Москву? — участливо спросил Нестор.
— Да. Но сначала в Нижний.
Нестор удивленно поднял брови.
— У меня там машина.
Нестор понимающе кивнул, и лимузин медленно тронулся с места.
В Нижнем шел дождь. Маруся вылезла из такси, которое благополучно доставило ее из аэропорта, опустила ноги в жидкую грязь и попыталась вспомнить, где здесь парковка. Перед глазами возникла картинка с картой — если администрация находилась по центру, а дома справа, то парковка должна была быть где-то сразу за домами. Вполне возможно, что если она двинется прямо через сад, то выйдет именно туда, куда ей нужно.
И без того раздолбанная тропинка теперь стала вообще едва проходима. Ботинки скользили по глине, спотыкались о камни и путались в высокой траве.
В саду темно и пусто — логично, по такой-то погоде. Оно и к лучшему, меньше шансов кого-нибудь встретить. Маруся свернула с тропинки и побрела вдоль забора, раздвигая руками кусты и стараясь думать о чем-нибудь приятном.
Она вспомнила, как перед каникулами поспорила с одним парнем, что угонит мусоровоз. В четыре часа утра, когда машина подъехала к подъезду, Маруся выбежала из засады и, размазывая слезы по лицу, просила спасти котенка, который застрял между веток на дереве. Едва водитель вылез, она мигом запрыгнула в кабину и погнала страшный светящийся грузовик к небоскребам Москва-Сити, где ее уже ждали друзья. А потом они веселились до такой степени, что Маруся даже не поняла, как очутилась дома с полными карманами полароидных снимков (боже, и где они раскопали эту камеру?), а потом, потом пришла милиция, и папа, который только что вернулся с международного экономического форума… Как же он тогда кричал!
— Ударит!
Маруся остановилась. В ее мысли внезапно ворвался детский крик; она вернулась в дождливый Зеленый город.
— Не ударит!
— Ударит!
Что-то знакомое… Маруся выглянула из-за кустов и увидела угрюмо стоящего или, правильней сказать, стоящую под проливным дождем мамонтиху. Митрич низко склонила голову, уткнувшись хоботом в траву, а откуда-то из-под ее брюха раздавались звонкие детские голоса:
— В дерево ударит, а сюда не ударит!
— А чем мамонт отличается от дерева? Он что, не проводник?
— Проводник.
Маруся подошла ближе, наклонилась и заглянула под густой шерстяной навес, где сидели уже знакомые мальчишки-экспериментаторы.
— А ты говоришь, не…
Один из мальчишек прервался на полуслове и уставился на Марусю.
— Привет, — вежливо поздоровалась Маруся.
— Она живая? — чуть менее вежливо спросил мальчишка у своего оппонента, показывая на Марусю пальцем.
— Похоже, что живая, — кивнул второй.
Этот короткий диалог необычайно расстроил Марусю. В голове возникла гнетущая мысль, что все ученики этой проклятой школы знали, что она всего лишь жертва, которую обманом затащили сюда, чтобы продать. И вот теперь, снова увидев ее, они удивляются и думают…
— А где профессор?
О чем они думают? Маруся выпрямилась и посмотрела на гигантские бивни Митрича. Сейчас они донесут профессору о том, что она вернулась, и он, конечно же, захочет избавиться от нее…
— Эй? — Мальчишка вылез из-под мамонта, встал рядом с Марусей и даже задрал голову, пытаясь заглянуть ей в глаза. — Где Степан Борисыч?
— Ты у меня спрашиваешь? — огрызнулась Маруся.
— Ну, — мальчишка огляделся по сторонам. — А у кого ж еще?
Стоять и болтать с детьми или быстрее найти машину и смотаться отсюда, пока никто ничего не узнал?
— Эй!
— Не знаю я, где твой профессор!
Маруся развернулась в сторону парковки.
— Эй!
— Эй! — услышала она голос уже второго мальчишки.
Маруся обернулась. Оба школьника вылезли из своего укрытия и бежали за ней со всех ног.
— Да что вам надо?
— Мы только хотим узнать, где наш профессор… — начал первый мальчишка.
— И остальные! — сразу же добавил второй.
— Если ты была с ними и вернулась, значит, ты знаешь, где они…
— И почему они до сих пор не вернулись!
Стоп. Маруся встала как вкопанная и почувствовала, как все внутри оборвалось и упало.
— Мы думали, вы умерли! Погибли!
— Это ты думал, а я не думал!
— Я думал? Я так никогда не думал, а ты…
— Тихо, тихо! — Маруся попыталась сконцентрироваться. — Так Бунин и все остальные не в городке?
Мальчишки переглянулись, а потом дружно закачали головами.
— А конференция? — с отчаянием в голосе спросила Маруся.
— Какая конференция? Ее же отменили. Профессор же не вернулся.
— И все остальные.
Маруся прислонилась к дереву. Ей казалось, что она сейчас упадет и будет падать еще долго, пока не провалится в самую глубь Земли и не сгорит в расплавленной магме.
— Я бы не советовал прислоняться. Дерево — проводник.
Маруся не слушала. Она прокручивала воспоминания назад, обратно к разговору с Нестором, к просмотру видеозаписи… Новая прическа у Алисы… Идиотка! Это не новая, это старая прическа, и, значит, запись была старой. Нестор просто обвел ее вокруг пальца, причем легко, как глупую малолетку! Притворился участливым, понимающим другом. Обвинил ее друзей в предательстве… А она… Она поверила и отдала ему Предметы. Сама. Вложила в руку и уехала, оставив там друзей…
Марусе показалось, что это самый страшный момент в ее жизни. Страшнее взрыва, похищения и переливания крови, страшнее всех прозрачных существ, вместе взятых…
Теперь из-за нее Нестор стал самым могущественным владельцем Предметов, и вовсе не факт, что они нужны ему для исцеления большего количества несчастных. Ох, да конечно же нет! Он теперь может разрушать все на своем пути и при этом оставаться неуязвимым, может собрать целую армию, захватить весь мир.
И как ему противостоять? А никак!!! Профессор и ребята пропали, возможно, даже погибли, пытаясь ее спасти… Нет, об этом лучше не думать…
— Эй? Ты чего плачешь?
Маруся мельком взглянула на мальчишек, оттолкнулась от дерева и побежала в сторону администрации. Возможно, там она узнает что-нибудь еще, хотя показываться людям на глаза после всего случившегося было стыдно.
Угнать мусоровоз — вот подвиг в стиле Маруси Гумилевой, а рисковать своей жизнью ради других на самом деле… Кто способен на это? Точно не она. В Марусины планы это никогда не входило.
Здание администрации светилось ярким зеленым светом — очень кстати, так его можно было найти даже в беспросветной мгле. Маруся выбежала на дорожку и задрала голову, рассматривая окна. В одной из этих комнат должна находиться девушка Соня, та, что оформляла ее в летний лагерь. Тогда Марусе показалось, что Соня в курсе всего, что происходит в школе, но как же ее найти?
Маруся поднялась по ступенькам, зашла в холл, сложила ладони вокруг рта и закричала:
— СО-О-ОНЯ-Я-Я!!!
Самый простой и действенный способ найти того, кто тебе нужен, за неимением других средств связи.
Из-за стойки возник молодой человек с перевязанным горлом.
— Мне нужна Соня! — быстро выпалила Маруся.
Молодой человек нахмурился и посмотрел на лужу, которая натекла с Марусиного дождевика. Маруся переступила через грязь и схватила парня за футболку.
— Соня! Соня где? В какой она комнате?
Парень почесал горло под повязкой и вытащил из кармана телефон.
— К тебе пришли… — сипло прошипел он. — По-моему, это та самая…
Маруся вырвала телефон из его рук и приложила к уху.
— Соня. Это Маруся Гумилева. Надо срочно поговорить!
В динамике раздались гудки. Не хочет разговаривать или уже бежит вниз? Маруся снова посмотрела на парня.
— Ты что-нибудь знаешь про Бунина?
Сиплый испуганно пожал плечами и отвернулся в сторону лестницы, словно ожидая помощи.
Маруся услышала быстрые шаги, и через мгновение в холле появилась Соня.
— Я…
— Где профессор?!
— Подожди…
Маруся даже отступила в сторону, настолько стремительно набросилась на нее эта девушка. Сейчас она уже не казалась такой милой, как при первой встрече.
— Куда все пропали? Почему ты вернулась одна?
— Я ничего не знаю…
— Как ты можешь ничего не знать?
— Меня похитили!
— Вы были на базе?
— Где?
— На главной базе?
— На какой такой базе?
Еще несколько дней назад эта девушка казалась Марусе чересчур приторной, но теперь ее лицо налилось кровью, словно раскалялось от гнева.
— Вы были в Шанхае?
— Да!
— И что?
— И ничего! — Маруся развела руками. — Меня похитили.
— А остальные?
То ли от переживаний, то ли из-за угрызений совести, то ли еще почему, но Марусю страшно разозлила эта глупая истерика, и поэтому она тоже закипела и начала орать:
— Я не знаю, где остальные! Откуда я могу это знать, если меня похитили через час после того, как мы приехали в Шанхай… Похитили и пытались убить! Я не видела никого из наших с того самого момента, как мне на голову накрутили мешок и дали по башке! И какого черта ты так на меня орешь, будто я виновата…
— А ты и виновата!
— Я?!
— Это ты приехала сюда. — Соня больно ткнула Марусю пальцем ровно в то место, где ее совсем недавно прошило арматурой. — Ты привезла Предмет! Ты притащила за собой охотников! Ты вынудила профессора убегать!
При каждом «ты» она тыкала пальцем, и Марусе казалось, что еще чуть-чуть, и она проткнет ее насквозь…
— А теперь ты вернулась сюда живая и невредимая и еще имеешь наглость заявляться и спрашивать, где все…
— Выдыхай! — перебила ее Маруся.
Соня замолкла и будто бы вся обмякла, обессиленная.
— Я говорила тебе не брать в школу то, что у тебя было… Я ведь даже не знала, что это, но сразу почувствовала, что от тебя одни неприятности.
— Я привезла то, что мне подкинули, и приехала потому, что это кому-то было надо.
Маруся протянула телефон молодому человеку, который так и стоял между ними, испуганно переводя взгляд с одной разъяренной девицы на другую.
— На, забирай.
Молодой человек осторожно взял аппарат, и в ту же секунду он запищал и замигал яркой зеленой кнопкой.
Такой же писк раздался в кармане у Сони. Она быстро достала свой коммуникатор и посмотрела на экран.
— Активация в зоне «Б»! — крикнула она молодому человеку и почти сразу же сорвалась с места.
Маруся не поняла, что именно произошло, но, судя по виду этих двоих, что-то очень серьезное.
— Что за активация? Куда она?
Сиплый метнулся к стойке и начал очень быстро печатать на компьютере.
— Да что случилось? — повторила свой вопрос Маруся.
— Ничего.
— Поэтому вы так засуетились?
— Неважно!
Молодой человек сорвал с горла повязку, накинул дождевик и побежал к выходу… Иногда Маруся совершала поступки, которые впоследствии удивляли даже ее саму. Вот и сейчас она набросилась на несчастного студента с такой силой, что чуть не сбила его с ног. Резким движением прижала к стене и двинула кулаком в живот.
— Что тут происходит? Какая активация? Куда ты бежишь?
От неожиданности парень поджал колени и сполз по стене так, что стал даже ниже Маруси.
— Это значит — корабль…
— Какой корабль? «Клипер» Бунина?
— В… В… В пещере…
— Корабль в пещере?
— Д-да…
— Они вернулись?
— Не знаю.
— Но если корабль вернулся, значит, кто-то там есть?
— Кто-то… — Молодой человек сморщил лицо и зажмурился.
Маруся отступила назад, позволив ему выпрямить ноги. Впрочем, он так и остался стоять у стены.
— Ты туда?
Студент кивнул.
Маруся сделала несколько шагов, распахнула дверь и обернулась.
— Ну и чего ты стоишь? Бегом!
В такие моменты она ощущала себя героем. Адреналин зашкаливал, но это была не паника, а что-то прямо противоположное. Это было желание снова перевернуть весь мир вверх дном.
Уже знакомый трамвай мчался по мокрым рельсам. Сиплый парень уставился в окно, хотя вряд ли он мог увидеть что-то кроме собственного отражения.
Маруся тоже смотрела в окно на отражение студента и подбирала слова, которыми она будет объясняться с профессором. Как рассказать ему про Нестора и про то, что она отдала Предметы? Признаться, что поверила в обман? Что от обиды и ревности перестала радеть за судьбу человечества? Променяла его на свободу? На желание съесть самую большую пиццу в городе?
Студент отвернулся от окна и посмотрел на Марусю.
— Что? — сразу же спросила она.
— Ничего…
Паранойя накрывала по полной. Казалось, будто все умеют читать мысли и знают, как она предала мир во всем мире.
Маруся опустила глаза. Легко судить, если целыми днями сидишь за конторкой в здании администрации и ведешь учет посетителей. Не ошибается тот, кто ничего не делает.
В носу защипало от обиды. Не хватало еще расплакаться..
Трамвай ворвался в тоннель, и за стеклом сразу же задергались фонари. Как же все бесит! Скрежет, толчок, и вагон остановился.
— Пошли… — устало скомандовала Маруся.
Студент испуганно оторвался от кресла и попятился к выходу. Он напоминал забитое животное, которое только и ждет очередного пинка. Маруся поймала себя на мысли, что ей не терпится ему этот пинок влепить.
— Код знаешь?
Они одновременно спрыгнули со ступеньки и направились в комнату.
— Свой знаю. Твой — нет.
— Мой и не надо. Ты своим откроешь.
— Девять, семь, восемь, три, пять, четыре…
— Мне можешь не рассказывать, — перебила его Маруся.
Студент закашлялся и подошел к двери.
— Девять, семь, восемь… — повторил он, нажимая на кнопки, — три, пять…
— Зря ты повязку снял, — обнимая себя за плечи, сказала Маруся. — Здесь холодно, как в морозилке…
Двери плавно расползлись в стороны, и по глазам ударил резкий свет. Маруся зажмурилась, потом осторожно приоткрыла веки и сквозь ресницы разглядела какие-то фигуры на белом фоне. Носов, Илья и Алиса.
— Ты? Ты тут?
Это был голос Носова. Сказать «удивленный» — ничего не сказать.
Маруся прошла внутрь.
— Как ты тут оказалась? Ты же… тебя же…
Все трое выглядели погано. Растрепанная Алиса с разбитой губой, Нос с перевязанной рукой и Илья, у которого половина лица была синей. Похоже, им круто досталось.
Маруся растерянно улыбнулась. Она даже не знала, с чего начать, просто радовалась тому, что они все живы. Радовалась Илье, и Носу, и Алисе, которая оперлась на белый куб и смотрела на нее ненавидящими глазами.
Пауза затянулась настолько, что казалось, будто никто в этой большой светлой комнате не осмелится нарушить тишину. Сколько они так стояли? Минуту? Две? Десять? Наконец Алиса расстегнула пояс и отбросила его в сторону.
— Где ты была? — сухо и по-деловому спросила она.
— Даже не знаю, что сказать… — смущенно промямлила Маруся.
Где героизм? Где желание перевернуть мир? Одна только дрожь в коленках…
— Думаю, лучше сказать правду.
Маруся посмотрела на Носова. Ей почему-то очень захотелось, чтобы он прервал этот допрос ну или хотя бы обрадовался тому, что Маруся жива. Но он не выглядел довольным. Он стоял, уставившись в пол, и только хмурил брови, как будто вся эта сцена причиняла ему боль. Илья? Маруся перевела взгляд на него. Измученный и отрешенный. Никакой улыбки. Никакого интереса. Ничего.
Алиса сделала несколько шагов и встала напротив.
— Куда ты пропала из магазина?
— Меня похитили.
— Кто?
— Разноглазый китаец.
— И что потом?
— Он пытался меня убить.
— Однако ж не убил, — констатировала Алиса.
— Я сбежала.
— И, конечно же, оставила Предмет у него?
Маруся набрала побольше воздуха в легкие, но ответить так и не сумела. Рот как будто опять склеился теми ужасными вонючими гранулами.
— У тебя глаза обычные. Где Предмет?
Обычные глаза. Во всей этой суматохе Маруся ни разу не вспомнила про них. У нее даже не было времени и желания заглядывать в зеркало. Хотя, впрочем, конечно, обычные — она ведь отдала ящерку.
— Так ты оставила Предмет у Чена?
Знает, как его зовут. Значит, известная фигура…
— Где Саламандра?
— Ну ладно. Хватит… — наконец не выдержал Илья.
Маруся посмотрела в его сторону. Он снимал комбинезон, отвернувшись лицом к стене.
— Ничего не хватит! Пусть отвечает!
— Предмет не у него, — неожиданно выпалила Маруся.
— А где же он?
— Он…
— Хватит!
Теперь Илья подошел к ним и положил руку на плечо Алисы. Раздетый по пояс, всего в паре шагов… Маруся невольно стала рассматривать его голое тело. Синяки. Содранная кожа на ребрах…
— Бунина этим не вернешь.
Профессор. Его тут не было. Почему-то Маруся только сейчас это осознала и испугалась. Что значит «Бунина не вернешь»?
— А что с ним?
— Он умер, — сухо ответил Илья.
В такие моменты надо что-то почувствовать. Обязательно надо почувствовать что-то очень сильное. Ну же! И Маруся почувствовала. Она почувствовала себя деревянной чуркой, у которой нет никаких чувств. Жалость? Злость? Страх? Боль? Давай… Давай же! Хотелось бить себя по щекам, чтобы очнуться. Профессор! Смешной, нелепый сумасшедший с соленым огурцом, с папиросами, смеющийся, сердитый… «Ты можешь пройти сквозь стену?» Маруся вспомнила, как чувствительно ткнулась в стенку носом… Губы непроизвольно расползлись в улыбке.
— Тебе смешно?
Маруся посмотрела на Алису. Ненависть и презрение.
— Мне грустно, — все еще улыбаясь, тихо ответила Маруся.
Что остается внутри после того, как ты узнаешь о смерти близкого человека? Наверное, любовь. Возможно, даже такая, о который ты никогда не подозревал, пока этот человек был жив и находился рядом с тобой.
— Убирайся отсюда, — процедила сквозь зубы Алиса.
Маруся кивнула.
Профессор погиб. Ребята вернулись. Предметов больше нет, и смысла в Марусе нет тоже. Смысла вообще нет.
Маруся вышла из комнаты, даже не посмотрев на Илью и Носова. Ей казалось, нет, она просто боялась увидеть у ребят такой же взгляд, как у Алисы.
Где-то в ангаре все на том же месте переминался с ноги на ногу сиплый студент. Маруся заметила его краем глаза, но оборачиваться не стала.
— Отвезешь меня?
Студент послушно направился в сторону трамвая.
Забрать машину, уехать домой в Москву и потом ненавидеть себя. Таков был план на ближайшую жизнь, а дальше посмотрим.
Маруся брела через пустой сквер и думала. Думать было тяжело — мысли разбегались, словно боялись, что она догонит их и примется перебирать. Наверное, где-то в подсознании Маруся не хотела думать вовсе, потому что тогда она должна была бы принять решение, а любое решение означало новые проблемы.
Невыносимо. Невыносимо погружаться в новые проблемы после всего, что случилось. Невыносимо опять что-то делать и подвергать себя новой опасности. Хочется домой. Хочется к папе, рассказать ему все, и чтобы пожалели. Чтобы наконец уже пожалели, а не орали. Чтобы не чувствовать вину за то, в чем в общем-то не виновата. Или виновата? Но виновата в чем? В глупости?
Разве можно обвинять в глупости человека, который и правда глуп?
Маруся села на мокрую скамейку и обхватила голову руками. Игра, в которую ее втянули, была ей не по зубам. Она чувствовала себя легким, пустым и бессмысленным воланчиком, который швыряли из стороны в сторону, пинали, топтали и обвиняли во всех грехах, если воланчик вдруг попадал не туда или застревал в кустах, улетал на крышу веранды…
Какие-то предметы, прозрачные существа, космические пришельцы, атланты, путешественники во времени, китайские маньяки, всемирный заговор — и все это вот так сразу, после моря, солнца, жареных мидий. Еще неделю назад самой невыносимой мыслью было, как выбрать купальник или там… газировку.
Все эти люди ненавидели ее. Ненавидели просто за то, что однажды она появилась в их жизни и после этого все изменилось. Все стало хуже и даже повлекло за собой смерть человека, который был для них царь и бог. Не думать об этом. Но как не думать об этом? Но почему, почему все несчастья они связывали с ней? Потому что они и правда были с ней связаны?
Профессор умер. Скорее всего, его убили тогда же, когда похитили Марусю. В Шанхай они отправились из-за охотников. Охотники появились в школе, потому что… да, из-за нее. Кого обвинять в смерти профессора? Ну да. Тут без вопросов. Но вот кто убил профессора? Китаец? Или Нестор? А если Нестор? Он сам говорил, что следил и выжидал подходящий момент, — так, быть может, именно от него и пытался скрыться Бунин? И значит, Нестор — охотник? Значит, он собирает Предметы, а он и правда их собирает… ну и что? Нестору повезло. Собрал нехилую коллекцию… Можно только поздравить. Теперь…
Маруся устало повалилась набок, подтянула ноги и стала слушать, как капли стучат по пластиковому капюшону. Топ-топ. Топ-топ-топ. Топ-топ. Топ.
Теперь он захватит власть во всем мире…
Маруся закрыла глаза.
…ничто не в силах его остановить.
Вот оно. Теряешь контроль, и голова работает без тебя. Отключает, показывает сны, а сама — думает. Голова может быть гораздо умнее, чем ты сам, главное — ей не мешать. Она разложит по полочкам все факты, проанализирует и выберет единственно верное решение. Когда ты проснешься, резко, со всхлипом, оторвавшись от жесткой доски и ежась от холода, ты уже будешь точно знать, что делать дальше.
Маруся потерла щеку, огляделась по сторонам и побежала к парковке, по пути проговаривая то, что только что ей подкинуло ее подсознание.
Дар убеждения. Предмет, о котором рассказывал Нестор. Орел. Возможно, тоже вранье, но в данный момент это единственное, что может помочь. Найти Гордеева, взять Орла и с его помощью заставить Нестора вернуть Предметы. Профессора этим не оживить, но хоть какая-то польза…
На улице было темно и невероятно холодно. Сколько она проспала? И как ей добраться до олигарха, а главное, как уговорить его отдать Предмет? Впрочем, сейчас это не самое главное. Куда важнее найти машину и попасть в город.
Маруся настолько погрузилась в свои мысли, что не заметила человека, который вдруг встал у нее на пути. Ей показалось, что он возник ниоткуда, словно материализовался из воздуха, причем так быстро, что она даже не успела замедлить шаг и буквально врезалась в него.
— Нос?!
— Слушай, я просто хотел сказать…
— Фух…
— Я…
— Ты так напугал меня!
— Я… слушай… Прости… Я…
Маруся схватилась за сердце, которое билось с такой силой, как будто находилось не внутри тела, а прямо под тонкой тканью дождевика.
— Я хотел сказать, что я не верю, то есть я не думаю, то есть я думаю, что ты ни в чем не виновата!
— Что ты хотел сказать? — переспросила Маруся, переводя дыхание.
— Я думаю, что ты ни в чем не виновата, — повторил Носов.
— Ты правда так думаешь?
— Я думал, что ты умерла.
— Вот сейчас я точно чуть не умерла!
— Прости!
— Ты мне поможешь найти парковку?
— Да, да! Конечно!
Нос даже подпрыгнул на месте, как будто обрадовался, что может хоть чем-нибудь быть полезен.
— Мне нужно забрать машину и… — Маруся внимательно посмотрела на Носа. — Ты-ы-ы…
— Я? Я что?
— Ты мне поможешь?
— Ну да, я же сказал…
— Я не про это.
— Не про это?
— Мне нужен помощник в очень важном деле!
Нос понимающе кивнул, потом наморщил лоб и, наконец, удивленно поднял брови.
— Ты о чем?
— Чтобы вернуть Предметы.
— Вернуть откуда?
— Оттуда, куда я их… — Маруся замялась.
— Их?
— Да не цепляйся к словам!
— Ты сказала «их»! У тебя было несколько Предметов?
— Какая разница? Я сейчас не об этом.
— Ты что, не доверяешь мне?
— Доверяю, просто…
Нос выглядел ошарашенным, как будто Маруся страшно оскорбила его.
— Я доверяю тебе и очень ценю, что ты мне веришь, но именно потому, что ты единственный, кто мне поверил, я не могу рассказать тебе правду.
Нос продолжал молчать и только морщил лоб.
— Потому что тогда ты тоже перестанешь мне верить, — неуклюже закончила свою мысль Маруся.
— Даже не знаю, что сказать… Ты как-то все очень путано поясняешь.
Маруся взяла Носова за руку и крепко сжала ее.
— Я отдала Предметы Нестору.
Нос поднял голову и посмотрел на небо. Что именно означало это действие, Маруся не поняла, но почему-то тоже подняла голову.
Нависшие тучи подсвечивались восходящим солнцем, и тут, словно по команде, в саду заверещали птицы. А может быть, они давно уже верещали, просто Маруся не обращала на них внимания. Как, впрочем, и на солнце.
— Значит, их все же было несколько? — спросил Нос, не опуская головы.
— Два. Один я забрала у Чена.
Носов кивнул. Как будто это было обычным делом — забрать Предмет у убийцы и охотника.
— А что случилось с Ченом?
— Мне кажется, он умер.
— Круто.
Маруся улыбнулась.
— А потом ты отдала их Нестору?
Как объяснить? Какие подобрать слова, особенно после того, что случилось с профессором. Слова не подбирались, их просто не существовало в природе. Маруся выпустила руку Носова. Еще одним другом меньше. Последним другом.
— Я покажу, где парковка… — еле слышно прошептал Нос.
Маруся почувствовала, как его пальцы соприкоснулись с ее пальцами, сначала осторожно, а потом более уверенно они сцепились и теперь снова крепко держали друг друга. Нос заглянул Марусе в глаза.
— Думаю, если ты отдала Предметы, значит, на то была своя причина. А у меня есть своя причина стать твоим помощником.
Не стоило даже спрашивать, что это за причина. Такие вещи обычно понятны без слов.
Говорят, что автомобили придают своему хозяину уверенности в себе. Еще один способ борьбы с комплексом неполноценности.
Маруся не знала, что придают машины другим хозяевам, но с ней этот принцип работал на все сто процентов. Как только она опустилась в кресло и обхватила руками руль, внутри нее заиграла музыка, а все неразрешимые проблемы теперь казались задачками из учебника для третьеклассников.
Свой персональный жетон она восстановила прямо в здании шанхайского аэропорта. Там же купила новую одежду, выкинула халат и там же распрощалась с Нестором. Воспоминание о нем чуть было не испортило поднявшееся настроение, поэтому Маруся как можно быстрее завела машину и выехала с территории школы.
— Ты любишь музыку?
Маруся посмотрела на Носа, который увлеченно изучал приборную панель.
— Ну так… не очень… То есть люблю, но в общем-то мне все равно.
— Тогда можно я включу радио?
— Оно еще существует?
— Ну а куда ж оно денется?
Носов пожал плечами.
— Хоть послушаем новости, узнаем, не началась ли война… — Маруся нажала на кнопку и сделала звук тише. — Ну, или там нашествие инопланетян.
Нос ничего не ответил, и Маруся подумала, что это была не самая удачная шутка.
— А ты мог бы прямо сейчас найти для меня кое-какую информацию?
— Какую?
— Прямо напротив тебя такая белая штучка… — Маруся указала пальцем. — Вон, видишь? Нет, нет… Не эта. Как полоска, ну вот там, где торчит…
Нос напряженно вглядывался в панель, переводя палец с одной кнопки на другую.
— Длинная полоска…
Маруся не выдержала и легонько надавила на узкую белую планку, похожую на корешок глянцевого журнала. Из панели выехала прозрачная пластина, которая сразу же сложилась вертикально и оказалась сенсорным экраном.
— Ну ни фига себе! — удивленно вскинул брови Нос.
— Тут много всякого такого, — довольно улыбнулась Маруся.
— И что искать?
— Искать Гордеева…
— Гордеева, — повторил Носов, набивая фамилию в поисковик.
— Нам нужен тот, который олигарх.
— Гордеев, Гордеев… Тут есть чемпион Тамбова по греко-римской…
— Но-о-ос!
— Ну ладно, ладно… Откуда мне знать…
Маруся свернула на шоссе и прибавила скорости.
— Как будто чемпион по греко-римской борьбе не может быть олигархом.
— Он должен быть одним из первых.
— Ну, тогда вот… Гордеев Борис Сергеевич… Владелец крупнейшей в мире кор…
— А фотки есть? — нетерпеливо перебила Маруся.
— Ты замуж за него собралась?
— Глаза какого цвета?
— А! Обычного. Ты думаешь, у него есть какой-то Предмет?
— Дар убеждения!
Нос присвистнул.
— Что там написано?
— Написано, что входит в пятерку…
— Вот!
— Что?
— Найди какой-нибудь официальный сайт…
— Так я на нем и есть.
— Рой любую информацию, типа… ну… ну, типа расписания или чего-то такого, я не знаю… Короче, где его сейчас искать?
— Есть. Программа официальных мероприятий…
— Что там?
Нос погрузился в чтение, потом провел ладонью по экрану, и тот снова стал прозрачным.
— Зачем ты выключил?
— Затем, что это бесполезно.
— Ты ведь обещал помочь мне!
— Я и помогаю!
— Да? Что-то не заметно!
— Как ты себе это представляешь? Придем и скажем — отдайте нам, пожалуйста, Предмет, господин олигарх?
— А почему бы нет? Мы же не навсегда…
— Да потому что нет!
— Можно хотя бы попробовать…
— Прежде чем пробовать, нужно выстроить какой-то план. А то, что предлагаешь ты, это не план, а действие вслепую!
— Да я всегда так действую!
— Очень заметно!
Маруся сжала зубы. Больше всего на свете она ненавидела поучительный тон и людей, которые строят планы. Как можно планировать то, о чем ты даже не догадываешься?
— У нас с тобой ничего нет. А у него вооруженная охрана и способность приказывать. Что если он прикажет нам спрыгнуть с крыши небоскреба?
Маруся ничего не ответила, но про себя заметила, что такую вероятность она действительно не предусмотрела.
— Представь, что ты человек, который был никем, а потом вдруг очутился в пятерке богатейших людей мира. И все это благодаря Орлу! И вот однажды к тебе приходит пара сопляков, которая просит тебя одолжить Предмет…
— Я и не знала, что ты умеешь строить такие длинные фразы, — злобно бросила Маруся.
— Ты бы отдала?
— А может быть, он ему уже не нужен? Он ведь добился всего, чего хотел…
— Нет… Ты бы отдала?
— Я и отдала! — не выдержала Маруся.
Нос замолчал.
Маруся больно закусила губу. Долбаный Носов! И что такое на нее нашло, что она решила взять его с собой? Обрадовалась, что он ей поверил? Растаяла из-за влюбленных глаз? Да такие, как он, влюбляются во все, что женского пола… До Маруси он вон Алису любил…
В наступившей тишине стало слышно, о чем бубнит диктор:
— …сумма похищенной статуэтки пока не разглашается, но уже сейчас понятно, что речь идет…
Маруся сделала звук погромче.
— …теряются в догадках. Правительство Италии заверило своих граждан, что они обязательно найдут злоумышленника и вернут реликвию на место…
— Забавный парень, — неожиданно заговорил Носов.
— Кто? — нехотя отозвалась Маруся.
— Этот Юки.
Маруся удивленно посмотрела на Носова.
— Ты сейчас о ком?
— О парне, который ворует произведения искусства.
— А ты что, его знаешь?
— Ну-у… Это известная личность в Интернете.
— Почему в Интернете?
— Потому что в реальности его никто не видел, а в Интернете он ведет свой блог, куда выкладывает картинки с очередного похищения.
— Выкладывает картинки?!
Носов кивнул.
— Самое смешное, что все украденное он почти сразу возвращает. Но не туда, откуда взял, а в какие-то неожиданные места. Оригинал «Золотого сечения» да Винчи нашли на стене дешевой закусочной, а скипетр Тутанхамона — в детской песочнице. Ну, типа, несет искусство в народ или просто прикалывается.
Маруся была потрясена настолько, что даже перестала злиться на Носова.
— Забавно, да? Полиция всего мира не может его поймать, а он сидит себе где-то и выкладывает картинки.
— И что, его не могут обнаружить? Там же должны быть какие-то… Айпи или еще какая-то информация…
— Каждое сообщение приходит с нового адреса. Сейчас даже из Сахары или Арктики можно выйти в Интернет. Сетевая полиция, конечно, вычисляет его местоположение, но когда приезжают копы, то никого не находят.
— Он что, переезжает из города в город только затем, чтобы отправить очередное сообщение?
Носов пожал плечами.
— Это какой-то…
Маруся резко ударила по тормозам, и машина с визгом остановилась. Носов испуганно вытянул руки вперед, чтобы не врезаться в лобовое стекло.
— Ты что?
— Перемещение!
— Что?
— Он умеет перемещаться. Причем не сам по себе… Ну да. А как еще?
Нос так и остался сидеть с вытянутыми руками, потом медленно опустил их на колени и посмотрел на Марусю.
— Ты хочешь сказать, что у него есть предмет?
— По-моему, это очевидно! Когда я была в тюрьме…
Нос резко вышел из задумчивости и округлил глаза.
— В тюрьме?
— Долго рассказывать!
— Ты меня постоянно пугаешь…
— Послушай! Неважно. Так вот, там была телевизионная панель, и в новостях как раз рассказывали про похищение «Сикстинской Мадонны»!
— Так это недавно ж совсем!
— Ну да…
— Ты что, прямо из тюрьмы к нам приехала?
— Нос! — Маруся возмущенно всплеснула руками. — Мы сейчас вообще не об этом! Просто по телику сказали, что не представляют, как именно грабитель смог проникнуть в хранилище, в котором столько степеней защиты…
Нос нахмурил брови, словно пытаясь проанализировать информацию.
— И что?
— Ну не тупи! У него точно Предмет! Как еще он мог бы это сделать?
— Хм… Я даже как-то переписывался с ним в комментах..
— Он отвечает на сообщения?
— Ну да… Он вообще нормальный парень.
Маруся завела машину и разогналась до максимальной скорости.
— Мне кажется, у меня есть план, — радостно сказала она. — И в нем никому не придется прыгать с небоскреба.
ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МОСКВУ!
Каждый раз, когда Маруся проезжала мимо этой надписи, она опускала стекла, чтобы вдохнуть любимый московский воздух. Он был не самым чистым, не самым вкусным и, уж конечно, куда менее полезным, чем тот, который остался за надписью, но все равно московские диоксиды азота были родней и лучше, чем диоксиды азота любого другого города.
Дорога была относительно свободной, поэтому до Солянки доехали быстро. Маруся припарковала машину прямо на дороге и обернулась к Носу:
— Видишь этот дом?
Носов кивнул.
— Выходи из машины и дуй в подъезд.
— А ты?
— А я потом.
— Не понял смысла.
— У меня очень строгий папа и очень любопытные соседи. Так понятней?
Нос как-то растерянно кивнул и вышел из машины. Маруся подождала, когда он скроется в арке, и только тогда выбралась наружу.
Если Юки не оставляет украденное себе, значит, им движет не желание обогатиться, а какая-то другая идея. Скорее всего, ему просто нравится привлекать к себе внимание. Именно поэтому он и ведет блог. К тому же у этого парня неплохо с чувством юмора, а значит, договориться с ним будет проще, чем с одуревшим от власти олигархом.
Носов ждал ее в подъезде.
— Идем!
Они быстро поднялись по лестнице и остановились у дверей Марусиной квартиры.
— А папы точно нет дома? — шепотом спросил Нос.
— Очень надеюсь… — тоже шепотом ответила Маруся и провела жетоном по замку.
В квартире, слава богу, было пусто. Конечно, шансы нарваться на отца минимальны, но и закон подлости еще никто не отменял. Тем более что в последнее время он как-то чересчур активизировался.
— Точно не вернется?
— Да что ты заладил…
Маруся скинула ботинки и прошла в комнату.
— Какой адрес блога твоего Юки?
— Ща…
Нос огляделся по сторонам, выискивая глазами компьютер.
— Hoc!
Маруся махнула ему рукой и показала на журнальный столик. Здесь, словно книги, один на другом, лежали аж четыре планшета.
— Ты их коллекционируешь, что ли?
— Я их теряю.
— Ну, я возьму один?
— Да хоть все.
Нос хмыкнул, включил планшет и присел на краешек дивана. Маруся устроилась с ногами рядом.
— Вот, — он развернул экран в сторону Маруси. — Это последнее сообщение.
Маруся пролистнула страницу.
— Это вчерашнее…
— Значит, сегодня еще ничего не украл, — улыбнулся Носов.
Маруся кликнула на строчку с комментариями.
— Сегодня он общался с публикой… Гляди!
— Во сколько?
Маруся посмотрела на часы.
— Прямо сейчас!
Она открыла новое окно и стала быстро печатать.
— Что ты ему пишешь?
— «Привет, нам надо поговорить», — прочитала Маруся. — Отправить!
Она ударила пальцем по иконке с оранжевой стрелочкой и посмотрела на экран.
— Какое-то дурацкое сообщение, — скептически пробубнил Носов. — Что значит «надо поговорить», если с ним и так все разговаривают? Это все равно что…
— Смотри! — перебила его Маруся.
В окне замигало новое сообщение: «О чем?»
— Он что, тебе по-русски отвечает?
— У меня здесь этот… переводчик… он автоматически переводит с одного языка на другой.
— А я с ним по-английски мучился, — вздохнул Носов.
— Ну, круто, — сказала Маруся, набивая следующее сообщение. — Я английский не знаю.
— Чего ты написала?
— Что знаю, какого цвета у него глаза и почему.
— Вот так вот сразу?!
— Ну, а чего тянуть?
— Сейчас он смоется, и тогда нам точно нечего будет ждать!
Окошко обновилось, и на экране появилась надпись: «YUKITANARO».
— Юкитанаро? — переспросил Носов.
— Что это значит?
— Может, ругательство?
Маруся навела курсор на загадочное слово.
— Это ссылка.
Она ударила пальцем по экрану, и сбоку выскочило новое окошко:
«Включи камеру».
Маруся влезла в настройки и поставила галочку напротив надписи «видеочат». В ту же секунду на экране появилась трансляция с веб-камеры. Маруся выжидающе смотрела на собственное отражение.
— Ну и чего? — нетерпеливо спросил Носов.
— Наверное, хочет посмотреть, кто я.
«С кем ты разговариваешь?»
Маруся быстро набрала ответ.
«Пусть тоже покажется».
— Он просит, чтобы ты тоже показался, — прочитала Маруся.
Нос наклонился к экрану и помахал рукой.
«Покажи всю комнату».
Маруся посмотрела на Носова, пожала плечами, подняла планшет и покрутила его в разные стороны.
«Что вы хотите?»
Маруся задумалась над ответом.
— Ну, давай! Пиши! — язвительно поторопил Носов.
— Нам нужна твоя помощь, — проговорила Маруся, быстро набирая текст в окне.
«Я не работаю на заказ».
— Это не заказ!
Пальцы Маруси печатали с невероятной скоростью, как будто она боялась упустить внимание Юки.
«Приятно было познакомиться:)».
— Ч-черт! — выругался Носов.
— Еще и улыбается!
Маруся снова набрала ответ и щелкнула по оранжевой стрелке. Окошко чата закрылось.
— Ушел, — печально констатировал Носов.
— Может, он успел получить последнее сообщение.
— Не думаю, что он еще ответит… Если, конечно, ты не пообещала ему снять футболку.
— Я написала, что человечество в опасности, — честно призналась Маруся.
— М-м-м… ну, значит, точно не ответит.
Маруся несколько раз нажала на иконку «обновление страницы».
— Может, придумаем какой-нибудь другой план или теперь так и будем сидеть и жать на кнопки?
Маруся переложила планшет на стол и встала с дивана. Она все еще не могла смириться с поражением. Ну надо ж так испортить настроение!
— Ау!
— Чего?
— Я говорю, что нужно думать дальше.
Маруся вздохнула, силы у нее были на исходе.
— Какие еще есть варианты?
— Прыжки с небоскреба?
Теперь вздохнул Носов.
— А еще?
— Единственный Предмет, который может нам сейчас помочь, — гордеевский. К тому же он находится и Москве.
— Он не отдаст его, — упрямо повторил Носов, — украсть его мы тоже не сможем.
— Ну, теперь, видимо, нет…
— Давай попробуем вспомнить все, что знаем; запишем на бумажке, проанализируем и составим какой-нибудь план.
Маруся тупо смотрела в пол. Ничего не приходило в голову.
— О чем ты думаешь?
— О еде.
— О чем?!
— О самой большой пицце в городе.
Носов рухнул на диван и схватился за голову.
— Жалеешь, что вызвался мне помогать?
Нос не ответил.
— Хочешь, уезжай. Я и сама могу сходить к Гордееву.
Никакой реакции.
— Ну что ты молчишь?!
— Знаешь, мне кажется, что Алиса была права… — не поднимая головы, сказал Нос.
Марусе показалось, что чьи-то невидимые руки схватили ее за горло — настолько больно стало дышать.
— Ты абсолютно несерьезная. И безответственная.
Несерьезная и безответственная. Маруся попробовала вспомнить все, что происходило с ней за последние несколько дней. Ну, хоть бы какой-нибудь маленький подвиг, который совершила она сама…
Из тюрьмы ее вызволил папа, с места аварии вывез Илья, из душа вытащила Алиса. Профессор вообще погиб, пытаясь спасти ее от охотников. Единственная ситуация, с которой она справилась сама, — это побег от Чена, да и там ей, прямо скажем, просто повезло.
Так тошно, что хочется сдохнуть. Маруся взяла со стола планшет и отправилась в свою комнату. Найти этого несчастного Гордеева, а дальше — будь что будет. Да хоть бы и небоскреб.
Внизу экрана мигала синяя стрелка: входящее сообщение. Маруся осторожно кликнула на нее.
«Зайди на кухню».
Какой-то бред! Вот так сидишь в собственной квартире и вдруг получаешь сообщение…
И тут же второе.
«Быстрее».
Маруся отложила планшет и вышла в коридор. Никого. Заглянула в гостиную — Нос так и лежит на диване. Ну, хорошо… Маруся сунулась на кухню. Ого! На обеденном столе сидел молодой, лет восемнадцати…
О черт!
Маруся зажмурилась и снова открыла глаза.
Прямо на обеденном столе сидел молодой, лет восемнадцати, парень со смуглой кожей, бирюзового цвета глазами и черными волосами «ежиком». Увидев Марусю, он улыбнулся и приветственно поднял руку.
— Хай!
Маруся стояла перед ним в полном оцепенении и даже не знала, что ответить.
Парень ударил себя в грудь:
— Юки.
Юки? Значит, он прочитал ее последнее сообщение и пришел поговорить?
— А-а-а… Ай донт спик инглиш, — заикаясь, выговорила Маруся.
— Джапаниз? — весело спросил Юки.
— И джапаниз тоже.
Юки спрыгнул со стола и вытащил из кармана маленькие розовые подушечки. Ну да, конечно… Переводчик..
Маруся кивнула, взяла с его ладони динамики и вставила в уши.
— Как ты узнал, где я живу?
— Нет, нет, нет, нет… — замотал головой Юки, — сначала я!
Маруся в недоумении посмотрела на него.
— Откуда ты узнала про Предмет?
— Догадалась.
— Чтобы догадаться про Предмет, нужно что-то знать.
— Я много чего знаю.
— Ты охотник? — улыбнулся Юки.
— У меня тоже Предмет. Был. И я… В общем, я много чего видела. Много сильных Предметов.
Юки скорчил смешную гримасу, изображающую восхищение.
— Теперь ты объяснишь, как нашел меня?
— Я же видел твою комнату.
— Тебе достаточно просто увидеть место?
— В общем-то да.
— Тогда почему ты очутился не в комнате, а на кухне?
— Я очутился в комнате, но твой друг так погружен в свои страдания, что даже не заметил меня.
Маруся улыбнулась.
— Так что ты хотела?
— Мне очень нужно достать один Предмет. Украсть его.
Юки нахмурил брови.
— Ты говорила, что все очень серьезно.
— А все и есть очень серьезно.
— А я говорил, что не ворую на заказ. Тем более Предметы. Я — не охотник.
— Но это не заказ! Мне нужен этот Предмет, чтобы предотвратить колоссальные неприятности.
— Ну а при чем здесь я?
— Потому что сама я не справлюсь.
— А что мне будет за то, что я тебе помогу?
Маруся растерянно пожала плечами.
— У меня ничего нет. Я почему-то подумала, что ты поможешь мне просто так.
Юки наморщил нос.
— Я не хочу.
— А ты вредный!
— О да.
— Если ты мне не поможешь, может произойти большое несчастье для всех людей.
— Ты спасаешь мир?
— Типа того.
— Мне все равно, что будет с этим миром. Я хочу жить в свое удовольствие и не напрягаться.
Какие знакомые слова. Марусе даже показалось, что она разговаривает сама с собой.
— Хорошо. Давай так. Что бы ты хотел получить взамен за свои услуги?
Юки ухмыльнулся.
— А ты симпатичная…
Маруся растерялась… Он издевается? Или нет? Этого еще не хватало!
— Мне вообще-то только четырнадцать…
Японец засмеялся.
— Если серьезно, то все, что мне нужно, я могу и сам найти, а затем украсть. Но, с другой стороны, оказывать тебе услугу просто так — это неправильно. Поэтому… Например, ты знаешь, где находится Предмет, который позволяет… м-м-м… наблюдать?
— Наблюдать?
— Я не могу переноситься в те места, которые никогда прежде не видел своими глазами.
Маруся напряглась, пытаясь понять, о чем он.
— Есть предмет, который показывает все, что ты хочешь. Все, что тебе интересно. Ты думаешь: «Хочу увидеть… — Юки осмотрелся по сторонам, взял с подоконника журнал и показал на девушку с обложки, — спальню этой девушки!» И ты ее видишь! Я был бы не прочь завладеть этой штуковиной.
Медиум. Немецкий учитель географии, который составляет гиды. Похоже, именно он обладал Предметом, о котором мечтал Юки.
— Да! Я знаю этот Предмет.
— И ты знаешь, где он?
Маруся уверенно кивнула.
— Ну так достань мне его. А я достану взамен то, что нужно тебе.
— Как же я его достану?
— Ты мне, я тебе. Иначе никак.
— Если бы я могла доставать Предметы, я бы к тебе не обратилась!
— Это мое условие.
Маруся страшно разозлилась. Ну почему, почему он был таким вредным?!
Она с гневом посмотрела на Юки. Японец же с интересом уставился куда-то в сторону коридора. Маруся обернулась и увидела Носова, который застыл на пороге, не решаясь зайти и потрясенно взирая на странную парочку, беседующую на русском и японском. Когда Маруся повернула голову обратно, Юки на столе уже не было.
Почему-то вся эта ситуация напоминала Марусе знакомую каждому ребенку историю под названием «Можно я не пойду сегодня в школу». Это когда ты просыпаешься с утра с острым приступом лени и понимаешь, что страшно-страшно-страшно-престрашно не хочешь идти на уроки. И тогда ты ползешь к маме, или к папе, или к бабушке, складываешь руки на груди, делаешь несчастное лицо и спрашиваешь: «Можно, я не пойду сегодня в школу?» А тебе отвечают: «Хорошо, так и быть, устрой себе сегодня выходной… Но раз ты целый день дома, то, пожалуйста, уберись в своей комнате, приготовь обед, вымой посуду, выгуляй собаку, полей клумбу, отдели горох от чечевицы и не забудь сделать домашнее задание на завтра!»
Маруся поймала себя на том, что уже минут десять размешивает сахар в чашке. Она подняла глаза и посмотрела на Носа.
— Что ты решила?
— Я думаю, что, с одной стороны, это бессмысленная затея, а с другой — ясновидящий учитель географии пугает меня гораздо меньше, чем обладающий гипнотическими способностями олигарх с вооруженной охраной.
Носов кивнул.
— А что ты думаешь?
— Что олигарх-гипнотизер — это не так страшно, как перелет на самолете.
Маруся улыбнулась.
— До чего несерьезное и безответственное заявление.
— Я же не сказал, что не полечу.
— Для начала было бы неплохо выяснить, куда именно нам придется лететь!
— Это я уже, кажется, выяснил…
Нос протянул Марусе планшет, на экране которого высвечивалась фотография пожилого мужчины в клетчатой панаме.
— А это точно он?
— Учитель географии Генрих Гердхарт живет в Германии и пишет гиды для путешественников…
— Гиды пишут все, кому не лень…
— Ты говорила, что он не выходит из дома?
— Если верить Нестору…
— Я нашел его адрес и личное дело. Он вообще никогда не выезжал из Германии. К тому же он тяжело болен и прикован к постели.
— То есть нам предстоит отнять Предмет у старика, который даже не сможет оказать сопротивления?
Носов с укором посмотрел на Марусю.
— Иногда мне кажется, что ты чудовище.
— Иногда мне тоже так кажется, но вообще-то я шутила.
— Вообще-то, даже если ты и шутила, это не меняет сути.
— Мы можем забрать у старика Предмет, чтобы отдать Юки, чтобы он, в свою очередь, отдал нам «дар убеждения», при помощи которого мы отнимем Предметы у Нестора. А потом вернемся к этому учителю и вылечим его!
— Прекрасная простая комбинация.
— Между прочим, сейчас я не шучу.
— Тогда бронируй билеты!
«Что чувствует убийца, возвращаясь на место преступления?» Эта фраза была первой, которую Маруся услышала, войдя в здание аэропорта. Она испуганно обернулась и увидела мальчишку, сидевшего прямо на полу у входа. В его руках светилась маленькая видеопанель, с которой и доносились звуки. Тьфу ты!
— Все в порядке? — заботливо спросил Носов.
— Да так… кое-что вспомнила.
— Это здесь тебе подкинули Саламандру?
Нос с интересом разглядывал светлый просторный зал.
— Ну, я не уверена. Но думаю, да… А ты что, в аэропорту раньше не был?
— Да я вообще здесь впервые.
— Здесь — это где?
— В Москве.
Маруся невероятно удивилась. Она вообще не представляла, как можно было «не быть в Москве».
— И как тебе?
— Так себе.
— Это лучший город на свете!
— Московский снобизм, — улыбнулся Носов.
— Да что бы ты понимал!
Они дошли до автоматов регистрации и одновременно вставили свои жетоны в специальные прорези.
«Добро пожаловать в аэропорт Домодедово…» — так же одновременно заговорили оба автомата одинаковыми женскими голосами.
Маруся и Нос с улыбкой переглянулись.
«Пожалуйста, приложите указательный палец левой руки к сенсорной панели и дождитесь окончания идентификации».
— А что если у человека нет указательного пальца на левой руке? — спросил Нос, прикладывая палец.
Маруся пожала плечами.
«Идентификация закончена. Спасибо за регистрацию. Ваш рейс номер семьсот сорок шесть следует по маршруту Москва — Нюрнберг. Более подробную информацию вы можете прочитать в памятке пассажира. Удачного пути!»
Из автоматов прямо в руки выскочили красочные буклеты с подробным описанием, куда идти и что делать. Нос взял свою памятку и открыл на первой странице.
— Добро пожаловать в аэропорт…
— Ты собираешься читать мне его вслух?
— Могу про себя.
— Нам надо связаться с Юки. Хочу, чтобы он знал, что я в деле.
— Так в чем проблема? Свяжись.
— У меня нет телефона.
Нос спрятал буклет в карман, вытащил телефон и загрузил страничку с блогом.
— Сегодня еще не выходил.
Маруся взяла аппарат, перевела его в режим съемки и сфотографировала зал.
— Что ты делаешь?
— Показываю, где нахожусь.
Маруся отправила снимок в комментарии к последнему сообщению.
— И что, ты думаешь, он сразу примчится к тебе?
— Да ты ревнуешь!
Нос раскрыл буклет и с явно наигранным интересом принялся изучать картинки. Маруся огляделась. Фраза про убийцу, который всегда возвращается на место преступления, не выходила из головы.
— Я сейчас вернусь…
— Куда ты?
— Мне надо. Я быстро!
Маруся улыбнулась и пошла в сторону аптеки. Это безумие, наверное, но почему-то ей очень хотелось заглянуть туда еще раз. Казалось, будто все, что произошло тогда, — произошло не случайно. И началось оно именно с аптеки.
Предложение опробовать новый поезд, юридическая контора, коктейль «Возрождение» — Маруся читала надписи на полу и вспоминала недавние события. Вот оно! «Стопадреналин» пролонгированного действия…
Маруся подняла голову и посмотрела на аптечный киоск. Все та же силиконовая кукла на входе, какие-то люди у витрины… Маруся остановилась у двери и стала наблюдать за происходящим через стекло. Большое семейство — мама, папа и четверо детей — заполонило собой все пространство.
Зайти, когда они выйдут? Но зачем? Маруся даже не понимала, что именно она хотела там увидеть.
В кармане завибрировал носовский телефон. Маруся достала его и посмотрела на экран. Новое сообщение.
— Они хотя бы одетые…
— По такой жаре это ненадолго.
Они вышли на дорогу и вытянули руки, подзывая такси.
— Ты когда-нибудь видела голых магов и волшебников?
— Ага… В Шанхае…
— Ты видела Чена голым?
— Только не надо делать такое лицо!
— А какое у меня лицо?
К счастью, в этот момент рядом остановилось такси, и Марусе не пришлось объясняться дальше.
— Гутен таг, — поздоровался с водителем Носов.
— Хай, — по-простецки ответил водитель.
Нос протянул ему карту и ткнул пальцем в нужную улицу. Водитель кивнул.
— Ты знаешь немецкий?
— У меня мама — учитель немецкого.
— У меня папа вообще пятнадцать языков знает, но мне же это не помогло.
— Тебе уже вряд ли что-нибудь поможет, — съязвил Носов.
Маруся посмотрела в окно на толпу ряженых.
— Интересно, у них есть что-нибудь под мантиями? — задумчиво спросила она.
— О чем ты вообще думаешь?
— А кто первый начал?
— Думай о деле.
Маруся нахмурилась и постаралась сконцентрироваться. Минут через десять им предстояло встретиться с учителем географии. О чем с ним говорить? Как выстроить диалог и убедить старика отдать им предмет? Не отнимать же его, честное слово.
Маруся искренне надеялась, что предложение исцелить несчастного, как только к ней в руки попадет Скарабей, сработает. Уж лучше быть здоровым и путешествовать самому, чем быть особенным, но прикованным к постели…
На всех улицах то тут, то там встречались сумасшедшие в колпаках и мантиях. Смешные. Маруся вспомнила слова Бунина про то, что все люди мечтают обладать какими-нибудь суперспособностями. Знали бы они, насколько это тяжело…
Носов заговорил с водителем. Маруся, даже и не пытаясь вникнуть в их болтовню, достала из сумки носовский телефон и проверила, не пришли ли новые сообщения. Ничего нет. Маруся почувствовала легкое разочарование и почему-то тут же вспомнила про Илью. Вот если сейчас сравнить его и Юки — кто ей больше нравится? Илья? Или Юки? Или все-таки Илья? Да какая разница, если она все равно с Носовым..
Машина притормозила на светофоре. Маруся включила камеру и сфотографировала парочку магов. Надо было выслать доказательство того, что она уже на месте. Через минуту телефон завибрировал.
«WTF?»
Маруся задумалась.
— Что такое WTF?
Нос усмехнулся.
— Ты с кем там переписываешься?
— Тебе что, трудно ответить?
— Если расшифровать аббревиатуру дословно, получится неприлично. А если перефразировать, то звучит примерно как «что за фигня?».
— Хм… А как по-английски будет «фестиваль магов и волшебников»?
— Собирайся давай. Мы уже почти приехали.
Маруся вздохнула, перепечатала увиденное на афише слово «Nürnberg» и нажала на оранжевую стрелочку.
Это был маленький частный дом, стоящий прямо у дороги. Сразу за домом начиналось поле. Странное место — тихое и безлюдное. Маруся посмотрела на Носова, как будто ждала подсказку, что делать дальше. Нос не отреагировал — похоже, у него тоже не было никакого решения. Они постояли так несколько минут, в задумчивости глядя на дом и иногда озираясь по сторонам.
— Ну? — наконец не выдержала Маруся. — Так и будем топтаться на месте или все-таки пойдем?
— И что мы скажем?
— Говорить будешь ты, я этого языка не знаю.
— От тебя на удивление много пользы, — сердито бросил Нос и направился к дому.
Он постучал в дверь и глубоко вздохнул, набирая в легкие побольше воздуха, как будто собирался проговорить целый час на одном дыхании. Дверь не открылась.
— Может, никого нет? — спросила Маруся.
— Ну, свет же горит…
— А может быть, он один и не может встать с кровати?
— Так не бывает… — замотал головой Нос, — у него обязательно должны быть родственники или сиделка.
Он постучал еще раз.
— А если так и не откроют, что будем делать?
— У тебя есть… — Нос прервался и приложил ухо к двери. — Слышишь?
Маруся услышала женский голос, который что-то кричал, постепенно становясь громче, — видимо, женщина подходила к двери.
— Что она там кричит? — прошептала Маруся.
— Ну, что-то типа «сейчас вернусь».
Дверь резко распахнулась, и на пороге появилась женщина с длинными рыжими волосами, которые она тут же стала заплетать и завязывать в узел. Вид у нее был крайне взволнованный.
Маруся приветливо улыбнулась, а Нос начал быстро тараторить. Ну надо же, по-русски он и то медленней говорил!
Женщина выслушала Носа и что-то коротко ответила. Нос резко обернулся к Марусе, на лице его было написано сильнейшее смятение.
— Что она говорит?
— Ну, это…
— Что?
— Он умер.
— Как умер?!
Нос снова заговорил с женщиной, потом обернулся к Марусе.
— Несколько дней назад. Сильно болел и умер.
Вот тебе и на! Маруся настолько растерялась, что даже не сообразила состроить скорбное лицо. Она совершенно не понимала, что ей делать дальше. Правда, и до этого она не особо понимала, но имелся хоть какой-то план. А что сейчас? Выкладывать всё до мелочей этой фрау? Но кто она? И кто еще находится в доме?
— Может быть, она врет? В доме явно есть кто-то еще, да и выглядит она какой-то слишком перепуганной.
— Ты предлагаешь мне спросить, не врет ли она?
— Нет. Но нам надо проникнуть в дом.
Нос вздохнул и продолжил диалог с Рыжей. Буквально через минуту она закивала и раскрыла дверь пошире, явно предлагая войти.
— Что ты наврал?
— Что мы студенты из России и собирались написать о Генрихе Гердхарте материал как о великом географе. И что ехали специально, а тут такое.
— И что делать дальше? — спросила Маруся, проходя внутрь и рассматривая гостиную.
— Ты хотела в дом, вот тебе дом. Дальше думай сама, — проворчал Носов.
Он улыбнулся Рыжей, показал на Марусю и начал говорить что-то непонятное, но с упоминанием ее имени. Видимо, представлял. Рыжая вежливо улыбнулась и протянула Марусе руку.
— Эльза.
— Маруся, — ответила Маруся и пожала протянутую ладонь.
— Это его дочь. Она живет здесь со своим ребенком.
Женщина снова заговорила, указывая на стол.
— Предлагает выпить чай, — перевел Носов.
Маруся кивнула.
— Как по-немецки будет «спасибо»?
— Данке.
— Данке, — повторила Маруся и улыбнулась женщине.
Они сели за стол.
— Попроси ее рассказать о нем. Пусть покажет фотографии или еще что-то.
Носов заговорил с женщиной, и та стала отвечать.
— Говорит, что он очень любил путешествовать, — начал переводить Носов. — Практически никогда не сидел дома. Говорит, что после последней поездки чем-то заболел…
— Она все врет…
— Разумеется, — кивнул Носов.
— Спроси, не привозил ли он чего-нибудь интересного. Какие-нибудь сувениры, предметы…
— Это как-то слишком в лоб…
— Она не заподозрит… Думаю, она вообще не в курсе. Иначе бы не пустила.
Носов перевел Марусин вопрос. Женщина грустно закачала головой и ответила.
— Объясняет, что ничего не привозил, потому что странно относился к вещам…
Женщина снова заговорила.
— Считал, что каждая вещь несет какой-то… э-э-э… ну, типа ауры, — перевел Носов. — И что в дом нельзя заносить незнакомые предметы, чтобы не навлечь беду.
— Ну-ну.
— Типа даже фотографии никогда не делал.
— Как бы он их сделал, не вставая с постели, — скептически заметила Маруся.
Эльза принесла поднос, на котором стояли чашечки с чаем и тарелка с курабье.
— Данке, — снова заулыбалась Маруся.
Эльза что-то ответила ей. Видимо, «на здоровье».
Откуда-то сверху раздался плач ребенка. Эльза подняла голову и посмотрела на потолок, словно пытаясь разглядеть сквозь него, что происходит на другом этаже. Потом она быстро затараторила, грустно улыбнулась в ответ на короткую фразу Носа и побежала в сторону лестницы. Носов что-то крикнул ей вслед. Эльза ответила ему, не останавливаясь, и скрылась из виду. Стало слышно, как она взбегает по ступенькам и что-то приговаривает, теперь уже, видимо, обращаясь к ребенку.
— Что там такое?
— Сразу после смерти профессора ребенок начал болеть, и они не знают, что с ним. Переживает…
Маруся замерла с вытянутой рукой, так и не дотронувшись до печенья.
— Заболел ребенок?
— Ну да.
Маруся убрала руку от тарелки, встала и направилась в сторону лестницы.
— Ты чего?
— Нам нужно к этому ребенку.
— Как ты себе это представляешь?
— Поднимемся, и ты скажешь, что мы пришли на помощь…
— Это как-то неприлично…
— Что неприлично? Помогать детям?
— Идти туда, куда тебя не приглашали! Тем более в комнату к больному ребенку.
— Откуда она знает? Может, у русских так принято. Ну что ты сидишь?
— Да ну…
— Нос! Ну елки-палки! Предмет стопроцентно там! Рыжая явно ни сном ни духом — она понятия о нем не имеет!
Нос нерешительно поднялся.
— Давай! Просто надо попасть в детскую, пока она оттуда не вышла… Иначе потом это действительно будет странно.
Они поднялись по лестнице и остановились у двери, из-за которой слышался плач.
— Постучи и скажи, что я врач! Педиатр!
— Ну какой ты врач?! — возмутился Носов.
— Детский! Скажи, что я дочка известного в Москве педиатра, что я учусь на медицинском, что я гений, что я могу позвонить папе и проконсультироваться, описать симптомы, — в общем, наври ей что-нибудь. Главное — ее заболтать…
Нос посмотрел на Марусю как на сумасшедшую. Маруся разозлилась, сама постучала в дверь и, не дожидаясь разрешения, раскрыла ее и втолкнула Носова внутрь. Пока он объяснялся, вздыхая и заикаясь, она быстро осмотрела комнатку.
Обычная детская со светлыми стенами и картинками мультипликационных героев; игрушки, маленькая и симпатичная мебель… Сам ребенок, девочка лет пяти, лежал в кровати и плакал, растирая глаза. Маруся перевела взгляд на Эльзу — та смущенно улыбалась, слушая Носова — конечно же, она обалдела от такой бестактности, но пыталась с достоинством вынести внезапную атаку «этих русских».
В ответ на какую-то сбивчивую реплику Носова Эльза быстро и скомканно заговорила, показывая на ребенка и заправляя за уши вновь растрепавшиеся волосы.
— Она благодарит и просит посидеть тут минутку, пока она сбегает вниз за лекарством, — сухо перевел Носов.
Ему явно не нравилось происходящее.
Маруся закивала и подошла к детской кроватке.
— Данке, данке… — залепетала Эльза, выходя из комнаты.
— Встань у двери! — резко скомандовала Маруся, как только они остались наедине с малышкой.
— Что ты собираешься делать?
— То, зачем мы сюда и приехали!
Она быстро осмотрела кроватку со всех сторон, заглянула под нее и за нее, провела рукой под матрасом и под подушкой… Девочка, не переставая, плакала, закрывая лицо руками.
— Тихо, тихо, тихо… — Маруся погладила девочку по волосам, — не плачь, хорошая…
— Ты уверена, что Предмет здесь?
— У девочки глаза воспаленные, — смотри, как она их трет… И заболела она сразу после смерти профессора, потому что… — Маруся встала с коленок и еще раз внимательно осмотрела кроватку. — Потому что… он передал ей Предмет перед смертью либо его…
Маруся осторожно приподняла одеяло и расстегнула пуговки на рубашке ребенка.
— Его повесили внучке на шею в память о дедушке… — улыбнулась Маруся, вытаскивая из-под рубашки тонкую серебряную цепочку с подвеской в форме ворона.
Нос нервно сглотнул.
— Можно я возьму эту птичку? — спросила Маруся у девочки и, не дожидаясь ответа, расстегнула цепочку.
— Получается, что мы ее украли, — расстроенно вздохнул Носов.
— Получается, что мы вылечили ребенка, — решительно сказала Маруся, пряча Предмет в карман и накрывая девочку одеялом.
Девочка и правда перестала плакать. Она даже убрала руки от глаз и внимательно смотрела на Марусю, будто пытаясь разглядеть ее лицо. Как и следовало ожидать, глаза у девочки были разноцветные, к тому же сильно покрасневшие от слез.
— Так лучше? — спросила Маруся, улыбаясь.
— Эльза идет, — прошептал Носов.
Маруся присела на краешек кровати и взяла девочку за руку.
Эльза вбежала в комнату со стаканом, в котором была налита подкрашенная розовым вода. Она подскочила девочке, и Маруся сразу же встала и отошла в сторону. Эльза напоила ребенка и что-то спросила.
— Спрашивает, как ты ее успокоила, — перевел Носов.
— Скажи, что я знаю волшебные слова, — ответила Маруся, выбегая из комнаты.
— Ты куда? — бросил ей вслед Носов.
— Сейчас!
Она сбежала по лестнице, взяла свою сумку и вернулась.
— Это тебе на память, — прошептала Маруся девочке, протягивая маленькую резиновую уточку, купленную когда-то в аэропорту и так и не выложенную из сумки.
Эльза улыбнулась. Девочка взяла в руки игрушку и прижала к груди.
— Это ты для успокоения совести? — тихо прошипел Носов.
— Это я подарила ребенку уточку, — невозмутимо ответила Маруся. — Считай, что мы обменялись.
Дело было сделано. Теперь очередь за Юки.
В маленьком уютном кафе в старом городе было не протолкнуться: местные во все глаза пялились на разряженных поклонников фэнтези. Маруся тоже разглядывала приезжих магов, с удовольствием жевала калач и пила чай. После удачной операции настроение было хорошим, и от этого выпечка казалась невероятно вкусной.
В отличие от Маруси, Нос выглядел хмурым. Похоже, его мучила совесть за то, что они украли Предмет, и «благородные» оправдания поступка ничуть его не утешали. С другой стороны, он знал, на что шел.
— Пора вызывать Юки, — наконец заговорила Маруся, облизывая губы. — Надеюсь, ему есть чем нас порадовать.
Нос молча протянул ей телефон и отвернулся куда-то в сторону. Вытерев ладони о салфетку, Маруся вытащила из кармана Ворона и положила на стол. Написать сообщение она не могла, поэтому решила отправить снимок. Просто и понятно.
Она сфотографировала предмет и добавила в чат Юки.
— А если он не отдаст Орла? — не оборачиваясь, спросил Носов.
— Как не отдаст?
— Так. Орел же мощнее нашего Ворона.
Маруся пожала плечами.
— Не знаю, какой мощней, но нужен-то ему Ворон.
— Так с Орлом можно вообще ничего не делать. Приходишь и говоришь: «Отдайте мне эту картину». И тебе отдают, — занудствовал Носов.
— Зачем ему просить, если ему нравится воровать? — удивилась Маруся. — Я его отлично понимаю. Просить — это скучно…
— Хорошие у тебя дружки, — проворчал Носов. — Да и сама ты…
— Между прочим, этого «дружка» посоветовал мне ты, и отзывался ты о нем с восторгом!
— Ничего не с восторгом. Я просто хотел как-то заполнить паузу, потому что мы поругались, а ты молчала. Не люблю, когда ты молчишь.
Маруся вздохнула. Какое трогательное признание. Наверное, лучше было бы полюбить Носова, и тогда в мире стало бы хоть на каплю больше справедливости. Но мир жесток, и чем сильнее Носов влюблялся, чем больше он проявлял свои чувства и даже осторожно выражал их в словах, тем меньше Марусе удавалось воспринимать его в качестве «объекта желания». Он становился другом, в какой-то степени любимым, но совсем не той любовью, на которую рассчитывал. А может быть, ей просто нравились плохие парни с чувством юмора, и добрый мальчик, который в любой момент готов прийти на помощь, казался чем-то полезным и оттого, как все полезное, — невкусным.
В руке задрожал телефон. Ответное сообщение: фотография маленького блестящего Орла.
— Он достал Предмет, — сказала Маруся, включила камеру и сделала снимок кафе. — Я вызываю его…
— Убери пока… — Носов кивнул на Ворона.
— Ага…
Маруся взяла Ворона и зажала в руке. В глазах потемнело. Маруся испуганно положила Предмет обратно.
— Ты чего?
— Какой-то он…
— Что?
Маруся снова сжала металлическую птицу в кулаке. На этот раз потемнело так быстро, как будто в помещении резко вырубили свет. Ощущение было настолько пугающим, что Маруся отбросила Предмет и схватилась руками за кресло.
— Странный он… — сказала Маруся. — Или я не умею им пользоваться?
— Что с ним странного? — спросил Носов и протянул руку, чтобы взять Ворона со стола.
— Не надо! — остановила его Маруся.
— Почему?
— Сейчас…
Ей показалось, что она что-то чувствует.
— Подожди…
Маруся в третий раз взяла Ворона, крепко сжала его в ладони и закрыла глаза. Но теперь вместо темноты она увидела яркий свет.
Постепенно на ровном белом фоне стало проступать нечеткое изображение. Маруся постаралась сосредоточиться на нем. Почему она ничего не видит? Возможно, надо загадать, что именно ты хочешь увидеть? Задать параметры поиска? Маруся задумалась, перебирая в голове разные варианты. Найти, найти… Кого же ей надо найти? Изображение замигало и вдруг «включилось», словно экран монитора.
Уже через секунду оно снова стало белым, но Маруся отчетливо увидела Бунина! Он смотрел прямо на нее из-под полуприкрытых распухших век. Профессор был жив! Профессор! Думать о профессоре. Увидеть его снова. Еще одна вспышка — и снова профессор. Совсем рядом. Можно дотронуться рукой.
Где же он? Лицо Бунина стало отдаляться, будто Маруся мысленно масштабировала картинку. Лежит. Лежит на кафельном полу, и он связан по рукам и ногам. Где? Что это за место?
Нужно увидеть все помещение! Комната? Нет… Больше похоже на подвал. Достаточно темно. Сверху электрический яркий свет. Значит, нет окон. Гараж? Дальше. Увидеть еще дальше. Что за дом? Изображение замигало и включилось снова. Маруся увидела дом большой, очень большой, просто огромный дом… Пятиэтажный особняк, окруженный лесом…
Она узнала его. Не могла не узнать. Слишком часто попадались на глаза рекламные ролики и проспекты. Это был знаменитый особняк Нестора.
Маруся очнулась от того, что кто-то больно схватил ее за плечи. Она несколько раз открыла и закрыла глаза, потрясла головой и с удивлением разглядела прямо перед своим лицом встревоженного Носова.
— Отпусти!
Носов убрал руки.
— Ты свихнулся?
— Я испугался.
— Чего?
— Ты не отвечала и выглядела так, будто умерла.
— Как умерла? Сидя, что ли?
— Да ну тебя!
Носов выглядел совсем расстроенным. Маруся потерла виски — голова болела, и немного шумело в ушах.
— Вон твой японец, явился не запылился…
Маруся обернулась.
Юки стоял у соседнего столика и мило беседовал с каким-то парнем с накладной бородой.
Вот так вот встретил знакомого? Или познакомился уже сейчас? Хоть бы подошел и поздоровался для приличия…
Словно услышав Марусины мысли, Юки повернул голову, посмотрел в их сторону и подмигнул, а незнакомый парень запрыгнул на стол, скинул с себя мантию и начал танцевать. Юки засмеялся и подошел к Марусе.
— Привет, — поздоровалась с ним Маруся по-русски.
Юки показал ей на уши и вопросительно поднял брови.
— Забыла, — улыбнулась Маруся.
Юки полез в карман и протянул ей микродинамики. Маруся послушно вставила их в уши.
— Ты так разоришь меня, — засмеялся Юки.
Настроение у него было отличное.
Он кивнул Носову и сел за столик.
— Что это за парень? — спросила Маруся, показывая на танцующего мага.
Юки пожал плечами:
— Впервые вижу. Не удержался, хотел проверить Орла.
— Ты что? Приказал незнакомому человеку станцевать на столе?
— Первое, что пришло в голову!
Посетители кафе заметно оживились и начали аплодировать танцору. Маруся покосилась на Носова. Тот был мрачнее тучи.
— Чего ты дуешься?
— Не люблю цирк.
— Не будь занудой!
Юки выкинул на стол руку со сжатым кулаком. Видимо, в нем был тот самый гордеевский Орел. Маруся протянула ладонь, но Юки покачал головой.
— Сначала ты!
— Теперь я что? Должна тебя во всем слушаться, да? — усмехнулась Маруся.
Она полезла в карман, вытащила Ворона и положила на стол перед Юки.
Японец разжал кулак и совершенно спокойно позволил Марусе забрать Орла.
— Ну что, все? — нетерпеливо спросил Носов. — Концерт окончен, можем расходиться?
Маруся быстро взглянула на него, потом сжала Орла в руках и уставилась на Юки.
— Отдай мне Ворона.
Юки замер в нерешительности.
— Ты что творишь? — громко прошептал Носов.
— Он не нужен тебе, — отчетливо проговорила Маруся, глядя японцу прямо в глаза.
Тот послушно положил Ворона на стол.
— Теперь отдай мне свой Предмет.
Маруся не видела Носова, но чувствовала, как тот затаил дыхание.
Юки, глупо ухмыляясь, полез в карман и достал из него Змейку.
— Я все верну. Мне нужно на время… Отдай, пожалуйста.
Юки положил Змею рядом с Вороном.
Маруся сгребла все Предметы и быстро поднялась из-за стола.
— Я напишу тебе. Не обижайся, — Маруся погладила Юки по руке. — Сиди тут полчаса, потом свободен. Уходим, — приказала она уже Носову.
Такси мчалось в сторону аэропорта. Марусе было плохо: тело ломило, живот крутило, тошнило, и сильно разболелись глаза. Сразу три Предмета в кармане — это не шутка.
— Ты просто убиваешь меня! — Носова аж трясло от возмущения.
— Чем я тебя убиваю?
— Так нечестно! У нас был договор. И он выполнил условия.
— Я все верну.
— Ты ничем не отличаешься от охотников!
— Я же никого не убила…
— Зато отняла обманом!
— Так было нужно.
— Я думал, он тебе нравится, ты так улыбалась ему все время, строила глазки, а сама обвела вокруг пальца…
— Мне нужны эти Предметы.
— Ну конечно! Кому ж они не нужны!
— Ты не понимаешь! Я видела Бунина.
— Что?
— Видела профессора. Когда «умерла» там, за столом, как ты выразился. С Вороном в руке.
— Не понял…
— Профессор жив. Я подумала о нем и увидела. Этот Ворон в самом деле показывает все, что ты хочешь. Это медиум!
Носов окаменел, переваривая информацию.
— Он жив. Но, кажется, сильно избит или болен. Его держат где-то в подвале или в гараже… Я толком не рассмотрела… Но зато я вычислила место.
— И где же?
— Профессор в загородном доме Нестора.
— Ох… — только и смог выдохнуть Носов.
— Теперь тебе понятно, зачем мне понадобились все Предметы?
Носов кивнул.
— Нос. Сейчас ты вернешься в Нижний и расскажешь обо всем ребятам…
— Что значит «ты»?
— Это значит, что ты летишь один, а я опробую японскую Змейку и сама проберусь в логово «дракона». Думаю, нам с ним найдется, о чем поболтать.
— Нет, нет, нет, нет… — заверещал Носов. — Я не пущу тебя одну! Ты с ума сошла. Я с тобой.
Маруся улыбнулась, и это было последним, что Носов успел увидеть.
До этого момента Маруся ни разу не задумывалась о том, как происходит перемещение. Что при этом чувствуешь, сколько оно занимает времени и если это длится дольше секунды, то успеваешь ли ты что-нибудь рассмотреть? Впрочем, она и сейчас не смогла об этом подумать, потому что когда открыла глаза, то находилась уже внутри полутемного помещения с кафельными стенами.
Профессор лежал на полу и будто бы спал. Из его груди вырывалось страшное свистящее дыхание. Маруся подбежала к нему и опустилась на корточки рядом. Бунин приоткрыл глаза.
— Маруся? — еле слышно прошептал он. — Что ты здесь… Как?
— Не важно! Главное — я здесь и вытащу вас отсюда..
Маруся попыталась развязать веревки. Бунин застонал.
— Очень больно?
Он сжал зубы и побледнел так сильно, что почти перестал отличаться цветом от бледно-серого кафеля стен. Марусе стало не по себе. Судя по всему, Бунин испытывал нечеловеческие страдания. Его лицо покрылось испариной, и по всему телу пробежала дрожь. В таком состоянии передвигаться профессор не мог. Значит, вытащить его будет не так-то просто…
Что делать? Отдать Бунину Змейку? Маруся почти было решилась на это, но вовремя сообразила, что умирающему профессору Предмет вряд ли поможет. Скорее, наоборот. Сидеть здесь и ждать, пока Носов долетит до Нижнего и позовет на помощь? Бред! Когда они еще сюда доберутся? Да и чем смогут помочь, когда тут полный дом охраны? Кстати, охрана… Можно ведь использовать дар убеждения и заставить лакеев вывезти профессора в безопасное место…
Узел наконец-то поддался, и Маруся осторожно высвободила руки Бунина. Они упали на пол, словно ватные. Казалось, будто у профессора переломаны все кости… Хотя почему казалось? Девушка вздрогнула, сообразив, что произошло. Она уже видела, как работает Морской Конек…
— Потерпите минуту! — прошептала Маруся и вытащила из кармана Ворона и Змею. Она зажмурилась и мгновенно исчезла.
Перед ней маячила широкая спина начальника охраны. Один ее вид внушал ужас. Страшно, но бояться некогда. Маруся сжала в руке Орла, быстро постучала охранника по плечу и, едва тот развернулся, посмотрела ему прямо в безразличные рыбьи глаза.
— Говорите, Нестор сейчас дома?
— Нет, он уехал…
— Отлично! Необходимо вытащить из подвала человека, которого вы там держите.
На это было дико смотреть, но гигантский двухметровый мужик послушно двинулся по коридору в сторону лестницы. Маруся побежала следом, не сводя глаз с его затылка, будто держала под прицелом. Они спустились на нижний этаж и остановились у двери. Охранник поднес руку к замку — тот жалобно пискнул, и дверь отползла в сторону.
— Осторожно возьмите его на руки.
Громила наклонился, легко подхватил профессора и встал перед Марусей, ожидая следующих указаний.
— А теперь мне нужна машина, — распорядилась Маруся. — Самая быстрая из всех, что у вас есть. Живо!
Никогда еще она не управляла таким роскошным автомобилем. Он был дороже, быстрее и мощнее, чем Марусин. Да что уж там — он был единственный в своем роде, собранный на заказ, и Маруся никогда даже не мечтала увидеть его вживую — только фотографии в Интернете и фантастические слухи в разделе сплетен. Нестор явно не жалел денег на игрушки…
О чем опять она думает?
На карте мигала заданная метка — ближайшая больница. С такой скоростью ехать до нее было всего ничего.
Профессор, заботливо уложенный начальником охраны на заднее сиденье, молчал, возможно, спал, а может, потерял сознание от болевого шока. Как он еще жив до сих пор? Или Нестор специально поддерживал в нем жизнь, чтобы продолжать допросы?
Последний поворот… Маруся сбавила газ, чтобы не вмазаться в ворота. Томительное ожидание, пока освободится проезд. Изумленные лица зевак: пялятся на машину.
Длинное белое здание, каменные львы с разинутой пастью у подъезда. Маруся выпрыгнула из автомобиля и бросилась вверх ступенькам.
— У меня в машине человек, — закричала она, едва распахнулись двери. — Быстрее, он умирает!
Девушки в голубых комбинезонах засуетились у стойки, отдавая команды санитарам, и практически мгновенно в зале появились люди с больничной каталкой.
— Он там! — Маруся указала на машину. — Только аккуратно!
Маруся смотрела, как Бунина вытаскивали из машины. Теперь можно выдохнуть — она сделала все, что могла. И это был хороший поступок.
Надо же — задремала и сама не заметила. Видимо, потеряла много сил после «общения» с Предметами. Голова гудела, а в груди болезненно пульсировало сердце. Маруся протерла глаза и потянулась. В больничном коридоре было тихо, и даже персонал передвигался бесшумно, словно скользя по гладкому полу в мягких тапочках, похожих на балетки. Ребята еще не приехали, хотя она сразу же отправила сообщение Носову. Не получил? Или прошло еще недостаточно времени?
Маруся встала с дивана и заглянула в палату. Никого. Значит, профессора еще не привезли из операционной. Маруся не хотела думать о том, что могла быть и другая причина. Он не может умереть! Не должен! После того как она нашла и спасла его, это оказалось бы слишком несправедливо.
Маруся вернулась на место. Ничего не делать было мучительно, но, чем себя занять, она тоже не представляла. Маруся достала коммуникатор и увидела новое входящее сообщение в папке голосовой почты. Прослушать.
«Нос, это Маруся! Я вытащила Бунина. Координаты больницы во вложении. Жду вас!»
Ну как, как можно быть такой дурой?! Она отправила сообщение Носову на носовский же телефон, который остался у нее. И как теперь с ним связаться? Найти номер школы и разыскать через администрацию? А может… Да. Скорее всего, в списке контактов будет кто-то из ребят. Позвонить Илье и все объяснить.
Маруся пролистнула записную книжку, почти сразу нашла нужный номер и нажала на кнопку вызова.
Она уже и не надеялась услышать его голос. Каким он будет? Радостным? Или холодным, как в ту последнюю встречу?
— Нос?
— Алло… Илья, это Маруся.
— Маруся? Почему с этого номера? А где Носов?
— Он еще не приехал?
— А должен был?
— Он вылетел в Нижний несколько часов назад…
— Вылетел?
С каждым следующим вопросом голос Ильи был все более удивленным.
— Долго рассказывать, я не поэтому звоню. Я нашла профессора. — Она выдохнула это в трубку и замерла, ожидая реакции.
— В каком смысле? — ответил Илья после секундной паузы.
— В прямом. Он жив и сейчас находится в операционной. Я сижу тут в больнице… Я нашла его! Он жив!
— Где? Где вы! Быстро адрес.
— Я забыла название этой улицы… Ты знаешь, где находится подмосковный дом Нестора?
— Назови мне адрес больницы, — нетерпеливо крикнул Илья.
— Это первая больница в сторону города, если ехать из загородного дома Нестора.
— Черт знает что!
— Да, это черт знает что, и я понимаю, что звучит дико, но я бы очень хотела, чтобы вы все приехали. И поскорее.
Илья не ответил.
— Илья! Ты слышишь меня?
— Я очень надеюсь, что это не подстава…
— Найди эту больницу на карте, позвони и спроси сам. Я не вру!
— Хорошо. Жди.
Маруся услышала гудки и отключила коммуникатор. Как же это обидно, когда тебе не верят. Ей снова стало грустно и почему-то в этот момент ужасно захотелось поговорить с кем-нибудь. Но с кем? Прежним друзьям не расскажешь, а новых… Кто остался из новых? Илья и Алиса ненавидят ее, Нос злится, а Юки… Маруся вспомнила про Юки. Она бросила его одного в чужом городе, в то время как парня разыскивает полиция всего мира. Красиво, чего уж там. Но теперь, когда профессор в относительной безопасности, она могла бы вернуть японцу Предметы…
Маруся зашла на страничку Юки и обновила блог. Никаких новых сообщений. Да и с чего им там взяться? Он, наверное, еще даже до нюрнбергского аэропорта не добрался.
— Вы родственница?
Маруся вздрогнула и подняла глаза.
— Что, простите?
— Кем вы ему приходитесь?
Над Марусей нависал грузный пожилой мужчина в светло-голубой форме. Видимо, доктор.
— Бунину? Я его ученица.
— Вы можете объяснить, что с ним произошло? Где вы его нашли? В каком состоянии?
— Боюсь, что нет.
— Боюсь, что придется. И не только мне.
Маруся огляделась по сторонам и обнаружила двух мужчин в черных костюмах. Они шагали в ее сторону. Очередные представители службы безопасности и очередное обвинение в убийстве?
— Как он? — быстро спросила Маруся, приглаживая волосы.
— Мы перевезли его в другую клинику.
— Куда?
— В Москву…
Какой немногословный доктор.
— Вы смогли хоть что-нибудь сделать?
Доктор оглянулся на мужчин в костюмах, которые были уже так близко, что могли слышать их диалог, и молча покачал головой.
— Мария Гумилева? — спросил подошедший мужчина.
— Я.
— Нам нужно задать вам несколько вопросов.
Несколько вопросов, на которые нельзя дать ответ.
А значит, новые проблемы, задержание и звонки папе.
— Вам не нужно задавать мне вопросы, — уверенным голосом сказала Маруся.
Мужчины переглянулись.
— Прошу прощения, но мне придется вас покинуть.
Маруся встала с дивана, подошла к окну, раскрыла ставни и спрыгнула в траву. Конечно, можно было бы перенестись при помощи Предмета, но из-за ухудшившегося самочувствия подвергать себя вредному воздействию лишний раз не хотелось. Не хватало еще загнуться от этой проклятой магии…
Теперь, когда профессор находился в руках врачей, оставалось сделать лишь одно.
Маруся возвращалась к особняку Нестора. На его любимой машине, наверняка уже заявленной в угон. Вот это приключение в Марусином духе.
Она включила музыку на максимальную громкость, чтобы заглушить навязчивый голос в голове. Думать ни о чем не хотелось, но, как это обычно и происходит, чем сильнее отгоняешь мысли, тем наглее они тебя преследуют.
Встретиться с Нестором и поговорить. Заставить все рассказать и отдать Предметы. Обезоружить его. Уничтожить. Раздавить… Забрать Скарабея, вылечить Бунина…
Маруся свернула на дорожку, ведущую к роскошному особняку, и, приближаясь к воротам, вдавила педаль газа.
Машина с грохотом ударилась о кованую решетку и откатилась назад. Подушки безопасности выстрелили и примяли к креслу. Маруся толкнула дверцу и, смеясь, выбралась наружу.
Похоже, Нестор уже ждал ее. Он стоял на огромном балконе и внимательно смотрел вниз.
— Извините! — крикнула ему Маруся, указывая рукой на машину. — Кажется, это была ваша любимая?
Ворота щелкнули и открылись. Маруся вошла во двор и снова задрала голову, чтобы посмотреть на Нестора. Тот невозмутимо махнул рукой, повернулся и скрылся внутри.
Что можно сказать о человеке, который один живет в настоящем дворце с бесчисленным количеством комнат? Наверняка он даже не знает, сколько их, и никогда не посещал отдаленные уголки своих владений. Мизантроп? Социофоб? Псих? Самовлюбленный болван, которому даже лень спуститься, чтобы встретить долгожданного гостя? Пусть и не самого приятного, разбившего любимую машину… и тем не менее? Маруся стояла перед широкой мраморной лестницей, ведущей на второй этаж, туда, где, судя по всему, сейчас находился хозяин роскошного дома, и с трудом представляла, куда именно ей надо двигаться.
Поднялась по ступеням и свернула налево. Длинный коридор, даже галерея… ведущая в зал, потом еще одна… Маруся услышала звуки музыки. Наверное, стоит ориентироваться по ним? Она добралась до двустворчатых резных дверей, из-за которых доносилась музыка, и смело вошла внутрь.
Нестор лежал на диване, ел виноград и читал журнал со своей фотографией на обложке. Заметив, что он не один, Нестор оторвался от текста и невозмутимо посмотрел на Марусю, как будто ничего необычного не произошло. Окинув ее взглядом с головы до ног, он лениво перевернул страницу и продолжил чтение.
Маруся даже растерялась от такого холодного приема.
— Могли бы и встретить…
— Я тебя не ждал.
— Но вы же видели, что я приехала.
— Это было эффектное появление, — согласился Нестор, все еще глядя в журнал.
— Ну вы же любите эффектные трюки, — с улыбкой вспомнила Маруся.
— Да… А ведь она мне действительно нравилась… Но это даже хорошо… — Нестор снова перелистнул страницу. — Надо воспитывать в себе умение не привязываться к тому, что любишь, и не жалеть… — он приблизил журнал к глазам, словно рассматривая что-то, — и не жалеть, если приходится терять.
Маруся не нашлась, что ответить. Почему-то ей показалось, что эти слова относятся к маме…
— Виноград хочешь? — спросил Нестор, отрывая ягоду и отправляя себе в рот, но все еще не поднимая глаз на Марусю.
— Я пришла поговорить.
— Так говори…
— Может, вы на минуточку отвлечетесь от чтения?
Марусю стало раздражать это подчеркнутое равнодушие.
Нестор закрыл журнал, сел и наконец-то внимательно посмотрел на девушку.
— Я тебя слушаю.
— Что вы сделали с профессором?
— Не поверишь, но я тоже пытался с ним поговорить.
— Поэтому раздробили все кости?
Нестор лениво зевнул.
— Он всегда был плохим собеседником.
Маруся старалась сдержаться. Нестор пытался вывести ее из себя, и у него это неплохо получалось. Главное — не терять самообладание. Хотя попробуй тут не потеряй! Ведь Нестор пытал Бунина Морским Коньком, полученным от Маруси… Черт!
— Я так понимаю, что у тебя уже есть два Предмета? — неожиданно улыбнулся Нестор.
— Три, — поправила Маруся.
Нестор восхищенно присвистнул.
— И что, сама все достала?
— Сама.
— Да, ты талант!
— Я не…
— Тогда в машине, — перебил ее Нестор, если помнишь… я обмолвился, что у меня имелись планы на твой счет, которые изменились после некоторых наблюдений..
Нестор оторвал еще пару ягод от виноградной грозди.
— Так вот, я действительно хотел пригласить тебя к себе. У меня нет своей команды, как у Бунина. Я нанял некоторое количество людей, которые работают на меня, но это… — Нестор брезгливо сморщился и помотал рукой в воздухе, — лакеи. Среди них нет истово верных делу. Никто из них не станет жертвовать собой ради меня или ради… большой идеи. В тебе же сочетается сразу много качеств, которые могли бы быть полезны. Но при этом есть один недостаток, который перечеркивает все эти достоинства.
Нестор закинул ягоды в рот и медленно прожевал. Казалось, будто он тянет время или таким образом играет на нервах Маруси.
— Хочешь знать, какой это недостаток?
Маруся ничего не ответила.
— Тебе не интересно. Ты — первый человек на моей памяти, который добровольно отказался от Предметов! Надо сказать, я был просто поражен, когда это произошло. Ты думаешь о мальчиках, о том, как бы повеселее провести время, о еде, о чем угодно, но вся эта история не только не занимает тебя — она тебя раздражает. Ты не хочешь быть особенной. При том что ты особенная. Не хочешь чувствовать себя героем, не хочешь завоевывать, добиваться каких-то целей. И поэтому ты не боец.
— А какая цель у вас?
— Это неважно. Но она есть. Когда у человека есть цель, он знает, что ему делать. А ты этого не знаешь!
— Я хочу спасти Бунина.
— Зачем?
— Как зачем? — искренне удивилась Маруся.
— Ты знаешь его? Знаешь, что это за человек? Ты знаешь, какая у него цель? Почему ты веришь ему, а, например, не мне?
— Один раз я уже поверила вам…
— И что?
— И теперь исправляю последствия.
— Какие последствия, Маруся? Откуда ты знаешь, кто на какой стороне? Кто плюс, а кто минус?
— Это очевидно! Когда вы рассказывали о Бунине, вы обманули меня.
— Предметы, которые у тебя сейчас… Как ты их достала?
Нестор бил по самым болевым точкам.
— Тебе приходилось обманывать, не так ли?
Маруся промолчала, но все прекрасно читалось по ее лицу.
— Тебе пришлось поступать некрасиво, потому что у тебя была цель. И ради достижения этой цели у тебя получилось договориться с совестью.
Нестор был прав. Прав абсолютно во всем…
— Теперь ответь, плохая ты или хорошая? Как можно оценить это, не зная цели? И как ты можешь оценивать меня и Бунина, не зная нас?
— Вы пытали его.
— И ты опять-таки не знаешь зачем.
— Это само по себе ужасно.
— Люди часто совершают ужасные поступки. Или ты думаешь, что причинять физические страдания более жестоко, чем душевные?
— Я…
— Что ты сейчас делаешь?
— В смысле?
— Вот сейчас. В данную минуту. Что ты делаешь?
— Разговариваю…
— У тебя в кармане есть Орел. Это дар убеждения. Он ведь у тебя, правда?
— Откуда вы знаете?
— Иначе бы ты не пришла.
— Вы снова следите за мной?
— Нет. На этот раз я следил за Гордеевым.
— И что…
— Почему ты не используешь его? — внезапно перешел на крик Нестор. — Почему ты сразу не приказала мне вернуть твои Предметы? Почему даже сейчас ты продолжаешь слушать меня, вместо того чтобы действовать?!
Самообладание таяло на глазах, и на его месте разрастался очередной приступ бессилия и отчаяния. Игра в «кошки-мышки», где Маруся — всего лишь маленькое серое существо рядом с опасным хищником.
Почему он не боится ее? Почему пытается разозлить? Блефует? Или уверен, что успеет размазать ее по стенке быстрее, чем она засунет руку в карман? Как в старом кино про ковбоев. Когда неизвестно, кто первым воспользуется своим оружием, чья реакция будет быстрее и за кем останется последнее слово.
— Давай!
Маруся достала Орла и сжала его в кулаке…
— А теперь подумай, почему я столько лет спокойно пользуюсь Предметом на виду у охотников… — Нестор встал с дивана, подошел к Марусе и посмотрел на нее сверху вниз. — Почему до сих пор никто ничего не смог у меня отнять?
Маруся сделала шаг назад.
Нестор расстегнул ворот рубашки и двумя пальцами вытянул цепочку с блестящим Предметом.
— Ты ведь не знала о таком? Еще не видела? Даже не слышала? — усмехнулся он. — Знакомься, это Феникс. Нейтрализует действие абсолютно всех Предметов…
Маруся отошла еще на несколько шагов и вытянула руку с Орлом перед собой.
— Не веришь? Хочешь попробовать? Это правильно. Никому нельзя доверять… — усмехнулся Нестор. — Наконец-то ты начала чему-то учиться.
— Сядьте! — приказала Маруся.
Нестор продолжал несмешливо смотреть на нее, не двигаясь с места.
— Сядь! — громко повторила Маруся.
Нестор обернулся, посмотрел на диван, потом опять на Марусю и радостно рассмеялся.
— Попробуй что-нибудь еще… Прикажи мне спеть, пройтись на четвереньках, закукарекать или выпрыгнуть из окна.
Маруся разочарованно опустила руку и спрятала Орла обратно в карман.
Все зря. Очередной провал очередного блестящего плана.
— Ты не сможешь заставить меня что-либо сделать… Извини, — виновато улыбнулся Нестор и по-отечески погладил Марусю по голове. — Но это была хорошая попытка.
Он провел ладонями по Марусиным рукам, крепко схватил за запястья и заглянул ей прямо в глаза.
— Вы отнимете у меня Предметы? — обреченно догадалась Маруся.
— Нет.
— Почему?
Его лицо было так близко, а взгляд настолько страшным и подавляющим, что Марусе хотелось зажмуриться.
— Я все еще надеюсь, что однажды мы станем друзьями, — абсолютно серьезно ответил Нестор и только крепче сжал запястья.
Маруся поморщилась.
— Если вы хотите… чтобы мы стали друзьями… — говорить было трудно, потому что приходилось сдерживаться, чтобы не заскулить от боли, — может, вы для начала спасете Бунина?
Маруся собралась с силами и тоже заглянула Нестору в глаза.
Целитель выдержал долгую паузу, словно размышляя о чем-то, потом резко отпустил Марусины руки и легонько оттолкнул от себя.
— Я не хочу причинять тебе боль. И уходи быстрей, пока я не передумал.
Спустя полчаса Маруся шла по обочине шоссе и думала.
Нужно было подвести итоги, и они выглядели неутешительными. Да, Бунина она нашла и отправила в больницу. Шансы на выздоровление? Почти никаких. Наверняка его можно было бы спасти при помощи Скарабея, но проклятый Феникс разрушил все планы, а уговорить Нестора ей, судя по всему, не удалось и не удастся.
Сам Нестор… Сам Нестор казался ей теперь страшнее Чена — он был куда менее безумным, просчитывал все на несколько ходов вперед и, казалось, целесообразнее прочих умел управлять своей силой. Может, согласиться пойти к нему в ученицы? Втереться в доверие и обмануть? Нет… только не с этим парнем. Нестор видел ее насквозь, а она не могла подловить его даже на секунду. Все, чего она добилась, — разбила ему машину. Возможно, только разозлила его сильней, но вряд ли сделала более уязвимым. Нестор был похож на дракона, на месте отрубленной головы которого сразу вырастало еще несколько.
Что имелось у Маруси? Змейка, Ворон и Орел. Мощные, но, как оказалось, абсолютно бессмысленные в сложившейся ситуации предметы. Что было у Нестора? Ящерка, Скарабей, Бабочка, Конек и Феникс… Неуязвимость, исцеление, перевоплощение, разрушение и защита. И это только то, о чем Маруся знала! А самое подлое, что у Нестора мог теперь быть профессорский Спрут… Нестор не мальчишка, его точно не привлечет идея носиться по миру и воровать случайные Предметы, как делает Юки. Но когда у тебя есть и Спрут, и дар убеждения… Возможность собрать полную коллекцию становится лишь вопросом времени. Страшно представить, что может натворить человек с такой безграничной властью.
В кармане завибрировал телефон. Маруся вытащила его и посмотрела на экран. Входящий звонок с незнакомого номера.
— Алло?
— Привет, это я.
Носов…
— Ты куда пропал?
— Я не пропал, просто передвигаюсь немного медленней, чем ты. Пришлось купить себе новый телефон.
И точно — медленней. За то время, пока Носов всего лишь перелетал из одного города в другой, она успела провернуть столько дел, что на неделю хватит.
— Я встречался с Ильей… Он рассказал мне про ваш разговор.
— Он злится?
— Похоже. Алиса круто его обработала.
— Не доверяет мне больше?
— Он позвонил в больницу, и твои слова подтвердились.
— Но?
— Но не доверяет, — с сожалением выдохнул Носов.
Маруся приложила руку к груди, почувствовав внезапную боль, то ли из-за Предметов, то ли после услышанных слов.
— А ты? — упавшим голосом прошептала она.
— Я уже не знаю… — честно признался Нос.
— Не знаешь, доверяешь ли мне?
— Пойми… Ты… Наверное, то есть я почти уверен, что ты хорошая…
— Почти уверен…
— Просто… Может быть, кто-то умело тебя использует, и ты действуешь не по своей воле. До того как ты появилась, все было по-другому. А после тебя… Ну, ты сама все знаешь.
— Да. Круто…
— Ребята думают разное… У них скопилось много вопросов.
— У меня тоже.
— К тебе.
Повисла пауза.
— И что ты предлагаешь? — наконец спросила Маруся.
Носов ничего не ответил.
— Вам хочется казни или чего-то такого? Распять меня? Порвать на куски?
— Не говори глупостей.
Маруся задумалась, словно принимая какое-то важное для себя решение.
— Через десять минут я жду вас в сквере.
— Не понял…
— Школьный сквер через десять минут, — повторила Маруся.
Она нажала на кнопку и выключила телефон. Возвращаться в Нижний не хотелось, но рано или поздно все равно пришлось бы объясняться. Маруся закрыла глаза. По крайней мере, есть еще десять минут на отдых.
На город опускались сумерки. Маруся сидела на той самой скамейке, на которой уснула, когда была здесь последний раз. Откуда-то издалека раздавался рев мамонта, и это, конечно, положительным образом выделяло Зеленый город на фоне других городов, где в это время можно было услышать только мычание коров. Хотя какие коровы в городе?
В большом прозрачном куполе, расположенном напротив, проводили санитарную обработку. Четыре девочки бойко натирали его изнутри обычными тряпками, опрыскивая чем-то вроде средства для мытья стекол.
Вдоль главной аллеи продребезжал трамвай. Он излучал уютный желтый свет и показался Марусе каким-то неожиданно родным и близким.
— Привет.
Маруся обернулась на голос. Все трое ребят стояли рядом с ней, но поздоровался только Носов.
— Привет.
Маруся заметила, что Илья как-то нерешительно кивнул. Алиса же принципиально не здоровалась.
— Я рассказал все, что знал, пока мы шли… — начал Носов. — Это ничего?
— Не страшно…
— Предметы у тебя? — начала свой допрос Алиса.
— Да.
— И как же ты вытащила Бунина? — продолжила Алиса.
— Я позвонил в больницу, — вступил в разговор Илья. — Его, оказывается, перевезли в Склиф.
— В Склиф? — переспросила Маруся. — А… Ну да. А что касается твоего вопроса, Алиса… Я просто приказала охраннику вытащить Бунина из подвала и дать мне машину. С Орлом это не сложно.
— А что с Буниным в итоге? — встрял Нос.
— С ним все плохо. Похоже, Нестор переломал профессору все кости, — процедил Илья, отвернувшись.
Носов сморщился, будто почувствовал страшную боль.
— Как можно было переломать все кости? — с ужасом спросил Нос.
— Морским Коньком, — спокойно пояснила Маруся.
— Который он получил от тебя, — не преминула напомнить Алиса.
Маруся пропустила упрек мимо ушей.
— Сейчас надо думать о том, как помочь профессору, а не о том, кто виноват.
— Очень удобная позиция. Вся в белом. Прекрасно!
— Она права, — неожиданно заступился за Марусю Илья.
— Я все равно ей не верю, — с отвращением процедила Алиса.
— Во что ты не веришь? — разозлилась Маруся. — Вот с какой стати мне врать?
— Потому что у тебя как-то очень легко все получается. Но только пока почему-то с пользой для Нестора. Зачем ты вообще отдала ему свои Предметы?
— Это другой вопрос.
— Но ты на него так и не ответила.
— И не отвечу, — жестко отрубила Маруся. — Я сделала ошибку и пыталась ее исправить. Кстати, хочу вам напомнить, что именно я отыскала и вытащила Бунина, которого вы все уже похоронили…
— Что толку от того, что ты его нашла и вытащила, если он в коме и никто, включая тебя, не представляет, как ему помочь. Или, может быть, ты знаешь? Может, ты хочешь на нем попробовать дар убеждения? Сказать ему — встань и иди?
— Хорош ссориться! — прервал девушек Илья.
— Пусть она отдаст нам Предметы и проваливает, — предложила Алиса.
— Погодите. Маруся. Ты же хотела заставить Нестора отдать тебе Скарабея? — вспомнил Носов. — Если ты можешь убеждать…
— Я уже пыталась…
— Ты была у Нестора? — резко обернулся на нее Илья.
— Примерно час назад.
— И что?
— Ничего. У него Феникс.
— У Нестора Феникс? — почти закричала Алиса. — Отли-и-ично! Просто замечательные новости! То есть он теперь со всех сторон неуязвим!
— А если пробраться к нему и выкрасть Предметы? Как это делал Юки, — предложил Нос.
Маруся покачала головой.
— Нестор постоянно таскает Предметы с собой. После того как у него появилась Саламандра, он может хоть тысячей Предметов пользоваться. Когда захочет, без всякого вреда для здоровья. К тому же у него в доме наверняка спрятана целая армия и в каждой комнате натыкано по двадцать видеокамер…
— Вот же параноик… — злобно прорычал Илья.
— Любой стал бы параноиком на его месте… — пожала плечами Маруся.
— Ого. Какое трогательное взаимопонимание! Смотрю, вы с ним совсем сдружились, — опять не удержалась от язвительной реплики Алиса.
— Перестань! — одернул ее Илья.
— Тогда зачем ты позвала нас? Чтобы рассказать, что ты не виновата и что все попытки спасти Бунина бессмысленны и бесполезны? — Алиса униматься не желала. Она сверлила Марусю яростным взглядом и, казалось, вот-вот вцепится ей в волосы.
— Хотела выслушать ваши предложения. Четыре головы все же лучше одной. Я готова сделать все, что вы скажете.
— Тогда провались сквозь землю, — посоветовала Алиса, развернулась и пошла по направлению к трамвайной остановке.
Маруся вздохнула и посмотрела на парней.
— А ваши пожелания?
Илья окинул ее долгим тяжелым взглядом.
— Думаю, тебе лучше пока вернуться домой… и просто не лезть.
— Не лезть? — переспросила Маруся.
— Наверное… просто не надо здесь больше появляться, — с трудом выговорил Илья, будто эти слова давались ему нелегко.
— Вы не хотите меня больше видеть? — прямо спросила Маруся.
Илья и Нос переглянулись. Нос уронил голову и начал смотреть куда-то вниз, будто не мог больше выносить этой сцены.
— Да, — беззвучно, одними губами ответил Илья. Маруся проглотила комок в горле, засунула руку в карман, прикоснулась к холодному металлу и исчезла.
Три дня — это семьдесят два часа. Семьдесят два часа ничегонеделания, лежания на диване и хождения из угла в угол по пустой московской квартире. Никаких звонков или сообщений, только бесчувственные сводки из Склифа: температура, давление, состояние тяжелое стабильное, без изменений.
Завтра день рождения, но настроение не праздничное. Настроение такое, что не хочется даже доживать до этого дня…
Маруся протянула руку, включила телевизионную панель и загрузила программу. Кликнула на «поиск» и ввела туда имя «Нестор», потом, подумав, добавила «целитель» — а то мало ли Несторов на свете? Открылась страница с подсвеченными абзацами найденных результатов.
Зачем она ищет его? Снова хочет увидеть? Понять? Найти какое-то решение?
Маруся кликнула на кнопку «ближайшее время».
В 9.25 программа «Споры». Гостями нашей студии станут: профессор философии Московского государственного университета Алексей Станиславович Коморский, главный редактор информационного портала «ТиВиНот» Андрей Немых и режиссер одного из самых популярных на сегодня шоу «Целитель» — Владислав Гриневич. Тема программы «Как сотворить кумира».
Маруся посмотрела на часы. 9.40 — значит, программа уже идет. Не Нестор, конечно, но хоть что-то… Маруся кликнула на «показ» и села, облокотившись на подушку.
— Вы покушаетесь на святое! — сразу же закричал с экрана седой господин в клетчатом пиджаке. — Спекулируете на чувствах, на самых страшных чувствах людей! Вы спекулируете на здоровье детей, на смерти, на…
Маруся услышала, как в коридоре открылась входная дверь, и пулей вылетела навстречу.
— Пап! — Она чуть не уронила отца, набросившись на него с объятиями.
— Да подожди ты! — засмеялся папа. — Дай хоть я сумки положу…
Маруся подпрыгнула, повиснув на папиной шее.
— Слушай, ну… Да ты сейчас задушишь меня! — Отец крепко прижал Марусю к себе и поцеловал в щеку.
— Колючка! — уклонилась от него Маруся.
— Да ладно, колючка, — смутился папа, проводя ладонью по щеке. — Ну разве что чуть-чуть…
Он прошел в гостиную и с удивлением уставился на экран.
— Что это ты смотришь?
Маруся быстро выключила панель, словно оттуда могло донестись что-то неприличное. На самом деле она не хотела втягивать в это отца, даже на уровне лишних вопросов.
— Искала что-нибудь интересное, но убежала, когда ты пришел, — улыбнулась Маруся.
— И с каких это пор ты смотришь телевизор?
— Мне было скучно… — пожала плечами Маруся, — пыталась убить время до твоего приезда.
— В убийстве времени тебе нет равных, — сомнительно похвалил ее отец.
— Считай, что на мне отдохнула природа, — весело ответила Маруся.
— Я тебе отдохну! — погрозил отец, расстегивая ворот рубашки. — Надеюсь, ты не все это время тут торчала, а все-таки ездила в школу?
— Я же присылала тебе фотографию! — напомнила Маруся.
— Ну-ну… — недоверчиво нахмурился папа, но тут же улыбнулся и потрепал Марусю по волосам. — А у кого два билета на «Формулу»?
— Ты все-таки купил? — восторженно закричала Маруся.
— Самолет утром.
— Ты самый-самый лучший папа на свете!
— Так, все! Я в душ! — Папа отбился от очередных объятий и, смеясь, отбежал в сторону. — Сообрази пока что-нибудь перекусить…
Маруся вскинула руку к виску.
— Есть!
— Да, да… есть! — закивал отец. — И побольше!
Он вышел в коридор. Маруся услышала, как за ним захлопнулась дверь ванной.
Она быстро схватила пульт и снова включила панель.
— …прямые эфиры. Люди больше не верят в них, потому что… — объяснял довольно молодой мужчина с черной водолазке и бейсболке с логотипом программы «Целитель».
— Современные спецэффекты позволяют воссоздать на экране любую магию, — перебил его ведущий.
— Да. И это проблема. На нашем шоу…
— Ну, для вашего шоу это не проблема, — снова перебил его ведущий. — У вас и так самая большая аудитория.
— И тем не менее рейтинг падает. Люди перестали верить. Людям нужно что-то еще более реальное.
Маруся заинтересованно прислушалась и даже села на диван перед экраном.
— Прийти к ним в дом?
— Невозможно прийти в дом к каждому человеку!
— Но залы больше не вызывают доверия…
— Именно поэтому в это воскресенье…
— То есть уже завтра?
— Конечно, пока это будет зал. Мэрия так и не дала нам разрешение на проведение шоу на открытой площадке, но мы пригласили все каналы… Государственные, частные, просто люди с улицы, кто угодно… Это будет максимально открытое шоу. Никакой постановки, никакой режиссуры. Люди должны понять, что…
Маруся в задумчивости выключила экран, встала и пошла на кухню. Поездка на «Формулу-1» отменялась.
— Как не поедешь? — Вилка с кусочком говядины зависла в воздухе.
— Ну прости…
Отец положил вилку на тарелку и прокашлялся.
— Ну что я могу сделать? — несчастным голосом заныла Маруся. — Это учебная программа, и по закону подлости она выпала именно на мой день рождения…
— Нет, я… — Папа снова прокашлялся, словно мясо застряло у него в горле. — Я, конечно, всячески поощряю, когда ты ставишь учебу выше своих личных интересов… Правда, не припоминаю, чтобы это происходило раньше…
— Ты сам хотел, чтобы мне понравилось в Зеленом городе.
— Конечно, хотел… Но…
— Нам надо попасть на это представление и сделать доклад. А оно идет только один день…
— Вам?
— Ну я же не одна его буду делать. Я пойду туда… с другом.
— С другом?
— Это не то, что ты думаешь!
Папа задумался и почесал шею.
— Целительство? Абсолютно антинаучно!
— Вот именно! Это и есть тема нашего исследования…
Папа удивленно вскинул брови.
— Тебе действительно это интересно? — с сомнением спросил он.
— Ну да… Ну даже если и нет, то это ведь… это задание.
— И ты отказываешься от поездки на «Формулу» ради выполнения школьного задания?
Маруся кивнула.
Папа снова взял вилку, подцепил из салата огурец, засунул в рот и начал бесконечно долго его жевать.
Конечно же, врать плохо, но как поступить по-другому, Маруся не знала. Ей нужно использовать этот шанс, и ради него она готова пожертвовать своей маленькой мечтой. Но говорить отцу всю правду? Об этом даже речи не идет! Маруся слишком любила его, чтобы втягивать в игру, в которой он мог бы пострадать.
Наконец папа прожевал огурец и открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но в этот момент раздался звонок в дверь. Папа запнулся, взял пульт и включил видеофон. Маруся посмотрела на экран…
— М-м-м… Кто бы это мог быть? — задумчиво спросил папа.
Маруся даже встала со своего места.
— Какой-то твой знакомый?
Маруся обернулась и посмотрела отцу в глаза.
— Это мой… Он из… В общем, это Носов.
— Носов…
— Это мой друг, — на выдохе призналась Маруся, словно расписываясь в каком-то страшном преступлении.
Папа нахмурил брови и еще раз пристально посмотрел на придурковатого волосатого парня в широченных штанах, который нерешительно топтался у подъезда.
— Даже не хочу думать, откуда он знает твой адрес… — пробормотал папа, нажимая на кнопку и открывая подъездные двери.
Маруся выскочила в коридор, чтобы встретить Носова и увести его подальше от родительских глаз, но не тут-то было. Папа сам встал из-за стола и вышел следом.
— Ну чего ты? — смущенно спросила его Маруся.
— Хочу познакомиться с твоим другом, — невозмутимо ответил папа.
Маруся закатила глаза.
— Это не то, что ты думаешь!
В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился сам виновник обсуждения.
— Очень надеюсь, — растерянно проговорил папа, окинув его взглядом.
Уже через пятнадцать минут эти двое оживленно болтали в гостиной, обсуждая уязвимость программ на ИТЕРе. Маруся сидела на спинке кресла и пялилась на ковер.
— Блестяще! — выкрикнул папа. — Это действительно отличная идея… Сейчас я вам кое-что покажу!
Он вышел из комнаты.
— У меня есть небольшой доклад, который мы делали… как раз на тему… — выкрикнул он откуда-то из недр квартиры.
— На фига ты приехал? — сразу спросила Маруся, наконец-то оставшись с Носовым наедине.
— Хотел поговорить с тобой… — растерялся от нападения Носов.
— А по телефону никак?
— Боялся… Думал, что ты не возьмешь трубку.
— Индюк тоже думал…
— Сейчас, сейчас… Не могу найти… — снова выкрикнул папа.
— Что-то такое важное, что требовало срочной встречи? — громко зашептала Маруся.
— Например! — так же громко зашептал Носов.
— Например, что?
— Например, я соскучился!
Маруся всплеснула руками.
— Мне не понравилось, как мы расстались… — исправился Носов.
— Не поверишь, мне тоже!
— Ну вот… — Носов пожал плечами.
— Вот! — победно воскликнул папа, возвращаясь в комнату. — Вы не торопитесь? — спросил он у Носова.
— Вообще-то торопится, — ответила за Носова Маруся. — Он из Нижнего, а ему еще ехать…
— Так оставайтесь ночевать! У нас тут куча свободных комнат…
Маруся перевела на папу уничижительный взгляд.
— Да как-то неудобно… — начал оправдываться Носов.
— Вы же вместе будете делать доклад? — вдруг спросил папа.
— Делать что? — не понял Носов.
Маруся закусила губу.
— М-м-м… да. — Она поймала взгляд Носова и выразительно кивнула.
— Да, — нерешительным голосом повторил за ней Носов.
— Тогда тем более не вижу смысла уезжать… — логично заключил папа, раскрыл свой ноутбук и протянул его Носову. — Думаю, это будет вам интересно… В апреле у нас случился сбой, и часть материалов…
Маруся резко развернулась и вышла подышать на балкон. Кто бы мог подумать, что первым парнем, который останется ночевать у нее дома, будет именно Носов. Маруся подставила лицо под ветер и улыбнулась. И все-таки здорово, что он приехал…
Будильник прозвенел в шесть утра. Маруся с трудом разлепила глаза и уселась в кровати. С днем рождения!
По плану надо было смыться из дома до того, как проснется папа, иначе за всеми этими поздравлениями никуда не успеешь — благо в свои выходные он мог проспать до десяти. К тому же не хотелось смущать Носа, который явно не догадывался о том, какой сегодня день, — и слава богу!
Маруся быстро умылась, оделась и заглянула в комнату, где ночевал Нос.
Он все еще дрых, смешно завернувшись в одеяло с головой. Маруся потрясла его за плечо.
— М-м-м? — измученно замычал Носов, высовываясь из своего укрытия.
— Вставай! — шепотом приказала Маруся.
Нос приоткрыл один глаз и с удивлением уставился на нее, словно не помнил, где находится.
— Не заставляй меня применять силу, — улыбнулась Маруся.
— А что… — зевнул Носов, — все люди, заполучившие Орла, автоматически становятся тиранами?
— Нам пора…
— Куда?
— Расскажу по дороге.
Носов откинул одеяло и сел.
— Какой же ты тощий, — не удержалась от комментария Маруся.
— Сила не в мышцах, — ежась от холода, пробормотал Нос, — она здесь! — он ткнул себя пальцем в висок и, словно потеряв равновесие, опять завалился в постель.
— У тебя ровно пять минут на сборы! — грозно прошептала Маруся, выходя из комнаты.
— Ты хуже Гитлера… — горько вздохнул Носов и сполз с кровати на пол.
Солнце только встало, но уже приятно согревало кожу. Небо было чистым, и все вокруг казалось умиротворенным и ласковым. Где-то рядом ожила колокольня, и воздух наполнился приятным перезвоном.
— Ты мне объяснишь наконец? — спросил Носов, потягиваясь и собирая распущенные волосы в хвост.
— У меня есть план, — начала говорить Маруся.
— Звучит угрожающе… — перебил ее Носов.
— Будешь перебивать, не расскажу.
Носов покорно заткнулся.
— Сегодня будет прямой эфир Нестора…
— И?
— Они делают открытое шоу, чтобы доказать, что целительство — правда.
— Разумеется, правда, у него же Предмет, — не понял Носов.
— Это для нас разумеется, а люди не верят. Запустили информацию, что это все надувательство и спецэффекты… Ну, знаешь, как там у них на телевидении…
— Я не смотрю телевизор.
— Короче, это наш шанс.
— Шанс для чего? — Носов нахмурил брови. — Я все еще не понял, что конкретно ты собираешься делать?
— Конкретно я и сама не поняла, — призналась Маруся. — Пойдем и посмотрим. А дальше я буду импровизировать. Мороженое хочешь?
— М-м-м?
Они перешли улицу и остановились у автомата со сладостями.
— Мороженое! — кивнула на автомат Маруся.
— Ты так быстро перескакиваешь с темы на тему…
— Я мультизадачная. Какое любишь?
Носов задумался, изучая ассортимент из нескольких десятков комбинаций.
— Ненавижу выбирать…
— Тут есть кнопка «случайный выбор», — прочитала надпись Маруся, — пусть выберет сам.
Маруся два раза нажала на кнопку «случайный выбор». В прозрачном окошке появились два вафельных стаканчика. В один стало заливаться что-то розовое с зеленым, а в другой желтое с кусочками шоколада.
— Какое выбираешь? — улыбнулась Маруся, потому что им снова предстоял выбор.
— Ненавижу мороженое по утрам, — внезапно признался Носов.
— Тогда я беру розово-зеленое, а тебе достается с кусочками! — решила Маруся.
— Именно этого я и хотел!
Маруся рассмеялась.
— Только поедем на рентомобиле, — сказала она. — Не хочу привлекать внимание.
Носов достал телефон и приложил к уху.
— Рентомобиль на улицу…
— Солянка, дом один! — подсказала Маруся.
— Солянка… дом один, — повторил за ней Носов. — Э-э-э… Цвет?
Носов с ужасом посмотрел на Марусю, прикрыл телефон рукой и зашептал:
— Нам предлагают выбрать цвет… — И, словно прочитав ответ по Марусиным глазам, ответил уже в трубку: — На ваш выбор!
Это был худший вариант расцветки рентомобиля для людей, которые не хотели бы привлекать внимание. Огненно-красный «жук» с черными крапинками на «спине» — божья коровка!
— Да она просто преследует тебя, — улыбнулся Носов, вспомнив «коровку» из Зеленого города.
Из машины вылез парень в фирменном синем комбинезоне, вежливо поздоровался, достал из багажника складной велосипед и умчал прочь.
— Он что, прикатил тебе машину и слинял?
— Это же не такси, — объяснила Маруся, — рентомобилем управляет клиент. Ребята просто пригоняют машину, если ее брать не со стоянки.
Маруся села за руль.
— Укажите пункт назначения… — приятным механическим голосом начал говорить навигатор.
Маруся вырубила его на полуслове и включила ручной режим.
Телецентр, откуда велась трансляция «Целителя», располагался в новом здании на улице Королева. Уже на подъезде к парковке образовалась пробка — и это в воскресенье, когда Москва была абсолютно свободной!
— У нас нет пропуска — деловито сказала Маруся, когда они все-таки припарковались. — А проходить с Орлом в толпе может быть опасно.
— Не проблема, — решительно ответил Носов. — Чтобы я и не прошел? Надеюсь, ты не забыла, чем я знаменит?
Маруся улыбнулась.
— И долго ты собираешься взламывать их систему?
— Ты даже не заметишь. — Нос сосредоточенно потер переносицу и начал что-то быстро набирать на мобильнике.
В четвертом павильоне, где проходила съемка, было темно от народа. Практически все присутствующие выглядели больными: на костылях, каталках, забинтованные и замурованные в гипс. Среди толпы носились девушки в белых футболках с логотипом программы. Ласково улыбаясь, девушки рассаживали гостей по местам, ряд за рядом, и не давали толпиться в проходах. На сцене выставляли свет, кто-то проверял звук. Пока же фоном играла тихая заунывная музыка, которая добавляла еще больше скорби этой вполне себе апокалиптической картине. Имя Нестора повторялось громко и шепотом со всех сторон — Нестор, Нестор, Нестор, Нестор… До кучи везде висели постеры с его изображением — строгий мужчина с ранней сединой в черных солнцезащитных очках, чуть более модных, чем того требовал образ святого.
Марусю с Носовым разместили черт знает где — так, что даже сцену было толком не видно. Правда, по обе стороны от сцены находилась пара огромных мониторов, на которые транслировали съемку в реальном времени, так что в общем и целом обзор получался неплохой.
— Так ты придумала, что делать? — шепотом спросил Носов, когда свет в зале стали приглушать.
— Просто посмотрим, — так же тихо ответила Маруся, — а дальше придумаю.
Наконец ряды погрузились в полную темноту. Потом откуда-то сверху на них направили мягкий рассеянный свет, видимо, чтобы камеры могли выхватывать из толпы отдельные лица и монтировать их в общую программу. Музыка затихла.
— Дорогие друзья! — раздалось из всех динамиков.
Маруся выгнулась, чтобы увидеть человека на сцене, но это был обычный ведущий — Маруся понятия не имела, как его зовут, но часто видела это лицо на обложках журналов.
— Для начала мне хотелось бы поприветствовать всех вас здесь… Я знаю, многие приехали издалека… Сегодня у нас необычная программа… — Ведущий выдержал долгую театральную паузу. — Я сказал «сегодня», но разве можно назвать обычными наши предыдущие встречи? Скажите, друзья! Разве можно назвать обычными наши предыдущие встречи?
Зал зашумел, выкрикивая однозначное «нет».
— Какая-то религиозная секта… — прошептал Носов, озираясь по сторонам.
— Сегодня, как и всегда, мы собрались здесь, чтобы увидеть настоящее чудо! — выкрикнул ведущий. — Чудо исцеления!
— Меня сейчас стошнит от этого пафоса…
— Тебя всегда тошнит, — отозвалась Маруся, не отрывая взгляда от сцены.
— Господь отнял у него зрение, но одарил умением исцелять. При одном условии — не брать ничего взамен! И вы знаете, что это правда! Целитель — единственный человек, который не берет денег за свою помощь!
— Питается водой с хлебными крошками и живет под мостом… — ехидно продолжила Маруся.
— Они что, действительно верят, что он слепой?
— Ну он же в очках. Конечно, слепой.
— Как же он ездит на своей шикарной тачке?
— Уже никак… — загадочно улыбнулась Маруся.
— Случаи, с которыми приходится сталкиваться Целителю, иногда поистине ужасающие… — ведущий выдержал скорбную паузу, — я не уверен, что многие смогут выдержать это зрелище, так что предупреждаю…
— Можно я закрою глаза, — начал дурачиться Носов.
Маруся пихнула его локтем в костлявый бок.
— Напоминаю вам, что, как всегда по воскресеньям, мы ведем прямой эфир, так что…
Носов включил на телефоне видеозапись и направил на монитор.
— Что ты делаешь?
— Хочу сохранить на память, а то никто не поверит, что такое средневековье еще возможно…
Маруся хмыкнула.
— Однако существуют люди, которые не верят нам. Люди, чьи сердца разъело ядовитыми метастазами цинизма и отчаяния…
— Сколько тут камер? — тихо спросила Маруся.
— Я насчитал больше пятидесяти, только около сцены…
— Поэтому сегодня у нас особый случай. Сегодняшнюю прямую трансляцию увидят миллионы людей на всем земном шаре…
— Какая ближайшая к нам? — снова спросила Маруся.
Носов включил на телефонной камере зум и прошелся по рядам.
— Вон, слева, видишь? Где женщина с высокой прической..
Маруся огляделась.
— Такое рыжее гнездо на голове, видишь?
— Ага… Ближе нет?
Носов продолжил изучать зал.
— Еще одна прямо за нами.
Маруся обернулась назад.
— Видишь?
— Вижу, да… — ответила Маруся, но почему-то недовольно покачала головой.
— Поприветствуем наших гостей из далекого Хабаровска… да, да… Эти люди приехали к нам с другого конца нашей родины…
Носов снова включил камеру и направил ее на сцену.
— Их привело большое горе…
— Поймай-ка телик на своем телефоне, — шепотом попросила Маруся.
— Зачем?
— Хочу посмотреть, как это выглядит в эфире.
Носов пожал плечами и настроил эфир первого канала. Маруся посмотрела на экран. Да, все без обмана. Прямой эфир.
На сцену вышла женщина с младенцем на руках.
— Этот малыш родился со страшной опухолью, — взвыл со сцены ведущий, — врачи всего мира пытались спасти ребенка, но…
— Пропусти меня…
Маруся осторожно пробралась в проход и села прямо на полу. В этот момент со сцены раздались рыдания несчастной матери, которая умоляла спасти ее младенца. Марусе показалось, что сцена страданий затянута, потому что женщина повторялась и повторялась, ребенок начал кричать, люди в зале стали охать и подвывать.
— Давайте же обратимся за помощью к нашему великому Целителю! — наконец прервал истошные завывания толпы ведущий.
Заиграла другая, более торжественная музыка. На сцене быстро поменяли свет. Мониторы выхватили крупным планом лицо Нестора, которого вывели из-за кулис, придерживая за руку. Парень четко отрабатывал роль слепого волшебника, двигался медленно, плавно… Зал поднялся с мест и взревел в едином приветствии. Чертово телевидение.
— Добрый вечер, — низким приятным голосом поздоровался Нестор.
Очередная волна аплодисментов и криков.
— Бог лишил меня глаз, но я вижу вас в своем сердце…
«Кто же пишет тебе такую чушь?» — подумала про себя Маруся.
— Поднесите ко мне ребенка… — пафосно пропел Нестор и вытянул руки вперед.
— Друзья мои, я прошу сейчас полной тишины! — закричал ведущий.
Рыдающая мать поднесла младенца к рукам Нестора и встала перед ним.
На мониторах появилось заплаканное лицо матери, которая шептала какие-то молитвы. Потом лицо Нестора с морщиной на лбу, обозначающей высокую концентрацию. Снова лицо матери и тут же лицо младенца, у которого опухоль выступала так, будто под кожей у него был теннисный мячик. Маруся приподнялась, чтобы лучше видеть мониторы. Нестор положил правую руку на лицо ребенка, и тот сразу же замолчал и успокоился. По залу пронесся очередной вздох восхищения. Маруся же стала аккуратно пробираться ближе к сцене.
— Молитесь, друзья мои, — строго сказал Нестор. — Молитесь, чтобы Бог дал мне силы…
Каких-то пять минут мракобесной болтовни, и опухоль исчезла. Нестор снял со лба младенца руки, и на мониторах появилось личико ребенка. Рев зала. Слезы счастья. Маруся обернулась на Носова, который снимал все на камеру с раскрытым ртом — впечатлительный…
— Это чудо! Чудо! — прыгал по сцене ведущий, размахивая руками. — Господи! Вы видели?! Разве это не чудо?!
Пять. Четыре. Три…
Мать с ребенком стала спускаться со сцены.
Два…
Маруся рассчитала расстояние. Цепочка охраны. Наметила пару секьюрити рядом со ступеньками и сжала Орла в руке.
Один!
— Пропустите! — быстро прокричала Маруся, переводя взгляд с одного охранника на другого.
Секьюрити послушно расцепили замок и расступились. Маруся выскочила на сцену и бросилась прямо к Нестору. По ее лицу текли неподдельные слезы, и вид у нее был совершенно безумный. Ну что ж — любишь дурачиться, значит, вот твое время. Твой коронный номер…
— Целитель! — закричала Маруся и упала на колени.
«Слепой» Целитель опустил голову и, впервые потеряв самообладание, «посмотрел» на нее сквозь очки. Какой прокол!
— Умоляю вас, — Маруся схватила Нестора за штанину. — Не прогоняйте меня!
На сцене засуетились. Ведущий подбежал к Марусе и взял ее за плечи, пытаясь оттащить в сторону, но Маруся сопротивлялась, изображая настоящую истерику.
— Я понимаю, что это не по правилам, — рыдала она. — Но наш учитель! Наш профессор… Целитель, только вы можете спасти его…
— Покиньте сцену, — зашипел ведущий, косясь на мониторы и делая какие-то знаки операторам.
— Это ваш шанс! — громко прошептала Маруся, оборачиваясь на ведущего и заглядывая ему прямо в глаза.
— Шанс…
— Вся наша школа, все мы, мы просим тебя, Нестор! Наш учитель… Он умирает прямо сейчас, в данный момент… Врачи не могут ему помочь. Мы даже не смогли привезти его в студию…
Маруся смотрела на Нестора, а Нестор смотрел на нее. Он смотрел на нее, и Маруся видела растерянное лицо человека, который, возможно, впервые в жизни не знает, как ему поступить.
— Люди! — Маруся обернулась к зрительному залу и протянула к ним руки в мольбе. — Простите меня! Я знаю, у каждого из вас свое горе, но этот человек… Он пострадал, спасая детей, и если ему не помочь — он не доживет до утра.
Маруся рыдала так, что никакого сомнения в ее искренности не возникало.
Неожиданно на сцене появился тот самый режиссер в черной водолазке, которого Маруся видела в телевизионном шоу. Он подбежал к ведущему.
— Это реальный шанс, это круто, — услышала Маруся обрывки разговора.
— Где твой учитель? — спросил Марусю режиссер.
— В Склифе. Он правда умирает… Он…
— Готовь автобус, — приказал кому-то в рацию режиссер, моментально отвлекаясь от Маруси.
— А тут что? — растерянно спросил ведущий.
Маруся поднялась и схватила Нестора за руки.
— Я убью тебя… — прошептал он, отвернувшись от камер.
— Спасибо! Спасибо! — закричала Маруся как можно громче и обняла его. — Я не сомневалась в вас!
— Да хрен с ними, круто получилось! Это ж реальное вообще, понимаешь? — громко шептал кому-то режиссер за ее спиной. — Свяжись со Склифом…
— Что реальное?
— Да, давай, выезжаем! — крикнул режиссер в рацию. — А ты говори, говори, придумай что-нибудь! Какого черта ты зарплату получаешь? — заорал он на ведущего.
Ведущий пригладил волосы и отошел в сторону.
— Дорогие друзья…
Маруся стояла в полуметре от Нестора и словно со стороны видела все это шоу, которое неожиданно завертелось вокруг нее. Неужели получилось?
— Идите в свой автобус, — скомандовал режиссер Нестору. — Ты тоже поедешь с нами, — сказал он уже Марусе, взял ее за руку и резко потянул за собой.
— Вы спасете его? — не веря собственному счастью, спросила Маруся.
— Спасем, спасем! — нервно огрызнулся режиссер, утягивая Марусю за кулисы. — Только реви побольше. И пусть расчистят дорогу! — рявкнул он человеку, пробегающему мимо.
— Реветь? — переспросила Маруся.
— Давай крупный план девочки! — скомандовал режиссер в рацию. — Держи ее все время.
Камера уставилась прямо в лицо Марусе.
— На меня, на меня, — крикнул другому оператору режиссер. — Друзья! Сегодня у нас поистине необычная передача. Прямо в студию ворвалась девочка, которая попросила спасти ее учителя. Друзья, можете ли вы представить такое? Маленькая смелая девочка пробилась на наше шоу, чтобы… Откуда ты, девочка?
Камера ткнулась объективом в сторону Маруси.
— Из Нижнего Новгорода.
— Из Нижнего Новгорода, нашего оплота науки, и сейчас мы… — режиссер побежал за кулисы, — в реальном времени поедем в институт Склифосовского, где в реанимации лежит великий ученый… как его фамилия?
— Бунин.
— Это величайший ученый, и мы, конечно, не дадим погибнуть светочу российской науки…
Режиссер отвернул от себя камеру и зашипел на Марусю:
— Плачь, плачь!
Маруся сделала несчастное лицо и размазала по лицу слезы.
— Ну что же ты плачешь! — тут же закричал режиссер, разворачивая камеру на себя. — Мы ведь спасем твоего учителя. Или это слезы счастья?
Маруся натянуто улыбнулась.
Они выбежали из здания телецентра, преследуемые операторами, постоянно тараторя какую-то чушь. Марусе пришлось отвечать на кучу вопросов: кто она, откуда, что за школа, что случилось с учителем…
— Перелом всех костей! Всех!!! — округляя глаза, закричал режиссер. — Вы только представьте себе такое! Поразительно, как этот мужественный человек еще жив, не зря говорят, что русский дух…
Маруся еле поспевала за режиссером.
— Еще одна загадка человеческого организма! — истошно вопил в камеру режиссер, забираясь в автобус. — Что скажут врачи?
Он перевел камеру на человека в белом халате, который уже сидел в автобусе и щурился на яркий свет, направленный на него.
— Я могу сказать, что это невозможно!
— То есть наша медицина, наша, попрошу заметить, наша великая медицина, которая, казалось бы, и сама способна творить чудеса…
Марусю затолкали в автобус и усадили на боковое сиденье.
— …признаёт, что не в силах справиться с такими немыслимыми повреждениями. Я напоминаю вам, что у человека, у великого ученого из Нижнего Новгорода, любимца всех студентов, переломаны все, абсолютно все кости, и мы до сих пор не понимаем, благодаря чему этот человек, благодаря какой силе воли…
Объектив уставился на Марусю, и она послушно всхлипнула и закрыла лицо руками.
— Еще раз повторяем, что все происходит в прямом эфире и мы очень торопимся. Мы очень торопимся успеть… — Режиссер куда-то исчез и появился уже с телефоном. — Мы только что выяснили, что профессор еще жив, и, значит, у нас есть шанс… Мне сообщают, — он приложил трубку к уху, — что автобус с Нестором уже подъезжает к институту… мы постараемся не опоздать и заснять все это… Немыслимое зрелище…
Маруся быстро набрала эсэсмэску Носову: «Еду в Склиф».
— Вот, девочка Маруся пишет сообщения своим друзьям в школу. Так?
Маруся кивнула.
— Маруся хочет сообщить им радостную новость! Тьфу, тьфу, тьфу, чтобы не сглазить, но будем надеяться, что… Будем надеяться… — режиссер перекрестился. — Бог нам в помощь! Дай Целителю силы…
Автобус мчал по улицам города. Маруся чувствовала легкое головокружение, будто ее укачало, хотя такого не могло быть. Возможно, она перенервничала, и еще эти постоянные слезы, которые приходилось выдавливать из себя…
— Мы подъезжаем, смотрите, мы уже подъезжаем к институту… и что мы видим? Мы видим автобус Целителя! Значит, Нестор уже здесь. Святой человек, поистине он не знает покоя в желании спасать людей…
Автобус резко затормозил, команда выгрузилась на улицу и тут же побежала к подъезду, где уже стояли свет и камеры. Маруся поразилась такой оперативности: все-таки телевидение — это тоже отдельное волшебство.
— Мы поднимаемся по лестнице в реанимационный блок… Здесь очень много людей… Повторяю, что мы в прямом эфире и… видимо… да, это жители города, все, кто живет рядом с институтом, и сами, посмотрите, да, это сами пациенты и врачи… О господи, сколько же тут народа! Посмотрите, все приехали, люди заполонили соседние улицы и смотрят, честное слово, я никогда не видел ничего подобного! Глядите сами, это обычные люди, и они снимают все на свои камеры… на свои телефоны, и все это идет в прямой трансляции на весь мир! Никакого обмана! Дайте лечащего врача — пусть покажет снимки! — крикнул он в рацию. — Мы поднимаемся, осталось… Вот… Давайте теперь очень осторожно, очень тихо… Потому что это все-таки реанимационный блок, и тут, вы понимаете…
Марусю впихнули в палату, где на операционной кровати лежал профессор. Его тело было затянуто в металлический корсет, руки и ноги зажимались конструкциями с торчащими во все стороны спицами. На лице густая серая мазь и скобки, словно придерживающие переломанные скулы и челюсть, а во рту трубка для искусственной вентиляции легких. Тут же рядом с ним стоял Нестор, который уже держал свои руки протянутыми над телом профессора. Режиссер с камерой расположился чуть в стороне и перешел на шепот:
— Мы видим, как Нестор начал работу… Да, это работа не из легких, даже для такого человека, как Нестор… Не будем ему мешать, будем тихо наблюдать и восхищаться… Только сначала…
Режиссер махнул рукой медсестре.
— Сначала мы сделаем снимок руки, которую восстанавливает Целитель…
К Бунину протиснулась медсестра с мобильным рентгеном, похожим на стеклянную разделочную доску. Она приложила доску к руке и нажала пальцем на кнопку. Вспышка — и на прозрачном экране высветился контрастный черно-белый снимок. Кости и правда были раздроблены. Маруся непроизвольно зажмурилась.
— Давай ее крупный план…
Режиссер передал камеру оператору, потом сделал какой-то знак ассистенту, и тот выкатил монитор с прямой трансляцией действия. Режиссер удовлетворенно кивнул. Теперь ассистент показал ему экран телефона, на котором отражалась статистика просмотров. Брови режиссера поползли вверх.
Маруся прижалась к изголовью кровати, и рядом с ней находился и профессор и Нестор. Добро и зло. Друг и Враг. От этих мыслей стало невозможно дышать. Маруся почувствовала, что ей почему-то страшно от всего происходящего. Что же будет дальше?
Профессор застонал.
Камеру перевели на него.
— Смотрите, он шевелит рукой! — громким шепотом сказал режиссер. — У него срослись кости руки!
Профессор действительно пошевелил рукой и даже попытался приподнять ее.
— Снимите гипс с руки! Позовите сюда врача и снимите гипс, — скомандовал режиссер, — мы должны это видеть!
Нестор сделал резкий взмах рукой, останавливая их.
— Похоже, мы слишком торопимся, Целитель пока не разрешает нам вмешиваться… Что ж, он прав! Проявим терпение!
Нестор опустил ладони на грудь профессора. Его пальцы были настолько напряжены, что легонько подрагивали и будто бы даже побелели. Маруся не дыша следила за происходящим. Нестор покачнулся, но тут же выпрямился вновь.
— Целитель тратит очень много сил… — зашептал в камеру режиссер, — во время каждого исцеления он словно убивает себя…
«Но уж точно не сейчас, — подумала Маруся, заметив цепочку на шее Нестора. — Теперь у него есть ящерка, и потеря сил — всего лишь розыгрыш. Трюк».
Нестор протянул руку к лицу профессора и осторожно вытащил трубку из его рта.
— Он дышит? — выкрикнул режиссер, потом ударил сам себя по губам, обернулся к камере и снова перешел на громкий шепот: — Вы это видели? Профессор Бунин может самостоятельно дышать!
Быстрыми движениями Нестор расстегнул карабины на корсете, и металлический панцирь отскочил в сторону. Камера взяла крупный план грудной клетки профессора и то, как она плавно поднялась и опустилась.
— Это не-мыс-ли-мо… — зачарованно прошептал режиссер. — Возможно, вы даже не представляете всю сложность происходящего сейчас… В теле человека более двухсот костей… у этого человека большая часть из них была раздроблена в щепки! Нестору приходится буквально по кусочкам собирать его… Сращивать каждую косточку, сухожилия, порванные мышцы, разорванные органы… Мы видим фактически сотворение человека. Это божественно!
Профессор тяжело задышал, шевеля губами. Казалось, будто он пытается говорить. Нестор нащупал ладонью его лицо и приложил палец к губам. Марусе показалось, что они переглянулись, и Бунин замолчал.
— Сделайте включение с площади перед Склифом, — скомандовал режиссер в рацию. — На площади установлены мониторы, и подошедшие зрители могут наблюдать происходящее здесь. Напоминаем, что мы транслируем все в реальном времени… — зашептал режиссер на камеру, протянул свою руку и показал циферблат часов.
Нестор убрал ладонь с лица профессора и дрожащими пальцами снял корректирующие скобки.
— Посмотрите, как переживает девочка! — снова громко зашептал режиссер. — Покажите нам ее… Она словно не дышит…
Маруся и правда не дышала. Она всматривалась в лицо профессора, веки которого задрожали…
— Крупный план! Крупный план! — снова перешел на крик режиссер.
Профессор медленно открыл глаза.
— Вы видите это!
Нестор попятился. Кто-то подхватил его под локоть, удерживая на месте. Казалось, будто он готов был упасть. В этот момент профессор медленно повернул голову и посмотрел прямо на него.
Сердце Маруси заколотилось. Профессор очнулся, мог самостоятельно двигаться и дышать… Стало слышно, как на улице закричали люди.
— Сделайте включение с улицы! Включение с улицы!
Маруся тихонько проскользнула к двери и вышла в коридор. Поставленный на вибрацию телефон сходил с ума от нетерпения, дребезжа в ладони.
— Ты сделала его! Ты его сделала! — заорал в трубку Носов. — Ты сделала его без всякой магии!
Маруся ничего не ответила, словно на восстановлении профессора потеряла силы именно она.
— Он убьет тебя! — почему-то таким же радостным голосом продолжал кричать Носов. — Он ни за что тебе этого не простит! Не попадайся ему на глаза!
— У меня осталось еще одно дельце… — спокойным голосом сказала в трубку Маруся. — Надо встретиться кое с кем…
— С кем? — не понял Носов.
— С Нестором, — улыбнулась Маруся и отключила телефон.
Судя по тому, как люди повалили из палаты профессора, — шоу было закончено. Секьюрити расталкивали зевак, освобождая дорогу Целителю. Один из них больно заехал локтем Марусе в плечо, но она успела дернуть Нестора за мантию. Нестор обернулся.
— Пропустите ее… — тихо сказал он.
Марусе позволили пройти за живое ограждение, и теперь она шагала рядом со своим врагом, который еле передвигал ноги от слабости.
— Что тебе еще нужно? — устало прошептал Нестор.
— Две минуты…
Нестор резким движением отодвинул секьюрити, распахнул дверь ближайшей палаты и жестко протолкнул Марусю внутрь, так что она по инерции пробежала вперед и еле устояла на ногах. Дверь за ними захлопнулась. Нестор снял очки и пристально посмотрел ей прямо в глаза. От неожиданности Маруся растерялась и вжалась в стену.
— Что… тебе… нужно? — повторил свой вопрос Нестор, и на этот раз в его голосе не было усталости. Он спрашивал грозно и с расстановкой, шаг за шагом неумолимо приближаясь к ней.
— Только спросить… — неуверенным голосом пролепетала Маруся.
Нестор сделал еще один шаг.
— Сегодня вы использовали Скарабея вместе с ящеркой… Ведь так? Вам пришлось потратить очень много энергии, но вы смогли это выдержать…
Нестор ничего не ответил, а только сощурил глаза, словно пытаясь уничтожить Марусю одним взглядом.
— И еще… Ведь вы не можете использовать одновременно Скарабея и Феникса… Иначе Скарабей просто не будет работать… — продолжила логический ряд Маруся.
Ей показалось, что у Нестора нервно дрогнули губы.
— Тот самый момент, когда ты не можешь сопротивляться Орлу… — закончила свою мысль Маруся уже совсем другим голосом. — А теперь верни мне мою Саламандру! — приказала она и протянула руку.
Нестор закрыл глаза и простоял так, наверное, минуту. Потом медленно расстегнул цепочку, снял с нее ящерку и положил на ладонь Маруси.
— Считай, что это твой подарок на день рождения… — улыбнулась Маруся. — И не мешай мне уйти…
Она похлопала поверженного врага по плечу и вышла на цыпочках из палаты. Шах и мат!
Прошла неделя, а на телефон все приходили и приходили новые поздравления от студентов научного городка, которых Маруся даже никогда не видела в лицо. Вот так внезапно она стала героем, и эта роль отчего-то ужасно смущала ее, как чей-то чужой костюм, не подходящий ей по размеру. Она привыкла быть «козлом отпущения», глупой, растерянной и во всем виноватой, а тут…
Маруся проехала мимо «памятника летающей тарелке» и свернула к Зеленому городу. И хотя на этот раз она получила настоящее приглашение от настоящего профессора, появляться в школе было неловко. Хочешь — не хочешь, в голове всплывала сцена в сквере, когда ребята отказались от нее и попросили больше никогда не возвращаться. Конечно, они уже сто раз раскаялись и взяли свои слова обратно… и даже написали — Илья восторженно, а Алиса официально и сухо, но тем не менее…
Маруся припарковалась на стоянке и выбралась из машины.
Тем не менее видеться с ними она откровенно боялась.
К счастью, профессор назначил очень удобное время, когда бóльшая часть студентов сидела на лекциях, и это значительно уменьшало шансы на случайную встречу. Шагая по дорожке, она и правда не столкнулась ни с одним знакомым, поэтому без проблем добралась до бунинского дома и позвонила в дверь.
— Минутку! — раздался знакомый голос профессора. — Уже иду.
Дверь распахнулась, и Бунин с радостью вышел навстречу, заключив Марусю в объятия.
— Теперь я должен называть тебя Спасительница? — весело спросил он.
— Это не обязательно, — смутилась Маруся.
— Проходи…
Они зашли в дом.
— Чертов целитель! Кажется, он срастил мне все кости в одну сплошную… — Профессор глухо рассмеялся и с трудом опустился в кресло, вытянув ноги. — Ни согнуться, ни разогнуться…
— Еще болит? — заботливо спросила Маруся.
— Не так, как раньше, — отмахнулся профессор. — Кофе?
— Нет уж, пощадите!
— Не такой уж он и плохой… — смутился Бунин, взяв с пола банку и изучая ее состав.
— Он не плохой, — согласилась Маруся, — он просто ужасный!
— Да? Никогда не задумывался об этом… — Профессор пожал плечами и зашвырнул банку в мусорное ведро.
Маруся расстегнула сумку и вытащила из нее маленький тканый мешочек.
— Я написал, что ты
— Я понимаю…
— Я положу их в хранилище, но мы будем знать, что они твои…
— Мне не нужны Предметы.
— Ты всегда сможешь забрать их… все по-честному.
— Они правда мне не нужны, — искренне улыбнулась Маруся и положила мешочек на стол перед профессором.
Бунин высыпал блестящие металлические фигурки себе на ладонь и с восхищением посмотрел на них.
— Ворон… Змея… Орел… — Профессор передвигал Предметы указательным пальцем, задерживаясь взглядом на каждом из них, словно это были настоящие сокровища. — И ящерку тоже? Не хочешь оставить ее себе?
Он аккуратно вытащил ящерку за хвост и вернул Марусе. Словно зачарованная, Маруся забрала Саламандру и сжала ее в кулаке.
— Ты здорово разозлила Нестора. Крайне неосмотрительно отказываться от того, что сможет тебя защитить… — серьезно сказал профессор.
— Думаете, он будет мне мстить?
— Надеюсь, что нет…
Маруся решительно протянула Предмет обратно, но в последний момент ее рука дрогнула, и Саламандра упала на ковер.
— С другой стороны… — Профессор низко наклонился, чтобы поднять ящерку. — Кто знает…
Полы халата распахнулись, и из-под воротника выпала цепочка с висящей на ней фигуркой.
— …что у него в голове, — закончил фразу профессор, выпрямившись в кресле.
Марусе показалось, что сквозь ее тело пропустили разряд тока.
На шее человека, которому она только что отдала все Предметы, была… Бабочка!
— Ничего не могу с собой поделать… — улыбнувшись, сказал лжепрофессор, заметив Марусин взгляд. — Люблю эффектные трюки!
И через секунду исчез.
Сложно представить, что в доме Бунина может быть так тихо. Молчали птицы, замерли грызуны, у кресла бесшумно дремали собаки. Только звук ложечки, ударяющейся о края стакана…
— Не понимаю, зачем он выбросил кофе, — удивленно сказал профессор, глядя в мусорное ведро.
Маруся ничего не ответила, только, не отрываясь, следила за мельканием ложки.
— Вот уж правда, скотина… — в сердцах сказал Бунин и сделал глоток.
Маруся перевела взгляд на собачью лапу, тихо подрагивающую во сне.
— Ты так и будешь молчать?
— Не знаю, что говорить… — тихо отозвалась Маруся.
— Только не вини себя! Не ты первая, не ты последняя. В конце концов, откуда ты могла предположить…
— Он был совсем как вы…
— Он блестящий актер.
— Вы так говорите о нем, — Маруся пришла в себя от нахлынувшей злости, — словно он вас не пытал!
— А ты предлагаешь мне плакать?
Бунин вытащил из кармана телефон, быстро набрал номер и начал слушать гудки.
— Мне хочется его убить, — злобно прошептала Маруся.
Профессор поднял ладонь, призывая к тишине.
— Ну что? — спросил он у кого-то. — Получилось? Я не тороплю, я просто… Просто хочу выяснить кое-что и желательно сейчас. Заходи. Ждем… Да, говорю, ждем…
Профессор отключил телефон и бросил на стол.
— Извини, что перебил, очень важное дело… О чем мы?
— О том, что мне хочется его убить… — напомнила Маруся.
— Не стоит.
— Очень даже стоит!
— Ты обманула его. Заставила вылечить меня. Поверь, это нанесло ему куда бóльший моральный ущерб.
— Но он забрал все Предметы!
— А! Это только Предметы, — отмахнулся профессор, словно речь шла о чем-то пустяковом. — Хотя, конечно… Кто бы мог подумать. Великий целитель! И ведь столько времени никак не проявлял себя, я даже представить не мог…
— Вы не знали, что у него Скарабей? — посмотрела на профессора Маруся.
— Конечно, знал! Но он выглядел вполне невинно… Да, зарабатывал деньги, но не такой уж это и грех… По крайней мере, я бы от такого греха не отказался, — усмехнулся Бунин.
— У вас же тоже есть Предметы… У вас же есть? Что-то осталось?
— Допустим… — уклончиво ответил профессор и вежливо улыбнулся, всем своим видом демонстрируя, что не собирается давать развернутого ответа.
— Ну, значит, вы тоже можете зарабатывать…
— Я собираю их не ради этого.
— А ради чего? Вы не используете их, не обладаете властью, не зарабатываете…
— Но я ведь ученый! Предметы обладают еще кое-чем крайне ценным. Вернее, не сами Предметы, а сплав, из которого они сделаны.
Профессор настолько воодушевленно рассказывал, что разбудил одну из собак, и она, покачиваясь спросонья, подошла к Марусе и положила голову ей на колени. Маруся погладила пса по круглому лбу.
— Ты что-нибудь знаешь про скорость света?
— Знаю, что ее нельзя достичь.
— Так вот, судя по всему, при помощи этого сплава можно. Сейчас мы проводим эксперименты…
— Вы — это ваша команда?
— Ребята? Нет, ребята пока только учатся. Они уникальные молодцы, и из них выйдут блестящие ученые, но у меня есть куда более взрослые и опытные ученики, работающие, например, в ЦЕРНе…
— А Носов, Илья и Алиса?
— Новое поколение. Во-первых, как ты уже знаешь, они беспредметники…
— Кто-кто?
— Люди со специфическими способностями… Обладающие способностями и без Предметов.
— Потомки?
Бунин хитро прищурился и с интересом посмотрел на Марусю.
— Я смотрю, тебе уже рассказали.
— К сожалению… И что? Они такие же, как я?
— Не такие. У них способности гораздо более слабые, но тем не менее… Я нахожу их, приглашаю в школу, наблюдаю… И тех, кому в итоге могу доверять, — забираю в свою команду.
Маруся кивнула и задумалась. Воспользовавшись паузой, Бунин залпом допил свой кофе и посмотрел на часы.
— Так, значит, письмо мне все-таки прислали вы? — внезапно спросила Маруся.
— Нет, не я. Но кое-кто, о ком я, кажется, догадываюсь. Есть только один человек, который научился безупречно подделывать мою подпись…
В этот момент в дверь постучали. Собаки с лаем бросились встречать гостя.
— Открыто! — крикнул Бунин, пытаясь перебороть шум.
Через какое-то время в коридоре появился Носов, неся над головой ноутбук и уворачиваясь от собачьих «объятий».
— Фу! Ко мне! Лежать! — скомандовал собакам профессор. — Да что ж за черти?
Увидев Марусю, Носов замер, словно не решаясь пройти вперед.
— Ну что ты встал? — спросил профессор. — Иди…
— Но там… — в крайнем смятении пробормотал Носов.
— Показывай!
— Что там? — спросила Маруся.
— Мы раскопали кое-какие записи, — начал объяснять профессор.
— Я не уверен, что Марусе стоит на это смотреть… — еще более тихо сказал Носов, продолжая держать ноутбук над головой.
Маруся похолодела.
— Записи? — возмущенно спросила она. — Надеюсь, не из душа? Ты что, записывал?
— Нет! — Носов чуть ли не подпрыгнул от волнения.
— Тогда что?
— Записи из аэропорта… Тот день, когда все началось, — ответил за Носова профессор.
— И что там?
— Там… — Носов посмотрел на профессора, словно не решаясь сказать.
— Там? — повторила Маруся.
— Там видно, кто подкинул тебе ящерку… — наконец выговорил Носов.
Бунин хлопнул в ладоши и жестом показал на стол.
Носов осторожно опустил ноутбук, словно он в любой момент мог взорваться, и кликнул на иконку просмотра. Все, затаив дыхание, уставились на экран.
Это был аэропорт. Маруся увидела толпу людей, стоящих в очереди на досмотр. Увидела себя в этой очереди, немного напряженную, нервно вцепившуюся в лямку сумки, висящей на плече.
— Это ты! — зачем-то подсказал Носов и тут же покраснел от неуместного комментария.
В какой-то момент стало видно, как от толпы отделился человек в черной ветровке с капюшоном на голове и, быстро пройдя мимо Маруси, на секунду задержался возле нее, протянув руку к сумке.
— Вот! Вот! Вот! — закричал профессор.
Маруся обернулась и посмотрела на Бунина. Ей показалось, что он взволнован даже сильнее, чем она. У него заметно дрожали руки, а глаза были распахнуты и словно пожирали изображение. Словно там находилось что-то, о чем профессор мечтал больше всего на свете. В его глазах читалась настоящая безумная страсть…
Он быстро перевел взгляд на Марусю и словно смутился собственных эмоций. Маруся вежливо отвернулась к экрану.
Носов дотянулся до панели, переключил на следующий эпизод и снова в нерешительности посмотрел на профессора. Бунин кивнул, и Носов кликнул на «play».
Теперь шла трансляция с другой камеры наблюдения. Люди, люди, люди… и темным пятном человек в черной ветровке. Хрупкая фигура — то ли подросток, то ли женщина. Мешковатая одежда настолько искажала пропорции, что невозможно было определить. Лицо почти всегда опущено, а в те редкие мгновения, когда оно все-таки обращалось к толпе, его скрывали темные очки.
— Стоп! Увеличь… — скомандовал Бунин.
Маруся почувствовала, как сердце заколотилось.
Носов сделал стоп-кадр и приблизил картинку.
Подбородок, губы… Слишком нежные. Наверняка девушка. И все же слишком нечетко, чтобы определить, кто бы это мог быть.
— Никого не напоминает? — каким-то отрешенным голосом спросил профессор, будто он уже знал, о ком идет речь, и теперь ждал, когда догадаются остальные.
Маруся ничего не ответила, быстро перебирая в голове всех знакомых. Это точно не Алиса, не Соня… не кто-либо еще, кого она встречала в последнее время.
— Я ее знаю? — наконец спросила она.
Бунин усмехнулся, и Марусе показалось, что в этой усмешке проскользнуло что-то грустное.
— Там есть момент, когда она приподнимает очки, — взволнованно сообщил Носов.
Бунин взмахнул рукой, предлагая быстрее продолжить просмотр.
— Вот сейчас… сейчас… смотри, сейчас ты выходишь, — затараторил Носов, — она замечает тебя…
Девушка в черной ветровке вздрогнула. Во всем ее теле было заметно напряжение, словно она готова была прыгнуть вперед или, наоборот, сорваться с места и убежать.
— Она занервничала… — продолжил комментировать Носов. — Увидела тебя, но, кажется, что-то ее смущает. Она не уверена. Теперь смотри!
Носов поднял руку, словно готовясь нанести удар, и внезапно резко обрушил ее вниз, с треском клацнув по клавише. Пауза. Стоп-кадр. Тот самый момент, когда поджидающая Марусю девушка на секунду приподняла очки.
Из-за ее движения немного съехал капюшон. Стало видно светлую прядь, выбившуюся сбоку. Глаза, брови, нос, овал лица… Маруся всматривалась, но отчего-то картинка расплывалась, как будто глаза заволокло туманом. Что-то очень знакомое… Очень знакомое…
Бунин схватил Марусю за руку и резко встряхнул.
— Ну?
— Я не понимаю…
— Ну!
— Это что…
— А на кого похоже?
Маруся еще раз посмотрела на экран. Единственный человек, на кого девушка была невероятно похожа… это она сама, но только другая… взрослее. Старше.
Носов обессиленно рухнул на кресло и отчего-то глупо улыбнулся. Маруся в полной растерянности переводила взгляд с него на профессора. Не выдержав долгого молчания, Бунин встал, обнял Марусю за плечи и посмотрел ей в глаза.
— Маруся… Это твоя мама.
Поразительная новость вызвали в Марусе волну какого-то необъяснимого чувства. И это была не радость, а какое-то сильнейшее смятение, как будто все возможные эмоции смешались вместе в один неперевариваемый коктейль. Горечь, радость, обида, страх, счастье, боль, отчаяние, надежда… и почему-то стыд. Как будто она случайно стала свидетелем раскрытия какой-то чужой тайны и обмана.
— Конечно, я должен был догадаться сразу. Сразу, как только увидел тебя, ведь ваше сходство совершенно потрясающее. Однако даже мысль о том, что это может быть правдой, показалась мне настолько безумной, что я сейчас же отбросил ее и начал искать какие-то другие объяснения.
Бунин взял со стола стакан воды, одним глотком выпил его, отер губы и замер, закрыв глаза. Словно пытался сконцентрироваться и взять себя в руки. Потом он резко опустил стакан и заговорил:
— Это твоя мама, и, судя по этой записи, она жива, хоть и пытается скрыть… Зачем? — неожиданно прервался он, словно задавая этот вопрос самому себе. — Я не знаю зачем, — продолжил он, себе же и отвечая. — Она жива, и она до сих пор наблюдает за тобой и всеми силами оберегает от чего-то… о чем нам, видимо, пока неизвестно.
Маруся прижала ладони к щекам — лицо горело, как будто у нее внезапно подскочила температура.
— Еще один человек, на которого ты не обратила внимания… — Бунин ткнул пальцем в экран, сдвинул изображение в сторону и увеличил картинку.
Маруся перевела взгляд на указанного человека, и теперь по ее коже пробежала волна холода.
— Знакомое лицо? Чен поджидал тебя еще в аэропорту. Видимо, именно по его вине у тебя начались проблемы с жетоном. И, судя по тому, что Ева пыталась защитить тебя, она знала о предстоящем нападении.
— Почему она не позвонила папе?
— Я могу только догадываться о ее мотивах. Думаю, она понимала, что твой папа не в курсе всего… — Бунин несколько раз щелкнул пальцами, подбирая нужные слова. — Не в курсе всех этих дел. Ты же знаешь, как он относится к мистике. Вероятно, она полагала, что он не сможет защитить тебя нужным образом, и поэтому отправила тебя туда, где…
— Она отправила меня к вам?
— Она предполагала, что я смогу позаботиться о тебе.
— Так вы знакомы?
— Твоя мама была мне… Это невероятно близкий мне человек. Моя лучшая ученица. И она действительно безупречно подделывала мою подпись, — подмигнул он.
— Мама была вашей ученицей?
— Так же как и Нестор. И Чен.
Маруся увидела, как у Носова от удивления раскрылся рот, и тут же поймала себя на том же.
Бунин невесело усмехнулся.
— Похоже, я не самый хороший учитель, да? Лучшая ученица забросила семью, другой попытался меня убить, а третий предал, хотя я до недавних пор не сомневался в его верности…
Маруся и Нос переглянулись.
— И что нам дальше делать? — наконец спросил Нос.
— Искать маму? — спросила Маруся.
— И возвращать Предметы, — весело напомнил Бунин. — Ну а пока… Предлагаю всем выпить еще немного самого отвратительного на свете кофе.
В августе 2020 года 14-летняя школьница Маруся Гумилева возвращается из Сочи в Москву. Неприятности начинаются уже в аэропорту: она видит странного прозрачного человека, который, кажется, преследует девочку. Внезапно выясняется, что ее идентификационный жетон и все платежные карточки заблокированы. У Маруси начинается паническая атака, и в довершении всего за ней гонится служба безопасности. Девочку обвиняют в убийстве фармацевта, отказавшегося продать ей пластырь «Стопадреналин».
Только вмешательство отца — влиятельного бизнесмена и дипломата Андрея Гумилева, — вызволяет Марусю из тюремной камеры. На выходе девочка находит в своем рюкзаке непонятный предмет — холодную металлическую ящерку.
Дома обнаруживается еще один сюрприз — Марусю приглашают пройти практику в научном лагере в Нижнем Новгороде. По дороге в «Зеленый город» Маруся попадает в аварию, благодаря чему знакомится с красавчиком Ильей, в которого влюбляется с первого взгляда. Оказывается, что Илья и его друзья — наивный Нос и злая Алиса — тоже учатся в «Зеленом городе».
Профессор Степан Бунин, руководитель научного лагеря, посвящает Марусю в тайну инопланетных предметов. Ящерка, подброшенная девочке в аэропорту, оказывается мистическим артефактом, дарующим бессмертие. Оказывается, что на Земле существует не один десяток таких предметов, и каждый из них наделяет своего хозяина сверхъестественными способностями — исцелять, телепортироваться, убеждать, ломать кости, видеть будущее, менять свою внешность и т. д. Владельцы предметов имеют одну отличительную особенность — после обретения артефакта их глаза приобретают разный цвет.
В том, что ящерка не даст ей погибнуть, Маруся убеждается, когда во время взрыва ее протыкает стальная арматура, но девочка остается живой и невредимой. За Марусиной ящеркой внезапно начинается погоня. Охотники за предметами проникают в лагерь и девочке с ее новыми друзьями приходится бежать в Китай на «Клипере-20».
Но спрятаться в Шанхае не получается: ее похищает китаец Чен с разноцветными глазами и отвозит в свой загадочный дом. Чен убежден, что в крови Маруси находится аномальный ген, дающий сверхъестественные способности. Китаец пытается перекачать кровь девочки себе, но происходит что-то странное — Марусина кровь едва не убивает Чена. Пока помощницы китайца пытаются его спасти, девочка сбегает из его дома, прихватив с собой ящерку и морского конька — артефакт Чена, дающий возможность причинять человеку вред на расстоянии.
Следующая встреча проливает свет на произошедшее: известный целитель Нестор, спасающий людей с помощью металлического скарабея, рассказывает девочке, что она — потомок загадочных прозрачных существ. Целитель обманом получает и ящерку, и конька и убеждает Марусю, что профессор Бунин предал ее и добровольно отдал в руки Чена.
Тем временем неприятности продолжаются. Степан Бунин таинственно исчезает. Маруся, не зная кому верить, вместе с Носом решает найти профессора. Для этого она выходит на связь с японцем Юки — хозяином предмета «Змея», позволяющего телепортироваться в любую точку земного шара. Он соглашается помочь ей раздобыть предмет «Орел» (дар убеждения) в обмен на другой предмет — «Ворона» (дар видеть любую точку на земле).
В немецком городе Нюрнберг, в доме покойного учителя географии Маруся находит фигурку ворона, затем обманывает Юки и становится обладательницей целой коллекции мистических предметов. С их помощью она узнает, что Бунин находится в плену у Нестора. Марусе удается спасти его, но целитель предупреждает девочку: она должна держаться от профессора подальше, потому что он совсем не тот человек, за кого себя выдает.
Маруся игнорирует предостережение, считая профессора своим настоящим другом. Она встречается с Буниным и отдает ему орла, ворона и змейку. Но у нее в руках остается ящерка. Не зная о том, что этот предмет все еще у Маруси, профессор Бунин отдает ей приказ: «Ты должна убить своего отца».
Всегда есть свобода выбора. Если нельзя выбрать обстоятельства, всегда можно выбрать поступок.
Убежать было нельзя. Спрятаться некуда. Оставалось только смириться и идти вперед. Идти было тяжело. Под ногами чавкало, и, чтобы сделать очередной шаг, приходилось с силой выдирать сапог из пушистого мохового ковра, устилавшего все вокруг. Впереди качалась сплошная стена деревьев, рассеченная надвое просекой.
Там должна быть тропа.
Надо только дойти.
Маруся остановилась, вытерла лицо рукавом комбинезона. Комбинезон дурацкого синего цвета и тяжеленные резиновые сапоги она обнаружила в рюкзаке, который висел сейчас за спиной. Обнаружила, когда пришла в себя и смогла двигаться.
Двигаться — куда? И зачем?
Облизнув пересохшие губы, Маруся обвела взглядом окрестности. Где она? Почему солнце такого жуткого, кровавого цвета и висит так низко над горизонтом?
Уровень адреналина в крови резко поднялся. Дышать стало трудно.
Чер-рт! Ненавижу, ненавижу, ненавижу!..
Страх, гнев, обида и унизительная слабость смешались с приступом паники.
Бунин, Алиса — все эти предатели из Зеленого города… Предатели и негодяи!..
Все происходящее было вне представления Маруси о добре и зле. Голова раскалывалась.
Надо взять себя в руки! Надо успокоиться. Все получится. Это просто игра, чья-то идиотская игра. «Убить своего отца!!!» Это слова из бездарного сериала, снятого параноиком. Удобно, когда тебя принимают за глупого ребенка, особенно если ты намерен податься в герои. Но ребенок не может быть убийцей! Или может?…
Паника разрасталась. Маруся зажмурилась, уговаривая себя, что все это происходит не на самом деле и даже не с ней. Этого всего лишь сон. Обычный ночной кошмар. Но ничего не помогало. Ей было страшно.
Она попыталась снова себя подбодрить.
Лучший способ обезоружить того, кто на тебя нападает, — во всем с ним соглашаться. Хотите меня испытать? Что ж, у меня получится. Я выдержу. Моим возможностям нет предела. Я сильная, умная… — Маруся попыталась найти еще какое-нибудь позитивное определение и добавила: красивая. — Да, этого у меня не отнять. Нужно еще всего лишь немного везения… Черт! Что я несу?!
Маруся снова скисла.
Я боюсь!
Страшные слова уже готовы были сорваться с языка. Но Ма-руся сдержалась.
Я боюсь и совершенно не знаю, что делать дальше… Нет, надо остановиться и подумать.
И присесть. Обязательно присесть, иначе я просто упаду…
Оглядевшись, Маруся заметила в стороне ствол поваленного дерева. Кое-как доковыляв до него, она уронила рюкзак в траву и плюхнулась рядом.
Вдали, за зубчатой кромкой леса, пылали горные вершины, освещенные заходящим солнцем. Пустошь, расстилавшуюся вокруг, тоже залило красным. Когда-то здесь полосой прошел лесной пожар, сожравший деревья. Их черные обглоданные скелеты, заросшие серым лишайником, кое-где еще торчали изо мха, а у подножия погибших древесных исполинов уже поднялась весело зеленеющая поросль. Перекликались птицы, в сухой траве трещали кузнечики, комары живым облаком висели в воздухе, но близко не подлетали: комбинезон Маруси, пропитанный специальным составом, отпугивал кровососов.
Девочка достала из кармана коммуникатор, с надеждой взглянула на экран. Увы, приема нет. Привычный, надежный, столько раз выручавший Марусю аппарат не в силах помочь ей сейчас.
До папы не дозвониться.
Помощи ждать неоткуда.
И все проблемы придется решать самой…
Маруся закрыла глаза и попыталась еще раз вспомнить все, что случилось с того момента, как профессор Бунин произнес эти страшные, колючие слова: «А пока… Пока ты должна убить своего отца!»
Кажется, в первый момент она растерялась. И даже сказала: «Хорошо». Потом испугалась. Испугалась, потому что поняла, ЧТО сказал Бунин.
Сжала в руке ящерку. Ухватилась за нее, как за соломинку, в надежде, что фигурка поможет, защитит, спасет. А профессор все говорил, говорил спокойным, даже доброжелательным голосом: «Ты сделаешь все, что я тебе скажу. Ты должна убить Андрея Гумилева».
У Маруси закружилась голова, перед глазами поплыли темные пятна. Слова Бунина превратились в буквы, огромные буквы злого багрового цвета: «Ты должна убить… Должна убить. Убить!»
«Папу?!» — едва не закричала тогда Маруся, но словно чья-то невидимая рука сдавила ей горло. Багровые буквы росли, увеличивались. Они заняли все ее сознание, вытеснили другие мысли, подчиняя девочку чужой воле.
Убить! Убить!! УБИТЬ!!!
Стало нечем дышать, тело пронзила острая боль. Маруся рванулась, пытаясь освободиться от навалившейся на нее силы. Ящерка в руке вдруг сделалась невозможно холодной, обожгла пальцы. «Нестор говорил, что она может защитить меня», — вспомнила Маруся, из последних сил отталкивая от себя багровые буквы.
Свет! Белый, холодный, чистый свет! Он хлынул из ящерки, смывая страшные слова в голове. Сразу стало легче дышать. Маруся открыла глаза — или они были открыты, просто исчезли темные пятна? Она увидела хмурого Бунина, сжимавшего в руке серебристую фигурку орла. Профессор досадливо пожал плечами и опять заговорил:
— Ты должна убить…
На этот раз Марусе пришлось еще тяжелее. Они с ящеркой сопротивлялись из последних сил. Было больно. Очень. Мышцы сводило судорогами, сердце колотилось как бешеное. Ма-руся упала на колени, уперлась рукой в пол. Багровая мощь орла билась с белым светом ящерки, билась, давила — но не могла победить.
Она не заметила, когда в комнате, напоминавшей бункер, появилась Алиса.
— Ничего не получается, — сердито бросил своей помощнице Бунин. — Она не поддается! Придется пробовать запасной вариант.
Все это девочка слышала как сквозь вату.
«Запасной? О чем это он?»
Профессор поднялся из кресла, подошел к Марусе, присел на корточки.
— Маруся, ты меня слышишь? Ты меня понимаешь?
Шевелиться не хотелось. Хотелось спать. Лечь и уснуть. Вот прямо здесь, на каменном полу. Но Маруся все же заставила себя поднять голову и посмотреть в разноцветные глаза Бунина. Она даже сумела прошептать:
— Я вас… спасала! А вы…
— Пойми, девочка моя, я вынужден это сделать, — раздраженно проговорил профессор. — Человечеству, всей Земле грозит гибель. И гибель эту несет твой отец. Я понимаю, ты мне не веришь. Для тебя он — близкий, родной человек.
— Папа… — у Маруси на глаза навернулись слезы. — Мой папа…
— Но это уже не так! — Бунин глубоко вздохнул, уселся на пол рядом с Марусей, дружески обнял ее за плечо. — Того Андрея Гумилева, которого ты знала всю свою жизнь, больше нет. Да и никогда не было. Начнем с того, что он погубил твою мать.
— Мама пропала без вести!
— Это не так, — мягко произнес Бунин. — Я еще раз повторяю: Андрея Гумилева, такого, каким ты его знала, нет.
— А кто… есть?
— Монстр. Мерзавец, задумавший погубить планету.
— Не-е-ет! — отчаянно замотала головой Маруся. — Вы врете! Вы все врете! Мой папа…
— Твой папа — преступник! — вмешалась в разговор переминавшаяся с ноги на ногу Алиса.
Огненный шар ненависти вспыхнул в сознании Маруси. Превозмогая боль, она стряхнула с плеча руку Бунина, поднялась, шагнула к Алисе с таким лицом, что та невольно попятилась.
— Мой отец хороший! Он не может… Это вы… вы — преступники! — выкрикнула Маруся и закашлялась.
— Эх, девочка моя, если бы ты только знала, — развел руками Бунин. — Впрочем, сейчас ты все равно ничему не поверишь.
Поэтому я… мы даем тебе возможность убедиться во всем самой. Сегодня понедельник. У тебя есть три дня, до четверга. В четверг, в день своего рождения, ты сама сделаешь то, о чем я тебя просил. Уверен: сделаешь!
— Никогда! — заорала Маруся, повернувшись к профессору, и снова закашлялась. У нее возникло бешеное желание вцепиться ногтями в лицо Бунина, расцарапать его в кровь…
Господи, как вы все мне надоели!
— Время нас рассудит, — пробормотал Бунин и сделал знак Алисе. Маруся слишком поздно поняла, что зря повернулась к ней спиной. Она услышала короткий писк инъектора и почувствовала боль в плече. А потом голова закружилась и навалилась такая слабость, что даже моргать стало тяжело.
Будто наблюдая со стороны, Маруся видела, как Бунин осторожно подвел ее к креслу, заботливо усадил, сложил руки на коленях. Алиса забросила за спину небольшой квадратный рюкзачок, взяла у профессора змейку Юки и какую-то фотографию. Напутствие оказалось кратким:
— Оставишь ее здесь, — указав на снимок, сказал Бунин. — Покажешь направление, отдашь коммуникатор — и возвращайся.
Алиса кивнула, повернула голову к Марусе, улыбнулась. Нет, скорее ухмыльнулась, не без торжествующей злобы.
«Дрянь, — подумала девочка. — Все-таки она — редкая дрянь». То, что произошло потом, лишний раз убедило Марусю в этом. Алиса, поигрывая змейкой, подошла к сидящей девочке, неожиданно уселась ей на колени, крепко обняла и…
И поцеловала в губы!
Маруся попыталась вырваться, но после укола тело совершенно не слушалось ее. Девочке стало дурно — это напоминало страшный сон.
Вдруг мягкий, рассеянный свет померк, на мгновение воцарилась тьма, а потом в глаза девочке ударили солнечные лучи. Она упала во что-то мягкое, оцарапала спину и увидела над собой редкие облака. Алиса разжала руки, вскочила.
— Через пять минут действие парализанта пройдет, — сообщила она. — Твой путь — через гарь во-он туда, к просеке. Там будет тропа. Пойдешь по ней и… В общем, там уже сама разберешься.
Почувствовав, что может шевелить языком, Маруся что есть сил завизжала:
— Дура!
Алиса сбросила в мох рюкзак и присела на корточки рядом с девочкой. Двумя пальцами она сжала Марусе щеки, вздернула ее голову вверх.
— Да нет, дорогуша. Дура — это ты. Эх, сказала бы я тебе… Впрочем, ладно… Слушай: на коммуникаторе выставлен таймер. Он ведет обратный отсчет. Семьдесят два часа. Если ты не уложишься в это время… Но ты уложишься. И убьешь Гумилева.
— П-почему? — пробормотала Маруся.
Сунув руку за пазуху, Алиса вытянула цепочку, на которой покачивалась серебристая фигурка, выполненная в знакомом стиле.
Кот.
«Она владеет предметом, — страх сжал сердце Маруси. — Какая бы способность ни была у этой стервы, хорошего ждать не стоит».
— Я умею видеть будущее, — холодно сказала Алиса. — Не все, а кусочками. Как будто видеофайл нарезали на кадры. Так вот, я видела, как ты на своем дне рождения стреляешь в Андрея Гумилева. В своего отца. Прощай.
Она поднялась, положила на клапан рюкзака носовский коммуникатор, фотографию, полученную от Бунина, послала Марусе воздушный поцелуй и исчезла. Наступила оглушительная тишина, а потом где-то в стороне зловеще закаркал ворон…
К тому моменту, как Маруся обрела способность двигаться, комары искусали ее так, что голые руки, ноги, шея и лицо покрылись красными пятнами. Надо было спасаться. Но как?
«Рюкзак! — поняла Маруся. — Наверняка там есть какое-нибудь средство. Не на смерть же меня сюда отправили?»
Но, кое-как добравшись до рюкзака, девочка первым делом схватилась за коммуникатор. Он работал, но только на прием. Функция исходящих сообщений была отключена. Как — Мару-ся не знала. Раз десять набрав номер папы, она разозлилась, отшвырнула коммуникатор и с треском рванула клапан рюкзака — комары одолели ее окончательно.
Внутри оказалась масса вещей, и среди них — форменный комбинезон Зеленого города, используемый учащимися на практических занятиях. Сбросив легкое платье, Маруся быстро натянула его на себя. Великоват, но сойдет. Комары немедленно отстали: ткань была со специальной пропиткой.
Теперь можно осмотреться. Несколько раз внимательно обведя взглядом окрестный лесисто-горный пейзаж, Маруся поняла только одно: она понятия не имеет, где очутилась. Это, конечно, плохо. Но у нее есть направление — та самая просека, на которую указывала Алиса. Там должна быть тропа. А тропа — это люди. А люди — это коммуникаторы. А коммуникаторы — это папа. А папа — это спасение.
«Поем, вымоюсь, высплюсь — и Бунину с его командой подонков не поздоровится! Хватит глупостей. Все расскажу папе», — решила Маруся.
Немного успокоившись, девочка приступила к осмотру содержимого рюкзака. Итак, у нее были: бутылочка с водой, нож, «вечная» китайская зажигалка, резиновые сапоги, шерстяные носки, фонарик, влажные салфетки «смерть вирусам», два сигнальных факела типа «Зеленое пламя» и какая-то картонная коробочка с грубо напечатанной картой и надписью «Беломорканал».
— А папиросы-то мне зачем? — пробормотала девочка. — Лучше бы еду положили. Гады!
После борьбы с орлом и укола парализанта у нее кружилась голова, мысли путались. Сжав в ладони ящерку, девочка попыталась встать. Получилось плохо — Маруся едва не упала. Обутые в легкие туфли ноги промокли и разъезжались во влажном мху. Пришлось натянуть тяжеленные сапоги. Стоять и ходить стало удобнее.
Нашивку на комбинезоне она заметила не сразу. На левой стороне груди желтел матерчатый прямоугольник с надписью «Алиса Сафина. Группа 1».
— Ну уж нет! — взвилась Маруся, схватила нож и принялась спарывать нашивку с ненавистным именем. Руки еще плохо слушались ее, и пару раз лезвие соскальзывало, оставляя в комбинезоне дыры.
Так и зарезаться недолго.
Наконец желтая нашивка полетела в кусты. Маруся спрятала нож в карман, отдышалась и потянулась за водой. Пластиковая бутылочка закончилась на удивление быстро, зато чувство голода немного отступило.
Теперь пора в дорогу. Скоро вечер, а ей до темноты обязательно нужно найти людей. Подобрав коммуникатор, она заметила поодаль что-то белое. Это была фотография, врученная Буниным Алисе.
Маруся подняла снимок, прочитала надпись «Долина реки Ада, 2009 год», перевернула. Бумага была старой, краски выцвели. Но то, что снимок был сделан на этой пустоши, она поняла сразу — те же горы за лесом, те же обгорелые деревья. А на том месте, где сейчас стояла Маруся, вольготно расположилась группа улыбающихся людей, одетых в полевые камуфлированные костюмы. Несколько совершенно незнакомых девочке мужчин и женщин.
— Но одна из девушек вроде бы смутно кого-то напоминает, — подумала Маруся.
Стоп!
Маруся всмотрелась в снимок. Точно. Она не раз видела эти глаза, задорно вздернутый нос, улыбку, поворот головы… Ей стало жарко, в ушах зашумело.
Догадка была как вспышка:
— Мама?!
И вот теперь Маруся бредет по этой проклятой выгоревшей пустоши к тропе, и мысли в ее голове напоминают мотыльков, кружащих летней ночью вокруг лампы. Их так же много, и они такие же бестолковые. Почему мама на этой фотографии? Она была здесь в экспедиции или… или это просто фотомонтаж?
Между тем лес приблизился. Маруся увидела здешние деревья. Они даже близко не походили на те, к которым она привыкла. Ну, разве что и у тех, и у этих есть ствол и ветви.
Серая, будто серебряная, кора. Узловатые черные сучья, все усеянные какими-то уродливыми вздутиями. Вместо листьев — короткие зеленые волоски. Не иголки, как у сосны или елки, а именно волоски, тонкие и мягкие. И еще запах. Деревья пахли неожиданно приятно — свежо, бодряще. Маруся повеселела и сразу же вспомнила картинку из учебника по ботанике: это лиственницы. Сибирские лиственницы.
— Чер-рт! Я что, в Сибири? — от неожиданности девочка остановилась. — Хотя от этих сумасшедших всего можно ожидать…
Значит, не лес вокруг. Не лес, из которого можно выбраться к вечеру или хотя бы на следующий день. Выйти к шоссе или к железной дороге.
Вокруг тайга. Бескрайняя, раскинувшаяся на сотни, если не на тысячи, километров.
Тайга. Какое жуткое, безнадежное слово…
Вечерело. На моховой ковер легли длинные фиолетовые тени. Тропа, если только так можно было назвать чуть заметную среди высокой травы дорожку, обнаружилась не сразу. Марусе пришлось покружить по опушке леса, прежде чем она нашла уводящую вглубь зарослей тропинку. Нашла — и так обрадовалась, что, забыв про усталость, с шумом и треском бегом бросилась по ней.
Стволы, ветки, густая зелень кустов — все замелькало перед глазами, сливаясь в пятнистую мешанину образов. Наверное, поэтому медведя Маруся заметила не сразу. Огромный зверь, покрытый свалявшейся коричневой шерстью, выкатился на тропу и замер, с удивлением глядя на человека. От него остро пахло гнилью.
Маруся тоже застыла, тяжело дыша. Она уже знала, что произойдет в следующую секунду. Адреналин хлынет в кровь и…
Медведь коротко рыкнул, сделал шаг вперед. Девочка вытаращила глаза и завизжала так, как умеет это делать только Маруся Гумилева, обладатель почетного звания «Чемпион школы по художественному визгу». Понятное дело, сейчас она ни о какой художественности не думала. Ей просто было очень СТРАШНО!
Бежать! Надо бежать!
Зачем-то прижав руки к груди, Маруся, не переставая голосить, сломя голову помчалась в чащу, не разбирая дороги. Спотыкаясь в тяжелых сапогах о лиственничные корни, натыкаясь на острые сучки, ломая ветки, задевая лицом космы свисающего мха, она продиралась наобум, совершенно не думая, куда несут ее ноги…
Марусе каждое мгновение казалось, что медведь бежит за нею, что он вот-вот настигнет ее, схватит, подомнет, откроет грязную пасть…
— Не-е-ет! Не хочу-у-у!! — закричала девочка. Она вломилась в густой осинник, выскочила из него, вся облепленная круглыми маленькими листочками, упала в ручей, промокла, начерпав полные сапоги воды. С трудом вскарабкавшись на глинистый берег, вновь бросилась бежать. Сердце билось в груди. Сделалось совсем темно. В каждой коряге, встреченной на пути, в каждой изогнутой ветке ей чудился теперь какой-нибудь хищник, жуткая зверюга, изготовившаяся к прыжку.
Надо было остановиться, передохнуть, собраться с силами. Тяжело дыша, Маруся на бегу обернулась — может быть, медведь отстал? Она не заметила поваленного дерева, запнулась и кувырком полетела вниз по косогору, несколько раз чувствительно ударившись о стволы лиственниц. В довершение всего рюкзак стукнул ее по затылку, вмяв лицо в муравейник.
Отплевываясь, Маруся встала на четвереньки. Налетел ветер, и тайга вокруг зашумела, затрещала сучьями, заговорила на непонятном девочке языке. Пронзительно закричала какая-то птица.
— Мамочки… — жалобно простонала Маруся в отчаянии. Из последних сил она поползла вперед, туда, где между деревьями ей почудился просвет.
Это была даже не полянка, а просто небольшая прогалина посреди сплошной чащи. На ней в гаснущем свете дня Маруся увидела небольшую избушку под замшелой крышей, на которой покачивались тоненькие деревца.
Люди!
Последним усилием девочка доковыляла до избушки, толкнула очень низкую дверь, обмерла на секунду — вдруг заперто?
Открыто!
Ввалившись в темное нутро, пахнущее прелью и сеном, Маруся захлопнула за собой дверь и сползла по ней на пол.
Спасена!
Теперь надо попытаться остановить паническую атаку. Как? Пластыря стопадреналина у нее нет. Можно попробовать обратный отсчет от ста — иногда это помогает.
— Сто… Девяносто девять… Девяносто восемь, девяносто семь… — дрожащим голосом зашептала Маруся. — Девяносто шесть…
— Зафем фумишь? — прогудела темнота. — Моя спать. Тфоя спать.
Такого Маруся никак не ожидала и зажала грязной ладонью рот, давя рвущийся наружу крик. Успокоившееся было сердце боевым барабаном ударило в уши.
— Кто тут? — выждав несколько секунд, с опаской пискнула девочка.
— Моя дом, — басом отозвался неизвестный. — Жифу тут.
И во мраке вспыхнули два желтых немигающих глаза. Ма-руся присмотрелась и задохнулась от страха: зрачки у неизвестного хозяина избушки были нечеловеческие, вертикальные, как у кошки.
Она попыталась выскочить наружу, толкнула дверь раз, другой, но та не поддавалась. Желтые глаза сдвинулись с места и поплыли к ней…
Всхлипнув от ужаса — кричать она уже не могла, — Маруся провалилась в спасительное забытье…
Нет в жизни ничего слаще утреннего сна!
Бедные люди-жаворонки, ранние пташки, встающие с первыми лучами солнца, они никогда этого не узнают. Их судьба — вечный ранний подъем. В девять вечера они уже клюют носом, а в полночь жаворонков можно разрисовывать зубной пастой (они не проснутся), фотографировать и рассылать фотки всем знакомым. Маруся с подружками так делала, когда ездила позапрошлым летом в лагерь на море.
Беднягам жаворонкам не суждено понять, какое это чудо — ночь.
Иное дело, если тебе повезло родиться совой! Тогда ночь — самое веселое время. Ночью можно творить всякие безумные вещи, отрываться по полной, быть такой, какой хочешь. Темнота все покроет. А если вместо этого лечь спать, то тебе будут сниться всякие гадости и ужасы. Ночной сон — не отдых, а мучение. И только с наступлением утра человек-сова засыпает по-настоящему, крепко и расслабленно. Засыпает, чтобы проснуться к обеду отдохнувшим и бодрым.
Маруся была совой.
Настоящей.
Она только что проснулась и теперь лежала в постели с закрытыми глазами. «Вот такой режим мне подходит, — подумала девочка, потягиваясь. — Наконец-то выспалась».
Маруся не спешила открывать глаза, хотя, судя по ощущениям, давно уже наступил день. В ее комнате пахло: вкусно — цветами и дразняще — жюльеном. Густым таким жюльенчиком с белыми грибами, луком и сметаной. Точно наяву, она представила себе дымящуюся кастрюльку, укрытую поджаристой сырной крышечкой-корочкой.
Мыс ленно улыбнувшись: «Жюльен — это хорошо. Сейчас встану и съем. А вообще я бы могла сейчас съесть слона. Или правильно говорить — быка? Да какая разница, слопаю и того, и другого» — Маруся еще раз с хрустом, что называется, от души, потянулась.
Несмотря на страшный голод, вставать все же не хотелось. Хотелось еще несколько минут спокойно полежать, поваляться, неспешно подумать обо всем.
Что случилось вчера?
Из глубин памяти пузырями всплывали воспоминания. Она провернула комбинацию с предметами. Вновь пережив заново все перипетии спасения Бунина, мысленно еще раз поговорив с Нестором, Маруся вдруг поняла, что вспомнила явно не все. Потом, вечером, случилось еще что-то. Об этом говорили ноющие мышцы ног, зудящая кожа, неприятный, кислый привкус во рту. Такое бывает после панической атаки и физических нагрузок.
Так что все-таки произошло с ней вчера?
Пришлось сделать усилие, заставить себя вспомнить.
И она вспомнила. Вспомнила все: и страшные багровые буквы «Убить!», и поцелуй Алисы, и коммуникатор, работающий только на прием, и дремучий лес, и медведя на тропе, и безумный марафон через буреломную чащу, и избушку, и горящие желтым огнем глаза…
«А может быть, все это — просто сон? Ну, конечно! Мне все это приснилось. Ночной кошмар», — Маруся облегченно улыбнулась и тут же скривилась от боли: сухая кожа обветренных губ треснула. «Но, если все было сном, что у меня с губами? Выходит, кое-что все же произошло наяву! И, если это так, тогда… Тогда я не дома. Но где? Где?!» — молнией сверкнуло в голове девочки. Она резко села на кровати, открыла глаза и тут же сощурилась от яркого солнечного света.
Солнце било сквозь грязноватые стекла небольшого окна. Его лучи падали на перепачканный рюкзак, лежащий на полу. Из кармашка на клапане торчал уголок помятой фотографии. Рядом валялись заляпанные желтой глиной резиновые сапоги.
Значит, не сон. Все произошло на самом деле. Все, и в том числе — желтые кошачьи глаза и низкий голос: «Жифу тут».
— Мамочки… — тоскливо прошептала Маруся, опуская ноги на пол. К глазам подступили слезы, но плакать сейчас было никак нельзя.
Надо было действовать. Быстро. Очень быстро!
Кое-как проморгавшись, девочка вытащила коммуникатор. Он по-прежнему работал только на прием. Выставленный Алисой (или Носом?) таймер обратного отсчета показывал, что с момента, как Марусю забросили в эти дебри, прошло девять часов.
Девять!
— Зато я выспалась, — мрачно пробурчала она, оглядываясь.
Примерно так Маруся в детстве представляла себе дом Бабы-яги. Потемневшие бревенчатые стены. Низкий закопченный потолок, по углам паутина. Деревянная кровать, на которой она спала. Напротив большая лежанка, заваленная сухим сеном. Всюду развешаны пучки трав, какие-то изогнутые ветки, тщательно ошкуренные корни. Из щелей в бревнах торчат птичьи перья. На глаза Марусе попались пучки рыжей шерсти, валяющиеся на полу.
Посреди избушки стоит стол. Старый, рассохшийся письменный стол, некогда покрытый лаком, а сейчас просто обшарпанный. На нем Маруся увидела небольшой микроскоп, обвязанный красными ленточками, охотничий нож с обломанным лезвием, наполовину обработанную коряжку, треснувший бинокль и пистолет. Старинный большой черный пистолет с коричневыми накладками на рукояти.
Несколько приободрившись: вещи на столе явно принадлежали человеку, причем человеку, который спокойно оставил здесь оружие, а значит, не считает Марусю ни врагом, ни своей пленницей, — она поднялась на ноги. Ноги болели. Вернулся голод. Девочка вспомнила про запах жюльена, завертела головой.
У дальней стены, возле двери, обнаружился очаг, сложенный из камней, куча поленьев поодаль, а над очагом — подвешенный на крюке котел, закрытый крышкой. Маруся едва не бросилась к нему босиком, но сумела взять себя в руки и натянула сапоги: пол в избушке был жутко грязным. Обувшись, она поспешила к котлу. Черный от сажи бок посудины был ощутимо теплым. Подняв крышку, Маруся заглянула внутрь.
Грибной суп!
Точнее, если приглядеться, грибные щи. Или не щи? Помимо грибов, в похлебке плавали какие-то вареные листья, коренья, цветы, стебли, несколько угодивших в котел комаров и паук со скрюченными лапками. Наклонившись, девочка со все возрастающим сомнением рассмотрела густое варево. Пахло оно аппетитно, но запахом сыт не будешь. Пробовать эту гадость решительно не хотелось. Или хотелось, но только с закрытыми глазами.
«Я ничего не ела уже… Да уже не помню сколько часов! — мысленно уговаривала себя Маруся, осматриваясь в поисках ложки. — Если тут живут люди (а, судя по биноклю и пистолету, они тут живут), то и еда эта для людей подходит. Значит, есть можно. И нужно. Чер-рт, да где у них тут ложки?!»
Ее взгляд упал на огромный деревянный черпак, висевший на ржавом гвозде неподалеку от очага.
— Сойдет! — решила Маруся, сняла черпак со стены и сунула его в котел.
Первым делом она выловила и отбросила в сторону несчастного вареного паука. Вторым — зачерпнула варева, зажмурилась и попробовала…
Сказать, что это было вкусно — значит не сказать ничего. Похлебка оказалась просто божественной. Куда там до нее вожделенному еще пять минут назад жюльену! Открыв глаза, Маруся оглядела котел — в него помещается литров десять.
— Как бы не лопнуть! — произнесла вслух девочка.
И принялась за еду.
Конечно, у нее не хватило сил уничтожить даже четверть густой похлебки. Прикрыв котел крышкой, Маруся не глядя повесила черпак на старое место и на заплетающихся от сытости ногах побрела к двери. Снова захотелось спать. Да и умыться, в общем, тоже было бы неплохо.
У самой двери на стене девочка заметила старый, выцветший плакат, прикрепленный к бревнам ржавыми кнопками. С плаката на нее грустными глазами смотрела суровая женщина в красной косынке. Женщина прижимала палец к губам. Ниже шли некогда красные, а сейчас еле различимые буквы: «Не болтай!» В верхнем левом углу плаката обнаружилось странное, дикое в своей непонятности стихотворение:
«Ерунда какая-то, — рассматривая плакат, решила Маруся. — Автор решил приколоться, а прикола-то и не получилось. «Подслушивают стены», надо же!»
Маруся вновь посмотрела на плакат и увидела еще одну надпись, сделанную простым карандашом, которая шла по краю плаката. Рассмотреть ее в полумраке, царившем в этом углу избушки, было сложно. Маруся сходила к рюкзаку, вытащила фонарик и посветила…
— Муся! Не верь никому и ничему! — вслух прочитала она. В конце послания стоял «фирменный» папин росчерк — переплетенные буквы А и Г. Сомнений не было: надпись сделал Андрей Гумилев, и сделал, судя по всему, недавно.
— Не верь никому и ничему, — задумчиво повторила девочка и посмотрела в глаза плакатной женщины…
Пистолет оказался очень тяжелым. Как стрелять из него, Маруся не знала. Вернее, она видела в кино и компьютерных играх, что нужно направить ствол на врага и нажать курок.
Маруся несколько раз глубоко вдохнула.
«Ну, не убью, так напугаю», — решила она и, сжав в руках пистолет, пнула входную дверь. Та не шелохнулась. Маруся нажала плечом — заперто! Папа был прав: кругом враги. Никому верить нельзя.
— Сволочи! — прошипела она и бросилась к окну. Ржавая защелка никак не хотела открываться, пришлось воспользоваться обломком ножа и рукояткой пистолета. Но справиться с защелкой было лишь половиной дела. Разбухшие рамы держались мертво и поддались только после нескольких ударов тяжелого полена.
Посасывая ушибленный палец, Маруся распахнула окно, выкинула наружу рюкзак и, согнувшись, выбралась на свободу.
Лес встретил ее птичьими голосами, шумом лиственниц, терпкими запахами увядающих трав. Прижимаясь к обросшей мхом стене, девочка обогнула избушку, держа пистолет наготове.
Никого. Никаких следов желтоглазого обитателя избушки. Только на маленьком, похожем на могилку, холмике торчал покосившийся деревянный столб с прибитой ржавым гвоздем рас трескавшейся табличкой. На табличке можно было прочесть расплывшуюся от дождей непонятную надпись: БАРАКИ АДА.
План действий Маруси был, как обычно, прост: вернуться на то место, где она вчера повстречалась с медведем, найти тропу и двигаться по ней. И, чтобы претворить этот план в жизнь, требовалась самая малость — вспомнить, откуда она пришла к странной избушке.
— Вроде бы я падала, — шепотом рассуждала Маруся, тревожно озираясь. — А раз падала, значит, там была горка. Склон. Точно, вот он!
Девочка сделала шаг, другой — и застыла как вкопанная. Застыла, потому что увидела, как ветви кустов на другой стороне прогалины раздвинулись и из зарослей появилось такое кошмарное существо, какое не могло привидеться ей даже в самых жутких фантазиях.
Это был высоченный монстр, весь покрытый густой и длинной рыжей шерстью. Он двигался на задних лапах, как человек, но при ходьбе помогал себе невероятно длинными «руками». «Руки» эти даже у локтей в обхвате запросто могли посоперничать с Марусиной талией. Широкие плечи, которым позавидовал бы и чемпион мира по тяжелой атлетике, короткая толстая шея — и маленькая лысоватая голова тыковкой, украшенная большими ушами. Толстый сплюснутый нос, узкий лоб, лохматые брови, густая борода. С заросшего диким волосом лица — или морды? — на Марусю пристально смотрели желтые глаза.
Те самые, ночные. С вертикальным зрачком.
Бежать — поздно.
Существо приближалось, приглушенно рыча.
— Стой! — в ужасе закричала девочка, поднимая пистолет. — Не подходи! Я стрелять буду!
Сердце заколотилось, в ушах зашумело.
— Адреналин, опять проклятый адреналин!
«Нет! Не смей! — приказал себе Маруся. — Если каждый раз так поддаваться панике, то не выжить. И папу не спасти».
Лохматое существо между тем остановилось, сбросило с плеч плетенный из веток короб. Открыв огромную губастую пасть, оно издало какие-то звуки, но до Маруси вновь долетел лишь звериный рык.
— Уходи! — снова закричала она. — Пошел вон, урод волосатый! Учти, я выстрелю!
И, задрав ствол пистолета в небо, Маруся надавила указательными пальцами обеих рук на спусковой крючок.
Та-да х!
Выстрел оказался не таким громким, как ожидала девочка. Стреляная гильза улетела в траву, кисло запахло порохом. Отдача была очень сильной — Маруся едва не выронила пистолет. Вопреки ее ожиданиям, звук выстрела вовсе не напугал чудовище. Оно снова что-то прорычало и спокойно двинулось к девочке, требовательно протягивая могучую лапу.
«Я должна его убить, — Маруся почувствовала, как у нее холодеют руки, — иначе он убьет меня». Прицелившись в гиганта, она на всякий случай крикнула:
— Ты сам напросился! Стреляю!
И нажала на спуск. Пистолет сухо щелкнул.
Осечка!
Маруся снова нажала, потом еще раз и еще — результат тот же.
Щелк! Щелк! Щелк!
Пока она безуспешно пыталась выстрелить, косматый великан приблизился вплотную. Он вытянул лапу и осторожно, двумя пальцами, выдернул из рук Маруси пистолет.
— Патрон больфе нету, — виновато прогудел низкий голос. — Уф… Тфоя последний патрон стрелять. Зафем? Тфоя — челофека. Уф… Я люблю челофекоф. Хорофо. Нрафится!
Говорящий монстр!
У Маруси подкосились ноги, и она неловко присела на траву.
Он оказался не только говорящим, но и вполне разумным. По крайней мере Маруся знала немало «челофекоф», как называл хозяин избушки людей, соображающих гораздо хуже, чем он.
И еще гигант не собирался ни убивать, ни обижать Марусю. А совсем наоборот — хотел ей помочь. Он так и сказал:
— Уф… Тфоя медфеть фидеть. Тфоя бояться. Моя ходить, медфеть пугать. Моя — тайга глафный. Тфоя — гость. Уф… Моя помогать гость. Хорофо! Нрафится!
— А ты кто? — просипела Маруся, приходя в себя. — Как тебя зовут?
— Моя! — прогудел великан, ударив себя чудовищным кулаком в волосатую грудь. — Здесь жифу. Дафно.
— Моя? Это не имя, — покачала головой Маруся.
Страх куда-то испарился. Она расслабилась, улыбнулась, про себя отметив, что от хозяина избушки, в отличие от вчерашнего медведя, не пахнет зверем. Да и вообще ничем не пахнет.
Так, двухметровый рыжий чебурашка. Нервно хихикнув, Маруся продолжила задавать вопросы.
— Как тебя называют?
— Моя назыфают? — удивился гигант, помогая девочке встать на ноги. — Уф… Уф… Мам-ефа говорил: «Рыфык». Уф…
— Что за имя такое «Рыжик»? — удивилась Маруся. — Я буду называть тебя Уф.
— Уф? — существо наморщило и без того узкий лоб. — Уф… Мофно. Тфоя фсе мофно. Тфоя — челофека. Моя любит челофе-ка. Хорофо. Нрафится!
— Вот и славненько! — обрадовалась Маруся. — Но ты не сказал, кто ты. Снежный человек?
— Не, — гигант отрицательно замотал головой с такой силой, что у него затряслись губы. — Моя куфать хочет. Тфоя дом ходить нрафится? Хорофо?
— Хорошо, — кивнула Маруся.
— Пойдем куфать. Потом гофорить. Нрафится?
— Пошли, — согласилась Маруся. Несмотря на то что в голове накрепко засело «Муся! Не верь никому», рыжий великан не казался опасным.
Когда они приблизились к двери, Уф согнулся, толкнул ее и протиснулся в избушку. Маруся вспомнила, как некоторое время назад она пыталась выбраться наружу, и ей стало смешно и стыдно одновременно. Дверь не была заперта, просто открывалась вовнутрь.
Котел с похлебкой Уф опустошил за несколько минут. Потом он уселся на свое ложе, по пояс утонув в душистом сене, и довольно прогудел:
— Уф… Куфать хорофо. Нрафится! Плохо — моя курефа нету…
«Курефа? — не поняла Маруся. — А, курева! «Беломорканал»! Она сунула руку в рюкзак, нашарила коробку, ногтем поддела край картона, вскрыла. Внутри оказались бумажные, наполовину пустые трубочки с табаком. Вытащив одну, Маруся протянула ее гиганту. Тот обрадованно вскочил, бережно взял трубочку, вставил в рот.
— Курефо! Папирофа! Тфоя добрый.
— Меня зовут Маруся, — спохватилась девочка.
— Ма-ару-уфя-я… — раздельно произнес Уф, словно бы пробуя имя на вкус. — Хорофо… Нрафится. — И тут же засуетился, шаря лапищей под лежанкой. — Огонь… Моя надо огонь!
Он выгреб несколько грязных сухих палочек. Усевшись прямо на пол, по-обезьяньи зажал ногами расколотое вдоль полешко, вставил в выемку круглую палочку и принялся быстро-быстро крутить ее между ладоней.
«Так добывали огонь древние люди, — подумала Маруся кадры из какого-то учебного ролика. — Бедный, как он живет здесь, у него же даже спичек нет!»
Цилиндрик «вечной» зажигалки нашелся в кармашке рюкзака.
— Уф, на, возьми. Это — подарок.
— По-да-рок? — по тому, как гигант произнес это слово, Мару-ся поняла, что оно ему незнакомо. — Маруфя дает по-да-рок?
— Да. Вот смотри…
Зажигалка пискнула, над ней взметнулся короткий язычок синеватого пламени. Уф испуганно сморщил рот, отшатнулся в сторону, едва не перевернув стол.
— Огонь! Уф… Уф… Тфоя — хозяин огонь! Уф…
— Да не бойся ты, — ободряюще улыбнулась Маруся. — Возьми, попробуй сам. Вот так… пальцем на эту кнопку…
Когда Уф прикурил, затянулся и выпустил к потолку облачко сизого дыма, Маруся спросила:
— А почему у тебя дверь такая странная — вовнутрь открывается?
Волосатый гигант удивленно посмотрел на нее.
— Медфеть ходит. Лапой гребет. Фот так.
И он показал своей огромной ручищей, как медведь тянет дверь к себе.
— А так? — Маруся изобразила толкающее движение.
— Не, медфеть так не мофет. Уф… Он больфой, но глупый. Я — умный. Я — тайга глафный! Уф…
— Ты обещал рассказать, кто ты такой.
Блаженно улыбающийся гигант сузил глаза.
— Уф… Да, моя гофорить. Моя — ехху. Так моя назыфали челофеки.
— Ехху? А кто это? Вас много?
— Моя не знать. Моя фсегда один, — Уф нахмурился. Маруся прикусила губу. Кажется, она затронула тему, не очень приятную для хозяина избушки.
— Бедненький… Ты как Робинзон Крузо, только без попугая. А где люди, о которых ты говоришь?
— Там, — махнул лапищей Уф. — Под горой. Хорофый челофеки. Ученый. Учить моя гофорить на фаш язык. Дафать много фкусный еда. Уф…
Хозяин избушки докурил, кинул окурок в очаг.
Маруся терпеливо ждала. Она знала: иногда нужно не задавать вопросы, а просто сидеть и смотреть. И тогда человек сам все расскажет. Уф не был человеком, но оказалось, что этот нехитрый прием работает и с ехху.
— Дафно было. Уф… Уф… Снег падал десять и еще дфа раза. Моя был маленький. Фот такой, — и Уф показал рукой от пола, получилось — сантиметров шестьдесят. — Моя сидел тайга. Уф… Моя плакал. Уф… Прифел челофеки. Мам-ефа пришел. Добрый Мам-ефа. Хорофый Мам-ефа. Уф… Моя фзял, унес ф дом под гора. Фкусный еда дафал. Гофорить учил. Профода на голофа стафил…
— Провода? Зачем? — не удержалась Маруся.
Уф поднял вверх кривой толстый палец, со значением произнес:
— Опыт делать! Мам-ефа опыт делать. Мам-ефа — ученый! Очень хорофый. Нрафится. Уф…
Он указал на украшенный ленточками микроскоп, облизнулся и тихо добавил:
— Это — прибор Мам-ефа. Уф…
— А где сейчас этот ученый Мамеф? И что за дом под горой? — как Маруся ни старалась, любопытство в ее душе все же взяло верх.
— Тфоя много гофорить, — неодобрительно проворчал Уф. — Не хорофо. Тфоя — слушать, моя — гофорить.
— Все, все, все! Молчу! — для наглядности Маруся зажала себе руками рот. Гигант хмыкнул, помолчал и продолжил свой рассказ:
— Ученый был много. Ученый смотреть мясоглотоф. Уф… Не глазами. Ф окно. Уф… Мам-ефа тоже смотреть. Мясоглоты далеко. Ф окно смотреть — близко. Моя смотреть. Уф… Мясогло-ты — плохо, не нрафится. Моя мяса не куфать. Моя зферь не убифать. Моя… — Он сделал паузу и с благоговением произнес по слогам: — Фе-ге-тарь-я-н-ец! Уф… Мясоглоты фсех убифать. Мясоглоты — плохо. Не нрафится… Уф…
Уф почти кричал, потрясая ручищами. Маруся ничего не понимала — кто такие мясоглоты? Кого они убивали? О чем пытается рассказать ей ехху?
— Мам-ефа гофорить: «Моя идет к мясоглотам. Моя любить мясоглотоф». Мам-ефа ушел. Моя плакать. Моя любить Мам-ефа. Мам-ефа любить мясоглотоф. Не хорофо! Уф… Уф… Не нрафится…
Опустив плечи, гигант отвернулся к стене, шмыгнул. Мару-ся достала из коробки еще одну трубочку с табаком, протянула ехху.
— На, возьми. Не переживай, так бывает: ты кого-то любишь, а он любит другого.
Уф повернул к девочке волосатое лицо, попытался улыбнуться.
— Тфоя добрый. Курефо дафать. Уф… Тфоя не понимать. Мам-ефа — ученый. Мам-ефа ходить к мясоглотам. Так надо. Делать опыт. Уф… Моя остаться. Моя плакать. Уф…
«Да что это за Мамеф такой? — подумала Маруся. — Сначала приручил этого великана, а потом бросил и ушел к каким-то мясо-глотам. Ну и названьице, аж мороз по коже».
— А другие ученые? С ними что случилось?
— Другой ученый сидеть под горой. Уф… Опыт, смотреть, пи-фать. Работать. Уф… Моя софсем один. Мам-ефа нет. Не хоро-фо. Уф…
— Это далеко? — уточнила Маруся. — Где их дом под горой?
— Там! — невнятно мотнул головой на окошко Уф, возясь с зажигалкой. У него никак не получалось зажечь ее.
— Маруфя, по-да-рок огонь не дает…
— Да не так, не так! Горе луковое, — вырвалось у девочки бабушкино словечко. Она помогла ехху прикурить и как бы между прочим поинтересовалась:
— Уф, а ты отведешь меня к тем людям? К ученым?
Гигант замялся, отвел глаза, попыхивая дымом.
«Да он же боится, — поняла Маруся. — Просто трусит! Ну нет, я тебя заставлю, заставлю!»
— Если ты покажешь мне, как добраться до дома ученых, я дам тебе много курева, — сказала она, показывая ехху пачку «Беломорканала». — Вот, видишь?
— Курефо… — желтые глазки Уфа вспыхнули. — Тфоя добрый. Зафем тфоя ходить в дом под горой? Ученый умирать, ученый уходить. Мясоглоты… Мясоглоты тфоя убифать! Уф… Мам-ефа нету. Уф…
«Дался ему этот Мамеф!» — разозлилась девочка.
— Погоди, — она достала фотографию, протянула гиганту. — Посмотри, ты вот об этих ученых говоришь?
Уф в две глубокие затяжки докурил папиросу, отправил второй окурок следом за первым, вытер руки об себя и бережно взял снимок. Близоруко сощурившись, он поднес его очень близко к глазам и несколько секунд разглядывал, пыхтя себе под нос.
— Мам-ефа! — вдруг взревел ехху, опуская фотографию. Ма-руся вздрогнула, увидев совершенно несчастные глаза гиганта. По рыжим щекам Уфа текли огромные мутные слезы.
— Мам-ефа! — прорыдал он, тыча черным ногтем в изображение Марусиной мамы. — Мой Мам-ефа…
Впереди качалась широкая спина ехху с пристроенным плетеным коробом. Рыжий великан ловко огибал деревья, поднимаясь на очередную, уже третью по счету сопку. Маруся еле поспевала за ним.
Точнее, совсем не поспевала.
Она устала. Пот заливал глаза. Сапоги казались отлитыми из чугуна. Каждый шаг давался с трудом, а конца-края этому таежному марш-броску не предвиделось.
«Я сейчас упаду, — билась в голове единственная мысль. — Упаду, закрою глаза… И буду лежать!»
Не сказать, что Маруся была какой-то рохлей. Но физкультура никогда не входила в список ее любимых школьных предметов, а уж зарядку по утрам она и вовсе никогда не делала — зачем? Да и пешком ходить Маруся не особенно любила. Есть лифты, эскалаторы, машины, монорельсы и много еще всяких разных достижений цивилизации, облегчающих человеку жизнь — так чего упираться?
Слава богу, в двадцать первом веке живем.
И вот теперь она расплачивалась за свой образ жизни. Хотя, если начистоту, будь Маруся хоть чемпионом мира по спортивной ходьбе, уверенности в том, что ей легко дался бы путь по тайге, почему-то не возникало. Уж очень тут все… не так. Буреломы, мох, камни, эти бесконечные спуски и подъемы, жара, комариный звон в ушах.
«И чего стоило этим гадам положить в рюкзак кроссовки?
Или кеды. Или тенниски? Ботинки, на худой конец. Все, больше не могу!»
— Уф! Подожди! — крикнула Маруся и без сил села прямо там, где остановилась.
Ехху обернулся, покачал ушастой головой, притопал обратно.
— Тфоя устать?
— Очень. Давай отдохнем.
— Надо ходить. Другой сопка отдыхать, — Уф махнул лапищей. — Тама. Фстафай.
— Не могу! Давай посидим. Ну хоть минуточку! — взмолилась Маруся.
— Не хорофо. Надо ходить, — упрямо повторил ехху.
— Вот зануда, — прошептала девочка, и тут ей в голову пришла отличная идея. — Уф, если кроссовок нет, их можно сделать.
Маруся разулась, вытащила нож и быстро отрезала у сапог голенища. Полюбовавшись получившимися галошками, она проделала в них дырочки, срезала задники, оставив лишь узкие полоски резины. Получились чудесные сандалии. Или даже босоножки.
— Ну вот, порядок! — обрадованно сообщила своему спутнику Маруся. — Удобно и практично. Теперь можно идти.
Уф с сомнением осмотрел результат Марусиных трудов, поднял отрезанные голенища и упрятал в свой короб.
— Не хорофо. Маруфя ломать фапоги. Не нрафится.
— Зато мне очень нравится, — обуваясь, отрезала она. — Все, пошли.
Идти и в самом деле стало намного легче. После тяжеленных сапог ноги сами собой летели вперед, перепрыгивали через валежины, пружинисто отталкиваясь от мохового ковра.
«Не так уж все и плохо», — весело сказала себе Маруся и тут же помрачнела, вспомнив о цели их путешествия. Что ждет ее в том загадочном месте, где жили ученые и, судя по всему, ее мама, Ева Гумилева, «Мам-ефа», как произносил Уф? Почему ехху настаивает, что она по своей воле ушла к каким-то страшным мясоглотам? Зачем? И как все это связано с папой?
«Пока понятно только одно: Бунин отправил меня в это дикое место не случайно», — Маруся рукавом стерла со лба пот.
Следом за Уфом девочка вышла на вершину сопки.
— Тама отдыхать, — показал на соседнюю сопку великан. — Огонь жечь, еда куфать. Уф…
Прикинув расстояние — всего и делов-то спуститься и подняться — Маруся кивнула и спросила:
— А оттуда далеко еще?
— Болото фпуфтимся — раф, — начал загибать толстые пальца ехху. — Река ходить — дфа, каменный поле — три и белый гора — фетыре. Недалеко. Уф…
— Ну, раз недалеко, то веди, — сказала Маруся. Ей и в самом деле показалось в тот момент, что все трудности уже позади.
О том, насколько опрометчиво она поступила, расправившись с сапогами, девочка поняла буквально через полчаса. Спустившись по заросшему карандашными березками склону в ложбину, Маруся сперва не взяла в толк, почему тут так холодно. Солнце стояло высоко, но в глубоком овраге между двумя сопками царил полумрак. Где-то журчал ручеек. Угрюмые лиственницы высились повсюду, как колонны в храме, посвященном какому-то явно недоброму божеству.
А на самом дне оврага лежал снег.
Снег — летом, в августе!
И не маленький сугробчик, а целая полоса ноздреватого, припорошенного хвоей и древесным сором снега шириной метров двести. Снежный язык начинался где-то в глубине ложбины и уходил вниз, скрываясь за деревьями.
— Он что, с зимы тут лежит? — удивилась Маруся.
— Аха, — откликнулся Уф. — Фсегда. Прохладно. Хорофо. Нра-фится.
— Ничего себе «хорофо»! Холод такой, что замерзнуть можно, — девочка поежилась. — Пошли быстрее!
Ступив на снег, Маруся нагнулась, зачерпнула горсть, слепила снежок и кинула в Уфа.
— Зачем? — недоуменно спросил великан.
— Весело же! — улыбнулась Маруся, но вскоре ей стало не до веселья: через несколько шагов снег набился в босоножкосан-далии, а спустя полминуты растаял.
— Тфоя — глупый, — гудел Уф, поднимаясь на вершину сопки. — Тфоя тайга ходить не уметь. Уф… Тфоя моя слуфать!
— «Твоя-моя»… заладил, будто ты мне… — Маруся хотела сказать «отец», но прикусила язык. После багровых букв, после того, как Бунин пытался заставить ее убить папу, она вдруг поняла, что уже не может вот так просто кидаться этим словом.
— Тфоя моя слуфать! — повторил ехху. — Зачем сапог ломал? Тфоя болеть — как лечить? Уф…
Марусе очень хотелось поменять тему разговора, и она спросила о первом, что пришло в голову:
— Ты ушел от ученых двенадцать лет назад и ни разу туда не ходил с тех пор?
— Не-а.
— Как думаешь, они еще там?
— Не-а.
— Почему?
— Моя знать. Моя чуф-сфо-фать! Ученый дом закрыфать и уходить. Мам-ефа уходить. Фсе уходить.
— Зачем же мы тогда туда идем? — невольно вырвалось у Ма-руси.
— Моя хотеть курефо получать. Тфоя зачем… Моя не знать.
— Угу, — мстительно пробормотала Маруся. — Моя глупый па-тамушта.
— Фсе, отдыхать! — объявил Уф. — Сидеть, огонь зафигать. Моя еда искать. Уф…
И, смешно подвигав челюстями, гигант совершенно бесшумно исчез между деревьями.
Оставшись одна, девочка огляделась. Сопка, на вершине которой она сидела, была, пожалуй, самой высокой в округе. Убедиться в этом мешали густые заросли, закрывающие обзор. Но чуть в стороне, властно раздвинув ряды серых лиственниц, в небо поднимался гранитный утес, похожий на обломанный зуб. Марусе вдруг очень захотелось забраться на него и осмотреться.
— Я только на минуточку, — точно оправдываясь, сказала она, натягивая сырые полусапоги. — А потом сразу «огонь за-фигать».
Подняться на утес оказалось непростым делом. Маруся сломала ноготь, едва не сорвалась с почти отвесной стены, но любопытство оказалось сильнее страха. Выбравшись на голый, как коленка, каменный лоб утеса, девочка отдышалась, выпрямилась и завертела головой.
Перед ней открылся такой простор, что дух захватило от восторга! Над головой распахнулось бездонное небо, по которому плыли длинные размазанные облака, напоминающие растрепанные кошачьи хвосты.
У ног качались верхушки лиственниц. Темнели овраги, пряча в своих глубинах — Маруся теперь знала наверняка — прошлогодние снега. Ряды сопок уходили к горизонту, а там высились самые настоящие горы, чьи ледяные вершины укутывала синяя дымка.
Сопки напоминали горбатые спины каких-то бесконечно древних, могучих животных. Марусе сразу вспомнился мамонт Митрич из Зеленого города. Она сейчас как будто смотрела на целое стадо гигантских мамонтов, чьи спины, поросшие жесткой таежной шерстью из уже местами желтеющих лиственниц, навеки застыли здесь, обернувшись сопками. Это было жутко и красиво — стоять на утесе и видеть то, что, возможно, не видел ни один человек в мире.
Налюбовавшись сопками-мамонтами, Маруся перевела взгляд правее. Там расстилалась широкая долина, густо заполненная серо-зелеными березами, сквозь которые поблескивала серебром лента реки. Долина широким полукругом охватывала сопки, уходя куда-то назад, туда, откуда пришли девочка и ехху.
А прямо впереди, в нескольких километрах, из-за мамонтовых спин поднимались странные скалы — белые, угловатые, напоминающие развалины старинного замка. Маруся поначалу решила, что это и в самом деле руины какого-то здания, но, приглядевшись, поняла: нет, человек тут ни при чем, удивительные скалы созданы природой.
«Наверное, это и есть Белая гора. Жаль, мамину базу отсюда не видно».
— Крап-крап-крап! — донеслось с неба. Там парил, раскинув широкие крылья, ворон. Маруся нахмурилась. Она почему-то сразу невзлюбила эту черную птицу с тревожным голосом.
Налетел холодный ветер, тайга зашумела. «Здесь никто не живет, — подумала девочка. — И не жил никогда. Эти сопки тянутся на много-много километров. А за ними новые сопки, а там еще и еще. Можно идти день, два, неделю, месяц — и все тайга, тайга, тайга…»
Откровенно говоря, географию Маруся знала плохо. Да, собственно, и другие предметы школьной программы тоже. Ну неинтересно ей было возиться со всеми этими падежами, логарифмами, грамм-молями, джоулями, куликовскими битвами и вулканами с полуостровами! Есть в жизни вещи куда более интересные. И вот теперь Маруся впервые пожалела, что относилась к географии как к нудной и скучной науке.
— Я даже не могу представить, где нахожусь, — прошептала она и попыталась вспомнить, как выглядит карта России. В голове возникла какая-то буро-зеленая шкура с рваными краями. Маруся достаточно четко помнила, где расположена Москва и десяток окрестных городов — Владимир, Тверь, Смоленск, Тула, Рязань. Знала еще Сочи, Нижний Новгород — рядом с ним находился Зеленый город — и Челябинск, потому что ездила туда с папой на открытие какой-то выставки. Все, на этом ее познания в отечественной географии заканчивались. Остальная страна лежала перед Марусей, точно в компьютерной стратегии — покрытая непроницаемой пеленой. Наверное, то есть наверняка, там были еще города и поселки, жили люди, шла какая-то жизнь, но Марусе никогда не было дела до этих неохватных просторов. Она жила в Москве. И в тех городах, куда можно было долететь на самолете или добраться на машине.
Все.
А вот теперь под этой пеленой оказалась и она сама…
«Я знаю, где Лондон. Где Париж. Нью-Йорк. Шанхай, — с горечью призналась себе Маруся. — Но понятия не имею, какие города есть в Сибири».
Маруся опустилась на нагретый солнцем камень, обняла руками коленки, уткнулась в них головой. Она впервые в жизни задумалась о том, что, наверное, живет как-то не так. Но раздумывать долго Маруся не умела. Очень скоро она решила, что во всем виноваты те, кто втравил ее в эти интриги с предметами. «Сволочи! Бунин, Нестор — все сволочи! Если бы не они — сидела бы я сейчас дома, болтала с Марикой, лопала пиццу или готовилась к очередному свиданию. И никаких проблем!»
— Маруфя! — долетел до нее приглушенный голос Уфа. Девочка подняла голову, огляделась. Ехху она увидела присевшим у подножия скалы. Гигант выглядел встревоженным.
— Что случилось? — крикнула Маруся.
— Тф-ф-ф! — Уф приложил палец к губам. — Мясоглоты! Ходи сюда!
Спускаться со скалы оказалось еще труднее, чем подниматься. Маруся ободрала руки, больно ударилась локтем и отбила пятки, спрыгивая с каменного карниза. Хорошо еще — Уф поймал ее, смягчив удар.
— Тфоя зачем там фтоять? — зашипел ехху, едва Маруся оказалась внизу. — Мясоглоты охотничают. Не хорофо.
— Они что, рядом?
Уф оскалился. Маруся невольно отшатнулась. Она впервые увидела зубы ехху. Большие желтые резцы, длинные клыки.
«Ничего себе вегетарианец!»
— Мясоглоты лося гонять. Там, там, — взволнованно объяснил Уф. — Моя, тфоя болото ходить надо. Быфтро!
— А мы не утонем? — надевая рюкзак, спросила Маруся.
— Ехху болото не тонет, — с гордостью ответил Уф. — Надо тихо ходить. Тфоя понимать?
— Еще как, — кивнула девочка, и тут же у нее под ногой громко треснула сухая ветка. Гигант сокрушенно воздохнул и мотнул головой на свой короб. — Тфоя залезать. Моя нести. Тогда тихо. Уф…
Гигант и вправду двигался по тайге совершенно бесшумно. Маруся, скорчившись в коробе, видела только качающиеся над головой лиственницы и ворона, по-прежнему парившего в небе. Было жарко. Пахло сухой нагретой травой, несколько охапок которой лежало на дне короба. Здесь же находился немудреный скарб Уфа: очень старая, вытертая овчина, моток веревки, узелки с какими-то травами, берестяной туесок, полный соли, бинокль и тот самый пистолет, из которого Маруся чуть не застрелила ехху.
От монотонных движений девочку вскоре начало укачивать. «Я сейчас усну», — поняла она. Тут в кармане комбинезона коротко тренькнул коммуникатор — раз, другой, третий…
Сообщение!
— Тфоя тихо! — Уф тряхнул короб. — Молчи!
— Молчу, молчу, — шепотом ответила Маруся, лихорадочно нажимая на кнопки. На вызов коммуникатор по-прежнему не работал.
В папке «входящие» обнаружился довольно тяжелый видеофайл, присланный неизвестным абонентом. Это послание не походило на обычный спам: в строке «адресат» значились ее фамилия, имя и отчество. Маруся встревожилась не на шутку. Весь ее жизненный опыт подсказывал: когда тебя в неполные пятнадцать лет называют полным именем, ничем хорошим это не кончится.
Так оно и получилось.
Когда файл загрузился, девочка вытянула из гнезда на торце коммуникатора крохотный наушник-пуговку, отключила встроенный динамик и запустила послание. На экранчике возникло лицо пожилого, очень усталого мужчины с испуганными глазами. Морщины, короткий ежик седых волос, шрам на щеке…
— Здравствуй, Маруся, — резиново улыбнулся он одними губами. — Не старайся — ты вряд ли меня вспомнишь. А между тем, девочка моя, мы знакомы. Даже более того: когда ты была совсем маленькой, я часто играл с тобой и ты очень любила сидеть у меня на коленях. Меня зовут Арсений Павлович Ковалев. Ну, теперь ты вспомнила?
— Н-нет, — не очень уверенно прошептала Маруся. Что-то крутилось у нее в памяти, что-то такое… знакомое и не совсем знакомое одновременно.
— Если нет — не беда, — нарочито бодрым голосом продолжил говорить человек на экране. — Я сам напомню тебе: я твой крестный.
«Точно! — едва не вскрикнула Маруся. — Дядя Сеня!»
Но за узнаванием тут же пришло недоверие: «Что с ним стало? Он же был такой большой, бородатый, толстый, веселый…»
— Когда тебе было всего четыре года, — снова зазвучал в наушнике голос Ковалева, — мы с твоим отцом и тобой отправились в Арктическую экспедицию. Это был хорошо распиаренный, шумный проект, хотя основные результаты наших изысканий засекречены…
Вот после этих слов Маруся по-настоящему вспомнила — точно окунулась в то время. Она даже остановила ролик и закрыла глаза.
Сквозь туман прошедших лет проступили лица отца и дяди Сени.
…Они беседовали в гостиной Гумилевых, попивая ароматный капучино, а маленькая Маруся на пушистом ковре возле дивана возилась с рыжим котенком. Маруся почти дословно вспомнила, о чем говорили отец и крестный.
— Все-таки ты сумасброд, Андрюша, — смеялся дядя Сеня. — Выкинуть такие крутые бабки — и на что? На ветер, на холодный арктический ветер.
— Да нет, Арсений, — сухо ответил тогда отец. — Ты просто не в состоянии оценить перспективы, которые открываются при благоприятном исходе экспедиции.
— Да в состоянии я, в состоянии! — все так же смеясь, махнул рукой дядя Сеня. — Но подумай сам: вероятность этого самого благоприятного исхода катастрофически мала. А риск потерять почти двенадцать миллионов — вот он как раз вполне реален.
— Можешь оставаться, — набычился отец. — Мне маловеры и пессимисты не нужны.
— Ну уж нет, — враз посерьезнел Ковалев. — Я поеду. Мы же друзья. Я не отпущу тебя одного.
Отец поставил опустевшую чашку на столик, поднялся.
— Ну, а раз так, то нечего нагонять тоску своими пророчествами. Готовься.
— Есть, шеф! — шутливо подскочил и откозырял дядя Сеня. Он тоже избавился от чашки, схватил Марусю, подбросил к потолку. — Муська-мумуська! Что тебе больше всего хочется увидеть в Арктике?
— Белого медведика! Умку! — сквозь смех крикнула тогда Ма-руся.
С тех пор она практически больше не видела Ковалева. Во время путешествия и он, и отец все время пропадали то на капитанском мостике, то в трюмах, то где-то еще, занимаясь разными экспедиционными делами, а Маруся все время проводила с няней.
И вот теперь дядя Сеня появился на экране носовского коммуникатора. Седой, со шрамом и испуганными глазами.
«Что все это значит?» — с тоской вздохнула Маруся и сняла ролик с паузы.
— …Но воспользоваться сенсационными результатами мне было не суждено, — продолжил говорить дядя Сеня. — Так получилось, девочка моя, что во время нашей экспедиции на ледоколе «Россия», а точнее, потом, на станции, произошло несколько необъяснимых и трагических случаев. Погибли люди. Было инициировано расследование. Мне тяжело об этом говорить, но…
Ковалев на секунду умолк, судорожно сглотнул и тихо закончил:
— …Но главным виновником признали меня. А главным свидетелем обвинения стал мой компаньон и твой отец — Андрей Гумилев. Он оболгал меня, Маруся. Оболгал цинично, выгораживая себя. Суд… в общем, меня приговорили к двадцати семи годам заключения без права на досрочное освобождение. Карьера, жизнь — все оказалось сломано, уничтожено. Нет больше Арсения Ковалева и никогда уже не будет. Есть заключенный номер 147329, да и тот скоро отправится в мир иной. Да, Мусенька, увы, я очень болен и скоро умру.
Перед смертью я постарался найти возможность рассказать тебе правду о событиях одиннадцатилетней давности. Это обращение я записываю тайно, в колонии строго режима. Она находится за Полярным кругом.
Я не призываю тебя делать поспешных выводов. По-своему твой отец прав. У него есть дело, которому он служит. Но подумай на досуге: можно ли, гуманно ли ради каких бы то ни было высоких целей калечить и уничтожать живых людей? И поинтересуйся, если будет время и желание, чей это лозунг: «Цель оправдывает средства», хорошо? А теперь прощай, девочка моя. Белого медведика Умку я тебе подарить, увы, уже никогда не смогу. Мы больше не увидимся…
Файл закончился, экран подернулся рябью «белого шума». Маруся выпустила из рук коммуникатор и заплакала…
Когда ехху остановился и опустил короб на землю, Маруся уже успокоилась и даже почти взяла себя в руки. Поначалу, после исповеди дяди Сени, у нее появилось острое желание что-нибудь сломать, разбить, разрушить.
И чтобы вдребезги, в клочья, в брызги!
Она отказывалась верить в то, о чем ей поведал пропавший много лет назад крестный. Но в то же время чувствовала: это не розыгрыш, не чья-то дурацкая шутка.
Такими вещами не шутят!
Но, с другой стороны, разве папа не предупредил ее, оставив надпись на плакате?
И тут сомнения налетели на Марусю, как осенний ветер на пожелтевшее дерево. Листья здравого смысла понеслись прочь, а из-под них отчетливо проступили ветви новой реальности.
«Если надпись сделал папа, значит, он был уверен, что я окажусь в избушке Уфа. А если был уверен, почему же он не прислал за мной вертолет? Почему вообще допустил, чтобы Бунин… Стоп-стоп-стоп! То есть папа ВСЕ ЗНАЕТ?!»
Оглушенная этой мыслью, Маруся несколько минут провела в ступоре. Она никак не могла свести концы с концами. Отец всегда представлялся девочке такой бетонной стеной, башней, крепостью, высящейся за ней и готовой защитить, укрыть от любой беды. И вот теперь…
«Не-ет. Не может этого быть, — Маруся потерла виски ладонями. — Думай, думай… Хотя что тут думать, и так ясно — тут просто все подстроено. И надпись, и это послание. Бунин пытается убедить меня, что папа плохой. Это его люди скопировали подпись, нашли актера, смонтировали файл с дядей Сеней. Нос, небось, и монтировал, а Алиса стояла рядом и ржала как лошадь. И Илья… Я сама виновата — они считают меня тупицей. А вот нет! Марусю Гумилеву просто так не купишь! Надо поскорее выбираться отсюда. Хоть бы на базе ученых были люди…»
С этими мыслями она высунулась из короба и огляделась. Небо затянули сплошные серые облака. Вокруг расстилалась равнина, покрытая высокой пожухлой травой и камышами. Кое-где блестели ржавые лужицы. Уф топтался поодаль, задрав голову и шумно принюхиваясь.
— Мясоглотоф нету, — прогудел ехху. — Уфли. Будем отдыхать. Белый гора близко. Скоро дойдем. Уф…
— Вот и хорошо, — обрадовалась Маруся.
— Тфоя фетки собирай, — распорядился Уф. — Моя огонь зажигать. Еда фарить. Тфоя горячий фода пить. Хорофо. Нрафится?
— Нрафится, — улыбнулась девочка и пошла к ивовым зарослям — если в окрестностях и имелись пригодные для костра ветки, то только там.
Она забрела в трескучую чащу, выискивая сучья потолще, пошарила взглядом по усыпанной узкими листочками земле, подняла глаза и отчаянно закричала: прямо перед ее носом с корявого ствола вековой ивы скалил зубы позеленевший человеческий череп…
Испугавшись собственного крика едва ли не больше жуткого черепа, насаженного на сук, Маруся попятилась. Ее замутило от ужаса. Горло сдавило, стало нечем дышать.
Паническая атака!
— Сто, девяносто девять, девяносто восемь…
Уф бесшумно появился рядом, неодобрительно ворча что-то себе под нос. Гигант передвигался как привидение — ни одна ветка не шелохнулась. Маруся в отчаянии уткнулась лицом в рыжую шерсть, закрыла глаза.
— Тфоя плохо, — прогудел ехху. — Тфоя бояться. Не хорофо…
— Девяносто семь, девяносто шесть, — продолжала шептать Маруся.
Проклятый череп!
Огромная ладонь Уфа опустилась на голову девочки.
— Тфоя не думать. Уф… Тфоя видеть птифка. У-у-у-у… У-у-у-у…
Уф то ли запел, то ли загудел в нос, очень тихо, но в то же время мощно. Маруся нашла в себе силы сквозь накатывающие волны одури удивиться словам ехху: «Легко сказать — не думай… И причем тут птичка?»
Ладонь гиганта была теплой, даже горячей. Потом он взял Марусю на руки, как маленькую, продолжая напевать:
— У-у-у-у, у-у-у-у…
— Девяносто пять, девяносто четыре…
Птичку она увидела как бы против своей воли. Просто перед внутренним взором появилась какая-то крылатая кроха, смешно потрясла хвостиком и принялась летать туда-сюда, выписывая в воздухе кренделя. Маруся так увлеклась этим высшим птичьим пилотажем, что забыла про счет.
И про панику.
Ей стало тепло и уютно на руках у гудящего ехху. Уф словно включил внутри себя сабвуфер — у-у-у, у-у-у, у-у-у-у…
Птичка кувыркнулась через крыло и пропала. Гудение смолкло. Маруся открыла глаза.
— Тфоя хорофо? — с тревогой спросил Уф, заглядывая девочке в глаза.
— Очень хорошо. Поставь меня на землю, пожалуйста, — тряхнула челкой Маруся и спохватилась: — Так ты умеешь останавливать панические атаки? Да тебе цены нет!
— Моя знать: когда плохо, надо смотреть птифка, — развел руками гигант. — И петь. Вот так: у-у-у-у, у-у-у-у…
— О, это была песня, — рассмеялась Маруся, а про себя подумала: «Ничего себе! Этот чебурашка может загонять адреналин обратно. Не зря, ох, не зря его мама изучала! Интересно, что бы сказал папа, если бы я привезла Уфа в Москву? Правда, наверное, у меня его сразу отберут — академики всяких наук и журналисты налетят, как мухи на… повидло».
Она наткнулась взглядом на череп и помрачнела.
— Кто это?
— Просто мертфый голофа. Мясоглоты стафить. Граница. Уф…
— Знаешь что… Пошли-ка поскорей отсюда. Что-то мне расхотелось здесь «куфать еда», — решительно сказала Маруся. — Где там наша Белая гора? В той стороне?…
…Они шли по самому краю неоглядного болота. Топи, озерца, редкие корявые лиственницы, похожие на черные могильные кресты — более унылый пейзаж трудно себе вообразить.
Передвигаться по болоту оказалось в чем-то даже забавно.
Чтобы не свалиться в воду, приходилось прыгать с кочки на кочку. Кочки щетинились травой, как дикобразы — иглами, и норовили вывернуться из-под ног. Маруся пару раз едва не упала, но потом приноровилась и заскакала не хуже Уфа. Однако усталость брала свое — с каждым шагом ей становилось все труднее и труднее сохранять равновесие.
В довершение всех бед испортилась погода. Налетел сильный ветер, зашумел камышами, а из-за гор вылезла огромная туча — жирная небесная тварь с вороненым брюхом. Стало смеркаться. Примолкли птицы, отключили свои трещотки кузнечики. В отдалении глухо прозвучал гром.
— Гроза будет! — крикнула Маруся прыгающему впереди ехху.
— Не-а, — уверенно покачал головой гигант, не оборачиваясь. — Грофа туда ходить. Уф… Там капать, — и он указал на сопки, с которых они спустились час назад.
Это заявление несколько приободрило девочку, но настроения не улучшило. Давал о себе знать переход через сопки, а в голове занозой сидели слова Ковалева: «…главным свидетелем обвинения стал мой компаньон и твой отец — Андрей Гумилев. Он оболгал меня, Маруся. Оболгал цинично, выгораживая себя».
И вроде все понятно — это подлог, вранье, такого просто не может быть, но неприятный осадок в душе остался и теперь серьезно мешал жить.
Девочка украдкой взглянула на коммуникатор. Он все так же отказывался работать на вызов, а вот цифры в окошке таймера поменялись. До таинственного часа «Х» осталось пятьдесят шесть часов.
Кочки под ногами пропали, сменившись более-менее твердой землей. Болото кончилось. Впереди появились березы. Вообще-то березы всегда нравились Марусе — необычное дерево, светлое, доброе…
Но сейчас белые стволы показались девочке похожими на обглоданные кости, на скелеты каких-то чудовищ. Будто бы неведомые жуткие существа целой стаей выбрели из реки и мгновенно погибли, застигнутые врасплох. И вот стоят теперь, качают ветками-лапами, роняют желтые листья-чешуйки, жуткие в своей посмертной белизне…
— Белый гора софсем мало ходить. Скоро, — подбодрил Марусю Уф, остановившись на опушке березняка. — Тфоя стараться. Уф… Моя помогать. Тфоя садиться?
И он тряхнул своим коробом.
— Моя пефком ходить, — со злостью в голосе пробормотала Маруся. В этот момент туча закрыла клонившееся к закату солнце. Сразу стало очень темно и холодно. Откуда-то донесся заунывный, леденящий кровь вой.
— Волки?! — вскрикнула девочка, бросаясь к ехху. Она никогда в жизни не видела этих хищников, и оттого волки казались Марусе настоящими исчадиями ада, злобными оборотнями, свирепыми и безжалостными.
— Не-а, — широко улыбнулся Уф. — Фолка на тайга нет. Уф… Это фетер…
То ли этот самый сильный встречный ветер не дал Уфу учуять мясоглотов, то ли те вели себя слишком осторожно, но только Маруся и ехху едва не столкнулись с целой охотничьей стаей, пробиравшейся через пойменный лес.
В самый последний момент гигант успел свалить Марусю в траву и зажать ей рот широкой, похожей на лопату ладонью. Она сперва ничего не поняла, попыталась вырваться, но вскоре сообразила, что это бесполезно: Уф обладал железной хваткой.
— Тфоя софсем тихо лежать… — одними губами прошептал он в Марусино ухо и пояснил: — Мясоглоты… Уф…
Маруся зажмурилась.
Когда же все это закончится?!
Пошел мелкий холодный дождь. Гроза ворочалась где-то в небесах, медленно уползая прочь. Лежать девочке было не очень удобно: живот колола случайно подвернувшаяся ветка, локоть угодил в семейку перезрелых грибов, размазавшихся по траве вонючей коричневой жижей. Но ужас перед неведомыми мясоглотами пересилил желание устроиться комфортнее — Маруся точно превратилась в камень, даже дышать стараясь через раз.
Охотники появились между деревьями и прошли совсем рядом с затаившимися ехху и девочкой. Сквозь ажурное плетение ветвей Маруся увидела быстро двигающиеся темные силуэты. Она насчитала семерых мясоглотов. Все они имели при себе вместо оружия толстые палки или дубины. У двоих за плечами торчали кривулины луков.
«Да это же дикари, — удивилась Маруся. — Куда я попала? Сначала снежный человек, теперь вот папуасы какие-то… Хочу в Москву! Вот прямо сейчас. Довольно с меня глупостей и подвигов».
— Ой!
Маруся, слишком увлекшись размышлениями о себе, забылась, повернула голову в ту сторону, где лежал Уф, и испуганно вскрикнула: ехху исчез!
А когда прямо из мешанины трав и опавших листьев на нее с упреком взглянули знакомые желтые глаза с вертикальным зрачком, испугалась еще больше. Испугалась, потому что рыжий великан и не думал никуда исчезать! Он все так же лежал рядом, просто его рыжая шерсть взяла и поменяла цвет, полностью слившись с окружающими растениями.
«Ну и ну! Прямо как хамелеон. Так вот почему люди до сих пор не могут поймать ни одного снежного человека».
Услышав короткий вскрик Маруси, мясоглоты остановились и начали озираться. До девочки долетели обрывки фраз:
— Ша, паца! Секи по углам!
— Че, кипеш? В натуре?
— Не, зыри нагнуло. Ништяк.
— Так не базлай без темы!
Все это густо перемежалось отборной руганью. Не сказать, чтобы Маруся была пай-девочкой; она, бывало, и сама могла сгоряча отпустить такое словечко, что потом приходилось краснеть, оправдываться и извиняться, но сейчас матерная брань мясоглотов ее озадачила и удивила одновременно.
«Они — люди? Нормальные люди… Хотя нет, скорее ненормальные. Нормальные люди так не говорят и с дубинами по тайге не бродят. Не зря же большой, сильный, добрый Уф их опасается».
Тем временем мясоглоты, не переставая оглядываться, вышли из зарослей на более-менее открытое место, и Маруся смогла рассмотреть их во всех подробностях.
Все-таки это были дикари.
Спутанные длинные волосы. Бороды до пупа. Вместо одежды — грязное тряпье и шкуры. Голые руки покрыты синими татуировками, лица разрисованы красной, белой и черной краской. У каждого мясоглота за спиной имелся мешок, на поясе — нож, в руках — дубина или копье.
Жу ть!
Увлекшись наблюдением за охотниками, Маруся приподняла голову, неосторожно задев ветку. Раздался еле слышный на фоне шороха дождевых капель треск, но мясоглотам этого хватило.
— Атас! На скачок! На скачок! — завопили они и бросились к тому месту, где прятались Маруся и Уф.
— Маруфя, тфоя быстро бегать! — рявкнул ехху, поднимаясь из травы во весь свой огромный рост.
— А ты?
— Моя быть тут, — не очень понятно ответил гигант и устремился навстречу мясоглотам.
Самой схватки Уфа и дикарей Маруся не видела. И пусть тот, кто нашел бы в себе силы не убежать в подобной ситуации, назовет ее трусихой — она не против.
Трусиха и есть.
С другой стороны, уже на бегу к девочке пришло понимание: одному ехху будет проще. Ему не придется защищать Марусю, бояться, что с ней что-то случится.
Без оглядки устремившись в чащу, Маруся вскоре остановилась. Теперь громкие крики, какой-то треск, рев Уфа — видимо, битва там шла нешуточная — еле-еле долетали до нее. Можно было перевести дух и немного отдохнуть.
Усевшись под мокрой березой, Маруся затаилась, тревожно прислушиваясь. Ей и думать не хотелось, что поблизости могут оказаться другие мясоглоты. Свирепый нрав дикарей, их жуткие раскрашенные морды и уголовный сленг говорили сами за себя. Яснее ясного: если Марусю схватят, ничем хорошим это для нее не кончится.
Уф появился спустя несколько минут. Ему здорово досталось. Гигант приволакивал ногу и пошатывался.
— Ты их победил?
— Моя драться. Уф… — ехху свалил на траву охапку трофейных дубин, тяжело оперся рукой о березу. — Мясоглоты драться. Сильно бить. Уф… Моя стоять, тоже бить. Мясоглоты лежать. Фсе. Уф…
— Молодец! — обрадовалась Маруся.
Уф покачнулся и со стоном сел.
— Бедный, тебя ранили. Куда? В голову?
— Уф…
Голова гиганта и вправду пострадала: на добродушном волосатом лице виднелась кровь, борода слиплась и висела бурыми сосульками. Но хуже всего оказалась рана на правой руке. Маруся только глянула на страшную дыру с рваными краями, из которой толчками била темная, почти черная кровь, и у нее закружилась голова.
— Маруфя не смотреть, — прогудел ехху. — Моя лечить. Уф…
Он сунулся в короб, вытащил узелок, зубами развязал его и принялся посыпать рану какими-то беловатыми хлопьями. Потом попытался забинтовать руку, но у него ничего не вышло.
«Помоги, — сказала себе Маруся. — Помоги ему. Без Уфа ты здесь не выживешь».
Пересилив себя, девочка подошла к страдальчески сморщившемуся гиганту, взяла тряпицу и неумело перевязала рану.
— Потерпи, бедненький, потерпи…
Сквозь слои материи тут же проступило кровавое пятно.
— Она не останавливается! — в отчаянии топнула ногой Маруся. — Что же делать?
— Уф… — отозвался ехху. — Моя не хорофо. Не нрафится…
«Ящерка! — обожгло Марусю. — Она вылечила меня после взрыва, когда арматурина проткнула тело насквозь. Вдруг и Уфу поможет?»
После секундного колебания девочка сунула руку в карман и протянула ехху серебристую фигурку.
— На, возьми.
— Тфоя дафать? Пофему? — не понял Уф.
— Просто возьми и сожми в кулаке, — терпеливо объяснила Маруся. — Вот так. И держи.
Гигант бережно принял ящерку, и послушно спрятал в ладони.
— Ну, что чувствуешь?
— Моя не знать… Моя холодно. Уф… Офень холодно!
— Холодно — это хорошо! — повеселела Маруся. — Значит, помогает. Держи, держи, не выпускай.
— Уф… — ехху повернул косматую голову, недоверчиво посмотрел на раненую руку. — Фефелится… Уф…
— Что шевелится? — не поняла девочка.
— Тама. Фекотно. Уф…
— Подожди-ка, — Маруся осторожно сняла повязку.
Крови не было!
На месте страшной дыры теперь темнел звездообразный шрам, но и он на глазах подсыхал, уменьшался в размерах, делаясь все незаметнее и незаметнее.
Ящерка работает!
— Ну, вот и все! — торжествующе объявила Маруся.
Уф недоверчиво поковырял пальцем в том месте, где еще минуту назад была рана, и с изумлением посмотрел на девочку.
— Маруфя! Тфоя хорофый! Как Мам-ефа.
— Конечно, — почти кокетливо улыбнулась Маруся. — Мы же родственницы…
Покончив с лечением, они спешно покинули березняк. Перед уходом Уф вытащил из груды дубин небольшой ржавый топорик и кинул его в короб. Ехху не был уверен, что в окрестностях нет других шаек мясоглотов. Он немало удивил Мару-сю, выдав с многозначительным видом:
— Берефеного и бох берефет!
— Это тебя мама моя научила?
— Не-а. Так гофорить Наумыф, — торжественным голосом объяснил ехху.
— Что еще за Наумыф?
— Глафный челофека под гора.
«Скорее всего, начальник экспедиции, — решила Маруся. — На всякий случай надо запомнить…»
Прежде чем идти на базу, путники сделали крюк к реке: Уф хотел пить, да и Маруся чувствовала жажду. Кроме того, девочке очень нужно было умыться — лицо просто зудело от грязи.
Осторожно, постоянно оглядываясь и прислушиваясь, они выбрались на берег и спустились к быстро несущейся воде. Река тут делала петлю и течение подмывало корни деревьев, образуя небольшие заводи. Умывшись и вволю напившись ледяной, ломящей зубы воды, Маруся из любопытства перелезла через свисающие корни и заглянула в такую заводь.
Сперва она не поняла, что там краснеет. Но, приглядевшись, тут же отвернулась, безуспешно стараясь подавить рвотные спазмы.
В воде, привязанное веревкой за ногу, плавало обезглавленное человеческое тело с содранной кожей…
— Медфеть без шкура как челофека, — объяснял Уф дрожащей Марусе. Он шел рядом, держа девочку за руку, а у той перед глазами все стояла жуткая картина, какую нечасто увидишь даже в выпусках криминальных новостей.
Хорошо, что это оказалось не человеческое тело, а медвежья туша, но очередной приступ ужаса не прошел для Маруси бесследно. Она еле передвигала ноги, готовая в любой момент броситься бежать. Тайга вокруг казалась ей полной смертельных опасностей, от которых нет спасения. Дикий, чужой, страшный мир…
— Мясоглоты медфетя убифать. Жалко! Уф… — сокрушенно гудел над ухом ехху. — Шкура драть. Мясо фода кидать, потом куфать. Уф… Медфеть глупый. Моя дафно медфеть знать. Жалко!
Уже практически совсем стемнело, когда они добрались до подножья белых скал, похожих на развалины старинного замка. Маруся обратила внимание, что лиственницы здесь росли совсем не такие, как на сопках. Это были настоящие древесные исполины со стволами в три обхвата, высоченные, раскидистые. Исчез пушистый мох, под ногами зашуршали мелкие камешки; стали попадаться осыпи, угловатые глыбы камня то и дело преграждали путникам дорогу, и их приходилось обходить, продираясь через густые заросли шиповника.
Между двумя напоминающими башни скалами Уф остановился, вытянул руку.
— Фот дом под гора!
— Где? — Маруся достала фонарик, пошарила лучом по камням. — Тут же ничего нет, камни одни.
— Дферь. Запасной фыход. Уф… Туда смотреть, фниз.
Маруся пригляделась, подсвечивая себе фонариком. В неприметной ложбинке и вправду обнаружилась дверь, железная, крашенная серой мостовой краской овальная дверь, совершенно незаметная среди камней. Краска кое-где облупилась, у высокого порога, пронзив слежавшуюся хвою, торчали молодые деревца. Между их тоненькими ветками серебрилась паутина.
— Ура! — девочка готова была расцеловать ехху. — Дошли!
Она подбежала ко входу в подземную базу, уперлась ладонями в холодный металл.
— Уф, а как ее открыть?
— Моя не знать, — пожал плечами гигант. — Моя думать, тфоя знать. Уф…
— Ну вот, приехали… — расстроилась Маруся и снова оглядела дверь. — Ага, тут ящик железный и замок висит. Будем ломать!
Ехху спустился в ложбину, осмотрел замок, вытащил из короба мясоглотский топорик, взмахнул им…
Бах!
Сбитый замок полетел на землю. Маруся открыла крышку ящика и увидела панель кодового замка.
— Ой! Ну вот…
— Дферь толстый, — предупредил Уф, отходя в сторону. — Моя не ломать.
— Ничего, — преувеличенно бодро заверила его Маруся. — Сейчас чего-нибудь придумаем…
Но сама девочка теперь вовсе не была уверена, что ей удастся подобрать нужные цифры.
Всего замок имел одиннадцать кнопок — десять круглых с символами цифр от 0 до 9 и овальную клавишу «ввод». Маруся наудачу пробежалась пальцами по кнопкам, нажав их все по очереди. Такой бесхитростный прием, бывало, срабатывал в подъездных домофонах.
— Та-ти-та-ту-ти-та-ту-та-та-ту, — мелодичным писком отозвалась дверь, но, когда указательный палец девочки утопил «ввод», ничего не произошло.
— Не удалось, — хмыкнула Маруся. — Ладно, будем тыкать наудачу.
Но в этот вечер удача, похоже, отвернулась от Маруси Гумилевой.
Она набирала различные комбинации цифр — через одну, в прямой и обратной последовательности, по две, по три, даже попыталась нажать все кнопки одновременно — с нулевым результатом.
Попинав со злости дверь — та даже не шелохнулась, — Маруся решила действовать по-другому. Настрого запретив топтавшемуся рядом Уфу шевелиться, она стала вслушиваться в писк кнопок, пытаясь уловить, какая из них срабатывает на открывание.
Это не помогло.
В конце концов, не получив никакого результата, Маруся взбесилась. Отскочив от двери на несколько шагов, она нашарила в темноте каменный обломок и со всей силы запустила им в дверь.
— Откройся!!!
Бух!
Камень раскололся на части. Дверь не то чтобы не открылась — она даже не загудела, как положено металлическим дверям.
— Дферь толстый!
— Сама знаю!
Дождик кончился, ветер разогнал облака. Из тайги незаметно выполз туман, и вскоре все вокруг скрыла молочно-белая мгла. Сразу сделалось промозгло и сыро. Маруся расхаживала возле двери, время от времени набирая какие-нибудь цифры, но — безрезультатно. В голову лезли идеи одна безумнее другой.
«Наверняка это какая-нибудь историческая дата», — рассуждала Маруся. Но ни одной даты она не помнила. Зато помнила свой идентификационный код!
Бормоча:
— Ну-ка, ну-ка…
Она набрала на панельке знакомые с детства цифры: 977 32 185.
— Ну и?!
Безрезультатно.
— Все-таки я невезучая! — поздравила себя с очередным провалом Маруся.
Уф сидел поодаль и молчал, только желтые глаза ехху посверкивали сквозь сизую дымку.
— Мне холодно. И есть хочется! — пожаловалась ему девочка.
— Дафай огонь делать, — гигант поднялся. — Моя фетка нести. Уф…
Костер Уф готовил очень тщательно. Из своего короба ехху достал обрывок бересты, ногтями раздергал ее на тоненькие полоски, уложил их горкой на плоском камне. Сверху на бересту легли сухая трава и тоненькие веточки, а над ними шалашиком встали ветки побольше. Из крупных сучьев Уф выложил некое подобие стен, огородивших всю конструкцию.
— Ну, ты прямо как аутист, — с восхищением сказала Маруся, светя фонариком на странное сооружение. — Из спичек Эйфелеву башню собирать не пробовал?
К ее немалому удивлению, Уф довольно оскалился:
— Аха. Мам-ефа так и гофорить: ехху фсе аутист. Уф… Хорофо. Нрафится!
Опустившись на колени, Уф сунул подаренную Марусей зажигалку поближе к кучке бересты, с опаской нажал на кнопку. Столбик огня мгновенно зажег узкие полоски березовой коры. Языки пламени с треском побежали по веткам. Они начали корчиться, менять цвет, превращаясь в пепел, но огонь было уже не остановить. Он как-то сразу, вдруг, вырос и, охватив сложенный из веток шалашик, загудел, выбрасывая в темноту оранжевые языки.
Стало светлее, ощутимо повеяло теплом. Маруся придвинулась поближе. Она наблюдала за разгорающимся костром, как за настоящим чудом. Вскоре сложенные вокруг толстые ветки просохли и Уф ногой подпихивал их в центр, где горели багровые угли. Теперь сидеть у огня стало даже жарко.
Случайно посветив фонариком в сторону, Маруся вскрикнула:
— Кто это? Белка?
— Бурундук, — прогудел Уф. — Тфоя не боятся.
— Я и не боюсь, — разглядывая сидящего на камне смешного зверька с полосками на спине, ответила Маруся.
Бурундук никуда не убегал — электрический свет точно парализовал его. Вдруг в воздухе пронеслось что-то темное, упругая волна воздуха ударила девочку в лицо, мелькнули птичьи лапы с острыми когтями — и бурундук исчез, точно его и не было.
— Что это было? — подбежав к ехху, спросила Маруся.
— Софа. Куфать бурундук. Ам-ам.
— У вас тут все друг друга ам-ам!
— Закон природа! — важно объяснил Уф. — Так гофорить Мам-ефа.
— А ты помнишь? Двенадцать же лет прошло…
— Мам-ефа гофорить — ехху хорофо память. Ехху помнить фсе! Фсегда! — гордо ответил гигант.
— Ну так вспомни, какой код у замка, — Маруся навела луч фонарика на дверь, отметив про себя, что его свет стал тусклее.
— Моя не знать. Уф… Дферь Мам-ефа закрыфать.
— То есть тебя вывели наружу и…
— Мам-ефа гофорить: иди, Рыфык. Уф… И дферь закрыфать, — кивнул Уф.
«Погоди-ка… Если дверь кодировала мама… Точно!»
Она сама не ожидала, что все окажется настолько просто. Ну, точнее, не совсем просто…
Сперва Маруся попробовала ввести дату рождения папы. Потом мамы.
Ну, а уж напоследок — своего.
Есть!
Зажужжали скрытые в недрах скалы электромоторы, и дверь начала медленно открываться. Из образовавшейся щели в темноту упала полоска тусклого света…
— Маруфя! — на плечо девочке легла огромная ладонь ехху. — Моя под гора не ходить. Уф…
Дверь открылась уже наполовину. Из подземелья повеяло затхлым, сырым теплом. Маруся увидела шершавую бетонную стену, тлеющую оранжевым светом лампу в решетчатом колпаке и висящий на крюке серебристый плащ-дождевик.
Раз плащ — значит, его кто-то носит.
Люди! Там, внутри, есть живые люди!
— Моя ходить домой… — гудел за спиной Уф. — Курефо…
— Уфочка! — Маруся обернулась к ехху. — Не бросай меня, а?
— Не-а, — гигант попятился к догорающему костру. — Моя не ходить… не ходить! Уф…
Маруся сузила глаза, сунула руку в рюкзак и достала «Беломорканал».
— Отдам только внутри! Пошли!
— Не ходить… Уф… Уф…
— Ну чего ты боишься? — принялась уговаривать испуганного ехху Маруся. — Такой большой… Сильный. Смелый!
— Моя… домой… Уф… Уф…
«Он ведь сейчас и вправду уйдет! — поняла Маруся. — И я останусь один на один с теми, кто внутри, на базе. А вдруг там нет ученых? Вдруг базу захватили… мясоглоты?!»
От этой мысли ей стало плохо. И Маруся выбросила последний козырь.
Она заговорила, чеканя каждое слово. Так обычно говорят воспитательницы в детских садах:
— А если там нас ждет мама? Мама Ева? Разве ты не хочешь ее увидеть? Маму Еву?
— Мам-ефа… — простонал Уф. — Мой Мам-ефа… Уф…
Дверь открылась полностью — стало видно, что она почти полуметровой толщины — на секунду замерла и пошла в обратную сторону!
Медлить было нельзя.
— Все, идем, — деловито приказала Маруся, ухватила ехху за руку и чуть ли не силой потащила его к светящемуся проему. — Смотри, курево у меня! Я сейчас зайду внутрь… Ну объясни, чего ты боишься? Ну? Что тебя так напугало здесь?
— Гофорить! — прошептал на ухо девочке Уф. — Там… Страфно гофорить! Никто нету, а гофорить… Стра-афно… Уф… Уф…
— Кто говорить? Чего говорить? — почти не слушая гиганта, рассеянно бормотала Маруся. Ей самой стало жутковато. Страх ехху передался девочке, но отступать было поздно.
Это как с машиной: раз нажала на педаль — придется ехать.
Она переступила порог, завела Уфа и огляделась. Из небольшой комнаты-прихожей в глубь горы вел постепенно понижающийся коридор с редкими лампами дежурного освещения. Провода на бетонных стенах, пыль на полу…
За спиной клацнул замок. Дверь закрылась. Маруся вздрогнула и решительно шагнула вперед. Уф, едва не подвывая от ужаса, тащился следом, сжимая в ручище топорик.
Коридор закончился новой дверью, на этот раз без замка. Посреди металлической плиты торчало колесо-штурвал. Такие колеса бывают на кораблях и субмаринах. Она попыталась повернуть колесо, но оно даже не шелохнулось. Пришлось просить ехху.
Уф справился со штурвалом играючи и надавил на дверь. Изрядно проржавевшие петли пронзительно скрипнули. По подземе лью загуляло гулкое эхо. Маруся подалась вперед, чувствуя такой знакомый запах нагретой пластмассы, металла, краски, работающей электроники. Это был запах ее мира, ее цивилизации, ее времени. Бесконечно жуткая и чужая тайга, пусть и наполненная ароматами хвои, цветущих трав, смолы, наконец-то осталась позади, надежно отрезанная полуметром стали.
За дверью со штурвалом Маруся увидела просторный холл: стены обшиты светлыми пластиковыми панелями под дерево, два дивана, кресла, журнальный столик. Вправо и влево уходят коридоры со множеством дверей. Стеклянная стойка ресепшена прямо напротив входа украшена новогодней гирляндой, под потолком, между мягко светящимися плафонами — серебристые звезды.
Она вошла в холл, и первое, что ей бросилось в глаза, — полоски бумаги с надписями «опечатано», белеющие на каждой двери…
Плакать нельзя!
Маруся, плакать нельзя!
Да, но как же тут не плакать, если…
В общем, база оказалась пустой. Совсем. Ни одного человека. Горит свет, гудят под полом какие-то механизмы, валяются листы бумаги, кругляш скотча, разноцветные пачечки стикеров, старинные — Маруся таких никогда не видела — ручки, коробки, скрепки…
И ни-ко-го…
Осмотрев все доступные помещения и наоравшись до хрипоты, Маруся вернулась в холл. Двери заперты, лифты не работают. Уф, устроившийся на полу у входа, делал вид, что спит, но время от времени Маруся ловила его внимательный, настороженный взгляд.
Она уселась на диван, закинула ноги на столик. Толстый слой пыли, покрывавший его, взбаламутился, в воздух поднялись и медленно упали серые пушистые комочки.
Марусе было плохо. Она чувствовала себя обманутой. Обманули, как маленькую… Поманили красивой игрушкой, наобещали с три короба — и…
Не плакать!
«Может быть, они просто вышли по делам? Исследования какие-нибудь проводить… Чушь! Тут везде пыль и следы — только мои. База пуста».
— Пуста, — прошептала Маруся.
Уф пошевелился, приподнял голову:
— Маруфя, спать! Много ходить, устафать. Уф… Зафтра еда искать, много куфать.
Девочка кивнула, закрыла глаза. Кажется, ехху почти успокоился. Он — да, а вот она — нет.
В довершение всего навалился голод. После стольких нервных переживаний нужно было обязательно что-то съесть.
И выпить. В смысле — попить. Например, кофе.
Кофе!
«Да, сейчас бы я не отказалась от чашечки… да какое там чашечки — от кружки! Пол-литровой такой кружки кофе с молоком. Пить и закусывать хрустящим батоном. Нет, не так — батон нужно разрезать вдоль, намазать маслом и ежевичным джемом. А еще можно взять ветчины и каперсов, порезать, заправить майонезом…»
— Хватит! — оборвала себя Маруся. — Мечтами животу не поможешь.
Она положила под голову рюкзак, разулась, с отвращением посмотрев на заляпанные грязью полусапоги, улеглась на диван, пару раз чихнув от пыли, и снова закрыла глаза.
Неожиданно возникло ощущение, что на нее кто-то смотрит. И этот кто-то был не Уф, так как Маруся отчетливо слышала похрапывание ехху. Девочка приподняла голову, огляделась — все так же никого. В холле и коридорах базы царила тишина, нарушаемая лишь еле слышным потрескиванием ламп и далеким подземным гулом. Но стоило Марусе лечь, как она вновь почувствовала: за ней наблюдают!
Как-то в сети девочка видела сюжет о гигантской змее, сетчатом питоне, способном зачаровывать кроликов и крыс. Питон просто смотрел на зверушек, и те сами шли к нему в пасть.
«Вдруг тут водится огромная змея? Сидит сейчас где-нибудь и смотрит на меня, — похолодела Маруся. — Да даже если не огромная! Даже если маленькая. Я вот лежу, а она ползет по полу, потом взбирается на диван, касается моей ноги…»
— А-а-а-а!!! — заорала Маруся, вскакивая. Она и вправду ощутила чье-то прикосновение к босой ступне!
Уф!
Бесшумно подошел и теперь смущенно и неуклюже разводит руками.
— Маруфя, исфинять! Моя не хотель…
— А что тфоя хотель? — рассерженной кошкой зашипела на него Маруся. — Напугать меня до смерти?
— Не-а, — замотал головой гигант. — Уф… Моя хотель… курефо! Уф…
Раздраженно высказав ехху все, что она думает о дураках, гробящих свое здоровье курением, даже если они и умеют ходить бесшумно, Маруся отдала ему пачку и улеглась, прикрыв глаза ладонью.
Уф, вернувшись к двери, долго пыхтел папиросой, сопя от удовольствия, потом уснул. Маруся за это время вся извертелась — сон не шел, перед закрытыми глазами качались ветки, кочки, листья, а потом с тяжелой неотвратимостью возникали череп на стволе ивы и труп несчастного медведя, плавающий в воде.
Пару раз девочка ощущала чей-то взгляд, но ей стало уже все равно. Стиснув в руке ящерку, Маруся буквально молила фигурку: «Сделай так, чтобы все это закончилось! Пожалуйста! Ну за что на меня навалились все эти проблемы? Люди, нелюди, мясоглоты, предметники, охотники, страшный Чен, хитрый Нестор, предатель Бунин, злая Алиса, глупый Нос, Илья… А он какой? — Маруся сама не заметила, как «съехала» с молитвы на куда более приятные мысли. — Он вроде нормальный парень. Нос тоже не урод какой-нибудь, но уж очень… простой. Такого любая окрутит. Не интересно. «Не нрафится». А вот с Ильей все не так. За него, пожалуй, и побороться можно. С той же Алисой. Хотя… Если бы у меня был орел, я могла бы заставить Илью бегать за мной».
Орел!
Маруся открыла глаза. Какой же надо было быть наивной, чтобы добровольно отдать ТАКОЙ предмет! А еще змейку Юки и ворона… Бедный Юки, сидит сейчас в немецкой тюрьме.
Почему она сразу не вернула предметы владельцам? Хотя хозяин ворона, конечно, умер, но ведь у него остались наследники. По крайней мере так было бы честно! А она…
«Я просто хотела казаться крутой, — подумала Маруся. — Чтобы и Бунин, и его команда, а в первую очередь Илья — чтобы все они меня зауважали. И ведь главное, Нестор предупреждал: держись от Бунина подальше! Не послушалась… И что теперь делать? Как выбираться? Это даже не Шанхай, это тайга. Медведи. Мясоглоты. Подземелье. А из друзей — только большой рыжий чебурашка, боящийся всего на свете».
Маруся понимала, что она, в общем-то, зря не очень хорошо думает про Уфа. Ехху все же спас ее, реально спас, но сейчас, да еще и на голодный желудок, признать это было трудно.
«Это все подстроено! Они используют меня, как куклу! А папа — он что, не может позвонить? Ведь я ему звонила с носовского коммуникатора, номер должен был определиться… Неужели ему наплевать на то, где его дочь, что она делает?»
Злость мгновенно прошла. Маруся подскочила, достала коммуникатор.
«А ведь это шанс! На прием-то аппарат работает! Может, он не ловит под землей? Ловит! Значит, если папа позвонит мне… Папочка, папулечка, миленький…»
Тут экранчик коммуникатора вспыхнул, и в холле прозвучал мелодичный рингтон…
Увы, это оказался не звонок от папы, а сетевое заархивированное послание. Номер отправителя, как и в прошлый раз, был незнаком Марусе. Но в строке «адресат» вновь значились ее фамилия, имя и отчество.
Ошибка исключена.
Девочка загрузила архив и теперь смотрела на красно-белый ярлычок, мигающий в правом углу экрана коммуникатора, как на бомбу. Что прислали ей? Какие тайны скрываются под названием «АВИА.АРХИВ»?
«Давай, вперед!» — скомандовала себе Маруся, вызвала контекстное меню и нажала «разархивировать».
Послание содержало четыре файла, просто четыре текстовых файла, пронумерованных по порядку — «Первый», «Второй», «Третий», «Четвертый». Маруся усмехнулась: «Оригинально». То, что неизвестный отправитель прислал ей текстовые файлы, несколько успокоило девочку. По крайней мере это не видеоролик, после которого жить не хочется, а просто текст.
Безобидный текст.
Маруся открыла «Первый», пробежала глазами по строчкам: «1 июня 2009 года аэробус А-330 с бортовым номером F-HJG (рейс AQ564), летевший из Рио-де-Жанейро в Париж, упал в воды Атлантического океана. Поисковая операция была начата через несколько часов после потери связи с самолетом. Плохая погода на предполагаемом месте катастрофы сильно затрудняла поиски.
По сведениям компании Air France, на борту лайнера находились 228 человек. В экипаж (12 человек) входили 3 пилота, 3 старших стюарда и 6 стюардов и стюардесс. Все члены экипажа — французы. Командир воздушного судна имел налет 11000 часов (в том числе 1,7 тыс. часов — на аэробусе A-330) и более двадцати лет проработал в Air France. Он был исключительно опытным пилотом.
Среди 216 пассажиров, находившихся на борту самолета, были 1 младенец, 7 детей, 82 женщины и 126 мужчин. Все находившиеся на борту лайнера люди погибли. В бразильском штате Рио-де-Жанейро 1 июня был объявлен трехдневный траур, а во Франции в соборе Нотр-Дам де Пари 3 июня прошло траурное богослужение, на котором присутствовал президент страны Н. Саркози.
Результаты расследования крушения самолета А-330 в Атлантике свидетельствуют о том, что авиалайнер развалился не в воздухе, как считалось ранее, а лишь после удара о воду. Такой предварительный вывод сделали эксперты французского Бюро расследования авиакатастроф (BEA), которое опубликовало доклад 15 июля. По данным ВЕА, аэробус упал в воду «со значительным вертикальным ускорением».
Первой мыслью Маруси было: «Что за ерунда?»
Нет, сам файл не ерунда, конечно: когда падает самолет — это ужасно. Гибнут люди, гибнут не на войне, не от заразной болезни, а просто случайно, и от этого их смерть становится еще страшнее. Но какое отношение имеет разбившийся одиннадцать лет назад аэробус к ней, Марусе Гумилевой?
Пожав плечами, она открыла «Второй».
«30 июня 2009 года самолет йеменских авиалиний аэробус А-310, бортовой номер Y-TFYS (рейс 765), совершавший рейс из парижского аэропорта Шарль де Голль в столицу Коморских островов город Морони с промежуточной посадкой в Йемене, потерпел крушение в Индийском океане вблизи побережья острова Гранд-Комор. На борту самолета находились 142 пассажира, в том числе трое младенцев, и 11 членов экипажа. В ходе спасательных работ на месте крушения были обнаружены обломки лайнера и несколько тел погибших. Выжить удалось единственному пассажиру — 14-летней девочке из Франции, сообщает агентство Reuters.
Причины катастрофы неизвестны. Одной из возможных версий крушения А-310 эксперты Международной организации авиаперевозчиков считают плохие погодные условия».
Маруся представила себе, каково пришлось этой единственной оставшейся в живых девочке, ее ровеснице. Спала, наверное, или кино смотрела.
«Наверное, эти файлы все же попали ко мне по ошибке. Просто произошел какой-то сбой», — Маруся несколько успокоилась. Но, когда она открывала «Третий», руки у нее дрожали.
«15 июля 2009 года пассажирский самолет Ту-154, принадлежащий авиакомпании Caspian Airlines, разбился на северо-западе Ирана. Лайнер следовал из Тегерана в столицу Армении Ереван. На его борту находились 168 человек: 153 пассажира, включая двоих детей, и 15 членов экипажа. Все они погибли.
Катастрофа произошла в 12:09 по ереванскому времени (11:09 по московскому) спустя всего 16 минут после вылета из международного аэропорта имени Имама Хомейни. За это время самолет успел подняться на высоту почти 8 километров.
Ту-154 пытался совершить аварийную посадку, передает англоязычный иранский телеканал Press TV со ссылкой на сообщение информационного агентства Fars News Agency. По предварительным данным, причиной катастрофы стали технические неполадки самолета».
«Если бы я сейчас летела в самолете, паническая атака была бы мне обеспечена, — мрачно подумала Маруся. — Интересно, кто и зачем собрал вместе четыре файла с информацией об авиакатастрофах одиннадцатилетней давности?»
Она не сомневалась, что в «Четвертом» файле тоже будут сведения о каком-нибудь разбившемся самолете. Но Маруся ошиблась. Там оказался совсем другой текст, точнее, даже не текст, а вставленный в текстовой файл скан документа:
«Секретно. Полетно-испытательный центр гражданской авиации РФ. 14 декабря 2008 года. А. Л. Гумилеву.
Уважаемый Андрей Львович! Сообщаем Вам о результатах испытаний разработанного Вами Модуля управления авиационными транспортными средствами (МУАТС). Комиссия под председательством академика РАН профессора С. В. Смирницкого и в составе д. т. н. И. А. Варламова…»
Пропустив длинный перечень незнакомых ей фамилий, Маруся сразу перескочила на следующий абзац. Она ничего не понимала — при чем тут папа? Что за испытания?
«В ходе многочисленных тестов на компьютерных тренажерах центра МУАТС зарекомендовал себя как вполне надежный аналог живого пилота (результаты тестов см. Приложение 1). Однако при моделировании ситуаций, связанных с повышенным риском пилотирования, искусственный интеллект (ИИ) модуля, как правило, не справлялся с ситуацией (см. Приложение 2), вследствие чего…»
«Галиматья какая-то, — Маруся начала злиться. — Дальше, дальше!»
«…установки МУАТС на самолет Ту-333. Из двенадцати испытательных полетов в трех случаях пилоту-инструктору приходилось в экстренном режиме брать управление на себя (см. Приложение 5). Самолет Ил-86, на котором также был установлен МУАТС, после серии испытаний оказался в аварийной ситуации, и только мастерство пилотов нашего центра помогло избежать авиакатастрофы…»
Дальше!
«В связи со всем вышеизложенным…»
Дальше!
«…уведомить Вас о невозможности установки МУАТС на серийные авиалайнеры для использования модулей как пилотов-дублеров, не говоря уже о подмене ими летного состава».
Маруся посмотрела на последние строчки:
«По мнению членов Комиссии, ИИ, используемый в Модулях управления авиационными транспортными средствами, требует глубокой доработки (см. Заключение Комиссии по испытаниям). Ваше предложение Комиссия считает преждевременным…»
А поверх всего этого красным, размашисто: «Мой ИИ просто нужно научить летать!»
И подпись. Знакомая лихая подпись отца.
Еще раз пробежав глазами текст, Маруся отложила коммуникатор. В голове крутились какие-то разноцветные кусочки пазла, но целостной картины не получалось. Да, ее папа действительно разработал много лет назад искусственный интеллект. И это стало настоящим прорывом на рынке высоких технологий. Сейчас ИИ-устройства Гумилева работают по всему миру, они даже управляют орбитальными станциями в космосе.
Но как это связано с авиакатастрофами?
Отец всегда был фанатом технологий. Маруся с детства помнила его любимую фразу: «Человечество должно идти вперед и вверх, а не топтаться на месте!» Во всех своих проектах на первое место папа ставил не деньги, а идею.
Трень-тинь-тинь! Трень-тинь-тинь!
Девочка схватила коммуникатор.
Сообщение! Очередное сообщение от неизвестного…
Маруся нажала кнопку приема.
В папке «Входящие» лежал видеролик. «Гумилев» — прочитала название Маруся. Сердце сжалось от дурного предчувствия, но те, кто послал ей этот файл, рассчитали все точно: не посмотреть ролик она уже не могла.
Маруся шумно выдохнула и нажала на «пуск»…
На экране появился отец и еще один мужчина, сидевший напротив него, спиной к камере. Слева на стене висел перекидной календарь с летящим меж облаков самолетом. «2008 год. Октябрь», — прочитала Маруся.
Запись была черно-белой, очень плохого качества: изображение рябило, звук шел с помехами, но слова звучали достаточно отчетливо.
— Мсье Гумилев, Air France вынуждена отказаться от заключения с вами контракта на установку ваших модулей на наши самолеты, — сказал мужчина. — Мы ознакомились с результатами экспертной оценки…
— Поймите, мсье Грени, — перебил его отец. — Искусственный интеллект — это не просто компьютер с некой программой. Это по-настоящему мыслящее существо, способное к самообучению. Ему просто нужен опыт, реальный полетный опыт, и тогда он сможет управлять авиалайнерами лучше пилотов-людей. А мои противники предлагают учить его летать на виртуальных тренажерах. Это абсурд! ИИ нужна практика, понимаете, летная практика!
— Да, но…
— В начале девятнадцатого века противники паровозов утверждали, что на скорости свыше двадцати пяти километров в час у человека произойдет разжижение мозга. Если бы к их мнению прислушались, мы до сих пор ездили бы на телегах!
— И тем не менее речь идет о жизнях тысяч людей, наших пассажиров, — не сдавался тот, кого отец назвал мсье Грени.
— Я уже подписал контракт с иранской Caspian Airlines, йеменской авиакомпанией Yemenia, ведутся переговоры с Finnair и «Аэрофлотом», — тихо произнес отец. — Вы хотите, чтобы конкуренты обошли вас? Вспомните расчеты ваших экономистов: использование ИИ-модуля существенно снизит цены на билеты и…
— Вы блефуете! — бросил Грени.
На стол легла оранжевая папка.
— Вот копии первых страниц договора с Caspian Airlines и договора о намерениях с Finnair, — веско сказал отец, сверкнув глазами.
— Но все же, все же… — забормотал француз, листая бумаги.
— Шесть миллионов евро наличными, — отчеканил отец. — В любое время, хоть через час после подписания контракта. Только для вас, мсье Грени.
Маруся зажмурилась. Она знала, что в суде запись, сделанная скрытой камерой, не является доказательством.
Но она-то — не суд!
Папа…
Пазл сложился.
«Все находившиеся на борту лайнера люди погибли», «выжить удалось единственному пассажиру», «Ту-154 пытался совершить аварийную посадку».
Зачем?
Папа…
— Вам никогда не говорили, что вы умеете быть очень убедительным, мсье Гумилев? — рассмеялся Грени, захлопывая папку.
Папа, нет!
— Мне об этом говорят постоянно, — усмехнулся отец.
Ролик кончился.
— Да пошли вы все!!!
Крик Маруси ударился о стены, и звонкое эхо пошло гулять по подземной базе. Ничего не понимающий Уф подскочил на месте, схватился за топорик; шерсть на загривке ехху встала дыбом.
— Уф… Маруфя! Моя…
— Вы находитесь на территории научной базы «Реликт»! — вдруг обрушился из многочисленных динамиков на Марусю и Уфа страшный, мертвый, жестяной голос. — В настоящий момент база законсервирована. Подтвердите ваши полномочия, в противном случае…
— Гофорить! Гофорить! — скулил Уф, вжимая голову в могучие плечи и закрываясь руками. — Моя уходить… Уф… Не нра-фится…
Жестяной голос продолжал грохотать:
— Вы находитесь на территории научной базы «Реликт»! В настоящий момент база законсервирована. Подтвердите ваши полномочия, в противном случае к вам будут применены санкции, предусмотренные законодательством Российской Федерации за незаконное вторжение! Повторяю!
Маруся присела возле насмерть перепуганного ехху:
— Ну чего ты испугался? Это просто запись. Тут никого нет. Как же тебе объяснить…
Она и в самом деле не знала — как.
— Понимаешь, Уфочка, люди ушли, а голос оставили в компьютере. Он включился и теперь…
— Гофорить! Страфно!
— Это как гром от грозы. Гремит себе — и все.
— Гофорить… Уф…
— Вы находитесь на территории научной базы «Реликт»! В настоящий момент база законсервирована…
Дурдом!
— Уфочка, ты радио когда-нибудь слышал?
Гигант неожиданно перестал причитать и тихо ответил:
— Моя знать радио. Моя слуфать радио.
— У тебя есть радио? — удивилась Маруся.
— Аха. Маленький радио. Моя дом лефать. Уф… Сфет гореть — радио гофорить. Моя слуфать. Уф… Хорофо. Нрафится!
«У него дома приемник с питанием от фотоэлементов, — догадалась девочка. — Вот почему он не забыл человеческую речь».
— Ну, ты же радио не боишься? А это то же радио, только…
— Вы находитесь на территории научной базы «Реликт»! В настоящий момент база законсервирована. Подтвердите ваши полномочия…
— Да заткнись ты, зануда! — повернув голову к ближайшему динамику, рявкнула Маруся.
И… наступила тишина.
— Ни чего себе — услышал! — поразилась Маруся. — Или просто запись кончилась?
— Не кончилась! — пролаял динамик.
Девочка вытаращила глаза от удивления.
— Эй! Ты что, меня понимаешь?
— Да.
Уф снова задрожал, накрепко зажмурившись. Марусе тоже стало не по себе: на пустой базе обнаружился невидимый хозяин. Но особой робости она не испытывала — все-таки, в отличие от Уфа, девочка с раннего детства росла в окружении всевозможных технологических новинок.
— А ты кто? — медленно поднявшись на ноги, спросила она.
— Вы разговариваете с офис-менеджером научной базы «Реликт», — загрохотал жестью голос. — Для удобства обмена информацией и вербальных контактов можете обращаться ко мне «господин Исин».
— Исин? Это фамилия такая? — машинально поинтересовалась Маруся.
— Это сокращение от слов «искусственный интеллект».
«И здесь искусственный интеллект», — помрачнела девочка. Словосочетание лишний раз напомнило ей о пережитом несколько минут назад разочаровании в собственном отце. В человеке, который до этого на протяжении всей жизни был для Маруси самым близким, самым родным… «А он, оказывается, давал взятку, чтобы его дурацкий интеллект установили на самолеты. И потом гибли люди. «Все находившиеся на борту…»
— Как и с какой целью вы проникли на территорию базы «Реликт»? — грозно рыкнул господин Исин.
— Ой, да никто никуда не проникал, — раздраженно отмахнулась Маруся, погруженная в свои переживания. — Здесь мама моя работала, Ева Гумилева…
Повисла звенящая пауза. Уф открыл один глаз.
— Маруфя, голоф уходить?
— Не знаю, — дернула в ответ плечем Маруся. — Мне плевать.
Рык господина Исина ударил в уши:
— Вы состоите в близких родственных отношениях с ведущим научным сотрудником базы Евой Гумилевой?
— Я же сказала, я ее дочь! — выкрикнула Маруся. — Что непонятно?
— Назовите ваш идентификационный номер!
— Зачем?
— Если ваш номер совпадет с номером, имеющимся в моей памяти, запустится особая подпрограмма, ориентированная на вашу личность и называющаяся «Добро пожаловать, Марусенька!».
«Ничего себе», — поразилась Маруся и тихо спросила:
— Кто создал эту подпрограмму?
Ответ ее не удивил:
— Ведущий научный сотрудник базы Ева Гумилева.
— Девять семь семь…
Когда она закончила диктовать номер, Исин выдержал паузу, и вдруг из динамиков зазвучал приятный женский голос с характерной хрипотцой, слышимой в конце каждой фразы:
— Здравствуй, Марусенька. Добро пожаловать на базу. Когда мы виделись последний раз, тебе едва исполнилось три года. Я твоя мама. К сожалению, у меня очень мало времени, поэтому всю необходимую информационную поддержку и техническую помощь тебе окажет господин Исин. Надеюсь, что скоро мы сможем увидеться. Ничего не бойся, девочка моя. Целую. До встречи!
— Мой Мам-ефа!.. — расцвел Уф. — Гофорить Мам-ефа!
— Да уж, умеет наша Мамефа озадачить, — пробормотала Ма-руся и обратилась к Исину:
— О какой поддержке и помощи говорила мама?
— Согласно подпрограмме «Добро пожаловать, Марусенька!» к вашим услугам вся сохраненная в архивах информация, оборудование базы и склады на нижних уровнях, — загрохотал голос.
— Слушай, а ты не мог бы говорить потише?
— Я могу переключиться на другую голосовую оболочку! — рявкнул Исин.
— Вот-вот, — обрадовалась Маруся. — А то ты пугаешь моего ехху. Да и у меня уже уши болят.
— Предлагается голосовая оболочка «учитель», — донесся из динамиков строгий, холодный голос.
— Не, такую не надо, — замотала головой Маруся.
— Предлагается голосовая оболочка «старина Кузьмич», — прохрипел прокуренным баритоном Исин.
— Тоже мимо.
— Предлагается голосовая оболочка «хороший парень».
Этот голос понравился Марусе больше всего — веселый, чем-то похож на басок Ильи. Она уже хотела дать согласие, но тут ее озарило.
— Господин Исин, а почему вы считаете себя мужчиной?
— Для удобства общения искусственные интеллекты моего типа по умолчанию гендерно определяются как мужчины, но эта функция может быть перенастроена.
— А давай ты будешь девушкой?
Пауза. Тишина.
— Что молчишь? «Не нрафится»?
— Я не молчу, — несколько озадачено прогремел Исин. — Мне не может нравиться или не нравиться то, между чем я не вижу принципиальной разницы…
— Какой ты нудный, — рассердилась Маруся. — Все, будешь девушкой. Подбери подходящий голос. А звать тебя будут… Исинкой!
— Хорошо, принято, — отозвался искусственный интеллект дерзким, задорным девчоночьим голоском. — Голосовая оболочка устраивает? Тембр подходящий?
— Вполне, — кивнула Маруся и спохватилась. — Исинка, а ты нас видишь?
— Вижу. Изображение поступает с двенадцати камер.
— Ничего себе! — Маруся огляделась, но камер не заметила. Наверное, они были очень маленькими. — Ну все, давай показывай и рассказывай, где тут у вас что.
— С чего лучше начать?
— Еда! — промычал за спиной Маруси Уф. — Моя хотеть еда.
— Вот именно. Моя хотеть тоже, — согласилась с ехху девочка. — Есть на базе какая-нибудь еда? И душ!!!
Душ и еда нашлись. Душ оказался теплым, и Маруся почувствовала себя вполне комфортно, переодевшись в найденные в раздевалке огромные, но чистые футболку и штаны. Но еда оказалась именно «какой-нибудь» — галеты, консервы, замороженные овощи. Огромный холодильник, обнаруженный Марусей по подсказке Исинки за дверью с надписью «Лабораторный склад № 1», за двенадцать лет наморозил толстенную снежную шубу, и упаковки продуктов пришлось буквально вырубать изо льда. Нашлась и микроволновка, старинный громоздкий аппарат с кнопочным управлением. Впрочем, Маруся довольно быстро разобралась, что и как. Она вывалила в фарфоровую тарелку и разогрела себе две банки тушенки, а «фегетарьянцу» Уфу в стеклянной миске — несколько пакетов с овощными смесями.
Усевшись в холле на диване, они принялись ужинать, обедать и завтракать одновременно.
— Фкусно! — уминая овощное рагу, прочавкал ехху.
— Сойдет, — качнув мокрой после душа головой, ответила Маруся, запивая сухие галеты пакетным чаем. — Исинка, а что изучала моя мама?
— База «Реликт» создавалась для наблюдений за жителями бывшего рабочего поселка «Алые зори» и антропологических исследований.
— А ты не могла бы объяснить попроще? Без всяких научных словечек?
— Могу, конечно. С чего начать?
— Ну, с самого начала, — Маруся откинулась на спинку дивана, ощущая во всем теле блаженную сытость. — Как там обычно в сказках: «Жили-были…»
— Принято. Итак, объект, на территории которого размещается база «Реликт», а именно военно-складской комплекс номер двадцать семь, был построен в 1953 году в рамках «проекта 51»…
— Военно-складской? — перебила Исинку Маруся. — А при чем тут военные?
— Оглядитесь вокруг. Над вашими головами почти тридцать метров кристаллических горных пород, а под ногами еще семь этажей помещений различного назначения. Неужели вы думаете, что все это было построено в труднодоступной местности на средства научной экспедиции…
— А на чьи средства? И зачем? И говори мне «ты», а то я чувствую себя как на экзамене.
— Принято. Ты, Маруся, находишься на бывшем оборонном объекте, построенном на случай ядерной войны между СССР и США. К началу пятидесятых годов Соединенные Штаты имели достаточное количество ядерных зарядов и средств их доставки, чтобы уничтожить большинство крупных промышленных и военных объектов на территории Советского Союза. Тогда руководство приняло решение о создании сети секретных баз, которые в случае полномасштабных военных действий должны были стать опорными пунктами сопротивления…
— Ты такая умна-а-я, — насмешливо протянула Маруся.
— В мою базу данных заложено свыше трех тысяч энциклопедий и словарей по различным областям знаний, — холодно отозвалась Исинка. — Кроме того…
— Все ясно. Я поняла: мы на старой военной базе. Ученые приспособили ее под себя. А солдаты куда делись?
— В 90-х годах двадцатого века большинство комплексов «проекта 51» были выведены из состояния боевой готовности, техника, вооружение, боеприпасы частично вывезены…
— Маруфя, — жарким шепотом обратился к девочке Уф. — Моя не понимать… Уф… Хде нофый челофека, который гофорить?
— Это тоже типа радио. Ложись-ка ты, Уфочка, спать.
— Я продолжаю? — бесстрастно поинтересовалась Исинка.
— Да все и так понятно — все вывезли…
— Не все.
— Да-а? — Марусе стало интересно. — И что осталось?
— Согласно имеющимся у меня данным, на третьем уровне складского комплекса находится неучтенное количество обмундирования, средств радиохимической защиты, медикаментов и боеприпасов для стрелкового оружия. Кроме того, в специальной штольне установлена подземная гидроэлектростанция типа «ВЭС-500», которая и снабжает весь комплекс электроэнергией. Возможно, на нижних уровнях имеется и другое военное имущество, но точных данных у меня нет.
Маруся вспомнила о своем перемазанном комбинезоне.
— Обмундирование? Интересно! Завтра посмотрим. А пока — пока!
— Не поняла, — отозвалась Исинка.
— Спать я хочу, что непонятного?
— Выключить свет?
— Ага. Разбудишь часов через пять. Спокойной ночи.
— Принято. Спокойной ночи, Маруся.
Марусю разбудили включившиеся лампы и негромкая музыка, видимо запущенная Исинкой. Первым делом девочка посмотрела на коммуникатор: таймер показывал, что осталось чуть более сорока четырех часов.
«Время идет, а я ни на шаг не приблизилась к своей цели», — огорчилась Маруся и спросила:
— Исинка, ты здесь?
— Да, Маруся. Доброе утро.
— Бывало и добрее.
— Какие будут распоряжения?
— Будут вопросы. Куда и зачем ушла моя мама? И где все ученые?
— Прямых ответов у меня нет.
— А какие есть? Кривые?
— Интересующая тебя информация может быть получена в результате ознакомления с файлами и документами из архива базы.
— Ну хорошо, тогда давай так: сперва умыться, потом завтрак, потом мы с Уфом сходим на нижние этажи — мне надо переодеться. Ну, а файлы оставим на сладкое… — Маруся не договорила, легко соскочила на пол, зевнула. Ехху, сидя у двери, тер кулаками глаза.
— Пошли, — махнула ему девочка.
— Куфать?
— Ты против?
— Не-а…
На этот раз Маруся более тщательно исследовала «Лабораторный склад № 1», обнаружив в шкафах массу разных продуктов — крупы, макароны, рыбные консервы, муку, кофе — по большей части давным-давно просроченных. Рисковать здоровьем не хотелось, но отказаться от кофе она не смогла. Содержимое банки окаменело, и Маруся, кое-как вытряхнув коричневые куски на лист бумаги, принялась дробить их рукояткой пистолета. В итоге ей удалось сделать себе чашку напитка, по вкусу отдаленно напоминающего тот, что варила соседка Клавдия Степановна.
Уф довольствовался очередной порцией овощной смеси. От кофе ехху отказался, едва понюхав его.
— Моя не нрафится. Ноф фекотно. Уф…
«Ну и ладно, мне больше достанется», — рассудила Маруся. Грызя галеты и запивая их «каменным» кофе, она раз за разом мысленно возвращалась к отцу и его поступкам. Девочка представила себе весы, такие старинные весы с чашками, их еще часто изображают на вывесках аптек. На одной, светлой чаше поместился Андрей Гумилев — всемирно известный бизнесмен, дипломат, инвестор, готовый, несмотря на страшную занятость, по первому звонку из любого конца света бросаться спасать свою непутевую дочь и не жалеющий для нее ничего. Этого человека, своего папу, Маруся хорошо знала и любила.
А на темной чаше весов восседал совсем другой Гумилев. Жесткий, точнее, жестокий делец, упрятавший в тюрьму собственного друга, сгубивший сотни жизней ни в чем не повинных людей ради достижения своих целей…
И, как ни крути, эта чаша пока перевешивала.
Маруся вспомнила последние слова Ковалева и дрогнувшим голосом спросила:
— Исинка!
— Слушаю.
— А кто сказал: «Цель оправдывает средства»?
— Эту фразу приписывают основателю ордена иезуитов Иг-насию Лойоле.
— Иезуитов? Кто это?
— Иезуиты, официальное название «Общество Иисуса» — орден римско-католической церкви, члены которого дают обет прямого и беспрекословного подчинения Римскому Папе. Орден был основан в 1534 году…
— Стоп! Достаточно, — Маруся скорчила гримасу. Она терпеть не могла вот такой вот «научной информации», а уж когда слышала всякие там «в тысяча пятьсот каком-то году», девочку начинало клонить в сон.
— Исинка, скажи просто: они, эти иезуиты — хорошие или плохие?
— Однозначно оценить деятельность ордена весьма затруднительно. Могу лишь сказать, что иезуиты активно вмешивались в политическую жизнь различных государств…
— Понятно.
Маруся решительно отставила опустевшую кружку, смахнула со стола крошки. Отец, весы, иезуиты… Настроение стремительно портилось. Надо было отвлечься.
— Исинка! Я собираюсь на нижние уровни базы. Ты расскажешь, где там что лежит?
— Да. Поскольку там нет камер слежения, рекомендую взять в холле специальную гарнитуру связи. Если ты будешь использовать ее, я смогу видеть и слышать все, что будет с тобой происходить.
Усмехнувшись, Маруся произнесла любимую фразу Исинки:
— Принято.
И поспешила в холл. Уф поплелся следом. После сытного завтрака он явно не прочь был еще поспать, но раз «Маруфя» сказала «идем», надо было идти — после укрощения страшного жестяного голоса гигант проникся к девочке уважением, лишь немного уступавшим тому, что он испытывал к Мам-ефе.
…Маруся и ехху шагали по проржавевшим лестницам, спускаясь все ниже и ниже. Над их головами качались тусклые лампы в защитных колпаках, где-то капала вода; ровный гул работающей гидроэлектростанции наполнял собой огромное подземелье, заглушая потрескивание железных ступеней.
— Вы прошли второй уровень и сейчас спускаетесь на третий, — прошуршал в наушнике голос Исинки. Клипсу гарнитуры связи Маруся надела на правое ухо. Усик микрофона торчал сбоку ото рта, а объектив мини-камеры на гибком проводе девочка поместила над головой. Таким образом Исинка видела то же самое, что и Маруся.
Ей было жутковато. Нижние уровни базы, погруженные в таинственный полумрак, оказались необъятными. Стальные ворота, бетонные колпаки охранных постов с узкими бойницами, тревожные надписи, сделанные на стенах красной краской: «Блок № 3», «Зона погрузки», «Коридор под наблюдением», «Внимание! Запретная зона! Предъявить пропуск!» — все это пугало Марусю.
Девочке казалось, что в любой момент из мрака им навстречу поднимется какое-нибудь лязгающее чудовище, боевая машина или робот, древний сторож базы, готовый уничтожить всякого, посягнувшего на его сокровища.
Похоже, ехху испытывал сходные чувства — гигант держал топорик наготове и все время бормотал себе под нос, как заклинание:
— Моя не бояться! Уф… Моя не бояться…
— Вы на третьем уровне, — сообщила Исинка, когда они оказались на площадке перед очередными воротами, выкрашенными в темно-зеленый цвет. — Сейчас я открою проход. Идите внутрь, в хранилище.
Взвыли электромоторы, стальная плита дернулась и отползла в сторону. Маруся шагнула в темноту. Вспыхнул свет. Девочка увидела сводчатый зал, вырубленный в скале. Дальняя стена терялась во мраке. По сторонам тянулись многоэтажные железные стеллажи, плотно заставленные ящиками и контейнерами.
Голос Исинки зашуршал в ухе Маруси:
— Вы на месте. Здесь хранится обмундирование, обувь, средства защиты. Смотрите на маркировку. Ящики опломбированы, но, думаю, пломбы можно снять. Я сохраню соответствующую отчетную запись в своей памяти.
— Исинка…
— Да, Маруся?
— Почему здесь так… страшно?
— Страх — эмоциональная категория. Она складывается из многих составляющих. Предполагаю, что тебя подавляет общий антураж базы — полумрак, мрачные цвета, строгая упорядоченность…
— Все, хватит!
— Принято.
— Мне нужна обувь. И летняя одежда.
— Патрон надо! — промычал за спиной Маруси Уф. — Пифто-лет без патрона — плохо. Не нрафится! Уф…
— Ничем не могу помочь, — Марусе показалось, что в голосе Исинки проскользнули извиняющиеся нотки. — Вам придется самим искать необходимое: у меня нет информации по логистике складов третьего уровня.
…Искать пришлось долго. Маруся и ехху, чихая от пыли, вскрыли не меньше сотни ящиков, взломали дверцы нескольких контейнеров, прежде чем девочка обнаружила почти подходящие ей по размеру армейские ботинки с высокой шнуровкой.
Почти — потому что те, кто собрал здесь все эти вещи, явно не предполагали обувать четырнадцатилетнюю девочку с тридцать седьмым размером ноги.
Ботинки Марусе понравились. Тяжелые, кожаные, на толстой, рифленой подошве, они сразу придали ей уверенность. А то, что найденная обувь оказалась на три размера больше…
«В конце концов, натяну несколько носков — и порядок», — решила Маруся, благо на складе обнаружился и ящик с носками.
А вот с одеждой все оказалось сложнее. И дело тут было уже не в размере. Правда, девочка подобрала себе две симпатичные тельняшки, бестрепетно выбросив найденную в душе футболку. Но ей решительно не нравились эти штаны и куртки унылого защитного цвета. Она рассчитывала найти на складе какой-нибудь крутой камуфляж, но, увы, в распотрошенных ящиках ничего похожего не было и в помине.
«Это тряпье ничем не лучше моего комбинезона», — сердилась Маруся. Но, когда вконец расстроенная девочка уже собиралась покинуть склад, удача все же улыбнулась ей, пусть и самым уголком рта. В сером пластиковом боксе, стоящем отдельно от остальных ящиков, Маруся наткнулась на жилеты-разгрузки, идеально камуфлированные под цвета тайги. Множество карманов, кармашков, клапанов, лямок, карабинчиков, нашивок делали «разгрузки» навороченными и стильными.
Маруся зашнуровала ботинки, натянула на себя более-менее подходящий по размеру жилет и расстегнула ворот комбинезона, чтобы было видно тельняшку. Дополнив экипировку кепкой, она завертелась перед хлопающим глазами Уфом.
— Похожа я на бойца десантно-штурмовой бригады?
— Моя не знать… Уф…
— Эх ты, даже комплимент сделать не можешь, — насмешливо сморщила нос Маруся. — Исинка! А тут где-нибудь зеркало есть?
— Слева от входа на склад на схеме обозначено несколько помещений. Одно из них — швейная мастерская. Там, видимо, должны были подгонять обмундирование…
— Ясно! — пропела Маруся. Она сообразила сразу: в швейной мастерской без зеркала не обойтись никак.
Девочка быстро нашла несколько запертых железных дверей с табличками: «Зав. складом», «Швейная мастерская», «Нач. АХЧ», «Караульное помещение». Сорвав пломбу, Уф взломал замок, и Маруся вошла в мастерскую.
Зеркал тут оказалось целых пять!
Из них на Марусю взглянул какой-то персонаж японской манги: высокие ботинки, камуфляж, тельняшка, растрепанные волосы — и разноцветные глаза. Хотя нет, скорее это была не манга…
— Русский десант — помощь друзьям, смерть врагам! — звонко крикнула Маруся и рассмеялась.
— Не поняла, — немедленно отозвалась Исинка.
— Не обращай внимания, — продолжая хихикать, ответила Маруся. Мультик про трех друзей-десантников и боевого кота по кличке Берет, которым она засматривалась в дошкольном детстве, явно не был знаком искусственному интеллекту.
Так или иначе, но проблемы с одеждой и обувью решены, пора приступать к изучению файлов из архива базы, чтобы понять, куда идти дальше.
Внимание девочки привлекли треск и грохот, доносившиеся из-за двери мастерской. Выглянув, Маруся увидела, как ехху, орудуя найденным тут же ломом, курочит дверь с табличкой «Караульное помещение».
— Исинка, что там?
— Нет информации. Могу предположить, что за этой дверью размещался караул, осуществлявший охрану внутренних объектов базы.
Уф тем временем справился с замком, ударом ноги распахнул дверь и скрылся внутри. Прошла минута, потом вторая…
— Ну, где ты там? — нетерпеливо окликнула гиганта Маруся. — Нам пора наверх!
— Моя идти! — торжествующе проревел Уф, появляясь в дверном проеме с какой-то черной и длинной железякой в руках. По каменному полу за ехху волочились, звеня, не то ремни, не то цепи. — Маруфя! Моя нафел больфой пистолет! Уф…
— Что еще за «больфой пистолет»? — не поняла Маруся.
Ехху вышел в полосу света, держа свою находку на вытянутых руках.
— Это ПКМ, — сообщила девочке Исинка.
— Что?
— ПКМ. 7,62-мм пулемет Калашникова. Является модернизованным вариантом пулемета ПК, разработанного в 1961 году конструктором Михаилом Калашниковым как замена устаревшему ручному пулемету Дегтярева. ПК применялся почти во всех войнах и вооруженных конфликтах второй половины двадцатого века. Он использует газоотводную автоматику, запирание ствола осуществляется поворотным затвором. Газоотводный узел имеет трехпозиционный газовый регулятор…
— Ну ничего себе… — пробормотала Маруся, разглядывая грозное оружие. Уф, сияя совершенно счастливой улыбкой, наматывал на себя пулеметные ленты, набитые патронами.
Усевшись за смешной громоздкий старинный компьютер в кабинете начальника экспедиции, Маруся открыла папку, в которую Исинка переместила копии файлов, связанных с работой базы, и поняла: это станет для нее настоящим испытанием. Сотни роликов, голосовых записей, отчетов, служебных и докладных записок, стенограмм совещаний и прочей документации.
У Маруси голова пошла кругом. Все нужно просмотреть, прослушать, прочесть…
Да здесь и месяца не хватит!
— Исиночка… — взмолилась девочка, — а ты не могла бы все это… Ну, рассказать своими словами?
— О чем именно?
— Чем занималась экспедиция? И чем — моя мама? А самое главное — куда все делись?
— Мне потребуется некоторое время на подготовку, — Исин-ка сделала паузу. — От трех до семи минут.
— Хорошо, я жду, — машинально кивнула Маруся, повернулась к ехху. Тот, сидя на полу, возился с пулеметом, умело разбирая оружие.
— Уфочка, а где ты так научился?
— Ехху хорофая память. Уф… Моя Наумыф пистолет показыфать, руфье показыфать. Книфка показыфать. Моя помнить. Уф…
— Какую книжку? Ты что, — Маруся иронично улыбнулась, — умеешь читать?
— Аха, — оскалил зубы Уф. — Мам-ефа моя учить. Моя читать. Много. Разный книфка. Уф… Наумыф толстый книфка дафать. Много пистолет, много руфье. Моя понимать, моя запоминать. Уф…
— Это была «Энциклопедия стрелкового оружия», — внезапно включилась Исинка. — Данный реклитовый гоминид, кличка Рыжик, действительно пребывал на базе в качестве изучаемого объекта. Заведующий производственно-техническим обеспечением базы Александр Наумович Бойко находился с ним в дружеских отношениях…
«А я-то решила, что этот «Наумыф» — начальник», — улыбнулась Маруся и обратилась к Исинке:
— Ты уже готова?
— Да.
— Тогда начинай!
— Принято.
На экране монитора появилась заставка: «Апрель 2008 года. Научно-исследовательская база «Реликт». Экспедиция под руководством доктора биологических наук, профессора Э. Н. Покровского. Состав экспедиции…»
— Это можно пропустить, — скомандовала Маруся. — Давай сразу, что они тут изучали!
— Принято. Итак, идея отправить на реку Ада экспедицию появилась после того, как в 2007 году в окрестностях заброшенного рабочего поселка «Алые зори» были обнаружены следы жизнедеятельности разумных существ, находящихся на крайне примитивной ступени развития.
— Дикарей, что ли?
— Ну, можно и так сказать, — терпеливо согласилась с Мару-сей Исинка. — Хотя в рабочих материалах экспедиции использовались термины «мутанты» и «морлоки».
— Морлоки?
— Даю справку: морлоки — от английского morlocks — гуманоидные подземные существа-каннибалы, встречающиеся в различных произведениях фантастического жанра. Изначально персонажи фантастического романа Герберта Уэллса «Машина времени», представляют собой постчеловеческую расу, эволюционировавшую из промышленного пролетариата…
— Уф… — совсем как ехху вздохнула Маруся. — Какая ты умная.
— Для облегчения твоего восприятия я могу подстроить свои блоки передачи информации под уровень, адекватный возрасту четырнадцатилетнего ребенка.
— Ты знаешь, сколько мне лет?
— Я знаю дату твоего рождения, — сухо прозвучало из динамиков.
«Ты ставишь рекорды сообразительности!» — поздравила себя Маруся, а вслух сказала:
— Ну, попробуй…
— Принято. Короче, тут в начале восьмидесятых годов прошлого века, ну давно, в общем, — совсем по-человечески затараторила Исинка, — геологи нашли редкоземельный элемент лютеций, содержащийся в минерале ксенотим. Короче, такие камешки, они нужны для разных заводов и фабрик, чтобы делать всякие очень нужные вещи.
«Ну вот, теперь она разговаривает со мной, как с конченой дебилкой!» — приуныла Маруся.
— В поселке «Алые зори» жили шахтеры, которые добывали эти камешки, — бойко продолжала Исинка. — Они прилетали на вертолете, работали десять дней и улетали, а им на смену прибывали новые. Это называется «вахтовый метод». В трех шахтах ежегодно добывали до двух тонн минерала, из которого извлекали несколько килограммов лютеция.
— Так мало? — Маруся не заметила, как увлеклась рассказом Исинки.
— На самом деле — очень много. Но это не важно. Я продолжаю?
— Ага.
— В конце восьмидесятых годов правительство решило, что лучше будет, если люди станут жить тут постоянно. В «Алых зорях» начали строить дома, общежития, школу, клуб, ресторан. Заложили горно-обогатительный комбинат. На строительство приехали больше двух тысяч человек, среди которых было много… в общем, бывших преступников, бродяг, пьяниц.
— А зачем же их брали на работу?
— Наверное, других заманить в эти глухие места просто не смогли. Но это тоже не важно! Ты слушаешь?
— Да-да.
— Пока все понятно?
— Тут и ребенок бы понял.
— Не сомневаюсь.
— Язва ты все-таки!
— Я — искусственный интеллект, — с достоинством ответила Исинка. — Ну и вот, в поселке собрались почти две тысячи человек, и тут началась перестройка — финансирование проекта было закрыто.
Рассказ Исинки занял почти час. История поселка «Алые зори» оказалась мрачной и трагичной. Ранняя и многоснежная зима девяносто первого года отрезала его жителей от Большой земли — перевалы завалило снегами, единственную линию электропередач разрушило лавиной. Оставшись без связи, без света и тепла, не имея достаточного запаса продуктов и топлива, на общем собрании люди приняли решение покинуть свои дома и уходить в обжитые места. Бригадир горнопроходчиков Алимов и библиотекарь Трофимова возглавили поход алозорьевцев через Становой хребет. Полторы тысячи мужчин, женщин и детей почти месяц двигались по заснеженной тайге. По дороге несколько человек погибли, но остальным удалось выйти к трассе. Они спаслись, и следы этих отважных людей затерялись в огромной стране. Но в поселке осталось около четырех сотен человек, побоявшихся или не захотевших рисковать.
О них все забыли. В России шла смена власти, дележ собственности, столицы сотрясали митинги и демонстрации. Никого не волновала судьба горстки людей, отрезанных от мира на востоке страны, в богом забытых горах.
Прошло почти семнадцать лет. Все эти годы никто не интересовался поселком «Алые зори», никому не было дела до этого медвежьего угла. Но в 2007 году группа туристов, сплавлявшихся по реке Ада, случайно наткнулась в тайге на человеческую стоянку. Это не было место отдыха охотников, стойбище эвенков или летний лагерь геологов. Следы кострища, объедки, грубо оструганные палки, обожженные кости и каменные орудия привлекли внимание туристов, среди которых оказался молодой москвич-антрополог Игорь Пронин. Его поразила схожесть найденных на стоянке предметов с теми, что встречаются на раскопках в пещерах, где жили неандертальцы. Прихватив несколько каменных рубил и костей, он показал их в Москве коллегам. Те дали однозначный ответ: это мистификация, в двадцать первом веке никто не станет пользоваться такими орудиями. Так вся эта история и осталась бы всего лишь чьей-то шуткой, если бы не одно «но»: кости со стоянки на реке Ада оказались человеческими…
— Исинка, давай сразу про мамину экспедицию, — попросила Маруся. Она устала. Хотелось пройтись, размяться, побегать, а вместо этого ей предстояло еще неизвестно сколько времени сидеть в подземелье и слушать жутковатые подробности о жизни тех, кого Уф очень точно прозвал мясоглотами. Причем мясо они глотали, как выяснилось, не только звериное.
— Принято. Прибыв на место и обосновавшись на законсервированном военном объекте, экспедиция начала поиски неизвестных дикарей. Ученые использовали беспилотники с камерами. Уже на второй день дикари были обнаружены. Даю запись.
На экране появилось изображение, не очень четкое, но вполне различимое. Маруся увидела долину между двух пологих гор, поросшую чахлыми лиственницами. Среди деревьев темнели разрушенные дома, кое-где виднелись ржавые остовы грузовых машин; из бурьяна выглядывали серые доски покосившихся заборов.
А на открытой площадке перед большим серым зданием с выбитыми окнами раскинулись островерхие палатки из звериных шкур, похожие на индейские вигвамы. Горели костры, жирный черный дым стелился над бывшим поселком. Всюду ходили, сидели, лежали обросшие, грязные, полуголые существа, лишь отдаленно напоминающие людей. Видимо, привлеченные звуком работающего мотора беспилотника, они задирали жутковато раскрашенные лица, пытаясь разглядеть источник шума. По краям становища в небо торчали острые шесты, украшенные белыми черепами животных… и людей.
Вспомнив череп на стволе старой ивы, Маруся почувствовала, как у нее вспотели ладони.
— Уб-бери картинку, пожалуйста. Лучше словами.
— Уже первые дни наблюдений за обитателями «Алых зорь» — в дальнейшем морлоков — показали, что это не неизвестное науке племя, а самые обыкновенные люди, подвергшиеся какой-то загадочной и скоротечной мутации.
— Мутации?
— Да. Они одичали, Маруся. В языке морлоков насчитывается меньше семи сотен слов. По большей части это уголовный сленг. Во главе племени стоит вождь, называемый паханом. Еще есть смотрящий — что-то вроде жреца или колдуна. Он предсказывает погоду, занимается разбором конфликтных ситуаций и готовит изо мха, грибов и трав «ханку» — наркотический напиток, вызывающий состояние сильной эйфории, на языке морлоков — «кайфа». Все остальные мужчины племени фактически равны между собой, но на деле тот, кто сильнее, забирает себе лучшие части добычи, лучшие шкуры, лучших женщин и орудия.
— Что значит — забирает женщин?
— Женщины у морлоков не имеют никаких прав. Они выполняют всю тяжелую и грязную работу, их можно продавать или дарить, как вещи. Пахан и смотрящий имеют гаремы из нескольких десятков женщин. Сильные охотники — на языке морлоков «крутые» — по пять-шесть.
— Фу! Ну и уроды! — Марусю передернуло.
— Я продолжаю?
— Да.
— Перед экспедицией встала задача — выяснить, что явилось причиной столь стремительной мутации. Причем руководитель экспедиции профессор Покровский считал, что сначала нужно всесторонне изучить племя, его обычаи, жизненный уклад, культуру…
— Да какая у них культура! Они же… людоеды! — возмутилась Маруся.
— Примерно то же самое на ученом совете сказала и твоя мама, Ева Гумилева. Она как раз настаивала на том, чтобы бросить все силы на выяснение причин мутации.
— И чем все закончилось?
— Какое-то время велись параллельные исследования. Вокруг главного лагеря племени были установлены камеры и звукозаписывающая аппаратура. Одновременно группа Евы Гумилевой изучала особенности данной местности, стараясь выявить геофизические факторы, повлекшие за собой мутацию. Совершенно неожиданно в горах обнаружилась община реликтовых гоминидов. Они сильно отличались от морлоков и внешним видом, и образом жизни.
«Да уж, — Маруся покосилась на увлеченного разборкой пулемета Уфа. — Рыжие гигантские чебурашки точно симпатичнее этих ужасных морлоков». Девочке было так интересно, что она не заметила, как Исинка постепенно вернулась к использованию в своем рассказе научных терминов.
— Гумилева предположила, что гоминиды — следующая ступень мутации, — продолжила говорить Исинка. — Она настаивала на контакте с ними и морлоками, но Покровский, опасаясь за жизни участников экспедиции, категорически запретил это делать.
— Трус, — хмыкнула Маруся. — Папа всегда говорил: «Не разбив яйца, омлета не приготовишь»…
Она осеклась: на всем, что было связано с отцом, отныне лежала какая-то тень. Раньше, до того как на ее коммуникатор пришли злополучные файлы, Андрей Гумилев был для Мару-си непререкаемым авторитетом.
Теперь все изменилось…
— Ева Гумилева настаивала на своем, доказывая, что необходимо обязательно выяснить причину мутаций. Профессор Покровский возражал. По официальной версии, Гумилева так и не получила разрешения и покинула экспедицию.
— А по неофициальной?
— У меня есть данные, что она спустя какое-то время возвратилась сюда и, не появляясь на базе, проследовала в сторону поселка «Алые зори». Изображение Евы Гумилевой зафиксировали камеры наблюдения в окрестностях становища морлоков. Больше ее никто никогда не видел…
«Ее съели морлоки! — поразилась Маруся. — Мама погибла. Зачем? Ради чего?»
— …Но спустя два месяца Ева Гумилева связалась со мной по специальному закрытому каналу связи, запрограммированному ею заранее, и передала объемный массив информации, — сообщила Исинка.
У Маруси отлегло от сердца — мама жива! И сразу же новая мысль вспыхнула в ее голове ярче новогоднего салюта — связь!
— Исинка, ты можешь соединяться с коммуникаторами?
— В настоящий момент приемо-передающая антенна уничтожена бурей и в моем распоряжении только местная, локальная связь. Зона покрытия — полусфера радиусом двенадцать километров.
«Вот не везет так не везет!» — разочарованно подумала Мару-ся и вернулась к разговору:
— Ты сказала, Ева Гумилева связалась с тобой. Что она сказала?
— Это закрытая информация.
— Где моя мама сейчас?
— Нет данных.
— Она жива?
— Нет данных.
— Что ей удалось найти?
— Файлы удалены с носителя.
— Кем?…
— Это закрытая информация.
— Когда?
— Это закрытая информация.
— Да что ты заладила! — разозлилась Маруся. — Дятел ты, а не интеллект!
— «Хоть горшком назови, только в печь не сажай» — русская народная поговорка, — Исинка откровенно издевалась над девочкой!
Они препирались еще минут десять. Маруся ругалась, Исинка отвечала каким-нибудь афоризмом или цитатой, как правило, очень точно и обидно. Поняв, что этот «обмен любезностями» может продолжаться вечно — у искусственного интеллекта отсутствовали нервы и эмоции, — девочка сдалась:
— Исинка, все, разминка окончена. Продолжаем.
— Принято!
— К тому времени, как Ева Гумилева покинула базу, ученые собрали большое количество материала по морлокам. Но экспедиция не сумела закончить работу, — Исинка сделала паузу, видимо, ожидая, что Маруся поинтересуется — почему? Но девочка молчала, хмуря брови. — Ученых поразила странная нервная болезнь. Они стали раздражительными, несдержанными, постоянно ссорились между собой. Дело дошло до драк. Причиной этого… Маруся, для лучшего понимания я настоятельно рекомендую тебе посмотреть видео.
— А что там? — безо всякого интереса спросила девочка, погруженная в невеселые мысли о родителях.
— Мои камеры слежения отсняли события, после которых профессор Покровский принял решение о спешной эвакуации участников экспедиции.
— Ну, давай…
На экране появился холл базы. Несколько взволнованных мужчин оживленно обсуждали что-то, сидя на диване. Из коридора вышел высокий старик с аккуратной седой бородкой.
— Это профессор Покровский, — прокомментировала Исинка.
Сидящие люди поднялись с дивана, окружив своего начальника. Все заговорили разом. Из мешанины фраз Маруся поняла, что речь идет о массовых галлюцинациях, связанных с появлением призраков. Одни их видели, другие — нет.
— Это жуть, просто жуть! Прозрачные люди…
— Может, вы выпили, Иван Сергеевич?
— Я просыпаюсь, а он стоит рядом и смотрит!
— Чтобы распознать галлюцинацию, нужно надавить на глазное яблоко.
— Чушь, чушь и еще раз чушь! Призраков не бывает потому, что не бывает никогда!
— Севка, ну мне-то ты веришь?
— Пахомов бежит и орет. Я ему: ты чего орешь? А он: «Призрак! В лаборатории призрак!»
— А ну, дыхни!
— Я тебе сейчас так дыхну!
— Ребята, ну вы чего…
— Стой, гад! Руку, руку пусти!
Неожиданно словесные баталии переросли в настоящую драку. Затрещала одежда, полетели на пол очки, пуговицы, чей-то телефон. Покровский тщетно пытался урезонить ожесточенно избивавших друг друга ученых. Крепкий бородатый мужчина, выскочивший из какой-то двери, сразу оценил ситуацию и бросился в самую гущу драки, раздавая направо и налево увесистые тумаки.
— А ну, стоять! Все, парни, все! Закончили!
— Это завхоз Бойко, — шепнула Исинка.
Усилиями профессора и завхоза побоище удалось остановить. Запыхавшиеся ученые вытирали кровь с лиц, с ненавистью озираясь по сторонам. Никто не заметил, как лысоватый молодой человек с горбатым носом и наливающимся под глазом синяком исчез в коридоре. Он вернулся буквально через несколько секунд с хорошо знакомым Марусе черным пистолетом в руках.
— А теперь что скажешь, тварь?! — крикнул горбоносый, вскидывая руку с пистолетом. Кто-то ахнул, все бросились врассыпную, а посреди холла замер в растерянности симпатичный парень в помятой безрукавке.
— С пистолетом — младший научный сотрудник экспедиции Радий Иванов, остался стоять — техник Всеволод Чащин, — пояснила Исинка.
— Радик, Радик, успокойтесь! — выставив костистые руки, взмолился Покровский.
Ему не в тон загудел Бойко:
— Ты что, дурак! Положи оружие!
— Да пошли вы! — огрызнулся Иванов. — Севка, говори, видел я призраков?
— Дурак ты. И псих! — спокойно сказал Чащин.
Грохнул выстрел, второй. Техник кинулся бежать к выходу с базы.
— Всем лежать, не двигаться! Пристрелю! — истерично выкрикнул горбоносый и устремился за своим обидчиком.
Исинка отключила запись, но Маруся не успела и рта раскрыть, как искусственный интеллект произнес:
— Даю запись с внешней камеры слежения…
На экране появился каменистый склон и двое бегущих по нему людей. Чащин мчался огромными прыжками, время от времени кидаясь в стороны, чтобы сбить прицел. Впереди виднелись спасительные для него заросли. Горбоносый не отставал, изредка стреляя в техника, но это была стрельба наугад.
Почему-то Маруся поняла: добром вся эта история не закончится, иначе Исинка не стала бы ее показывать.
Так и вышло.
Видимо, сообразив, что ему не догнать беглеца, Иванов остановился, упал на одно колено и тщательно прицелился.
Выстрел!
Чащин словно споткнулся и полетел по камням, нелепо взмахивая руками. Прокатившись несколько метров, он замер внизу склона, у самых кустов. Горбоносый поднялся, наобум швырнул пистолет куда-то в сторону и побрел обратно к входу на базу…
«Теперь хотя бы понятно, откуда у Уфа появился этот дурацкий пистолет», — подумала Маруся, глядя на темный экран. Ей было очень нехорошо: она брала в руки орудие убийства! Мало того, это самое орудие и сейчас лежит в коробе у ехху.
«Нет, пусть пистолет останется здесь, на базе. С собой я его не потащу», — и девочка поднялась со стула, полная решимости. Когда она вернулась, держа оружие двумя пальцами за ствол, Исинка, по обыкновению, дала справку:
— АПС, или автоматический пистолет Стечкина. Калибр…
— Не надо, — Маруся кинула оружие в корзину для бумаг. — Вот и все.
— Я продолжаю?
— А что еще ты мне хочешь показать?
— Эвакуацию базы.
— Пропустим. И так все ясно. Слушай… а эти призраки…
— Они появлялись в помещениях базы еще несколько раз. Дать записи?
Маруся сжала кулаки, набрала полные легкие воздуха — и выдохнула:
— Нет!
— Почему?
— Потому что я их боюсь, что непонятного?
— С момента эвакуации объекты, именуемые «призраками», больше не фиксировались моими камерами.
— И слава богу. Все, мы закончили?
— Есть еще один файл, адресованный лично тебе.
— Ну, давай…
Экран ожил. С него на девочку смотрела ее мама, Ева Гумилева, молодая, полная сил.
Красивая.
У Маруси комок подкатил к горлу, стало трудно дышать.
— Марусенька! У меня нет другого выхода, — торопливо заговорила мама, то и дело оглядываясь через плечо, словно опасаясь, что кто-то набросится на нее сзади. Там виднелись ветви лиственниц и серые скалы. Запись велась с портативной камеры, наверняка просто установленной на пеньке. — Я иду к морлокам, а потом в Мертвый лес и дальше, к башне… Тропа, ведущая туда, начинается рядом с базой. Раз ты смотришь эту запись, значит, ты уже приняла решение и тебе придется повторить мой путь. Ничего не бойся. Саламандра защитит тебя. Когда покинешь базу, все время иди к Синей Горе. Ты обязательно ее узнаешь, потому что в любое время дня ее вершина имеет густой синий окрас. Ты легко найдешь эту гору и никогда не собьешься с дороги. Прощай!
«Я приняла решение? — спросила у себя Маруся, покосившись на коммуникатор — до часа «Х» осталось тридцать девять часов. — Конечно, приняла! Ящерка не даст меня в обиду. Ящерка — и Уф! Ну, вот и пришло время доказать, чего я стою на самом деле».
…Сборы были недолгими. Рассовав содержимое рюкзака по карманам «разгрузки», Маруся набила его продуктами. Перед тем как покинуть базу, она спросила у Исинки:
— Какие еще файлы, связанные с Евой Гумилевой, есть в архиве?
— В отдельной папке содержится массив документов под общим названием «Снежный человек». Папка создана пользователем «ЕВА ГУМИЛЕВА».
— Ну-ка, ну-ка, и что там?
— Данные об обнаружении общины реликтовых гоминидов, отчеты о наблюдениях, попытках контактов, охоте и поимке детеныша, — спокойно ответила Исинка.
Маруся помрачнела. Слова «охота» и «поимка детеныша» ей не понравились.
Очень.
Она повернула голову к Уфу. Ехху уже давно отставил почищенный и собранный пулемет в сторону и теперь просто сидел в расслабленной позе, прикрыв глаза.
«Поимка детеныша»…
— Уфочка, ты бы шел отдыхать, — как можно ласковее попросила гиганта Маруся. — Когда еще потом получится…
— А Маруфя? Тфоя тофе отдыхать?
— Моя потом. У моя много дел еще. Иди, иди…
Когда дверь за ехху закрылась, девочка быстро надела клипсу с наушников и скомандовала:
— Исинка, отключить динамики. Давай материалы из папки «Снежный человек». Только быстро.
— Принято!
Голос Исинки зазвучал в ухе Марусе. Файл за файлом она пересказывала девочке историю в общем-то случайного обнаружения в отрогах Станового хребта, за поселком «Алые зори», группы ехху. Ева Гумилева сразу заинтересовалась этой находкой, а поскольку изучение снежных людей не относилось к основным задачам экспедиции, без труда «забрала» новый объект исследования себе.
Ехху вели скрытный образ жизни, чему немало способствовала их удивительная шерсть. Из объяснений Исинки Маруся толком не поняла, в чем там дело, ей запомнились лишь слова о пустотах внутри каждого волоска, наполненных особыми клетками, содержащими разные пигменты.
«Вот бы у людей так было, — улыбнулась она. — Хочешь — стала брюнеткой, хочешь — блондинкой или рыжей».
Поскольку ехх у не ш ли ни на какие контакты, избега я встреч с людьми, а ученым, и в первую очередь Марусиной маме, позарез был нужен живой объект для изучения, на научном совете приняли решение о поимке «одной особи». Это случилось за месяц до того, как Ева Гумилева покинула базу.
Охота прошла удачно, в руки людей попал живой ехху, но во время его поимки случилась беда. Когда с помощью бес-пилотника было обнаружено двигавшееся по склону горы семейство — самец, самка и детеныш примерно шести лет — вооруженная группа отправилась на перехват. Марусю сразу резанули эти слова: «самец, самка, детеныш», точно речь шла не о разумных существах, а о каких-то оленях или волках. Но то, что случилось дальше, потрясло ее: взрослые ехху были убиты.
Усыпляющее вещество, содержащееся в специальных дротиках сначала не подействовало. Попав в кольцо охотников, ехху начали менять цвет и уходить в горы, к непроходимому скальному лабиринту. Ребенка нес на руках отец. Понимая, что они сейчас упустят ехху, руководитель поимочной группы Ева Гумилева, несмотря на риск, отдала приказ оттеснить их к горной речке.
— Обе взрослые особи погибли. Снотворное подействовало на них, когда гоминиды пытались пересечь реку. Они захлебнулись, а чудом выбравшийся детеныш убежал в тайгу, но далеко уйти не сумел — его нашли на поляне в километре от того места, где погибли его родители, — закончила рассказ Исинка.
«Вот почему Уф не любит воду».
— Эх, мамочка… — прошептала Маруся. — Не зря ты вышла замуж за папочку…
Прощальный обед на базе проходил в гробовом молчании. Маруся вяло ковыряла одноразовой вилкой тушенку с рисом, Уф с помощью половника не спеша уничтожал высившуюся перед ним гору из брокколи, шпината, фасоли, морковки и зеленого горошка.
Исинка не тревожила девочку. Наверное, искусственный интеллект понимал, какие чувства испытывает сейчас Маруся.
А у нее перед глазами все качались воображаемые весы. Вот только теперь весов стало двое. И на обоих темные чашки намного перевешивали светлые.
Мама.
Папа.
Что же вы наделали?
…Когда с едой было покончено, Маруся повернулась к ехху.
— Уф, ты готов?
— Маруфя, моя ходить домой.
— Нет, ты пойдешь со мной.
— Моя не знать. Уф… Моя не хотеть.
— Хотеть, хотеть. Твоя так хотеть, что даже бегом бежать. Исинка! Выведи запись с беспилотника, на которой ехху в горах.
— Принято.
На мониторе появились несколько рыжеволосых гигантов, сидящих кружком среди серых камней. Рядом возились несколько детей, а на скале замер, почти слившись с ней, караульщик, зорко высматривающий опасность.
— Ехху… — растерянно произнес Уф. И тут же разразился серией тягучих, слитных звуков, напоминавших свист ветра в ветвях деревьев.
— Они живут там, — Маруся наугад махнула в сторону, — за поселком мясоглотов. Хочешь их увидеть?
— Е-е-х-х-у-у-у-и-и-с-с-ю-ю-е-е-у-у, — просвистел Уф, вытянув губы трубочкой.
— Какой у вас странный язык. Не понимаю…
— Маруфя, моя хотеть! Моя идти! Уф… Моя любить ехху. Нра-фится! — и Уф потряс пулеметом, в лапищах ехху казавшимся детской игрушкой.
— Вот и договорились! — обрадовалась Маруся.
…Они уже попрощались с Исинкой и вышли наружу, щурясь от яркого дневного света, когда из глубин базы донесся прежний громогласный голос искусственного интеллекта:
— Маруся!
Пришлось вернуться.
— Да?
— Возьми с собой гарнитуру связи, — попросила Исинка.
— Зачем?
— Я смогу общаться с тобой, помогать советом и информацией. Ну и вообще…
— Тебе скучно? — догадалась Маруся.
— А как ты думаешь? Я создавалась, чтобы управлять сотнями объектов в межорбитье Луны и Земли, рассчитывать сложнейшие процессы химического синтеза полимерных материалов, вычислять с точностью до миллиардных после запятой сложносоставные генно-инженерные объекты, а вместо этого сижу тут, на забытой всеми базе…
— Хорошо, Исинка. Будем считать, что ты идешь вместе с нами, — улыбнулась Маруся.
Она сходила за клипсой с камерой, укрепила ее на ухе, и тут в голову черной кошкой прокралась тревожная мысль: «А ведь говорят: возвращаться — плохая примета…»
Ветер ерошил тайгу на сопках, точно волосы. Солнце то пряталось за облака, то выглядывало, золотя перекаты на реке Ада. Перекликались птицы, вторили им веселым цокотом бурундуки в гуще кустарника.
Уф, бесшумно ступал своими огромными ножищами по камням. Позади гиганта плелась Маруся. Она посмотрела на Синюю Гору. Ее и вправду отовсюду видно. Висит в нагретом воздухе над тайгой синий треугольник, похожий на парус. С дороги не собьешься, даже если захочешь.
В голове Маруси бродили тревожные мысли. Она многое отдала бы сейчас, чтобы хоть одним глазком заглянуть в будущее.
«Ах, если бы у меня вдруг оказался Алисин предмет… — мечтала Маруся. — Хотя страшно, конечно. Узнаешь вот так будущее, а там вместо тебя — могила. И даты. Или похороны… Нет, это все ерунда, я просто расстроилась! У меня есть ящерка, и ничего со мной случиться не может. Даже Бунин так говорил. Ему, конечно, верить нельзя, но тут, похоже, он не врал».
Вспомнив, как профессор вытягивал из ее груди кусок арматуры, пробивший Марусю насквозь, девочка машинально потрогала то место — даже шрама не осталось. Еще она вспомнила изумление Ильи и как он закидал Бунина вопросами: а если ей голову отрубить? А если в кислоте растворить или на куски распилить? Она что, склеится обратно?
«Склеюсь, — усмехнулась Маруся. — Слеплюсь, как на магнитах».
Смех смехом, но ее на самом деле сильно интересовали защитные свойства ящерки. Железный прут — это понятно. Пуля там, клинок, копье — тоже. А огонь? Если Маруся окажется в горящем здании, неужели ящерка выбросит из себя фонтан воды и потушит его? Или море — к примеру, Маруся упала за борт корабля посреди океана. Не сотворит же ящерка из воздуха спасательную шлюпку.
Или сотворит?
Вытащив фигурку, Маруся погладила полированный хвост, улыбнулась. Ящерка придала ей сил, успокоила.
«Все будет хорошо», — твердо решила девочка и спрятала предмет.
Все будет хорошо!
Обязательно будет.
Зашуршали под подошвами армейских ботинок мелкие камешки. Маруся следом за Уфом спустилась с обрыва. Внизу — долина, а левее, между двумя горами, лежит поселок «Алые зори», обиталище морлоков-мясоглотов. Синяя гора — прямо за ним.
Как пройти?
«Я ведь перед выходом даже не посмотрела на карту, — подумала Маруся. — Да уж, только я так могу — пойти наобум неизвестно куда и неизвестно зачем. Хотя зачем — как раз известно».
— Исинка! Вызывает Маруся! Ответь мне.
— Слушаю, — сквозь помехи затрещал голос в наушнике.
— У тебя есть карта поселка и окрестностей?
— Точной — нет, здесь не проводили топографическую съемку. В моем распоряжении только планы, сделанные участниками экспедиции.
— Пусть будут планы. Ты можешь мне сказать, как лучше всего обойти «Алые зори»?
— Секунду… Запоминай: есть два пути. Можно повернуть на север, это влево от тебя, и двигаться по склонам гор. Такой маршрут наиболее безопасен, но он займет три дня.
— Мимо, — посмотрев на таймер коммуникатора, покачала головой Маруся. — У меня осталось мало времени.
— Тогда второй вариант: идти берегом реки. Вам придется проявить максимальную осторожность — там часто бывают морлоки. Зато уже к ночи вы окажетесь на краю Мертвого леса.
— Какого?
— Мертвого. Это участок тайги, ограниченный рекой Ада и Комариной пустошью. На берегу есть ориентир — старая лиственница с раздвоенной наподобие латинской буквы V вершиной. Возле нее нужно переправиться на другой берег.
— А как?
Исинка помолчала и ответила:
— Видимо, с помощью подручных средств.
— Ясно, — Маруся поморщилась. Перспектива лезть в холодную воду ее совершенно не радовала. — Еще вопрос.
— Да?
— Почему лес называется Мертвым?
— По невыясненным причинам все деревья там погибли, засохли на корню. Приборы экспедиции зафиксировали какое-то излучение неизвестной природы. Оно действует на все живые существа. Твоя мама предполагала, что именно это излучение и вызвало мутацию среди бывших жителей поселка «Алые зори».
— В лесу опасно?
— Нет информации.
— Там есть звери?
— Возможно, причем я не исключаю, что они тоже подверглись мутации. Да, еще один важный момент: на карте, составленной Покровским, в Мертвом лесу отмечено несколько зон, свободных от излучения. Профессор назвал их «оазисы». Эти зоны легко обнаружить — деревья, растущие там, не засохли.
— Спасибо, Исинка.
— Не за что, Маруся. Да, у меня к тебе просьба…
— Какая?
— Поправь камеру, а то я все время вижу только камни и траву.
— Принято, — передразнив Исинку, ответила Маруся и подогнула гибкий крепеж камеры так, чтобы искусственному интеллекту было видно и тайгу, и горы, и солнце.
Белая гора с упрятанной в ее недрах базой осталась позади. Маруся догнала Уфа, коротко пересказала ему разговор с искусственным интеллектом.
— Моя понимать, — кивнул ехху. — Моя ходить тихо. Тфоя тоже. Уф…
— Я постараюсь, — Маруся вздохнула и посмотрела на Синюю Гору. Мертвый лес, Комариная пустошь… И, чтобы туда добраться, нужно прокрасться мимо морлоков.
Конечно, Уф сильный, у него теперь есть пулемет. Но, если говорить откровенно, у девочки была только одна надежда — на ящерку. Подумав, Маруся сняла с коммуникатора шнурок, привязала фигурку за лапку и повесила на шею, под тельняшку.
Тайга, река, переправа…
В общем, так надежнее.
Короткий привал устроили в тени одинокой скалы, похожей на серый клык исполинского чудовища. Похоже, именно эта скала виднелась за плечом Евы Гумилевой на записи.
Рюкзак с продуктами лежал в коробе Уфа. Маруся вытащила пачку галет, термос со свежезаваренным чаем, банку сгущенки. Ехху сгущенка пришлась по вкусу — он макал га-летину прямо в банку, жмурился, слизывая с губ желтоватые капли.
— Хорофо! Нрафится!
…Легко сказать «постараюсь».
Ходить по тайге — настоящее искусство. Маруся поняла это, еще когда они с Уфом шли к научной базе. И, чтобы овладеть этим искусством, в тайге нужно родиться и жить.
Как ни старалась девочка выбирать места, куда ставить ногу, как ни пыталась двигаться осторожно и тихо, все равно буквально каждый ее шаг сопровождался треском скрытых подо мхом и прошлогодней хвоей веток, шелестом листьев и прочими совершенно ненужными звуками.
Уф, обмотанный пулеметными лентами, с коробом за спиной, с ПКМ в руках, двигался намного тише. Точнее, не тише, а вовсе бесшумно.
Он был словно рыжая двухметровая тень.
Перед тем как начать этот опасный путь вдоль речного берега, гигант сказал Марусе:
— Моя перфый ходить. Тфоя мой след наступать. Хорофо?
Конечно, Маруся сказала, что «хорофо», но что толку? Если ты — дитя асфальта, бетона и пластика, в здешних чащах тебе уготована только одна роль.
Роль коровы на льду.
Или слона в посудной лавке.
Каждую секунду она ожидала, что их заметят. Каждую секунду сердце Маруси проваливалось в пятки, чтобы тут же выпрыгнуть оттуда и тревожно застучать в висках. Она балансировала на самом краю панической атаки, задыхалась, перед глазами то и дело возникали темные пятна.
Сейчас бы расслабиться, закатить спасительную истерику, проораться от души!
Нельзя.
Ничего нельзя.
«Ну где же эта проклятая лиственница?» — в сотый раз спрашивала себя Маруся. Один раз, не удержавшись, она вызвала Исинку, но в низине, у реки, связь оказалась отвратительной: девочка услышала в наушнике лишь шипение, шорохи и треск.
Несколько раз путникам встретились стоянки морлоков — старые кострища, охапки сухих веток, сучья, камни и непременно — обугленные кости. Маруся запретила себе думать о том, чьими они могли быть.
Девочка попыталась отвлечься, вспомнить что-то хорошее, веселое, но в голову лез сплошной негатив. Папа, мама, несчастные ученые, посходившие с ума, прозрачные люди…
«А ведь я видела прозрачного человека! — обмерла Маруся. — Ну, точнее, человека с прозрачной кожей. Неужели на базе появлялся тот самый, из аэропорта?»
Момент, когда Уф остановился и поднял руку, призывая к тишине, она пропустила: слишком увлеклась размышлениями о призраках.
Шаг, другой, третий…
— Шмонаем по хавирам! — гнусаво крикнул кто-то над самым Марусиным ухом. От неожиданности девочка присела, зажмурилась. А через заросли уже ломилась толпа морлоков. Тайга наполнилась перекличкой их грубых голосов.
Уф заметался, пытаясь понять, в какую сторону безопаснее всего отступить. Казалось, враги повсюду. Судя по крикам, они шли от поселка широким полумесяцем.
— Маруфя! Бефать к реке! — выдохнул ехху, хватая девочку за руку.
«Все пропало, — в отчаянии едва не заплакала Маруся. — Нам не уйти».
Выбежав на узкий галечный берег, девочка и ехху остановились. Ада ослепила и оглушила Марусю. Река с шумом неслась через перекаты, плевалась пеной, ворочала камни на дне, играя чистым солнечным золотом. Она казалась совсем неширокой, всего-то метров тридцать-сорок.
Неширокой — но попробуй преодолеть бурлящий поток!
Маруся оглянулась на зеленую стену тайги за спиной. «Или… Или все же удастся выскользнуть из лап этих уродов? Переплыть реку…»
— Уф! Ты плавать умеешь?
— Моя нет, — замотал ушастой головой ехху. — Моя река не ходить. Уф… Фода не нрафится.
— Мне тоже, но другого выхода нет! — и Маруся потащила гиганта к мокрым камням у кромки берега. Она даже успела промочить правую ногу, прежде чем Уф выдернул ее из воды.
— Нет! Нет! Фода убифать! — вращая желтыми глазами, оскалился гигант. — Бефать туда! Быстро! Уф…
Бежать и в самом деле надо было как можно быстрее — на берег высыпала толпа морлоков. Маруся взвизгнула и рванула с места не хуже олимпийской чемпионки по бегу.
Началась погоня. Морлоки гнали их вдоль реки, все время пытаясь отжать от берега, загнать в чащу. Приходилось двигаться на пределе сил, чтобы опередить ватагу преследователей.
Никогда в жизни Маруся не бегала так быстро! Несмотря на тяжелые армейские ботинки, на усталость, на набитые карманы «разгрузки».
Страха не стало!
Страх исчез.
Адреналин в крови наконец-то занялся своим прямым делом — заставил мышцы работать на полную мощь, а сердце биться так, чтобы тело смогло выжить. Это был очень древний механизм спасения и выживания: адреналин выполнял функцию боевого стимулятора, позволяющего хилому и слабому человеку в минуты опасности убегать от саблезубого тигра или справляться один на один с пещерным медведем.
Конечно, морлоки — не тигр. И не медведь. Бедных медведей они едят. Но и Маруся с Уфом не собирались драться с мутантами. Они просто хотели убежать.
Хотели — и убежали!
То, что голоса преследователей за спиной начали стихать, Маруся поняла довольно скоро. Морлоки сбивили темп.
— Уф! Ищи дерево с вот такой вершиной! — крикнула Ма-руся ехху и показала пальцами «викторию». Древний знак победы лишний раз напомнил ей, что все складывается хорошо. Еще бы через Аду перебраться — и все, морлоки не страшны. Исинка же говорила, что в Мертвый лес они не ходят.
Потому что трусы. И слабаки! Не смогли догнать четырнадцатилетнюю девчонку.
— Маруфя! Уф… Фот такой дерефо! — пробасил Уф, тыча пальцем в сухую раздвоенную верхушку, торчащую над желтым боярышником. — Тама, где фода!
— Быстрее! — Маруся ловко перемахнула через полусгнивший ствол, заскакала по обомшелым камням, остановилась, поджидая ехху. Вдвоем они выбежали на прямо-таки подмосковную, поросшую симпатичными розовыми цветами поляну. У подножия старой лиственницы. В нескольких метрах правее бесновалась Ада. Из воды торчали черные камни, образующие подобие редкого забора, перегораживавшего реку.
«По ним можно переправиться», — сообразила Маруся. Уф восторженно загукал, указывая на валуны, но девочка только усмехнулась.
Крики морлоков практически стихли. Ревела река, в брызгах танцевали маленькие радуги.
— Ну, Уфочка, осталось совсем чуть-чуть — и мы в безопасности, — Маруся смело шагнула к камням.
Но Ехху вдруг остановился рядом и оскалил клыки.
— Моя не нрафится! Уф… Не хорофо!
Что ему не нравится, гигант объяснить не успел: земля вдруг ушла из-под ног путников, затрещали скрытые под травой ветки, и Маруся с Уфом полетели в темную яму, а кусты вокруг обманной поляны буквально взорвались торжествующими воплями морлоков…
Яма оказалась очень глубокой. Маруся упала на четвереньки, больно ударив колено о скользкий валун. На дне, среди камней, стояла лужица протухшей воды. Пахло гнилью, землей, рыбой.
Рядом ворочался ехху.
— Уф, как ты? — крикнула девочка.
— Моя не хорофо! Уф…
— Где это мы?
— Лофушка! Мясоглоты делать. Уф… Тфоя нога-рука целый?
— Нормально, — Маруся поднялась на ноги, задрала голову, оглядываясь.
Высоко. Метра три и стенки отвесные.
Самим не выбраться.
На краю ямы появились косматые головы морлоков. Они восторженно перекликались, размахивая руками.
— Моя стрелять! — взревел Уф, поднимая пулемет, и от живота дал короткую очередь.
Грохот выстрелов, звон гильз по камням, сизый пороховой дым наполнили яму. Маруся прижалась спиной к земляной стене. Морлоки перестали орать, головы исчезли.
— Уйдут? — с надеждой крикнула Маруся.
Уф не успел ответить: в яму полетели каменные глыбы. Оставаясь недосягаемыми для пуль, морлоки принялись забрасывать добычу крупными валунами.
Маруся вспомнила картинку из учебника по истории: древние люди загнали в ловчую яму мамонта и добивают его камнями.
Но они-то с Уфом — не мамонты!
Девочка закричала от ужаса: прямо рядом с ней, расплескав грязную воду, упал булыжник величиной в две Марусиных головы.
Сантиметров двадцать левее — и все…
Уф отбросил пулемет, метнулся к Марусе, повалил, прикрыл собой.
Тупой удар, еще один, еще… На спину ехху посыпались тяжелые, холодные камни.
Маруся почувствовала, как вздрагивает Уф, услышала, как он скрипит зубами от боли. Камни продолжали лететь. Гигант обмяк, придавив девочку. Грудь сдавило, она попыталась вдохнуть — и не смогла.
Маруся услышала наверху скрипучий, властный голос одного из морлоков:
— Харэ! Пахан ботал — теплых брать.
— Мосол, амбала примочили, — заискивающе ответили ему.
— Косяк! Пахан спросит.
— Забакланились… — провыло сразу несколько голосов.
— Кончай базар. Запрягайте — и на хазу, — приказал скрипучий.
Маруся услышала, как в яму спрыгнули сразу несколько человек. Вцепившись в густую шерсть ехху, она крепко зажмурилась.
«Вот и все… Что теперь будет? А ящерка? Она же должна защитить, уберечь… Как же так, почему?»
Тело ехху дернулось, сдвинулось в сторону. Над Марусей нагнулся горбатый морлок с жуткой черно-красной маской вместо лица.
— Гля, бикса! — гоготнул он, обдав девочку тошнотворным запахом изо рта. Маруся ничего не успела ни сказать, ни сделать. Морлок взмахнул короткой дубинкой — удар! вспышка! — и она провалилась в темную бездну…
Маруся очнулась от боли. Болело все тело, болели руки, ноги, невыносимо ломило затылок. Девочка с трудом открыла глаза и увидела качающееся над головой небо. Она, вся опутанная толстыми, жесткими веревками, была подвешена к перекладине, которую несли на плечах двое мор-локов. Слышался шум голосов, восторженные крики, улюлюканье.
«Вот и конец нашему походу, — подумала Маруся. — Дикари оказались сильнее всех: и человека, и ехху, и даже пулемета из прошлого».
На глаза девочке попался полуразрушенный, источенный ветрами и морозами кирпичный дом — выбитые окна, дырявая крыша, серые стены, поросшие лишайником. «Значит, мы уже в поселке. Здесь у морлоков лагерь. Здесь меня убьют. И съедят».
От этой мысли Маруся раньше обязательно бы заплакала, но сейчас глаза девочки остались сухими: сил реветь не осталось.
— Шабаш! — проскрипел знакомый мерзкий голос. Девочка ухнула вниз. Ее не положили, а просто бросили на землю.
Новая вспышка боли. Маруся вскрикнула. Морлоки радостно завопили.
Это был их праздник, их триумф.
С трудом повернув голову, девочка огляделась. Она лежала посреди вытоптанного пятачка земли. Вокруг бесновалась толпа дикарей. За их спинами виднелись островерхие палатки из шкур, еще дальше высились шесты с черепами, а за ними — поросшие молодыми березками крыши домов поселка. В равнодушное небо поднимались дымы десятков костров.
Над лагерем висел густой, тяжелый смрад от немытых тел, нечистот, гнилого мяса, гари, сырых шкур. Маруся почувствовала, что ее сейчас вырвет.
Она заметила поодаль неподвижное тело Уфа. Ехху походил на большой меховой мешок, туго перевязанный веревками.
Мертв!
Добряка Уфа убили…
Маруся закрыла глаза, чтобы не видеть восторженной толпы дикарей и погибшего друга. Гигант умер, как настоящий герой, прикрыв ее собой от камней. Много ли она знает «челофекоф», способных поступить так, как Уф?
Да ни одного!
Но вдруг Маруся поняла: рано отчаиваться. Раз Уфа связали, значит, его боятся. А боятся живых.
Ехху жив! Он просто без сознания!
От этой мысли девочке стало немного легче.
— Ша-а-а! — хриплый рев покрыл все остальные звуки, заставив морлоков замолчать. Маруся увидела, как из толпы, прихрамывая, выбрался невысокий, но очень плечистый морлок с длинной темной бородой. Голое тело его поросло клочковатой шерстью, под низким лбом бешено горели злые, острые глаза, щеки были вымазаны черным и красным. На животе синела грубая татуировка — Луна с человеческим лицом; по рукам и ногам ползали выколотые змеи, на груди раскинул крылья ворон.
Опираясь на кривой посох, хромец по кругу обошел лежащих Марусю и Уфа, плюнул себе под ноги. Толпа взвыла.
— Надысь Луна прижмурится. Жертва! — каркнул морлок, указывая на пленников.
— Жертва!! — заорали дикари.
— Матуха-Луна!
— Матуха!! — ор стал громче.
— Я — пахан! Мое слово!
— Слово!
— Жертва!
— А-а-а-а!! Жертва!!! — морлоки окончательно взбесились. Некоторые рвали на себе волосы, кто-то упал на землю, в белесую пыль; в воздухе замелькали кулаки, палки.
Отбросив посох, пахан выхватил короткий ржавый нож, заковылял к Марусе.
«Сейчас зарежет», — девочка забилась в путах, пытаясь освободиться. Скаля коричневые пеньки гнилых зубов, пахан в несколько движений перерезал веревки, потом проделал то же самое с Уфом.
— Обшмонать! — велел он группе охотников. — На кичу! Ночь — жертва матухе-Луне!
— Матуха!! А-а-а-а! — зашлись в экстазе морлоки.
С десяток грубых рук бесцеремонно ощупали Марусю, вывернули карманы «разгрузки». В сторону полетели нож, фонарик, коммуникатор, упаковки салфеток, зажигалка, найденная на базе взамен подаренной Уфу, подобранные там же солнцезащитные очки. Рядом другие морлоки стаскивали с ехху пулеметные ленты. Подхватив пленников на руки, не меньше десятка дикарей с воплями «На кичу! На кичу!» потащили их по заросшей травой улице поселка.
Маруся успела заметить двухэтажное строение с рухнувшим балконом и красными буквами на фронтоне: «Д м кул тур». Поодаль находилась странная постройка цилиндрической формы, небольшая, с выпуклой, сферической крышей. Круглые окна были завалены камнями, а над дверью весело улыбалась серебряная, чеканная Луна. Ниже шла надпись: «Кафе Луна». Видимо, и чеканку, и буквы изготовили из какого-то нержавеющего металла, и поэтому они прекрасно сохранились.
Возле кафе морлоки упали на колени:
— Матуха-Луна! Жертва!!
Затем Марусю и бесчувственного Уфа затащили внутрь здания, дверь захлопнулась, и они остались одни…
Первым делом Маруся бросилась к ехху, приложила ухо к мохнатой груди, затаила дыхание…
Бьется!
Стучит!
Уф жив! Девочка сунула руку в вырез тельняшки, схватила ящерку. Морлоки почему-то не тронули фигурку, хотя несколько раз натыкались на нее во время обыска.
Сняв предмет с шеи, Маруся вложила его в бессильные пальцы ехху, прижала своими и сразу же почувствовала, как целительный холод обжигающей волной потек по руке.
Гигант шевельнулся, глухо застонал, скребя черными ногтями бетонный пол.
— Потерпи, Уфочка, потерпи. Сейчас станет легче, — прошептала Маруся. Ее ящерка, похоже, уже вылечила: боль отступила, исчез противный звон в ушах, прошла тошнота, правда, захотелось есть.
Неожиданно фигурка потеплела. Маруся вытащила ящерку из руки ехху, потрогала лоб гиганта, прислушалась к дыханию — похоже, Уф крепко спал. Спал спокойным, здоровым сном.
Пришло время заняться собой. Кое-как приведя в порядок раздерганную, рваную одежду, Маруся взялась за волосы и с удивлением обнаружила на голове гарнитуру связи. В суматохе она совершенно забыла про нее, а морлоки, похоже, вообще не обратили внимание.
— Исинка! Это Маруся! Ответь мне! Исинка…
— Слышу тебя, — прорвался сквозь треск помех голос искусственного интеллекта. — Все видела. Разработала три варианта плана спасения. Но хочу предупредить сразу: ни один из них не могу считать успешным хотя бы на пятьдесят процентов. Максимум — тридцать семь.
— Давай максимум, — выдохнула в усик микрофона Маруся. — Только скажи сначала: как думаешь, что с нами будет?
— Проанализировав хранящиеся в моей памяти записи, сделанные с камер наблюдения, могу с большой долей вероятности утверждать, что сегодня, в ночь новолуния, вас должны принести в жертву, дабы Луна не отвратила свой светлый лик от племени морлоков и народилась вновь.
— Про жертву я и так поняла, — прошептала Маруся и удивилась тому, как спокойно она произнесла это страшное слово — «жертва».
— Я не хочу тебя пугать, — продолжила Исинка, — но считаю, что ты обязана знать, как это будет: в полночь во всем поселке погасят огни, на площади перед жилищем вождя разожгут один большой костер, и вас подвесят над ним, растянув на веревках. Снимут только на рассвете. Вождь лично разделит тела на порции и одарит каждого мужчину… Ма-руся! Маруся! Ты слышишь меня?
— С-слышу… Прости, что-то мне опять поплохело…
— Ты ранена?
— Нет, ничего… Говори дальше — что там у тебя за план?
— Суд я по всем у, вы заперты в здании бывшего кафе «Лу на», так?
— Ага. Всю жизнь мечтала побывать на Луне — и вот оказалась внутри нее, — мрачно пошутила Маруся.
— Побываешь еще. Но вернемся к плану: ты с помощью зажигалки…
— Отпадает, — перебила Маруся. — У меня все забрали.
— Вообще все?
«Только ящерка осталась», — едва не брякнула Маруся, но вовремя спохватилась. После предательства Бунина она решила больше никому не доверять.
Вообще никому.
Даже искусственному интеллекту.
— Тогда ваши дела плохи… — медленно произнесла Исин-ка. — Я сейчас пытаюсь провести моделирование возможных ситуаций с учетом всех имеющихся факторов. Ты пока отдыхай. До полуночи еще есть время.
— Сколько?
— Четыре с половиной часа. Может, тебе музыку какую-нибудь поставить?
— Давай. У тебя есть «ПГГ»?
— Какие-то разрозненные записи.
— Ставь подряд.
— Принято.
В наушнике зажурчало, послышался птичий пересвист, затем к звукам природы добавилась мелодия.
Маруся легла животом на холодный пол, вытянула ноги. «Жалко, что наушник один и в левое ухо храпит Уф. Сейчас бы полностью отключиться от всего, нырнуть в музыку, как в бассейн. Забыть и про морлоков, и про маму, и про отца. Про тайгу эту кошмарную забыть, про Бунина, Нестора, Чена, прозрачного человека в аэропорту. И про ящерку тоже…»
— Ящерка… — прошептала Маруся. Через несколько часов она узнает, как фигурка будет бороться с желанием орды дикарей заживо поджарить ее хозяйку на костре.
«Поджарить — как курицу. Черт! Меня-то ящерка, может быть, и защитит. А Уфа? — Маруся перевернулась на спину. — Что же делать? Что?»
Лежать было неудобно, мешал какой-то мусор на полу. Девочка приподнялась на локте, провела рукой — ничего нет. Легла снова и ощутила спиной не то палки, не то камни. Опять пощупала пол — бетон, пыльный, холодный искусственный камень.
«А ведь это в «разгрузке», — дошло наконец до Маруси. — В большом наспинном кармане! И лежит там…»
Она вскочила, скинула жилет, рванула молнию…
Есть!
Две тонкие трубочки с колпачками.
Сигнальные факелы типа «Зеленое пламя», используемые альпинистами и экстремалами для подачи сигналов спасателям. Морлоки просто не сумели открыть застежку кармана. Вот так удача!
— Алло, Исинка! — забывшись, едва не крикнула Маруся. — У меня тут приятная неожиданность…
— До полуночи осталась минута, — сообщила Исинка. — Вы готовы?
— Угу, — промычала Маруся, зажав в зубах факел с открученным колпачком. Второй она держала в руках. Рядом, посверкивая в темноте желтыми глазами, застыл Уф. Ехху полностью оправился от ран. Ему не терпелось поквитаться с морлоками.
Они стояли у выхода из кафе, прислушиваясь к шуму за дверью. Морлоки били в бубны и завывали, готовясь тащить обреченных пленников на костер.
— Сорок секунд.
«Ну, Маруся, не подкачай!»
— Тридцать секунд. Теренций Публий, древнеримский драматург, как-то сказал: «Судьба улыбается смелым».
«Надеюсь, нам она улыбнется очень широко», — Маруся представила реакцию морлоков на то, что сейчас произойдет, и ей самой захотелось улыбнуться или даже рассмеяться.
Расхохотаться во все горло!
— Пятнадцать…
За дверью послышались шаги множества ног.
— Пять…
«Надо же, какая точность! Ровно в полночь. Интересно, как морлоки определяют время? Какая же ерунда лезет в голову…»
— Три! Зажигай.
«Рано!»
— Два!
Дверь заскрипела, на лицо Маруси упали мятущиеся отблески огней.
— Один!
Она ударила головкой факела о стену, услышала характерное «Ш-ш-ш-ш!», перехватила его левой рукой и тут же зажгла второй.
— Жертва!!! — заорали морлоки, вваливаясь в кафе.
— Э-э-э-э-э-а-а-а-а-у-у-у-у! — заревел Уф из темноты. Гигант сказа л, что умеет кричать «громко-громко», но девочка даже не предполагала, насколько это самое «громко-громко» будет оглушающим!
«Словно двигатели стратосферного лайнера».
Факелы вспыхнули ярчайшим зеленым светом. Маруся на миг ослепла. Выставив вперед руки с зажатыми в них фонтанами огня, она решительно шагнула вперед.
— Э-э-э-э-э-а-а-а-а-у-у-у-у!!
Морлоки замерли. Девочка увидела множество глаз, расширенных от ужаса. Это был животный, дикий, первобытный ужас перед неведомым. Такими глазами, должно быть, предки людей смотрели на молнию, ударившую в вековой дуб.
Но им не доводилось видеть того, с чем столкнулись мор-локи — слепящие зеленые молнии, движущиеся прямо на них. И это еще факелы не разгорелись в полную силу!
Первым завизжал и шарахнулся в сторону пахан. Визг пахана послужил сигналом для остальных. Все племя бросилось врассыпную, завывая на бегу от страха.
Уф, подхватив Марусю, посадил ее на шею и, не переставая изображать турбину стратосферника, понесся по улице поселка. Разгоревшиеся факелы «дали свечу» — сперва один, а потом и второй выпустили по сигнальной ракете. Огненные зигзаги, отскакивая от стен домов, пронзили темноту, многократно усилив панику среди бегущих дикарей.
Маруся не выдержала. Она хохотала как безумная, а факелы в ее руках плевались ракетами, расчерчивая ночь пылающими линиями.
Победа была сокрушительной.
Морлоки разбежались, бросив свои жилища, детей и стариков. Те без чувств валялись у потушенных костров, лишь несколько пузатых ребятишек, в силу возраста не понимающих еще происходящего, вторили хохоту Маруси своим звонким смехом.
— Получили! Получили, уроды! — утирая рукавом выступившие слезы, кричала девочка.
— Эффект превзошел все ожидания, — откликнулась Исин-ка.
— Моя хорофо! Нрафится! — рыкнул Уф.
Подобрав возле шалаша пахана нетронутое снаряжение и припасы, путники двинулись к речным зарослям. На прощание Маруся закинула догорающие факелы внутрь шалаша предводителя морлоков. Начался пожар.
В одиночку безлунной ночью Маруся ни за что не нашла бы дорогу к старой лиственнице с раздвоенной вершиной. Но Уф благодаря своим удивительным кошачьим глазам прекрасно видел в темноте. Ехху вывел девочку точно к злополучной яме-ловушке, пристукнул прикладом пулемета о камни.
— Маруфя, моя хотеть земля яма кидать. Уф… Моя хотеть плохой яма убирать.
— Времени нет. Нам надо идти. Вдруг морлоки послали погоню?
Посопев, ехху уверенно ответил:
— Не-а. Мясоглоты далеко бефать. Уф… Маруфя мясоглоты сильно пугать. Хорофо. Нрафится!
…Новым испытанием для путников стала переправа через Аду. Торчащие из воды камни даже днем были неважной заменой мосту, а ночью, в темноте, попытка перейти по ним на другой берег превратилась в опасную игру со смертью.
Маруся, укрепив фонарик в наплечном клапане «разгрузки», балансировала над ревущим потоком, стараясь не смотреть вниз, туда, где в отблесках электрического света кружились увенчанные шапками пены водовороты.
Один неверный шаг — и…
И все.
«Не поймешь, что тут хуже — морлоки или эта бешеная река, — стискивая зубы, думала девочка. Вот выберусь из этой передряги — и все, больше в тайгу ни ногой».
Уфу преодоление реки далось едва ли легче, чем девочке: ехху очень боялся воды. И, когда они наконец-то очутились на другом берегу, оба, не сговариваясь, упали на мокрую от росы траву и некоторое время молча лежали, приходя в себя.
Отдышавшись, Маруся вызвала Исинку. Связь была отвратительной, но девочка все же разобрала слова искусственного интеллекта:
— Ваш Рубикон перейден.
Что это значит, Маруся не совсем поняла, но ощутила неприятный холодок, пробежавший по спине.
…Наскоро перекусив, они начали подниматься по пологому склону возвышавшегося над рекой холма. Деревья здесь были еще нормальные, живые. Ночь отступала, на востоке небо посветлело, а одинокое облачко над горами окрасилось нежным розовым светом восходящего солнца.
Перевалив заросшую осинами макушку холма, путники остановились. Перед ними в предрассветных сумерках серой стеной высился Мертвый лес, молчаливый и мрачный.
После всего пережитого: после встречи с медведем, после стычек с морлоками, после подземелий базы и летящих в голову каменей, после того, как ее едва не принесли в жертву — Марусе казалось, что она уже разучилась бояться. Но нет — Мертвый лес испугал девочку, испугал неизвестностью, таинственностью, угадывающейся враждебностью всему окружающему миру и особой, неживой тишиной.
Похоже, Уф испытывал сходные чувства. Гигант принюхивался, вздыхал, фыркал, цокал языком. Они уже минут десять топтались на опушке, все никак не решаясь сделать первый шаг.
— Пошли, что ли?
— Уф… Моя бояться.
— Идти-то все равно надо.
— Моя понимать.
— Ты чувствуешь здесь кого-нибудь?
Ехху ответил не сразу. Он смочил палец слюной, провел по широким ноздрям, вдохнул, пошевелил губами, словно пробуя запах на вкус, и развел руками.
— Моя не понимать. Уф… Плохой дерефья. Плохой земля. Уф…
— Других нет, — Маруся нахмурила брови и первой ступила под полог, сплетенный из мертвых ветвей.
Это походило на поход по кладбищу. По кладбищу деревьев. Погибшие неизвестно отчего лиственницы, березы, рябины высились повсюду, протягивая к путникам сухие пальцы сучьев. В каждом изгибе, в каждой трещине на голых стволах Марусе виделось что-то угрожающее, тревожное.
Налетел ветер, и мертвый лес ожил: деревья застонали, с костяным треском посыпались обломанные ветви. Они падали в сухой мох и торчали оттуда, как руки мертвецов, пытающихся выбраться из своих могил.
Временами Марусе казалось, что у нее двоится в глазах. Она сперва решила, что просто все деревья похожи друг на друга, но, когда посмотрела на собственную руку, заметила, что пальцы расплываются, теряют четкость, будто она видит их сквозь воду.
В довершение всего Марусе начал слышаться чей-то шепот. Словно бы позади нее шел какой-то человек и тихо-тихо звал ее: «Маруся! Остановись! Маруся, ложись, отдохни! Ты устала… ты хочешь спать… Маруся…» Пару раз девочка даже оглянулась, но, конечно же, никого не увидела — позади были только мертвые деревья.
Стало уже почти совсем светло. Уф зевал, лениво обламывая ветки, чтобы расчистить проход. Маруся тоже почувствовала необоримое желание прилечь и закрыть глаза. И дело тут было вовсе не в призрачном шепоте за спиной — просто бессонная ночь плюс вся эта история с морлоками и жертвой матухе-Луне измотали девочку.
— Здесь должны быть оазисы, — вспомнила она слова Исин-ки. — Там деревья живые, зеленые. Надо искать. Найдем — будем отдыхать. Часа три.
— Моя хотеть спать много, — не согласился Уф.
— Много нельзя: у меня остались всего сутки, а сколько еще нам идти, я не знаю, — вздохнула Маруся.
Между деревьями наметился просвет. Уверенная, что это долгожданный оазис, девочка едва ли не бегом устремилась туда, но, увы, это оказалась всего лишь поляна.
Мертвая поляна посреди Мертвого леса.
Правда, с нее удалось оглядеться. Они находились у подножия горного склона. Серая стена деревьев поднималась вверх, и там, среди серых скал, весело зеленели с десяток лиственниц, а еще дальше и выше расположился второй оазис, куда более обширный — целая березовая роща, уже тронутая осенней желтизной. Прямо за ним, вдали, четко вырисовывалась Синяя Гора.
— Нам — туда. Но до берез мы не дойдем: уснем на ходу, — сказала Маруся Уфу. — Так что давай быстро-быстро добежим до лиственниц — и спать.
— Моя хотеть тут лежать.
— Нет уж, в этом лесу я спать не стану, — отрезала девочка.
Едва они пересекли границу оазиса, как исчезли и навязчивый шепот, и странное двоение в глазах. Пахнуло смолистой свежестью, где-то пронзительно крикнула птица. Первые лучи солнца брызнули из-за горных вершин, и хвоинки на ветках вспыхнули, точно крохотные живые изумруди-ки.
Красота!
«Что-то со зрением… Неужели это излучение так действует на меня? — укладываясь поудобнее, подумала Маруся. — Надо будет разузнать у Исинки… Ох, как хорошо… Все, отбой».
Но поспать даже эти несчастные запланированные три часа ей не удалось. Грохот пулеметной очереди подбросил Марусю, она вскочила, испуганно озираясь. Солнце едва поднялось над Мертвым лесом. Уф, упершись спиной в ствол дерева, напряженно всматривался в чащу; над пулеметом вился синий дым.
— Что… Что случилось?
— Рофомаха приходить, — ответил ехху. — Ам-ам делать. Моя стрелять. Уф…
— Большой он, этот твой «рофомаха»? — Маруся совершенно не представляла, о каком животном говорит Уф.
— Аха, больфой. Как медфеть. Такой не быфает. Здеся есть. Не хорофо. Не нрафится…
Нет в тайге зверя хуже росомахи.
Тунгусы, коренной сибирский народ, жил в тайге до прихода белого человека и живет поныне. Росомахе в давние времена поклонялись как воплощению злого Нгеви, хозяина мира мертвых душ.
Больше всего нравится росомахе делать набеги на человеческое жилье и хозяйственные постройки — на зимовья охотников, кладовые, хранилища шкурок, заготовленных промысловиками; обирает росомаха капканы, ловушки и делает это так искусно, что сама никогда не попадается.
За это и не любят ее люди, за это проклинают, зовут «дьявольской собакой» и «чертовым медведем». На небольшого медведя росомаха и впрямь похожа, только хвост подлиннее да попушистее, а морда, наоборот, уже и короче.
Мех ее на морозе не смерзается, зубы имеют грани, как стилеты, а когти настолько длинные, что легко способна росомаха живот неосторожному охотнику распороть и кишки наружу выпустить. В тайге такая рана — верная смерть.
Известны случаи, когда нападала росомаха на людей. Бытует мнение, что пугается она громкого крика, убегает, и при встрече с этим хищником нужно орать погромче. Так говорят те, кому посчастливилось разойтись с росомахой. Ну, а те, кто не сумел напугать «чертова медведя», ничего не говорят… Сгинули они в тайге, без вести пропали, и даже костей их обнаружить невозможно: крепки челюсти у росомахи, любую кость она разгрызает, размалывает в труху.
И еще. Совсем не приручается росомаха. Даже много лет проведя в неволе, сохраняет дикую ненависть к человеку. Потому редко можно встретить ее в зоопарках и мало что знают об этом звере жители городов.
Маруся вот и вовсе не слышала, что есть в тайге такой обитатель.
Не слышала — и столкнулась с ним, что называется, нос к носу.
Немного ошибся Уф: не с медведя размером была побеспокоившая их росомаха, росомаха из Мертвого леса. Взрослому быку не уступала она ни ростом, ни весом. Огромная зубастая тварь, хитрая, сильная, агрессивная. Пулеметная очередь лишь разозлила ее, и, отступив в трескучий бурелом, готовилась исполинская росомаха-мутант к новому броску. Она чуяла добычу, запахи человека и ехху пьянили голодного зверя, понуждали забыть об осторожности.
— Маруфя! — Уф, не выпуская пулемета из рук, сделал движение головой, означавшее «иди сюда». Девочка побежала к ехху, привалилась плечом к лишенному коры стволу лиственницы.
— Ну и где он? Ты в него попал?
— Моя не попадать. Уф… Моя бояться. Очень болфой рофомаха! Уф…
Маруся замерла с открытым ртом: в чаще послышался громкий треск сучьев, ухнула во мхи вырванная с корнями лесина, и из серого, призрачного переплетения мертвых ветвей проявилась бурая косматая морда с оскаленными клыками, над которой нависла гривастая спина-горб.
— Это… это вот… это вот — росомаха?! — пролепетала девочка, инстинктивно прячась за плечо Уфа.
— Аха… Моя не нрафится!
— И моя. Да стреляй же! Стреляй!!
Росомаха-мутант одним прыжком покрыла сразу с десяток метров и очутилась совсем рядом с путниками. Уф вжал приклад пулемета в мохнатый живот и нажал на спуск. Маруся сквозь грохот выстрелов услышала, как он скрипит зубами: отдача у оружия была очень сильной.
За первой очередью последовала вторая, потом третья. Между березовыми стволами повисло слоистое облако пороховой гари, раскаленные гильзы шипели в сыром мху. Пули срезали ветки, звонко целовали сухие стволы. Маруся видела, что несколько раз Уф попал, попал прямо в коричневый горб, но огромный хищник не обратил на это никакого внимания.
Росомаха издала странный, похожий на кашель, звук, подобрала задние ноги, и Марусе стало ясно: сейчас зверь прыгнет, и этот прыжок станет для них с Уфом роковым.
— В голову! В голову стреляй! — взвизгнула девочка. Рука помимо воли сжала ящерку, визг умер на губах — росомаха прыгнула!
И тут Маруся в очередной раз убедилась, что ехху куда быстрее и ловчее людей. Уф, оказывается, лишь дразнил мутанта, выманивал его на себя. Когда огромный зверь взвился в воздух, ехху успел одной рукой закинуть девочку в безопасное место, за лиственницу, потом отскочил в сторону, присел и выпустил длинную очередь в незащищенное брюхо зверя.
Мутант завыл, покатился по полянке, взрывая кривыми когтями землю. Запятнав все вокруг кровью, росомаха затихла только после того, как Уф с трех шагов выстрелил ей в голову.
Маруся опасливо выглянула из-за ствола и увидела, что один из беспорядочных ударов когтистых лап росомахи пришелся на то место, где она стояла вначале.
Твердую лиственничную плоть здесь пробороздили три полосы глубиной не меньше пяти сантиметров каждая. Представив, что случилось бы с ней, не зашвырни ее Уф за дерево, девочка поежилась.
Сборы были недолгими. Закинув короб за спину, ехху прикладом пулемета выбил из пасти мертвого хищника клык, брезгливо обтер о траву, обнюхал и показал Марусе. Узкий трехгранный клык росомахи-мутанта оказался длиной с ладонь девочки. Уф обвязал его веревкой и повесил на шею. Об отдыхе теперь никто не думал — если в этом лесу водились твари с такими зубами, нужно было как можно скорее покинуть опасное место.
Поднявшись повыше, Маруся вызвала Исинку.
— Что ж ты не предупредила?
— Видишь ли, прямых доказательств существования мутантов в Мертвом лесу у меня нет, — ответила та сквозь треск помех. — Хотя предположения о гигантизме оказавшихся в аномальной зоне существ и высказывались зоологом Красниковым после обнаружения метрового дождевого червя. Но это осталось лишь гипотезой; исследования, как ты знаешь, не были закончены.
— Понятно. А почему морлоки не стали великанами?
— Птицы и многие звери тоже не стали. Маруся, пойми, я не могу ответить на вопросы, не имеющие пока еще ответов.
«Мне кажется, или она и в самом деле злится? — не поняла Маруся. — Но разве может злиться искусственный интеллект? Злой робот — это откуда-то из детских страшилок. Хотя гигантская росомаха — тоже оттуда».
— Исинка! Мы продолжаем путь. У тебя есть данные — что нас ждет?
— Вам необходимо перевалить через водораздел, это за вторым оазисом. Там аномальное излучение ослабевает. Но, боюсь, после водораздела я уже не смогу давать тебе советы — не хватит мощности передатчика. На всякий случай прощай. И удачи вам!
— Пока. Увидимся, — буркнула Маруся. Ей было очень неуютно. После того как они покинули оазис, снова возникли неприятные ощущения в глазах: лес вокруг поплыл, вылинял, точно она смотрела на него сквозь коричневатое стекло. Опять появился шепот, пока еще тихий, неразличимый. Закружилась голова. Ноги стали ватными, каждый шаг давался с трудом.
«Маруся! Маруся! Маруся-Маруся-Маруся…» — зазвучало со всех сторон. Множество голосов звали ее, хихикали, глумливо завывали, дудели, свистели, шипели…
«Так и с ума сойти недолго, — в отчаянии решила девочка. — Надо поскорее добраться до второго оазиса. А вдруг это аномальное излучение и из меня сделает мутанта? Вдруг я тоже стану такой, как морлоки? Бр-р-р-р… Интересно, ящерка может справиться с такой опасностью? Наверное, нет. Если могла бы — мне не было бы так плохо…»
Уф, покосившись на еле бредущую спутницу, протянул Марусе руку. На гиганта, похоже, аномалия действовала не так сильно — или ехху просто был покрепче человека?
Вцепившись в волосатую ладонь, Маруся закрыла глаза. Голоса сразу усилились, загремели отовсюду: «Маруся! Маруся!!»
«Нет, я не сдамся! Я буду бороться! — упрямо сказала себе она, стиснув зубы. — Нужно думать о хорошем. Об Исинке, например. Она вот там, на базе, совсем одна. Много лет уже одна — и ничего, не раскисает. Музыку слушает… Музыка… Новый альбом «ПГГ».
Тут Маруся почувствовала, что ей что-то мешает. Как будто соринка в глазу. Только не по-настоящему, не в реальном глазу, левом или правом, а в мыслях. Да, именно так: соринка в мыслях. Или заусенец на пальце. Царапина. Вроде и не больно, но неприятно.
«Почему у меня возникло такое чувство? С чем оно связано? Или это просто галлюцинации так действуют? Аномалия превращает меня в морлока… Волосатые руки, узкий лоб, людоедство… Тьфу, какая гадость! Соберись! Давай-давай думай!
Соринка. В чем проблема? Да во всем! Вся моя жизнь в последнее время — одна большая проблема. Если бы мне десять дней назад сказали, что со мной случится — посмеялась бы, не поверила. А теперь вот… Я устала! Стоп! Исинка сидит на базе двенадцать лет! Тогда откуда у нее песни из последнего альбома «ПГГ»? Вот оно, точно: у нее есть связь с миром.
— Маруфя! — гугукающий голос Уфа прервал мысли девочки, вернул ее в действительность. Маруся открыла глаза — вокруг все плавало, искажалось, дрожало; ветви, маслянисто блестя, стекали со стволов, сами стволы гнулись, точно резиновые, норовили подсунуть под ноги извивающиеся корни, хвоя на земле вскипала колючей пеной.
— Тфоя смотреть! — ехху указал рукой куда-то вперед. Мару-ся закрыла один глаз ладошкой, собралась с силами, пригляделась…
Между двумя так и оставшимися навеки недоростками рябинками висела паутина. Обыкновенная такая круглая сеть паука-крестовика. Вот только каждая ниточка ее по толщине не уступала бельевой веревке, а в центре висел высушенный, полупрозрачный трупик комара.
Комар был величиной с курицу.
Задыхаясь, со свистом втягивая в себя ставший вдруг таким вязким, густым воздух, Маруся пересекла границу оазиса.
«Маруся-я-я!!» — взорвался в голове напоследок многоголосый клич — и наступила оглушительная тишина. Зрение обрело четкость, движения — уверенность.
Девочка сделала несколько шагов, поднялась на поросший настоящей, зеленой, живой травой бугор, приложила ладонь к глазам, защищаясь от безжалостного полуденного солнца, посмотрела вперед.
Она стояла на невысоком, местами поросшем тайгой гребне, который Исинка назвала водоразделом. Позади и по сторонам раскинулся Мертвый лес. Синяя Гора тоже никуда не делась. Она даже будто и не приблизилась, все так же плавая в белесой дымке между небом и далеким горизонтом.
У подножия гребня начиналась широкая равнина. За ней вновь лежали сплошные заросли, тайга, покрывавшая какие-то небольшие холмики, издали похожие на куличики, сделанные инфантильным великаном. Кое-где над ними возвышались скалы.
«Пустошь, куличики, скалы и Синяя Гора за ними. Вот он, последний отрезок моего пути», — поняла Маруся. Она повернулась к Уфу, обвела рукой окрестности:
— Ты когда-нибудь был здесь?
— Не-а.
— Ах да, ты же боишься воды и за реку никогда не ходил, — вспомнила девочка. — Ладно, пошли. Чем быстрее мы уйдем из Мертвого леса, тем…
— Тфоя тихо! — перебил ее ехху. — Слуфать! Уф… Слуфать хорофо!
— Что слушать-то? — Маруся завертела головой. После слуховых галлюцинаций Мертвого леса она наслаждалась блаженной тишиной, лишь изредка нарушаемой теньканьем синичек, и решительно ничего не слышала.
— Буф-буф-буф… Слыфать? — Уф вытянул короткую шею, вглядываясь в небо на востоке. — Тама! Буф-буф-буф… Сюда ходить!
И тут Маруся услышала — очень далеко, на самой границе слуха, ритмичный звук… в самом деле что-то похожее на «буф-буф-буф»… автомобильный мотор?
Нет!
Но это явно было нечто из ее мира, нечто техническое, какой-то двигатель…
Звук усилился, приблизился, стал яснее, различимее.
— Так это же… — Маруся не договорила, выбежала на самый край бугра, туда, где совсем не было деревьев. — Это вертолет, Уф! Вертолет!
— Моя знать, — улыбнулся ехху. — Дом по неба ходить. Уф… Моя слыфать, моя фидеть. Фертолет — хорофо! Нрафится!
Вертолет!
Люди!
Спасение!
Конец всем кошмарам.
— Не может быть, — прошептала Маруся.
«Муся! Не верь никому и ничему!»
Отец или кто другой оставил для нее эту надпись на плакате в избушке Уфа, но только смысл от этого не менялся: верить тут действительно никому и ничему нельзя.
В том числе и этому вертолету, приближающемуся из-за гор.
Рокот винтов становился все сильнее. «Надо сказать Уфу, чтобы приготовился стрелять», — подумала Маруся и даже не удивилась своим мыслям. Более того, она совершенно не предполагала, что это будет за стрельба — с целью привлечения внимания или…
Или на поражение.
Вертолетов в своей жизни Маруся видела много. Всяких разных. У папы был личный вертолет — сияющая голубая пятиместная капелька с двумя винтами и тонким хвостом-стрелкой. Над Москвой летали вертолеты-такси — пузатые, желто-коричневые, похожие на шмелей воздушные машины. Оранжево-синие вертолеты спасателей и белые, с красными крестами — медицинские — тоже каждый день стрекотали в небе над головами москвичей и гостей столицы. Еще ей попадались на глаза военные вертолеты, камуфлированные или зеленые бронированные аппараты с короткими крылышками по бокам от корпуса. Под крыльями висели ракеты. Такие вертолеты могли за один залп уничтожить целый городской квартал.
Или двух путников, замерших на травянистом бугре посреди березовой рощицы оазиса.
«Может, спрятаться? А вдруг это летят какие-нибудь геологи? Ну, просто летят по своим геологическим делам самые обыкновенные люди, разговаривают, смеются, поглядывая в иллюминаторы. Им дела нет до предметов, охотников, Бунина, Андрея Гумилева, Маруси. Мы спрячемся, они пролетят мимо — и шанс на спасение будет упущен. Нет, надо ждать! Стоять — и ждать…»
В небе появилась темная точка. Она стремительно приближалась, двигаясь вдоль реки Ада. Рокот накатил тугой воздушной волной, ударил по ушам, заставив замолчать птиц. Прищурившись, Маруся вглядывалась в вертолет, силясь разглядеть его, понять, чей он, откуда.
«Не спасатели… Не медицинский… Черный… Довольно большой… Ракет не видно — это хорошо. А что за штырь торчит у него спереди? Коротенький такой штырь, направленная вниз… Прямо из пилотской кабины… Пушка или антенна?»
Заложив лихой вираж, вертолет повернул в сторону Мертвого леса. Маруся беспомощно огляделась — куда прятаться? Вон туда, где березы погуще. Нет, лучше вот в эти кусты…
Солнце высветило правый борт вертолета, и девочка разглядела на нем эмблему: на черном фоне зеленый круг и в нем — серебряный морской конек.
Марусю бросило в жар.
Морской конек. Забавная рыбка, любимец дайверов и аквариумистов.
Но у Маруси с этим существом были связаны совсем иные и отнюдь не приятные воспоминания.
Шанхай, похищение, сумасшедший китаец, аппарат для перекачки крови, безжалостные узкие глаза…
Чен?! Здесь?
Откуда?
Она не стала искать ответы на эти вопросы — просто крикнула Уфу:
— Прячься немедленно!
И согнувшись прыгнула в кусты.
Вертолет прогрохотал над самой головой и улетел куда-то в сторону гор. Вскоре наступила тишина, нарушаемая робкими голосами птиц и шелестом ветра.
— Уф, они улетели, — скомандовала Маруся, выбралась из зарослей, отряхнула колени, выпрямилась…
На бугре, буквально в двух шагах от того места, где стояли до этого девочка и ехху, застыли двое целующихся людей.
Парень и девушка.
Илья и Алиса.
Маруся села в траву.
Поцелуй закончился. Алиса подмигнула остолбеневшей Ма-русе и исчезла.
А Илья, повернувшись, как ни в чем не бывало сказал, точно они расстались вчера:
— Ну, привет, путешественница. Как тут у тебя дела?
Кровь бросилась Марусе в лицо, руки и ноги вдруг стали ватными.
«Вот и я стала видеть призраков. Да нет же, нет! Все понятно: Алиса с помощью змейки перенесла сюда Илью так же, как и меня. Они целовались долго… Нет, не думай об этом! Есть более важное: почему тогда меня бросили посреди гари за много километров от этого места? Почему Бунин не приказал отправить меня сюда?» — Маруся запуталась в собственных мыслях.
Илья улыбался. Он выглядел совершенно так же, как и в момент их знакомства на шоссе, ведущем в Нижний, когда Маруся устроила гонки и едва не погибла по собственной глупости.
Джинсы, замшевая куртка, ветер шевелит волосы.
Красавчик.
Уверенный в себе красавчик, с которым любая девушка захотела бы посидеть в кафе, сходить в клуб, съездить куда-нибудь.
В тайгу, например. А что, очень романтично — свидание в тайге. Костер, звезды над головой, гитара, палатка…
И морлоки вместо аниматоров.
Марусю вдруг посетила несколько не подходящая к данной ситуации мысль: «Я жутко выгляжу. Почти как женщины мор-локов. А уж на фоне Алисы…»
Она машинально попыталась поправить волосы, но тут же спохватилась. В ней разгоралась злость. На Илью, Алису, Бунина, а главное — на себя. Она, как последняя дура, старается понравиться человеку, которому она, по-видимому, безразлична. Более того, который вместе с врагами ее отца непонятно для чего заманил ее в это ужасное место. Нет уж! Пусть видит ее такую — грязную, страшную и измученную! Пусть посмотрит, до чего они ее довели!
— Ты чего, язык проглотила? — спросил Илья, все так же улыбаясь. — Не здороваешься.
Из-за дерева неслышно выступил Уф, весело оскалился:
— Челофека! Уф… Маруфя, это тфоя челофека?
— Классного телохранителя ты завела! — Илья не испугался, смотрел на ехху спокойно, дружелюбно, словно видел снежных людей, вооруженных пулеметами ПКМ, каждый день.
— Заводят кошек, — проворчала Маруся.
— Ладно-ладно, не злись. Надо поговорить.
— Губы вытри. Блестят.
Илья на мгновение смешался, послушно достал из кармана платок.
— Как вы узнали про оазис? — вырвалось у Маруси.
— А ты не догадалась еще? — усмехнулся Илья и согнутым пальцем изобразил над головой гибкий кронштейн камеры.
«Исинка!» — вздрогнула Маруся. Так вот почему…
Ей стало горько и обидно.
Она привязалась к искусственному интеллекту, а Исинка все это время обманывала ее, поддерживая связь с Буниным! Профессор видел все, что происходило с Марусей. Сидел в своем бункере, в окружении учеников-подручных, и смотрел кино.
Реалити-шоу.
Опять предательство!
— С факелами ты здорово придумала, молодец! — похвалил ее Илья.
«Странно, почему я говорю с ним? — подумала Маруся. — Можно же просто уйти. Или сказать Уфу, что это враг. Он ведь враг! Настоящий. Или нет? Да что это со мной?! Неужели Бунин снова использует орла? Нет, не похоже. Ящерка бы защитила, не дала мне поддаться внушению».
Илья улыбался.
— Маруфя! — позвал девочку Уф. — Челофека хорофый? Моя думать — хорофый.
— Подожди, — остановила она ехху и обратилась к незваному гостю: — Зачем ты здесь?
— Понимаешь… — Илья стер с лица улыбку. — Тут вот какое дело. В общем, открылись новые обстоятельства…
— Что еще за обстоятельства?
— К нам попала одна запись. Случайно, клянусь, совершенно случайно! Профессор долго думал, нужно ли тебе знать о ней…
— Опять какая-нибудь дрянь про моего отца?
— Дрянь? Нет, Маруся. Это просто факты, голые факты и ничего кроме.
— Ты говоришь как Бунин.
— Он — мой учитель.
— Я ничего не стану смотреть, — Маруся отвернулась.
«Зачем, зачем я с ним говорю?»
Илья приблизился, взял ее за руку, тихо произнес, почти прошептал:
— Ты же ничего не знаешь. Тычешься вслепую, как котенок, черное тебе кажется белым, белое — черным. Мы хотим спасти тебя, помочь…
— Хороша помощь! — крикнула Маруся, вырвала руку, отскочила. — Вы все врете! И ты, и твой Бунин! Предатели!
— Мы тебя не предавали, — спокойно сказал Илья. — А вот твой отец…
— Заткнись! Уф!! Мы уходим!
— Пять минут, — Илья заглянул девочке в глаза. — Прошу, выслушай меня, это займет всего лишь пять минут. Потом пойдешь, куда захочешь.
— Я…
— Ну, договорились?
— Хорошо, — через силу пробормотала Маруся.
— Как ты думаешь, кто такой Чен?
— Чен? — вытаращила глаза Маруся. Ей вспомнился вертолет с морским коньком на борту. — Он хотел выкачать из меня кровь, нес ерунду какую-то про то, что я особенная, что в моей крови есть ген…
— А ты никогда не думала, откуда он в своем Китае об этом узнал?
— Не знаю, — пожала плечами девочка. — Следил, наверное…
— Смотри!
Илья достал коммуникатор. Маруся никогда не встречалась с такой моделью — большой раскладной экран, голографиче-ский дисплей. Поколдовав над кнопками, он запустил ролик. Маруся увидела знакомую комнату, бумажные фонарики с иероглифами, низкий столик, чайные чашки.
За столиком сидели двое мужчин. В одном девочка с содроганием узнала Чена, а напротив китайца сидел и улыбался такой знакомой, такой родной улыбкой ее отец, Андрей Гумилев…
Не может быть!
Чен и отец о чем-то беседовали, смеялись, время от времени делая по глотку чая. Китаянки в шелковых халатиках тут же подливали им в чашки. Все улыбались друг другу, как давние знакомые.
«Пора уже привыкнуть — может быть все, — сказала себе Ма-руся. — Я не удивлюсь, если сейчас папа скажет Чену: убей мою дочь».
— Сделай погромче, — попросила она Илью.
— Девочку придется умертвить, — донесся из динамика коммуникатора голос Андрея Гумилева. — Жалко, но, увы, мне нужна вся ее кровь.
«Ну и отлил бы своей — она же у нас одинаковая!» — чуть не крикнула Маруся.
— Оплата? — Чен на экране хищно прищурился.
«Чен говорит по-русски?!» — ахнула Маруся.
— Как обычно плюс два миллиона сверху, — ответил отец Маруси. — Если все пройдет тихо, без эксцессов, можете рассчитывать на бонус.
— Хорошо, — Чен кивнул.
— Вот фотография, — Гумилев протянул китайцу снимок. Маруся узнала его. Снимал папа, это было в конце мая, когда он забирал Марусю из школы после последнего звонка, веселую и счастливую.
Она еще крепилась, хотя чувствовала: вся ее бравада, вся показушная толстокожесть ломается, рушится как карточный домик, и слезы уже на подходе.
— Ваши люди, уважаемый Чен, должны плотно опекать девочку, — голос отца зазвучал сухо, по-деловому. — Я не хочу рисковать. Проект, связанный с выделенным из крови моей дочери геном, может перевернуть весь мир.
— Не волнуйтесь, уважаемый Андрей, — сладко зажмурился китаец. — Дороги судеб ведут туда, куда их прокладывают люди.
— Хорошо сказано, — засмеялся Гумилев. — Итак, послезавтра она прилетает из Сочи в Москву…
— Считайте, что операция уже началась, — заверил его Чен.
Запись кончилась. Илья убрал коммуникатор.
— Саламандру в аэропорту подбросила тебе Алиса, — сказал он. — Вообще-то этот предмет принадлежит Бунину, он не раз спасал ему жизнь, и профессор буквально оторвал его от себя. Если бы не он, тебя бы сейчас не было в живых.
— Меня и нет, а Алису твою в аэропорту я не видела, — пробормотала Маруся, глядя на свои грязные армейские ботинки.
— Не говори так. Ты уцелела — а это главное! — Илья буквально выпалил эту фразу.
— Откуда во мне этот ген? — спросила Маруся, чтобы не возникло паузы, не наступило молчание, следом за которым, она знала, придут мысли об отце.
— Мы точно не знаем. Возможно, прихоть природы. Но скорее всего тут все дело в твоей маме.
— Ясно. А зачем моя кровь… ну, ему? — Маруся не смогла заставить себя произнести слово «папа».
— Я не очень в курсе, профессор объяснит тебе лучше. Думаю, что это все связано с созданием препарата, позволяющего одному человеку владеть множеством предметов без ущерба для себя. А может, тут дело в неуязвимости или каких-то экстрасенсорных способностях.
— Нет у меня никаких способностей!
— Я же говорю — не знаю, вот Бунин…
— Так позвони Бунину! — крикнула Маруся, отступая от Ильи на шаг. — Давай звони, что смотришь? Да-да, я хочу с ним поговорить! Мне НАДО с ним поговорить! Ну?
Илья хмыкнул, снова достал коммуникатор, громко отдал приказ речевому анализатору:
— Проф!
— Соединяю, — пискнуло из динамика. Проползала томительная секунда, за ней другая — и Маруся услышала короткие гудки.
— Занято, — растерянно произнес Илья.
— Ладно, пошли, — устало махнула рукой Маруся. — Спустимся с этого водораздела, устроим привал, поедим. Там и позвонишь.
— Договорились, — улыбнулся Илья.
— А чего ты все время лыбишься? — неожиданно для себя сказала Маруся. — Весело тебе?! Весело, да?
— Успокойся, все нормально, — Илья отшатнулся от девочки, выставил руки. — Я просто пытаюсь быть дружелюбным.
— Не надо!
— Что «не надо»?
— Ничего не надо!
Они еще с полчаса шли по Мертвому, точнее, полумертвому лесу. Видимо, здесь, на восточном склоне, загадочное излучение уже не было таким сильным, как наверху — среди сухих деревьев то и дело попадались зеленеющие кусты кедрового стланика, под ногами шелестела трава, да и галлюцинации больше не мучили Марусю.
Лес кончился неожиданно, точно обрубленный огромным топором. Солнце перевалило за середину дня, но до вечера было еще далеко. Перед путниками раскинулся луг, поросший травой. Если начистоту, лугом он, конечно, был бы где-нибудь под Рязанью или Калугой, а здесь, в тайге, это место называлось пустошью. «Комариная пустошь», — вспомнила Маруся.
Всю дорогу девочка молчала. Илья, быстро нашедший общий язык с ехху, беспечно болтал с ним о чем-то, пару раз брал в руки пулемет, прицеливаясь в деревья. Маруся брела за ними повесив голову и сквозь русую челку время от времени бросала злые взгляды на своих спутников. В голове ее ворочались тяжелые, безрадостные мысли.
«Может, и Уф все знал с самого начала? Точно! Он же ждал меня! Сидел и ждал. Все подстроено, все! Верить никому нельзя. Ни Бунину, ни Алисе, ни Илье, ни Уфу, ни отцу, ни маме… Маме? Интересно, а какую роль во всем этом играет она? Подожди, подожди. А с чего ты взяла, что мама вообще жива? Кто сказал тебе об этом? Никто. Двенадцать лет назад она ушла к Синей Горе. Все. Точка. Больше никто ничего о ней не знает. Может, спросить Илью?»
— Моя пуф-пуф, — басил впереди ехху, потрясая пулеметом. — Рофомаха падать, земля фаляться. Уф… Страфный зферь!
— Да уж, — оглядываясь через плечо на Марусю, кивнул Илья. — Весело тут у вас.
«Ничего не стану спрашивать, — стиснула зубы девочка. — Дойду до конца и сама все узнаю. Теперь вот точно — дойду! И никто меня не остановит».
Они отшагали уже треть Комариной пустоши, когда их на-кры л яростный рокот вертолета. Следом за звуком из-за зубчатой кромки леса вынеслась и сама винтокрылая машина. Она шла очень низко, едва не задевая верхушки деревьев черным блестящим брюхом.
— Кто это? — Илья растерялся, смотрел то на вертолет, то на Марусю.
— Чен! — уверенно ответила она, хотя понятия не имела, кто на самом деле скрывается за эмблемой с морским коньком.
— Чен?! Откуда?
— Оттуда же, откуда вы все взялись. От верблюда, — грубо ответила Маруся.
Вертолет резко изменил направление полета и, наклонив тупоносую кабину к земле, двинулся обратно: очевидно, пилоты заметили на пустоши людей.
— Ложись! — крикнул Илья, первым падая в сухой бурьян. Уф опередил его — сказалась нечеловечески быстрая реакция ехху. Маруся спряталась последней — ей вдруг стало все равно, увидят ее люди в вертолете или нет.
Кажется, медики называют такое состояние апатией.
Ничего не хочется, ничего не страшно.
Никто не нужен.
Даже Илья.
Хотя как раз он-то, может, и нужен. Маруся уже сильно жалела, что нагрубила парню. Он такой приветливый: и поздоровался, и про дела спросил; улыбается, пытается помочь. На два года старше, а ведет себя с Марусей, как с равной.
И Уфу Илья явно «нрафится», а уж ехху не проведешь, он не головой, он сердцем чует, кто хороший, кто плохой.
Сделав несколько кругов над тем местом, где прятались путники, вертолет улетел.
— Надо бы побыстрее слинять отсюда, — тревожно озираясь, сказал Илья.
— Давайте пойдем ближе к лесу, — согласилась Маруся. Ей теперь вообще хотелось во всем соглашаться с Ильей. — Если что, спрячемся под деревьями.
— Может, просто свернем в лес?
— Нам эту Комариную пустошь так и так пересечь придется, — все же Маруся нашла в себе силы поспорить. — Другого пути нет.
Илья развел руками — мол, ничего не имею против.
— А почему она Комариная?
Тут уж пришел черед Маруси пожимать плечами: ответа на этот вопрос девочка не знала.
Но ответ обнаружился сам, причем буквально через несколько минут. Ответ висел в воздухе и издавал пронзительный, тонкий вой на одной ноте.
Комар.
Комар величиной с курицу. Но только не труп в паутине, а вполне себе живая тварь с полуметровым хоботком-жалом. Суперкровопийца, крылатый вампир. Маруся побледнела. Конечно, у нее есть ящерка, но все же перебороть отвращение к жуткому порождению аномальной зоны она не могла.
Илья тоже чувствовал себя не в своей тарелке. Медленно обходя двигающегося рывками комара, он как заведенный приговаривал:
— Ну, ничего себе, ну, ничего себе…
Не растерялся один Уф. Перехватив пулемет за ствол, ехху попытался сбить огромное насекомое. Комар возмущенно запищал, рванулся в сторону, и тотчас из травы ему на подмогу поднялась целая стая — не меньше двух десятков — крылатых собратьев.
— Бежим! — крикнул Илья, схватил Марусю за руку и потащил к лесу. За их спинами раздалась пулеметная очередь — Уф стрелял прицельно, но попасть в вертких летунов ему не удалось.
Треща прозрачными крыльями, комары настигали маленький отряд. «Нам бы сейчас теннисные ракетки», — отрешенно подумала Маруся. Снова прогрохотал пулемет. На этот раз Уф стрелял почти в упор, и несколько пуль нашли цель, буквально разорвав комаров на части.
Выиграв десяток метров, путники сумели добраться до спасительных зарослей и укрылись под ветвями лиственниц.
— Если тут такие комары, то как выглядят здешние осы? — с дрожью в голосе спросил Илья. Он по-прежнему держал Ма-русю за руку.
— Лучше не знать, — сказала девочка.
Обиженно стрекоча, комары покружили у опушки и улетели. Стало тихо. Уф опустил пулемет в траву, уселся рядом, достал из короба рюкзак с продуктами.
— Моя куфать.
— Да, подкрепиться не мешает, — улыбнулся Илья. — Что у нас на обед?
— Тушенка и галеты, — Маруся протянула ему банку. — Извини, ничего другого нет.
— Ты хотела поговорить с Буниным… Набрать?
— Давай.
На этот раз профессор оказался доступен.
— Алло, Илья? Как дела?
— Все нормально, Степан Борисович. Тут вот Маруся хочет с вами пообщаться.
После некоторой паузы Бунин осторожно произнес:
— Хорошо.
Маруся взяла из рук Ильи коммуникатор, включила видеотрансляцию. На экране возникло лицо профессора. Он улыбался самой доброжелательной из всех возможных улыбок.
— Здравствуй, Маруся, здравствуй! Страшно рад тебя видеть…
— Не надо, — попросила девочка, кривя губы. — Если бы вы оказались на моем месте, вам было бы просто страшно, без радости.
— Извини, но у каждого человека в жизни свой путь. Этот — твой, — профессор стер с лица улыбку. Теперь он говорил серьезно, глядя Марусе прямо в глаза.
— Я уже поняла это. У меня вопрос.
— Слушаю.
— Моя кровь… Что с ней не так?
— Это долгий разговор, — ответил Бунин. — Долгий и сложный.
— И все же?
— С твоей кровью все так. Точнее, все слишком «так». Она особенная. Уникальная. Ты — сосуд, наполненный драгоценнейшей жидкостью, за которой охотятся люди и нелюди.
— Я — человек! Человек, а не сосуд! И это моя жидкость.
— Конечно, конечно. Но кое-кто так не считает.
— Например, мой отец? Он хочет сделать из моей крови лекарство? Эликсир для владения предметами?
Бунин вздохнул.
— Да, Маруся, в общих чертах все так и есть. Ты — потомок древнейших жителей — и хозяев — нашей планеты. Их способности, их удивительные, уникальные способности передались тебе. Эти способности, конечно, еще нужно активировать, разбудить, но…
— Но мой отец тоже их потомок! — упрямо крикнула Мару-ся.
— Видишь ли, — профессор снова вздохнул. — Во-первых, эти способности генетически передаются по женской линии. А во-вторых, я вынужден открыть тебе одну тайну… Мне не хотелось бы сейчас, я думал… Думал, что как-нибудь потом, в подходящей обстановке, но обстоятельства…
— Степан Борисович, не мямлите, пожалуйста, — тихо и твердо сказала Маруся. Она чувствовала, понимала: сейчас профессор скажет что-то действительно важное, что-то такое, что, возможно, перевернет всю ее жизнь.
Бунин отвел глаза в сторону, беспомощно улыбнулся, потом взял себя в руки и четко произнес:
— Маруся, Андрей Гумилев — не твой отец.
— Не отец… Но кто же тогда? Кто мой папа?
— Я, Маруся, — твердо ответил профессор. — Я — твой отец.
Маруся оцепенела. Она смотрела в лицо Бунина, смотрела безо всяких мыслей, как смотрят на облака, на воду, на огонь. Все оказалось очень просто. Просто, как в мыльных сериалах.
Отец — не отец.
Отец — другой.
Вот этот, на экране. Сейчас он, словно избавившись от тяжкого груза, покраснел, заулыбался, сделался говорливым.
— Понимаешь, Марус я, давным-давно, когда тебя еще на свете не было, мы дружили. Втроем. Ева, Андрей и я. Ну, а поскольку ты уже большая девочка, то понимаешь, что отношения двух молодых мужчин и красивой девушки просто дружбой долго оставаться не могут. Так и вышло. Я влюбился в твою маму. Она была очень красивая. Самая красивая девушка в нашем институте. Я в тот момент уже работал на кафедре, преподавал, и мы виделись каждый день — на занятиях, в столовой, просто встречались в коридорах, курилках. Между нами возникла симпатия… Но практически одновременно подобными же чувствами к Еве воспылал и Андрей. Возникло то, что называется классическим любовным треугольником.
— Подождите, — каким-то деревянным голосом сказала Ма-руся. — Вы любили мою маму. Оте… Гумилев тоже ее любил. А она? Кого любила она? Или у вас было, как у морлоков — женщину никто не спрашивал?
— Ну почему не спрашивал… — Бунин страдальчески поморщился. — Марусенька, девочка, не все так просто в этом лучшем из миров. Отношения между мужчинами и женщинами, между парнями и девушками редко развиваются линейно. Тут играет свои роли множество факторов… Да, Ева в конечном итоге вышла замуж за Андрея. Но были моменты, когда она более симпатизировала мне…
«Врет? Или не врет? Или врет наполовину?» — слушая профессора, гадала Маруся. Она отвела взгляд от экрана коммуникатора, посмотрела на своих спутников.
Илья половинкой галеты вычищал опустевшую консервную банку. Уф уже закончил трапезу и теперь пучком травы протирал пулемет, привалившись спиной к дереву.
— Однажды мы с твоей мамой в составе студенческой группы были на практике в Крыму, — продолжил говорить Бунин. — Ты уже взрослая, понимаешь, как это бывает…
Комары атаковали внезапно!
Еще секунду назад стояла тишина — и вдруг все пространство между ветвями заполнилось множеством насекомых. Треск крыльев заглушил голос профессора. Маруся вскрикнула и от неожиданности выпустила коммуникатор Ильи из рук. Взревел Уф. Вскочив, ехху замахал мохнатыми лапами со скоростью вентилятора. Попавшие под его мощные удары комары с мерзким хрустом валились в траву, копошились там, пытаясь взлететь.
Но перебить всех насекомых гиганту оказалось не под силу. Похватав вещи, Маруся и Илья бросились вглубь леса. Уф топал позади, как-то совсем по-детски крича на комаров басом:
— Тфоя уходить! Уф… Тфоя не хорофо! Моя тфоя стукать! Уф…
Бегство закончилось в глухом овражке, заросшем высокой широколистой травой, увенчанной сладко пахнущими зонтиками цветов.
— Все целы? — оглядывая Марусю и Уфа, спросил Илья, опустившись на землю.
— Нормально, — кивнула девочка. — Коммуникатор твой там остался.
— Растяпа ты, Маруся Гумилева! — в сердцах бросил Илья. — Придется теперь возвращаться. Откуда мы прибежали?
— Тама были, — указал лапой Уф. — Сейфас не ходить. Сидеть, ждать. Уф…
— У меня мало времени, — Маруся умышленно сказала не «у нас», а «у меня». Она вдруг остро осознала: и милый здоровяк Уф, и красавчик Илья — всего лишь попутчики, случайные или кем-то навязанные спутники, которым нет нужды идти с ней до самого конца. Это ее поход, и в конце именно ее, а не кого-то еще, ждет некая цель.
«Я видела, как на своем дне рождения ты стреляешь в Андрея Гумилева. В своего отца», — прозвучали в голове слова Алисы, сказанные ею тогда, в самом начале этого безумного путешествия. Предмет Алисы показывает будущее. «В своего отца». Но Бунин сказал, что отец… Стоп! Люди могут врать. Предметы — нет.
Или могут? Вдруг они тоже — как люди?
«Я теперь — сирота. У меня практически не было матери, не стало и отца. Правда, есть чокнутый профессор, утверждающий, что отец — он. Сюжет как из сериала, которые так любит соседка Клава. Мыльная опера. Хватит! Я не стану об этом думать. Просто не стану. Назло всем. Может, они специально морочат меня! А я вот заморачиваться не желаю — и точка!»
— Черт с ним, с коммуникатором, — Маруся вытерла рукавом пот со лба. — Уф, нам надо выйти к краю пустоши. Завтра утром у меня истекает время на таймере. Пошли.
— Да ты с ума сошла — «черт с ним»! — не согласился Илья. — Это новая модель! Знаешь, сколько он стоит?
— Плевать, — отмахнулась Маруся, глянула на возмущенного парня — и застыла.
По поваленному стволу дерева к Илье полз комар со сломанным крылом. Уф стоял с другой стороны и не видел его. Насекомое, переставляя тонкие лапки-ходули, все ближе и ближе подбиралось к незащищенной шее, к тому месту, где под кожей билась в такт ударам сердца вена, полная вожделенной крови.
— Илюша… Илья, не шевелись, не двигайся! — закричала Маруся, шаря взглядом вокруг себя в поисках какой-нибудь палки или ветки, чтобы сбить комара.
— Что? — не понял Илья, и в этот миг острая трубка хоботка вонзилась в него.
— А-а-а-а!! — парень не глядя стряхнул с себя огромное насекомое. Хоботок обломился, часть осталась торчать в шее, и из нее ударил тонкий кровяной фонтанчик.
— Подожди, я сейчас! — Маруся подскочила к Илье, схватилась пальцами за скользкий обломок хоботка, выдернула его из раны. Кровь пошла сильнее, заливая парню плечо. Илья на глазах побледнел, ухватился рукой за низко свисающую ветку дерева, та хрустнула, и он рухнул в траву.
— Фто такое? — непонимающе сунулся вперед Уф. — Маруфя, фто?
— Его укусил комар. Надо остановить кровь!
— Моя будет лефить! — кивнул ехху, полез в короб за своими снадобьями.
— Маруся, — тихим голосом позвал Илья. — У меня голова кружится…
— Сейчас, сейчас, — девочка присела рядом, зажимая руками дырку в шее Ильи. — Потерпи. Уф!! Что ты возишься? Кровь не останавливается!
— Сейфас, сейфас!
— Я умираю… — простонал Илья.
«Ящерка! — молнией сверкнуло в голове Маруси. — Ну конечно!»
Сдернув с шеи фигурку, девочка вложила ее в ослабевшую руку Ильи и, как делала уже не раз, прижала своей.
«Ну, давай начинай! Ящерка, миленькая, он же и в самом деле умрет!»
Поначалу все шло хорошо: знакомый холод ожег пальцы, рванулся к локтю. Внимательно следя за раной, Маруся улыбнулась: кровь на глазах загустела, алый ручеек иссяк.
А потом случилось непонятное — ящерка потеплела, и теперь девочка ощущала под пальцами просто металл. Обыкновенный металл, не источавший никакой целительной энергии. Илья закатил глаза, обмяк.
— Лечи! — в ярости крикнула Маруся ящерке. — Ну что же ты?!
Безрезультатно.
Выдернув фигурку из холодных пальцев Ильи, Маруся приложила ее к покрывшейся корочкой ране — никакого эффекта.
«Она не хочет, — поняла девочка. — Ящерка не хочет, не желает лечить его. Но почему?»
Уф, опустившись на колени, внимательно осмотрел Илью, потрогал руку, грудь.
— Челофека фифой. Челофека плохо!
— Сама вижу! — рявкнула Маруся. — Где твои травки-корешки, тряпочки? Надо перевязать шею.
Пока ехху накладывал повязку, она еще несколько раз пыталась использовать ящерку — все без толку. Загадочная фигурка отказывалась работать.
Категорически.
Наконец Маруся сдалась. Утирая выступившие слезы, она поднялась над неподвижно лежащим Ильей, повесила ящерку на шею.
— Уф, возьми его. Придется нести. Когда устанешь, понесу я.
— Моя сильный. Моя не устать! — стукнул себя кулаком в грудь ехху. Он повесил на шею пулемет, легко поднял Илью и взвалил на плечи, точно мешок. — Моя идти. Уф…
— Погоди! — Маруся наклонилась и подняла с земли какую-то блестящую штуковину, выпавшую из кармана куртки Ильи.
Фигурка. Зайчик. Или нет, скорее кролик.
Предмет. Явно предмет. Вот только с какими свойствами?
«Некогда, потом, потом», — заторопила себя Маруся. Она сунула кролика в нагрудный кармашек «разгрузки», прижала клапан с застежкой-липучкой.
— Все, пошли. Туда?
…Описав по тайге полукруг, они спустя полчаса вышли на край проклятой Комариной пустоши. Вечерело. Стало ощутимо холодно, северный ветер притащил серые слоистые облака. Они быстро затянули все небо, превратив солнце в мутное пятно.
Маруся несколько раз подходила к Уфу, брала Илью за руку, проверяла пульс. Сердце раненого билось медленно, слабо.
«Кажется, это называется комой, — вспомнила девочка. — А вдруг комар занес Илье какой-нибудь вирус?»
А Синяя Гора была уже совсем близко. Надо было идти. И они пошли, стараясь прижиматься к краю леса и зорко оглядываясь, чтобы не пропустить нового нападения комаров.
Наверное, поэтому поляну в зарослях, тянувшихся справа, Маруся заметила не сразу. А заметив, застыла как вкопанная.
Это была не просто поляна. Между лиственницами висели на веревках шкурки, какое-то тряпье, на камне стояло большое корыто с водой, а за ним высился дом.
Изба.
Избушка.
Самая настоящая, крытая корой, бревенчатая избушка…
Маруся открыла глаза и испугалась.
Испугалась, потому что чувствовала себя отдохнувшей, выспавшейся, а это означало, что с того момента, как она опустила голову на набитую травами подушку и закрыла глаза, прошло уже очень много времени.
Испугалась, что уже ночь, что она проспала все на свете, что таймер отсчитывает последние секунды до загадочного часа «Х».
А потом случится страшное…
Что именно, девочка не знала, но чувствовала: случится, обязательно случится, если только она не дойдет до… До чего? До цели, до конца маршрута.
До мамы?
Может быть, и так, но только вряд ли.
До пистолета, из которого она выстрелит в отца… в Андрея Гумилева?
Это более вероятно, если только Алиса не обманула ее.
Или у таинственной Синей Горы Марусю ждет что-то совершенно другое, что-то, чего она и вообразить-то себе не может?
В любом случае надо идти, а она вместо этого лежит на мягкой лежанке под теплой, пахнущей ромашками оленьей шкурой в избушке бабы Раи и ей хо-ро-шо!
Потянувшись, девочка все же пересилила себя и села, откинув шкуру. В углу похрапывал Уф, на топчане у дальней стены мерно дышал Илья. Маруся даже в полумраке видела, что с ним все в порядке: на щеках румянец, рука подсунута под щеку. В таких позах не умирают, в таких позах спят, спят сладко, видят хорошие сны и улыбаются во сне.
Сквозь крохотное оконце пробивался солнечный свет. Значит, еще не ночь.
Или уже не ночь?
«Сколько же я все-таки проспала?» — этот вопрос не давал Марусе покоя. Она умылась ледяной водой из кадки, обошла стол и толкнула обитую шкурами низкую дверь.
Полянка, где стоял удивительный дом бабы Раи, совсем не изменилась с того момента, как путники обнаружили ее. То же корыто с водой — Маруся теперь знала, для кого эта вода — те же вывешенные на просушку шкурки. И сама хозяйка здешних мест баба Рая хлопочет в сторонке у костерка, помешивая в котелке над огнем густое пахучее варево.
И самое главное — солнце в небе все на том же месте!
Висит себе оранжевым апельсином над тайгой, собирается клониться к закату, но до сумерек, до этого самого заката еще уйма времени. Часа три, не меньше.
«Сутки! — поразилась Маруся. — Я проспала сутки! Все пропало…»
— Как отдыхалось-то, девонька? — улыбаясь, спросила баба Рая, подходя с дымящимся котелком в руках к потерянно топчущейся на высоком крыльце Марусе.
— С-спасибо… А сколько сейчас времени?
— Спала-то ты недолго, — успокоила ее старушка, деловито срывая в разбитом возле избушке огородике листья какого-то растения и кроша в похлебку.
— А как будто целую ночь, — облегченно улыбнулась девочка.
— Ну-тко, на то и травки я заваривала, на то и слова шептала. Так-то вот. Давно ж вы в пути-то, без отдыха нельзя. Кушать будешь, дочка?
— С-спасибо, не хочется, — покачала головой Маруся. — А Илья? Как он?
— Кушать надо. А с твоим кавалером нормально все будет. Спит сейчас. Пять ден спать станет. Так-то вот. Во сне вся хворь комариная из него вон выйдет. Проснется — хоть под венец, хоть к станку, — засмеялась баба Рая.
— К какому станку?
— К токарному или, скажем, фрезерному, — непонятно ответила старушка. — Пойдем-ка в дом, мохнача будить пора, а то хлебово поспело, простынет, коли ждать долго. Да и времени у вас и впрямь в обрез…
— А вы откуда знаете? — удивилась Маруся. Баба Рая поднялась по скрипучей лесенке, заглянула в глаза Маруси своими бездонными, черными глазками-бусинками, усмехнулась беззубым ртом:
— А виденье мне было, девонька. Шаманское виденье, духами Верхнего мира насланное, не иначе. Так-то вот.
— Что за видение? — обмерла Маруся. Ей казалось, что старушка своими чудными глазами просвечивает ее насквозь, как рентгеном.
— Видала я, — нараспев заговорила баба Рая, — что явится ко мне девица-красавица с молодцом болезным и мохначем-бобылем. За плечами той девицы тяжкий путь, на душе у той девицы тяжкий камень, впереди у той девицы тяжкое деяние. Так-то вот…
Маруся с аппетитом уплетала похлебку, посматривая на толстого хозяйского кота по прозвищу Бегемот. Кот охотился за мухой, обыкновенной такой, нормальных размеров мухой, ползающей по подоконнику. Сам кот тоже был нормальным. Маруся вспомнила, каких созданий они с Уфом видели накануне возле дома бабы Раи — и девочку передернуло от отвращения…
…Заметив избушку на курьих ножках, они с Уфом решили спрятаться в кустах и понаблюдать.
Конечно же, никаких курьих ножек у дома не было, просто стоял он на двух лиственничных стволах, и это несколько успокоило Марусю.
— Челофека тута жифет, — принюхавшись, прошептал ей на ухо Уф. — Хорофый.
— Ты откуда знаешь, что хороший?
— Моя знать. Уф… Моя чуф-сфо-фать!
Маруся попробовала вызвать Исинку. Конечно, после признания Ильи она больше не могла доверять искусственному интеллекту, но больше посоветоваться было попросту не с кем.
— Исинка, Исинка! Вызывает Маруся! Алло! Ответь мне! — приблизив усик микрофона к самым губам, раз за разом повторяла девочка, но безрезультатно — связи не было. Сняв с головы бесполезную гарнитуру, она убрала ее в карман. Все, теперь надеяться оставалось только на себя.
…Ждать хозяина странной избушки пришлось недолго. Скрипнула дверца, и по шаткой лесенке вниз спустилась женщина с корзинкой в руках. Даже издали Маруся заметила, что женщина очень старая. Согнутая спина, коричневое морщинистое личико под меховой шапочкой, седые косы чуть не до земли. Одетая в самовязаное платье и вытертую бархатную безрукавку-душегрейку, старушка двигалась медленно, совершая экономные движения, как все пожилые люди.
А вот голос у нее оказался молодой и звонкий. — Гостинечки дорогие! — прозвучало над полянкой. — Пожальте на угощенье! Куть-куть-куть!
Маруся в первый момент решила, что старушка обращается к ним с ехху, но в ответ на призывный клич затрещали ветки, зашумела тайга и из-под лесного полога полезли, поползли, полетели такие твари, каких и в страшных снах не увидишь.
Лишенные меха, красные, будто обваренные, голокожие зайцы; ежи размером с собаку, чьи спины вместо иголок украшали черепашьи панцири; бесхвостые бурундуки с рожками; куропатки на длинных ногах-ходулях. Особенно девочку поразила лисица-сороконожка. Ног, а точнее, лап у нее было, конечно, не сорок, но никак не меньше десяти.
Из тайги появлялись все новые существа — гигантские жабы с крокодильими гребнями на спинах, белки с копытцами вместо лапок, выбежала пара обросших длинной шерстью косуль с кабаньими рылами, пришлепал ластоногий медвежонок. Последним на полянке появился лось. Лось как лось, большой, очень похожий на тех, что Маруся видела в биопарках.
Только двухголовый.
Старушка, ласково приговаривая:
— Ох вы, мои детушки, ох вы, мои бедняженьки… — принялась кормить уродцев, вытаскивая из корзинки угощение.
Зверье доверчиво шло к человеку; птицы садились на плечи и голову старушки, голые зайцы ластились у ног, медвежонок забрался в корыто и плескался там, как настоящий тюлень.
Корзинка старушки казалась бездонной — в ней нашлось лакомство для каждой твари. Последним получил две краюхи хлеба жуткий лось. Обе его головы по очереди приняли хлебные краюхи, и, задевая рогами ветви, таежный великан убрел в чащу.
Вскоре полянка опустела. Старушка вытряхнула из корзинки крошки, шагнула было к избушке, но на полдороги остановилась, повернула голову в ту сторону, где прятались путники, и спросила:
— Чай, застыли сидеть-то? Идите в дом, гостям я завсегда рада. Так-то вот…
Поначалу Маруся боялась старушки — уж больно спокойно встретила она чужаков. Ничему не удивилась, на Уфа глянула так, словно встречалась с ехху каждый день. И бесчувственное тело Ильи осмотрела без ахов-вздохов и причитаний. Велела уложить парня на топчан в избушке, быстро и ловко напоила его каким-то отваром, разжав зубы лезвием широкого ножа.
— Его комар укусил огромный… — начала было Маруся, но старушка с улыбкой перебила ее:
— Вижу. Не боись, девонька. Все с ним обойдется. Садитесь рядком, чайку попьем. Чаек у меня таежный, душистый. Так-то вот.
Успокаивала Марусю только реакция Уфа: ехху смотрел на хозяйку избушки влюбленными глазами и радостно пыхтел, принимая от нее полную чашку горячего напитка.
«Если бы она была плохим человеком, он никогда бы не сел с ней за один стол», — решила Маруся.
За чаем и познакомились. Старушка сказала, что зовут ее Раиса Яковлевна Платонова, а попросту — баба Рая. Много лет проработала она на великих стройках по всей Сибири. Строила БАМ, Саяно-Шушенскую ГЭС и Омский нефтеперерабатывающий комбинат. Лет тридцать назад судьба занесла Раису Яковлевну в поселок «Алые зори», где она устроилась работать завхозом в школу. Но тут развалился СССР, и людей в поселке бросили на произвол судьбы.
— Я ведь, девонька, до последнего сидела, — посверкивая острыми глазками, рассказывала Марусе баба Рая. — Уже ушли все, одна пьянь да бичи в поселке остались, а я все ждала, дура старая, что вспомнят начальники в больших кабинетах про нас, стыдно им сделается. Школу блюла, ни дощечки отломить не давала, ни стеклышка разбить. Все думала: вот оживет поселок, люди приедут, детушек навезут… Не дождалась. Так-то вот. А потом уж жуть потекла из тайги невидимая. Тех, кто в поселке, в «Алых»-то «зорях» остался, корежить она принялась, дурное наружу вынимать, хорошее прочь смывать. Грех взяла я на душу, дочка. Со зла спалила школу-то. И ушла. Здесь вот теперь живу. Здесь и помру.
Из слов старушки Маруся понимала едва ли половину, но у нее сжалось сердце, когда она услышала последние слова бабы Раи.
— Нет, ну что вы! Вы еще очень молодо выглядите… — попыталась девочка утешить хозяйку и замолчала на полуслове, поняв, насколько нелепо звучат ее утешения.
— Странная ты, — улыбнулась баба Рая. — Сердечко у тебя золотое, а ты его прячешь, боишься, что увидит кто, колешься, как ежка. Слово доброе в кои веки сказала — и сама застыдилась. Ну да это ничего, это пройдет…
И тут же спохватилась:
— Ох, заболтала я вас, а вам с дороги отдохнуть нужно — путь-то впереди еще неблизкий.
Хотела Маруся спросить, откуда старушка знает про неблизкий путь, но тут почувствовала такое неодолимое желание лечь и закрыть глаза, что не помнила даже, как до лежанки добралась и провалилась в сон…
Котелок опустел. Вкусная, наваристая похлебка у бабы Раи! Сразу и не поймешь, из чего она. Вроде без мяса — Уф вон ел так, что за ушами трещало.
— Спасибо, — сказала она, откладывая ложку.
— На здоровьичко, девонька, на здоровьичко, — закивала баба Рая. — Пора вам, что ли?
— Да, идти надо, — Маруся встала из-за стола, приблизилась к спящему Илье. Она не знала, что с ним делать — будить, брать с собой? Или…
Старушка словно ждала этого момента — подошла, взяла девочку за руку:
— Ты за него не волнуйся, дочка. Пусть он у меня отлежится. А как на ноги встанет — заберут его…
— Кто заберет?
— Те, кто тебя сюда отправил. Так-то вот.
— Откуда вы знаете…
Баба Рая засмеялась мелким старческим смехом.
— Умею я, девонька, видеть и прошлое и будущее. Много чего умею.
— У вас тоже есть предмет?! — вырвалось у Маруси.
— Это ты про зверюшек железных? Нет, дочка, с этими игрушками — баловство одно. Ни к чему мне. Да и ты свои отдала бы лучше от греха в надежные руки.
— Откуда… — Маруся прикусила язык: «Ну что я заладила «откуда» да «откуда»? Ясно же — этой бабе Рае все известно. А про какие надежные руки она говорит?»
— Про те, что добро творят и зла не ведают, — ответила на невысказанный вопрос старушка.
— Это Нестор? Бунин? Папа? — торопливо зачастила Мару-ся.
Баба Рая молча покачала головой, пожевала губами, словно с укоризной, наконец сказала:
— Вот и мама твоя такая же: все спрашивала да спрашивала.
— Вы видели мою маму?! — вскинулась Маруся.
— Ты ж по ее следочкам идешь. Была, была она здесь, вот так же насупротив меня сидела. Так-то вот.
— А где она сейчас? Она живая?
— Ушла к прозрачным, что за пустошью живут, к Синей Горе.
Все, девонька, больше ничего сказать не могу…
— Почему?
— Каж дый сам свою судьбу ладит. Если я тебе будущность да прошлость открою, получится, не ты, а я твою судьбу изладила. Надо тебе такого?
— Нет, — прошептала Маруся.
— Науку мою ты после познаешь. Так-то вот. Мохнача держись — хороший он, верный человек.
— Человек? Он же ехху!
— Человек не тот, у кого пуп голый и ногти пострижены, а тот, кто предавать не умеет и жизнь за другого отдаст, — сурово сверкнула глазами баба Рая. — А теперь прощевай, птица-синица. Лететь тебе в далекие далека, видеть чудеса чудесные и дива дивные. Себя за ними не прогляди.
— До свидания, — пробормотала озадаченная Маруся, открывая дверь избушки. Уф низко поклонился хозяйке, подхватил короб и пулемет.
— У-у-а-а-а-н-н-и-и-а, — пропела ему в спину баба Рая. Ехху вздрогнул, но оборачиваться не стал, вышел следом за Марусей.
Перед ними вновь расстилалась Комариная пустошь. Солнце вызолотило дальние горы, и лишь одна Синяя Гора хранила свой цвет, точно ее покрасили гуашью.
Маруся вздохнула, сунула руки в карманы комбинезона и быстро зашагала прямо через открытое пространство. Комары, жабы, двухголовые лоси, морлоки, Чен, отец, Бунин, черт, дьявол с рогами — плевать!
Она устала.
Не физически — отдых в чудесной избушке бабы Раи и сытный суп на дорожку восстановили силы, хоть сейчас марафон бежать можно, — устала от ожидания, от вечных вопросов, ответов на которые девочка не знала.
— Хорофый челофека! Язык ехху знать! — восторженно гудел Уф, имея виду старушку. — Гофорить: «допрый путь тебе!»
— Уф, помолчи, — сердито буркнула Маруся.
Гигант удивленно посмотрел на нее, но спорить не стал — послушно умолк.
Так прошел час. Пустошь кончилась, началось мелколесье. Появились овраги, земля взбугрилась, вытолкнула из себя серые утесы. Теперь путники шли по дну широкой ложбины, склоны которой украшали желтоватые песчаные осыпи.
«Здесь начинается земля, где живут прозрачные люди, — поняла Маруся. — Надо было спросить у бабы Раи, кто они такие. Хотя она бы все равно не ответила».
Девочка помнила, что видела странного человека с кожей, сквозь которую просвечивали голубые и красные жилки. Тогда, в аэропорту, он показался ей опасным. Но кто это был? Быть может, она встретит его здесь?
«Он сидит сейчас где-нибудь и радостно потирает свои прозрачные руки, а я сама, своими ногами иду в ловушку. Или я опять все перепутала, и прозрачные, наоборот, друзья? Если так, то кто тогда были призраки, что пугали ученых на базе? А ведь на той фотографии у меня в Шанхае тоже просвечивали голубые жилки… Ох, Маруся, во что ты вляпалась…»
— Крап-крап-крап, — донеслось до слуха девочки. На ветке кривой лиственницы сидел ворон и смотрел на нее, смешно вывернув голову. Опускавшееся за дальние сопки солнце сделало птицу бронзовой, только клюв оставался черным.
«Давно не виделись, — Маруся показала ворону язык. — Не к добру прилетел. Что-то будет… Да-а, был бы у меня Алисин кот, обязательно бы посмотрела, что случится через полчаса».
— Маруфя! — нарушил долгое молчание Уф. — Моя думать… Уф… Моя думать — ходить не надо!
— Ты что-то учуял? — Маруся остановилась.
— Аха. Тама плохо, — гигант вытянул руку в сторону Синей Горы. — Моя не нрафится!
«Ну вот, и Уф туда же… — промелькнуло в голове у девочки. — Что же делать? Дело к вечеру. Может, вернуться к бабе Рае, заночевать? Час «Х» завтра утром. Встать пораньше и быстро-быстро добежать до горы. Вон, она уже совсем рядом, осталось километров десять».
— Маруфя! — Уф скинул с плеч короб, взял пулемет наизготовку. — Моя думать…
Слова ехху прервал треск и шум веток. Маруся стремительно обернулась, ощутив, как бешено заколотилось сердце в груди.
Из зарослей в двухстах метрах позади путников выходили морлоки. Много-много морлоков.
Сотня. Или две. Или даже три.
Триста раскрашенных дикарей с дубинами, копьями и луками!
Но больше всего Марусю испугала не внезапность появления врагов, не их численность, а то, что морлоки двигались молча — ни крика, ни свиста, ни ругани.
«Они как будто прислушиваются к чему-то, — поняла девочка. — Ждут сигнала? Но какого? И чего тут ждать — мы как на ладони. Бежать некуда, патронов на всех у Уфа не хватит. Да и на половину не хватит. Попались! Мы — попались! Вот она, ловушка. И прозрачные тут ни при чем».
Зато при чем оказался черный вертолет с морским коньком на борту. Он стремительно вылетел из-за скал, прижимаясь к земле, и гулкое эхо выкатилось следом. Выпустив лапы-опоры, вертолет мягко опустился на краю оврага в ста метрах от Уфа и Маруси, отрезав им дорогу к Синей Горе. Замерли винты, ушла в сторону бронированная дверь, и наружу полезли люди, одетые в пуленепробиваемые жилеты и глухие спецназовские шлемы. Они развернулись в цепь и двинулись вперед, выставив стволы автоматов.
«Ловушка захлопнулась, — Маруся с досадой закусила губу. — Позади дикари, впереди автоматчики. По сторонам каменные завалы. Бежать некуда. И неизвестно, кому лучше сдаться — морлокам или Чену. Одни съедят, другой выкачает кровь. Почему мне не страшно?»
— Потому что привыкла, — вслух сказала Маруся. — Уфочка, ты что дрожишь? Не смей! Умирать надо весело! Пусть они все думают, что нам смешно! Ты знаешь какой-нибудь анекдот?
— Моя знать, — закивал ушастой головой ехху. — Мам-ефа го-форить — запоминать. Мам-ефа смеяться, моя тофе смеяться! Уф…
— Рассказывай, — велела Маруся.
Вытянув шею, Уф сморщил лицо и тонким, высоким голосом, видимо подражая Марусиной маме, произнес на одном дыхании:
— Открылся чат для аутистоф. Ф нем фсего один пользофа-тель! Уф…
— Э? — не поняла Маруся. Она ожидала всего, чего угодно — ну, там, короткой бородатой шутки типа «Буратино утонул» или «Колобок повесился», какой-нибудь детсадовской хохмочки, но только не интернетовского прикола со смыслом.
— Сколько пользователей?
— Один пользофатель… — повторил Уф.
Маруся засмеялась, зажимая ладонью рот:
— Ха-ха-ха!
— Хо-хо-хо!! — забухал в ответ на всю ложбину ехху, радуясь, что угодил своей спутнице.
— Один пользователь! Ха-ха-ха! Ой, не могу!
— Один, Маруфя! Уф… Софсем один! Хо-хо-хо!!
— Ха-ха-ха! Ну ты зажег!
— Хо-хо-хо! Уф! Моя — фесельчак!
Автоматчики недоуменно остановились. Замерли и морло-ки. И те, и другие не понимали: как же так? Вместо того чтобы пытаться бежать или сопротивляться, эти двое — девочка и снежный человек — от души хохочут, залитые яростным светом заходящего багрового солнца.
…Говорят, смех продлевает жизнь. Так это или нет, доподлинно неизвестно. Но то, что немудреный анекдот Уфа помог ему и Марусе выиграть время, стало ясно через минуту.
Они еще не отсмеялись, еще не вытерли слез, выступивших на глазах, как со стороны Станового хребта, прямо из дикого скального хаоса, донесся могучий клич:
— У-у-у-у-а-а-а-а-а-и-и-и-й!!
И следом за этим поколебавшим ряды морлоков и напугавшим людей воплем в ложбину ринулись огромные рыжие фигуры, потрясая зажатыми в мохнатых лапах камнями.
Ехху!
— Ну, а теперь посмотрим, кто кого, — улыбнулась Маруся.
Красота — странная вещь. Бывает, что она проявляется совершенно неожиданно там, где, кажется, ничего красивого нет и быть не может.
Когда Маруся была совсем маленькой и еще не ходила в школу, она вместе с няней жила месяц в Подмосковье, на даче.
Там Марусе нравилось. Каждый день она открывала для себя что-то новое, и это было прикольно. Но самым ярким воспоминанием оказались не соседский кот, гулявший по забору, не ласточки на проводах и даже не пони, на котором каталась Маруся под присмотром няни.
Больше всего девочке запомнилась гроза и старая ива над рекой Пахрой. Дело было так. Они с няней по тропинке, вьющейся над речкой, возвращались с пляжа. Маруся гордо вышагивала впереди, размахивая полотенцем, и думала, что хорошо бы попросить папу купить камеру для подводных съемок.
Замечтавшись, девочка не сразу заметила, как все вокруг примолкло и в воздухе повисла тяжелая духота. Оказалось, что за их спинами из-за леса выплыла огромная туча такого темно-серого цвета, будто ее в самом деле отлили из свинца.
Налетел сильный ветер, загрохотал гром, но дождя не было. Тучу прошивали ослепительные молнии, ветер все усиливался и на пыльном проселке, ведущем в деревню, начал закручиваться желтоватый смерч. Маруся сильно испугалась, потому что занервничала няня, и девочке передалясь тревога взрослого человека.
Они побежали по тропинке, чтобы успеть до ливня укрыться в доме. И тут молния ударила в старую разлапистую иву, которая росла у самой воды и считалась местной достопримечательностью — якобы под ней сколько-то там сотен лет назад отдыхал сам Наполеон.
Дерево вспыхнуло. Ветер раздул огонь, и он охватил всю иву, от корней до кончиков веток. Перед маленькой Марусей предстала удивительная картина — огромный оранжевый факел на фоне черной тучи.
Это было действительно красиво.
Это было страшно.
Это была радость и был ужас.
Множество чувств в тот момент сплелись в Марусиной душе: и восторг, и жалость к гибнущему дереву, и боязнь грозы, и еще что-то необъяснимое, не выражаемое в словах, но звенящее в каждой клеточке тела тысячами крохотных колокольчиков.
С тех пор она ни разу не испытывала подобных ощущений.
Ни разу — до сегодняшнего вечера, до появления ехху.
Зрелище бегущих исполинов завораживало. Они совершали гигантские прыжки, потрясая каменными глыбами, и в желтых кошачьих глазах их горел грозный, боевой огонь.
За несколько секунд ехху покрыли расстояние, отделявшее их от Маруси и Уфа, окружили путников и замерли, шумно сопя и разувая ноздри.
Их было не так уж и много, человек двадцать пять — тридцать.
Именно — «человек».
Про себя Маруся называла ехху людьми безо всякой запинки, она накрепко запомнила слова бабы Раи: «Человек не тот, у кого пуп голый и ногти пострижены…»
Девочка с удивлением заметила, что Уф оказался намного ниже своих сородичей. Он едва доставал макушкой до плеч большинства ехху, а некоторые великаны так и вовсе были выше Уфа на фве головы.
«Да ведь Уф-то — подросток! — Сколько ему? Семнадцать лет? Восемнадцать? А они — взрослые мужчины, мужики, вон у некоторых в бородах седина. И шерсть у них темнее, с коричневым отливом».
Предводитель ехху, самый высокий и плечистый, пропел короткую фразу на своем чудном языке. Уф с поклоном ответил. Он был очень серьезным. Маруся еще ни разу не видела своего друга и спутника таким сосредоточенным, собранным.
Между гигантами начался разговор — словно три десятка огромных котов замяукали басовитыми голосами. Несколько раз Уф показывал на Марусю, называл ее имя. Вожак в ответ упомянул «Ба-а-аб-у-у Ра-а-а-ю-ю».
Маруся поняла: «Это она позвала ехху. Старушка знала о морлоках и наемниках. Знала — но не предупредила. Почему?» Ответ нашелся быстро: «Потому что я должна пройти и через это испытание. Чему быть, того не миновать».
Видимо, так считал и пахан морлоков. — Крап-крап-крап! — зловеще прокаркал знакомый ворон, и это как будто послужило сигналам для дикарей. Выскочив вперед и потрясая дубиной, пахан завизжал:
— Матуха-Луна! Жертва!!
Морлоки подхватили этот клич и всем скопом ринулись в атаку.
Орда дикарей приближалась. В воздухе засвистели стрелы, вскоре к ним прибавились копья и дротики с каменными наконечниками. Пока еще они не долетали до ехху, вонзаясь в землю на пути морлоков.
— Маруфя! — Уф тронул девочку за руку. — Тфоя стоят за моя спина. Уф… Тфоя не мешать. Хорофо?
— Да, — кивнула Маруся. Она и сама прекрасно понимала, что в предстоящей схватке будет ехху обузой.
— Матуха-Луна! Жертва!! На скачок!! На скачок!! — от воплей морлоков закладывало уши. Сплошной вал из оскаленных ртов, выпученных глаз, раскрашенных, изрисованных рук, ног, немытых тел грозил снести, стереть группку ехху, раздавить великанов.
За несколько мгновений до схватки Маруся обернулась и посмотрела на автоматчиков. Те стояли на том же месте, где их застиг крик вожака ехху, и переговаривались. «Они ждут, когда морлоки и сородичи Уфа перебьют друг друга, — девочка нахмурилась. — Надо сказать, пусть напугает их стрельбой из пулемета».
Но осуществить свой замысел она не успела: дикари накатились на вставших полукругом ехху, как морская волна на прибрежные утесы. Когда враждующие стороны разделяло не больше метра, вожак снежных людей взревел и его маленький отряд слитно метнул каменные глыбы в гущу морлоков.
Дикий визг прокатился по ложбине! Брошенные ехху камни пробили в рядах дикарей обширные бреши. Гиганты прыгнули вперед, опередив врага в нанесении первого удара.
Битва началась.
Уф, оставленный охранять Марусю, от нетерпения подпрыгивал на месте и пыхтел, потрясая пулеметом. Ему хотелось вместе с сородичами сражаться с ордой морлоков, но молодому ехху оставалось лишь наблюдать за схваткой со стороны.
Напуганный шумом ворон сорвался с ветки и тяжело полетел прочь. Впрочем, его карканье утонуло в воплях морлоков. Они набросились на ехху, молотя великанов дубинами, коля копьями и ножами. На каждого из сородичей Ехху приходилось по нескольку десятков дикарей.
«Все пропало, — с горечью подумала Маруся. — Ехху не выстоят против такого натиска».
Но оказалось, что она совершенно не представляла, что такое снежные люди в бою. Выждав несколько мгновений, гиганты дали волю своим чудовищным кулакам. Маруся услышала глухие звуки ударов, сопровождаемые многоголосицей ехху:
— У-ух! У-ух!! У-ух!!
Окровавленные, изломанные, полуживые морлоки полетели в разные стороны, как кегли. Ехху работали кулаками без устали, прошибая врагам черепа, круша ребра, переламывая руки и ноги. Дубины морлоков ломались под ударами великанов так же легко, как и кости дикарей. Ехху возвышались над морем врагов, словно дубы над подлеском. Руки их мелькали все быстрее, убыстряя темп, и теперь над ложбиной слитно звучало:
— Ух-ух-ух-ух-ух!!
«Победа! — обрадовалась Маруся. — Наша взяла!»
— Ура! — она даже несколько раз хлопнула в ладоши — да так и застыла с разведенными в стороны руками. Застыла, потому что из неприметного овражка, темневшего чуть в стороне, выкатился «засадный полк» морлоков — еще одна орда дикарей, по численности ничуть не уступающая первой.
— Уф, стреляй! — Маруся вцепилась в руку ехху. — Не дай им подойти близко!
— Моя понимать, — важно кивнул тот, присел на одно колено и передернул затвор. Пулемет загрохотал, щедро осыпав морлоков смертоносным дождем из пуль. И тут же сзади, со стороны забытых Марусей наемников, затрещали автоматы: командир прилетевших на вертолете с морским коньком людей решил, что им пора вступить в бой.
Воздух над головой Маруси наполнился неприятным, пронзительным свистом. По ложбине, перекрещиваясь, зашарили рубиновые лучи лазерных прицелов, хорошо заметные в надвигающихся сумерках.
— Уф, развернись! — закричала Маруся. — Сзади!
Девочка отлично понимала: если автоматчики доберутся до ехху, великаны не продержатся против современного оружия и несколько минут.
Пока Уф менял позицию, пока перезаряжал ленту, наемники успели подойти достаточно близко. Их было десятка полтора — более чем достаточно, чтобы перестрелять ехху. На фоне оглушающего грохота пулемета скорострельные автоматы наемников стрекотали практически бесшумно.
Первая же очередь, выпущенная из пулемета, заставила наемников остановиться. Они заметались, стараясь сбить Уфу прицел, а ехху, широко расставив ноги, от бедра поливал врагов огнем, и веером разлетающиеся гильзы сверкали в последних лучах заходящего солнца.
Девочка снова вспомнила горящую иву на берегу Пахры. Рыжий Уф с пулеметом был еще более величествен, красив и ужасен.
«Может быть, он — последнее, что я вижу в жизни».
Марусе захотелось как-то запечатлеть этот момент, сохранить его.
Девочка достала коммуникатор и начала снимать. Она не думала в этот момент о том, кто посмотрит эту запись, в чьи руки она попадет — просто не смогла удержаться. В ней вновь, как тогда, в детстве, зазвенели тысячи колокольчиков и странное чувство — гибельный восторг? — переполнило Марусю, заставив забыть обо всем…
Автоматчики залегли, огрызаясь одиночными выстрелами. Стрелять точно им мешала высокая трава, а подняться для прицельной стрельбы не давал Уф, выпускавший очередь за очередью.
Маруся, продолжая держать в поднятой руке коммуникатор, обернулась и вскрикнула: казавшееся еще минуту назад очевидным преимущество ехху сошло на нет. Перемолотив половину морлоков, гиганты оказались на открытом пространстве, окруженные телами десятков убитых и раненых дикарей. Вторая орда не повторила ошибок своих одноплеменников. Остановившись в нескольких шагах от ехху, морлоки принялись издали обстреливать их из луков. Под градом смертоносных стрел и копий великаны дрогнули. Вожак пропел короткое:
— У-у-а-а-м! — и гиганты отступили, уходя из зоны обстрела. Они отбежали к скалам и взялись за камни, в изобилии громоздившиеся на склоне. Но теперь сила была уже не на стороне ехху. Сотням луков они смогли противопоставить меньше десятка рук — многие гиганты оказались ранеными и не могли сражаться. Метко брошенные великанами камни нет-нет да и выбивали из рядов дикарей стрелков и копьеметателей, но это практически не отразилось на численности морлоков.
А самое главное — ехху больше не отделяли орду от Маруси и увлекшегося стрельбой по наемникам Уфа. Послышался визгливый голос чудом выжившего в первой бойне пахана:
— Жертва! Жертва! Матуха-Луна!!
— Жертва! Матуха! А-а-а-а! — завопили морлоки. Орда разделилась — около сотни дикарей опустили луки и рванулись в сторону Маруси.
— Опасность! — крикнула она Уфу в самое ухо. Не переставая стрелять, тот повернулся и полоснул очередью по дикарям, за один раз скосив не менее десятка. Наемники тут же воспользовались тем, что мохнатый стрелок отвлекся, и в воздухе опять противно засвистели пули их автоматов.
— «Похоже, скоро все кончится: у Уфа осталась последняя лента…»
Тут в ногу девочке ниже колена точно вонзили раскаленную спицу. Она закричала, упала, обеими руками зажимая рану. Нога горела изнутри, и боль не утихала.
Наоборот, она разгоралась, увеличивалась, ползла вверх, как червь ползет по стволу дерева.
— Ящерка! — Маруся не выкрикнула — выдохнула это слово. Нашарив рукой спасительную фигурку, девочка скрючилась на земле в ожидании блаженного мига, когда ледяная волна потушит адское пламя, пожирающее ногу.
«А вдруг ящерка совсем перестала работать? — мелькнуло в голове. — Вдруг она в тот раз не отказалась лечить Илью, а просто не смогла? Батарейка какая-нибудь в ней кончилась?»
Следующее мгновение показалось Марусе самым долгим в жизни. Впившись зубами в жесткий стебель какого-то растения, она зажмурилась, представляя, как огромный ледник в грохоте раскалывающихся на части глыб наползает на лесной пожар — и тушит, тушит, тушит его…
Это случилось: волна холода рванулась от ящерки, и Мару-сю пронзило острой болью. Выгибаясь дугой, она не разжимала зубов, глотая горький травяной сок и молотя свободной рукой по земле…
Мамочка, как больно!
Мамочка…
Пожар в ноге начал стихать. Он еще пару раз попытался вспыхнуть с прежней силой, но ящерка работала. Маруся открыла глаза, села, закатала штанину и увидела, как из крохотной, в общем-то, ранки выползла странная блестящая пуля с острыми зубчиками на конце. Она упала на землю, закрутилась вокруг своей оси и тут же зарылась в грунт, как личинка некоего стального насекомого.
«Гадость какая», — Марусю передернуло. Ей вспомнился рассказ отца о международном соглашении, согласно которому с 2017 года категорически запрещалось производить и использовать турбопули. Крохотные по размерам, эти пули даже при попадании в палец могли привести к гибели человека. Разворачиваясь в теле, они начинали двигаться к жизненно важным органам и не останавливались, пока не ввинчивались в сердце.
«Наемники используют запрещенные боеприпасы. Что будет, если они попадут в кого-нибудь из ехху? Если меня ящерка вылечила с трудом, то им она и вовсе не поможет», — со страхом подумала Маруся.
Морлоки приближались. Пулемет выплюнул последнюю очередь и умолк. Уф перехватил оружие за раскаленный ствол, зашипел от боли, но не выпустил из лап свою импровизированную дубину. Он встал над девочкой, оскалив зубы. Ехху готовился сражаться за Марусю…
Девочка поняла: «Все кончено. Я не дошла. Впрочем, у меня есть шанс сдаться наемникам. Они все-таки люди, с ними можно попробовать договориться. Или нельзя?»
Дикари накатились, и Уф пустил в дело ПКМ. Приклад пулемета с мерзким хрустом врезался в тела морлоков, отбрасывая их в разные стороны. Маруся отрешенно считала сраженных врагов: «Седьмой, восьмой, девятый…»
Сообразив, что захватить уготованных матухе-Луне с наскока не получилось, дикари, полукольцом окружив ехху и девочку, остановились, и вперед выбрался пахан.
Переваливаясь на кривых ногах, он с хриплым клекотом протянул руку, и кто-то из морлоков вложил в нее большой красный топор. Такие обычно размещаются на пожарных щитах.
— Раз на раз! — завопили вокруг. — Пахан! Мочи!
Уф зарычал, вращая над головой окровавленный пулемет-дубину. Маруся слышала, как свистит рассекаемый прикладом воздух. Пахан перехватил топор двумя руками, присел, отчего сделался еще ниже, и мелкими шажками начал приближаться к ехху.
— Пахан! Жертва! Мочи! — подбадривали своего предводителя морлоки.
— Ушатаю! — с угрозой провыл пахан, занося топор для удара.
— Тфоя умирать, — рявкнул Уф, но не двинулся с места. Мару-ся, все так же сидевшая на земле, вытерла вспотевшие ладони о ткань комбинезона. Она поняла, что Уф ждет, когда вождь морлоков нападет, чтобы решить исход поединка одним ударом. Но что будет потом?
Дикари просто задавят одинокого ехху массой.
«Вряд ли они потащат меня в свое логово. Скорее всего, убьют прямо здесь, — промелькнуло в голове девочки. — Не-е-ет, уж лучше наемники, чем так — умереть под дубинами дикарей!»
Остальные морлоки тем временем загнали ехху в скалы и не давали им спуститься в ложбину.
Все, помощи ждать было неоткуда и не от кого…
Повернув голову, Маруся увидела автоматчиков, со всех ног бегущих к ней. Они все поняли и теперь старались успеть захватить девочку раньше дикарей. Их оружие молчало. «Боятся попасть в меня? — не поняла Маруся. — Зачем же стреляли до этого? Или сразу не разглядели, кто есть кто? Интересно, Чен с ними? Или сидит в вертолете?»
— Па-хан! Па-хан! — скандировали морлоки. — Мочи!
— Матуха-Луна!! — взвизгнул пахан и кинулся на Уфа, подняв топор. Ехху махнул пулеметом — раздался страшный треск, и приклад ПКМ разлетелся в щепки. Дикари разразились восторженными воплями, в руках у Уфа остался жалкий обломок пулемета, по сути один только ствол.
— Па-хан! Па-хан!
— Завалю! — вызверился пахан и бросился в новую атаку. Уф дернулся было отскочить, но за ним сидела Маруся — отступать некуда. Тогда гигант перехватил ствол ПКМ на манер копья, замахнулся…
— Не сиди! Надо идти, — услышала Маруся спокойный, уверенный голос. Мимо прошел какой-то человек в длинном сером плаще. Прошел не торопясь.
«У меня начались галлюцинации. Или они и не кончались? Может быть, все это вообще не по-настоящему? Мираж, видения, сон, бред? Может быть, я лежу где-нибудь в Мертвом лесу у подножия сухого дерева, и мне только кажется, что мы вышли из него, встретили Илью, бабу Раю?»
Пахан, размахивая тяжелым топором, оказался совсем рядом с ехху. Красное лезвие взлетело для решающего удара.
«Сейчас Уф умрет! Нет, не надо!»
— Па-хан! Жертва! Матуха-Луна!!
— Да вставай же ты!
— Не надо!
— Па-хан!
— Уф-ф-ф! — выдохнул ехху и метнул пулеметный ствол за мгновение до того, как топор обрушился на его голову. На лицо Марусе брызнули горячие капли крови — Уф не промахнулся.
Пахан морлоков выронил топор и упал на спину, широко раскинув татуированные руки. Из левой глазницы его торчал ствол пулемета ПКМ. Бросок Уфа оказался такой силы, что ствол пробил череп насквозь.
Дикари растерянно умолкли.
Наемники были уже совсем близко.
Уф медленно нагнулся и подобрал красный топор, готовясь к новой схватке.
Все тот же спокойный голос опять произнес:
— Надо идти.
На небе чистым серебром вспыхнули звезды.
Время остановилось.
Совсем.
— Не смотри туда, — сказал человек в сером плаще. Он, как маленькую, вел Марусю за руку прочь из страшной ложбины, и над головой девочки кружились в темном небе огромные звезды.
Туда — это где сейчас ворочалась темная человеческая масса, где слышались крики и треск автоматов. Туда — это где наемники схватились с морлоками и истребляли друг друга, не помышляя об отступлении.
Почему?
Где Уф?
Куда она идет?
Зачем?
С кем?
Звезды вспыхнули — и погасли.
Холодный ветер ударил в лицо девочке.
— Так нельзя! — крикнула Маруся, остановилась и выдернула руку.
— Прощайся, — прозвучал голос.
Маруся огляделась. Она стояла на каменистом пятачке между скал. Вокруг замерли ехху. Желтые глаза великанов горели в полумраке. Многие были ранены стрелами и копьями морлоков, но их раны уже успели забинтовать полосками бересты.
Уф подошел к Марусе, виновато улыбаясь. Он положил на землю красный пожарный топор, протянул руку и погладил девочку по щеке.
— Моя уходить. Уф… Моя жить мой народ. Так надо. Уф…
— Нет. Я не смогу без тебя! — Маруся заплакала.
Гигант вздохнул, молча снял шнурок с клыком росомахи, надел Марусе на шею. Вожак ехху, темной башней высящийся рядом, пропел что-то властное и тревожное. Наверное, это был приказ — гиганты зашевелились, задвигались, уходя в неприметный проход между скалами.
— До сфиданья, — Уф поклонился девочке.
— Стой! — Маруся бросилась к нему, обняла, уткнулась лицом в рыжую шерсть. — Мы же еще увидимся, да? Правда, Уф? Ну, правда?
— Наферное, прафда… Уф… Моя идти.
— Подожди! — Маруся сунула руку в нагрудный кармашек «разгрузки», вытащила фигурку кролика, протянула ехху. — Вот, возьми. На память…
Она не думала в этот момент, что дарит другу чужое, что это предмет Ильи, без которого тому будет плохо. Что-то подсказало Марусе: так надо, так правильно.
— Мару-уфя, — вздохнул Уф, повертел в пальцах фигурку. — Моя помнить Маруфя. Фсегда. Уф… Не хорофо. Не нрафится!
Резко повернувшись, гигант быстро исчез между камней — последним из ехху.
Ветер усилился, стало очень холодно.
«Одна… Я — одна, — подумала Маруся, пряча ладони в рукава комбинезона. — Хотя нет. Вот рядом тот, кто все это устроил. Тот, кто, как хирург, отрезал все, что было до этого. Кто вынул из моей души все переживания, все чувства. Там теперь пусто. Или всегда было пусто?…»
Человек в сером плаще стоял напротив Маруси и молчал. Лицо его скрывал капюшон, за плечом, на острой вершине Синей Горы, гасли последние отблески заката.
— Кто вы такой? — спросила Маруся, поеживаясь не то от холода, не то от неизвестности. Без Уфа девочка ощущала себя очень неуютно.
Человек ничего не ответил. Стрельба в ложбине стала стихать — то ли наемники перестреляли всех морлоков, то ли дикари задавили автоматчиков числом.
— Как вы это сделали? — снова задала вопрос девочка, имея в виду все произошедшее, и собственное чудесное спасение в том числе.
— Ты задаешь много вопросов, а надо учиться искать ответы.
Голос у человека был ровный, негромкий, но Маруся слышала его отчетливо, как будто он звучал в наушниках.
— Кому надо?
— Тебе.
— Откуда вы знаете?
— Я знаю про тебя все. Говори мне «ты». Это не будет мешать нашему общению.
— А мы будем общаться много?
— Учись находить ответы, а не задавать вопросы, — терпеливо повторил незнакомец.
— Но как же я узнаю что-то, если не буду спрашивать? — растерялась Маруся.
— Информация рассеяна вокруг тебя. Собирай ее, как пчела собирает нектар с цветов — и не понадобится задавать вопросы.
— Но как?
— Маруся, я не шучу. У нас не так много времени, чтобы тратить его на бесконечные вопросы.
— Вы знаете мое имя?
— Я умею собирать информацию и поэтому знаю все. Я из древнего рода Хранителей. Ты можешь называть меня Арк.
— Арк…
— Да, именно Арк. Хорошее, древнее имя. Оно приятно ложится на слух.
Маруся несколько раз повторила про себя «Арк, Арк, Арк». Действительно, повторять это странное имя было и в самом деле приятно.
— Вот видишь, — произнес человек, — я только что показал тебе на примере, как можно управлять информацией без дурацких вопросов. Если бы я спросил: «Нравится ли тебе имя Арк?», ответов могло бы быть несколько. Во избежание этого я просто создал постулат о приятности слуху имени Арк, и ты с ним согласилась. Все просто.
— Да уж… — Маруся тряхнула челкой. — Когда вот так разжуют, всегда все просто.
— Попробуй сама.
— Как? Тьфу ты, я опять спрашиваю… Ладно, сейчас… Вы… Ты мне не враг, потому что иначе я бы уже…
— Не очевидное утверждение, — перебил ее Арк. — Я могу заговаривать тебе зубы, ожидая чего-то или кого-то.
— Да, действительно. А, я знаю! Ты мне не враг, потому что ехху доверяют тебе!
— Видишь, как это приятно — знать.
— Ты заставил морлоков и наемников сражаться друг с другом. Ты спас меня. Значит… значит, тебя послала моя мама!
Арк покачал капюшоном.
— Нет, Маруся. Меня нельзя послать. Ты сделала неверный вывод из очевидного действия. И, боюсь, на этом я вынужден прервать наш урок: здесь становится небезопасно.
— Почему? Стой, я сама! Стрельба стихла, но криков морло-ков не слышно. Автоматчики победили.
— Да, они частью постреляли, частью разогнали крыс. И теперь обшаривают скалы в поисках тебя.
— Их послал Чен? Он жив? Арк, я не могу не задавать вопросов! Мне тяжело…
— Конечно. Легко скользить вниз, подниматься вверх — это труд. Ты только начала свое восхождение, и предстоящий путь кажется тебе неодолимым. Смелее! Я помогу и поддержу. Теперь уходим. Дай руку!
Вложив пальцы в холодную ладонь Арка, Маруся последовала за ним во мрак. Облака закрыли звезды, наступила кромешная темнота, но ее провожатый уверенно шагал через скальный хаос, будто имел прибор ночного видения.
«А он еще и капюшон не снял, — подумала Маруся. — Что он там вообще видит?»
«И, когда думаешь, тоже старайся избегать вопросительной формы», — прозвучало у девочке в голове. Она вдруг поняла, что все то время, пока говорила с Арком, он не произнес вслух ни одного слова…
«Он умеет говорить мысленно. Значит, и я научусь».
«Я слышу тебя», — напомнил Арк.
«Извини. Ты умеешь говорить мысленно. Я тоже научусь».
«Научишься. Осторожно, здесь расщелина. Сейчас придется прыгать. Закрой глаза».
— Как же я буду прыгать в полной темноте с закрытыми глазами? — вслух спросила Маруся и рассмеялась, услышав, какую ерунду сказала.
«Просто доверься мне, — Арк мягко подтолкнул девочку вперед. — Два шага и обрыв. Противоположный край в трех метрах и на метр ниже, будь к этому готова. Вперед!»
Крепко зажмурив глаза, Маруся отсчитала два шага и толкнувшись ногой, полетев в бездну.
«Мамочки, а если это пропасть?!»
Твердый гранит ударил по пяткам, она не устояла и завалилась на бок, ударившись коленями и локтем. Рядом прошелестел плащ Арка — он приземлился практически бесшумно.
«Здесь мы уже в безопасности. Но я предлагаю пересечь границу Запретных земель, чтобы исключить всякую случайность. До полуночи еще два часа, мы успеем все, в том числе и отдохнуть».
«Хорошо, идем», — после слепого прыжка Маруся окончательного успокоилась и доверилась Арку. Доверилась, толком не зная, кто он такой и почему помогает ей…
Около получаса они шли в абсолютной темноте через тайгу; пару раз пересекли ручьи, преодолели каменистую гряду и спустились в овраг. Маруся несколько раз нащупывала в кармане холодный цилиндрик фонарика, но так и не решилась его включить.
Ей было очень интересно, куда ее ведет Арк и что это за Запретные земли. Стало теплее, воздух наполнился ароматами цветущих трав. Девочка ощущала, что все вокруг нее меняется, что она находится на пороге нового, неизвестного мира.
И главное — она успокоилась.
Совершенно.
Тревожные мысли, переживания, страхи — все куда-то улетучилось, исчезло.
Она снова стала прежней Марусей Гумилевой.
Ну, не совсем прежней — дни, проведенные в тайге, из памяти не вырубить уже никогда. И по Уфу она будет скучать всю оставшуюся жизнь. Но в принципе-то все закончилось хорошо! Уф жив, встретился с сородичами. Илья выздоровеет. И Маруся теперь под надежной защитой.
Почему-то она твердо была уверена, что именно под надежной и именно под защитой.
Арк остановился.
«Пригнись, тут низкий вход».
Послушно опустив голову, Маруся сделала несколько шагов, следуя за Арком. Земля под ногами выровнялась. Судя по отзвукам шагов, они шли по какому-то тоннелю или подземному ходу. Здесь было сухо, не холодно и тихо. Время от времени Маруся задевала головой какие-то корни или ветви растений.
«Зажмурься».
«Зачем?» — по привычке спросила Маруся, и тут же яркий свет ударил в глаза, ослепил, лишил на время способности видеть.
«Ты виновата сама. Я же сказал — зажмурься. Мы должны доверять друг другу. Садись», — Арк провел трущую глаза Марусю в какое-то помещение, усадил в мягкое кресло. Постепенно зрение восстановилось, и девочка огляделась.
Она находилась в залитой ярким электрическим светом пещере с обтесанными, выглаженными стенами и полом. Стол посередине, несколько кресел вокруг, шкаф у стены, в дальнем углу — кровать под медвежьей шкурой и над ней картина.
Удивительная, если не сказать больше, картина, написанная уверенными, крупными мазками: закованные в броню мохнатые звери исполинских размеров, грозно подняв хоботы, несутся на врага. На их спинах восседают люди с огненными глазами, и их оружие, больше похожее на духовые музыкальные инструменты, извергает молнии. Маруся хотела спросить, кто изображен на картине, но вовремя вспомнила урок Арка и мысленно произнесла:
«С ума сойти — боевые мамонты».
«Последняя битва. Это было много тысяч лет назад», — в голосе Арка прозвучала непонятная горечь.
Почему битва была последней, Маруся не поняла, а задавать вопросы здесь явно считалось не правильным тоном. Девочка решила перевести разговор на другую тему:
«Хорошая берлога».
«Это комната отдыха», — ответил Арк и снял плащ. Маруся вскрикнула, сжав подлокотники кресла. Перед ней стоял человек с прозрачной кожей, сквозь которую просвечивали голубые прожилки.
Призрак?
Человек?
Или…
Нет, все же удивительно красивый молодой человек с серебряно-белыми длинными волосами и ультрамариновыми глазами.
«Он похож на принца из сказки…» Эта неосторожная мысль появилась у Маруси против ее воли.
В ответ в ее голове возникло изображение человечка с высунутым языком. Арк улыбнулся.
«Ух ты! Это типа смайлика, да?»
«Вновь вопрос. Ты же и так все поняла», — лицо Арка стало укоризненным.
«Все-все-все, молчу», — Маруся тоже улыбнулась. Ей стало легко, свободно. Как сказал бы Уф: «Хорофо, нрафится».
«Ты должна поесть, а потом твое тело будет отдыхать, и мы продолжим разговор», — Арк достал из шкафа металлические тарелки, чашки, кувшин и керамическое блюдо с кусками жареного мяса и зеленью.
По пещере поплыл дразнящий запах. Только теперь Маруся поняла, насколько проголодалась. Она с жадностью набросилась на еду. Мясо оказалось сочным, в меру острым, а широкие листья неизвестного ей растения отдавали чесноком.
«Вкусно!» — похвалила еду девочка.
«Лосятина с черемшой — именно то, что тебе сейчас нужно», — кивнул Арк, наливая в высокий бокал темно-красную жидкость.
«Я не пью вино».
«Я бы не предложил вино ребенку, — улыбнулся Арк. — Это компот из ягод шиповника и брусники. В нем есть все необходимые человеку витамины».
Маруся с досадой отвела глаза: ее задело слово «ребенок», но, помня о способности Арка слышать ее мысли, она сосредоточилась на еде. Вскоре с мясом было покончено. Выпив два бокала кисло-сладкого компота, девочка отодвинула от себя кувшин.
«Спасибо».
«Иди, ложись. Надо поспать. Не волнуйся, наш разговор продолжится».
Под внимательным взглядом Арка она подошла к кровати, откинула тяжелую пушистую шкуру, села…
«Спи! — приказал Арк, усаживаясь в кресло. — Раз, два, три… Маруся!» «Я слышу. Я еще не уснула». «Уснула. Твое тело спит, а мозг бодрствует».
«А так бывает? Ой, я хотела сказать…» «Запомни — разум не спит никогда. В отдыхе нуждается только наше тело».
«Наша… Ваша… Я запуталась!»
«Не пытайся понять все сразу».
«Хорошо. Мне хотелось бы узнать о предметах».
«Не торопись. Я покажу тебе. Покажу отдельные фрагменты, а общую картину ты сложишь сама».
…Маруся увидела огромную долину, подернутую утренней дымкой. Солнце только что встало, и высокие пальмы, росшие на берегах широкой реки, отбрасывали длинные, почти черные тени.
Вдоль реки шли двое — смуглый мужчина в белой набедренной повязке и голый мальчик с пастушьим посохом в руках. Небольшое стадо коз поодаль общипывало листья низкорослых кустарников. В голубом прозрачном небе парили коршуны, вершины дальних холмов исчезали в пыльной дымке: несмотря на ранний час, со стороны пустыни дул крепкий обжигающий ветер.
Мальчик первым заметил неподвижное человеческое тело, медленно плывущее в нескольких шагах от берега. Он забрел в воду и зацепил мертвеца посохом. Вытащив тело на песок, они в четыре руки обыскали его, раздели и закопали под одной из пальм. Мужчина развесил одежду утопленника — короткие широкие штаны и просторную рубаху — на ветвях молодой смоковницы. Мальчик тем временем возился с какой-то фигуркой, видимо обнаруженной в кармане.
«Так к ним попал один из главных предметов. Носорог. По счастью, нам удалось вернуть его. Правда, это произошло спустя пять тысяч лет», — услышала Маруся голос Арка.
«К ним — это к людям?»
«Ты опять спрашиваешь…» — в словах Арка звучало осуждение.
«Прости».
«Предмет мы потеряли случайно. Точнее, это был несчастный случай. Но то, что произошло потом, смутило многих из нас… Знаешь, кто-то из человеческих мудрецов однажды сказал: случайности не случайны…»
«Предмет. Носорог. Большой, сильный…» — Маруся попыталась рассуждать так, как учил ее Арк. Это было нелегко. Девочке представилось, что она бредет наперекор течению горного потока. Некстати вспомнились детские стихи: «Носорог бодает рогом. Не шутите с носорогом!»
«Все правильно. Ты компенсируешь недостаток информации, черпаешь изо всех доступных тебе источников, — подбодрил ее Арк. — Я дам тебе подсказку. Смотри!»
Перед мысленным взором девочки вновь возник берег неведомой южной реки, пальмы, козы, мужчина и голый мальчик с фигуркой носорога в руке. Вот он что-то сказал, скаля в улыбке белые зубы. Неожиданно мужчина упал на колени и ткнулся лбом в песок, а потом не поднимая глаз уполз на четвереньках к развешенной для просушки одежде, взял ее и принес мальчику.
Арк пояснил: «Ты видишь будущего первого фараона Египта. Его звали Хор-Сом, иначе — Менес, или Намер. Он основал великий город городов Мемфис, выстроил Белую стену и храм Птаха-к-югу-от-стены, или «Хаткапта». От этого слово через финикийское «Хикупта» впоследствии и произошло название страны — Египет. Хор-Сом объединил враждующие Верхнее и Нижнее царства в одно государство, обручив папирус с лотосом, и возложил на свою голову белую и красную короны. Он разгромил повелителя южан Хор-Серкета, называемого еще царем-скорпионом, и повесил его кожу на стену своего дворца. Носорога фараоны передавали из поколения в поколение. Упоминать о нем было запрещено под страхом смерти. Среди египетских зверобогов нет бога-носорога, изображения этого животного практически отсутствуют на стенах древнеегипетских дворцов и гробниц. Но именно носорог многие тысячи лет был основой богатства и мощи Объединенного царства».
«Носорог заставляет людей подчиняться своему владельцу», — догадалась Маруся.
«Да, как богу. Это очень сильный предмет», — подтвердил Арк.
«Но орел тоже…»
«Орел не делает своего владельца богом в глазах людей. Фараоны Египта приказывали — и тысячи людей слепо выполняли их волю, умирая в раскаленной пустыне на строительстве грандиозных пирамид».
«Ужас… Но носорог — не единственный предмет, попавший… к людям. Ведь были и другие», — Маруся постаралась, чтобы эта фраза прозвучала утвердительно.
«А ты способная ученица».
«Эти слова мне говорят первый раз в жизни».
«Все когда-то случается в первый раз».
«Вернемся к предметам», — и вновь Маруся постаралась, чтобы в ее словах не звучал вопрос.
«Хорошо. Действительно, первые предметы люди обрели задолго до носорога. О многих мы до сих пор ничего не знаем, некоторые благодаря своим свойствам были обнаружены и изъяты, кое-что до сих пор находится у людей».
«У таких, как Нестор?»
«Не забывайся! Ты опять спрашиваешь».
«Извини. Конечно, это же и так понятно. Интересно было бы взглянуть на самый первый предмет. Вот я уже и не задаю вопросов», — вторую часть фразы Маруся подумала про себя, но в мысленной речи это было, конечно же, невозможно.
Арк послал ей картинку смеющегося лица — еще один смайлик. Маруся в ответ создала и отправила фигурку человечка с разведенными в стороны руками — мол, не виноватая я…
«Первым предметом была улитка. Люди, мы даже не знаем, кто конкретно, просто нашли ее. Нашли — и начали использовать. Мы не хотели этого, все получилось само собой».
«Получается, в вашем хозяйстве — беспорядок, раз вы теряете такие вещи», — улыбнулась Маруся. Но Арк не принял шутливого тона.
«Допустим, у тебя есть кошелек с монетами. Ты открываешь его, чтобы пересчитать, и тут кто-то или что-то подталкивает тебя под руку. Монеты рассыпаются…»
«Ага, значит, предметы когда-то были вместе, — Маруся мысленно поставила в голове галочку. — Их очень много».
«Сотни, — ответил Арк. — Улитка — один из самых слабых предметов. Ее свойство — порождать огонь. Крохотную искорку. Кто ж знал, что именно эта невинная зажигалка положит начало человеческой цивилизации!»
«Смешно».
«Еще бы. Получается, что мы, как Прометей, подарили людям огонь. А потом… С помощью этого огня они едва не спалили нас… я выражаюсь фигурально, но смысл от этого не меняется».
«Не поняла», — быстро сказала Маруся.
«Представь себе, что твой дом стоит в лесу и вокруг него живут обезьяны. Забавные, смешные, шумные… Ты подкармливаешь их, защищаешь от ягуаров, лечишь их детенышей. Однажды обезьяны находят где-то… ну, скажем, садовые ножницы. И ты показываешь им, как с помощью этих ножниц можно срезать плоды, висящие на высоких ветвях. Они быстро учатся и начинают использовать ножницы. Проходит неделя, другая — и вдруг ты находишь обезьяну с перерезанным горлом. А потом ягуара с перерезанным горлом. И, наконец, в один далеко не прекрасный день самый большой самец, вожак обезьяньей стаи, приходит к тебе в дом и пытается перерезать с помощью садовых ножниц уже твое горло.
И ты вынужден бежать из собственного дома, в котором поселяются обезьяны. Со временем они становятся такими же, как ты сам, при этом продолжая оставаться теми, кем были изначально — крикливыми, глупыми, трусливыми обезьянами».
Марусю кольнуло сравнение людей с обезьянами, но тут она вспомнила про морлоков.
«Правильно мыслишь, — одобрил Арк. — Эксперимент проходит более чем удачно. Мы сумели повернуть эволюцию вспять. Те, кто живет рядом с Мертвым лесом, возвращаются в исходное состояние».
«Поэтому ты назвал их крысами, — догадалась Маруся. — Лабораторные крысы. Опыты. Жители «Алых зорь» превращаются в обезьян!»
«Ну, обезьяны — это некий понятийный образ. На самом деле мы возвращаем людей в то счастливое состояние, в котором они находились к моменту знакомства с предметами».
«В дикое состояние».
«В естественное. Когда-то мы попытались поднять людей над миром животных. Высвободить скрытые в человеке силы. Нам казалось, что, если люди сумеют развить дремлющие в них способности, Земля преобразится и станет раем…»
«С помощью предметов», — и на этот раз Маруся ухитрилась задать свой вопрос с утвердительной интонацией.
Арк улыбнулся.
«Да, с помощью предметов. Но мы ошиблись. Получив предметы, люди не стали лучше. Наоборот, они залили Землю реками крови и несколько раз едва не уничтожили всю планету. Не думаешь ли ты, что для всех будет лучше, если жадное, глупое, агрессивное человечество вернется к своему исходному состоянию?»
«Ты задаешь вопросы?» — съязвила Маруся. Но Арк не смутился.
«Такие вопросы называют риторическими. На самом деле они не требуют ответа».
Маруся представила, что все ее знакомые и друзья превращаются в морлоков, диких, заросших шерстью, с дубинами в руках. Сначала ей стало смешно (особенно когда перед ее мысленным взором медленно проплыл профессор Бунин, с ног до головы покрытый синими татуировками), но потом по спине у девочки пробежал холодок ужаса.
«Я тоже стану морлоком…»
«Не станешь».
«Очень хочется спросить почему, но я не буду этого делать».
«Правильно, Маруся. Просто поверь».
Девочка усмехнулась. Просто поверь… Легко сказать! Особенно если учитывать, что план охотников за предметами представлялся ей, мягко говоря, чудовищным. Сотни, тысячи, миллионы, миллиарды ни в чем не повинных людей превратятся в морлоков. И все лишь потому, что много-много лет назад их предки нашли в себе силы перестать быть обезьянами!
«Они всегда оставались ими! — резко оборвал рассуждения Маруси Арк. — На протяжении всей истории человечества сущность людей не менялась. Смотри сама!»
В сознании девочки замелькали ожившие картины из прошлого: битвы, стычки, набеги, горящие хижины, распяленные в крике рты, окровавленные тела, взмахи бронзовых топоров, плачущие женщины, кричащие дети. Дымы пожарищ застилали солнце. Вереницами брели связанные рабы. Свистели плети надсмотрщиков. Толпы людей на площадях перед величественными храмами падали ниц, воздевая руки к живым божествам, взиравшим на них с равнодушным презрением.
И вновь — сверкающие доспехами отряды воинов, боевые колесницы, запряженные хрипящими лошадьми, тучи стрел, взмывающие в воздух, чтобы обрушиться на врагов. Тараны, бьющие в ворота крепостей. Штурмовые лестницы. Пронзенные копьями и мечами воины, летящие вниз. Кипящая смола, вопли сварившихся заживо. Торжество победителей и стоны побежденных. Гора из отрубленных больших пальцев — чтобы потерявшие их уже никогда не смогли держать оружие. Опять плети, опять рабы. Строительство огромных усыпальниц, многотысячные жертвы, реки крови и каменные изваяния, бесстрастные и холодные к мольбам о пощаде.
Определить, что за моменты истории показывает ей Арк, Маруся не могла. Но, по мере того как это своеобразное кино стало приближаться к настоящему, выбираясь из глубин древности, она начала узнавать действующие лица бесконечной трагедии под названием «история человечества».
По каменистым равнинам под ярко-синими небесами мерно шагали закованные в бронзу фаланги копейщиков. У мраморных колонн прекрасных храмов бородатые мужчины с гневными глазами спорили о чем-то, а потом один из них медленно выпил чашу, полную дымящегося напитка, упал и умер в судорожных конвульсиях.
Опять сражения, опять кровь и стоны, рабы и жертвы. Бронзу заменила сталь, всадники в сияющих доспехах понеслись по пыльным дорогам, а их предводитель в рогатом золотом шлеме смеялся всякий раз, когда его непобедимым воинам удавалось разбить неисчислимо большие армии противника.
Видения битв и походов сменились роскошным убранством пиршественных залов. Тут лилась уже не кровь, а вино, и упившийся до животного состояния повелитель Вселенной нагишом скакал с мечом по столам, рубя без разбора своих верных соратников, приняв их в алкогольном бреду за врагов.
Он умер в одиночестве, истребив всех, с кем начинал свой беспримерный поход. Следом за смертью хозяина развалилась и гигантская империя.
«Александр Македонский владел львом, — сказал Арк. — Этот предмет позволял заражать беспримерной храбростью всех окружающих. Смотри дальше».
Кровавое безумие в очередной раз захлестнуло страны и народы. Круглые щиты греков и македонян сменили прямоугольные корытообразные шиты римлян. Легионы железной поступью шли по заросшей дремучими лесами Европе, неся варварским племенам закон меча, закон Великого Рима.
Ликующие толпы на улицах Вечного города. Гигантская чаша Колизея. Гладиаторы, разящие друг друга на потеху толпы. Быки и тигры, разрывающие вопящих от ужаса заговорщиков. Цезарь на ступенях Сената. Кинжалы, вонзающиеся в пурпурное одеяние императора. Кровь на белоснежном мраморе.
Орды варваров, вчерашних побежденных, ныне превратившихся в победителей. Груды золота, хохочущие волосатые лица. Истошные крики римлянок, трупы легионеров на ступенях храмов и дворцов. Огонь, пожирающий великолепные здания. И снова кровь, кровь, кровь…
Видения разрушенного Вечного города, охваченного дымом пожарищ, сменились уродливыми замками первых королей Европы. Мрачные покои, полные угрюмых, бандитского вида рыцарей, пьяных, растрепанных женщин, облизывающих серебряные тарелки собак. Туши оленей, жарящиеся тут же над огнем. Чадящие факелы. Длинные столы, заваленные обглоданными костями. Пенящаяся брага, чаши с вином. Толстый бородач в золотой короне вытирает блестящие от жира руки о собственные длинные волосы и тут же вершит скорый суд над опальным бароном, приложив к написанному монахом вердикту о смертной казни золотой перстень-печатку. Король успевает опустошить еще один кубок, прежде чем палач приносит ему отрубленную голову. Сидящие за столом встречают это громкими одобрительными криками.
Степь, бескрайняя, как небо. Одинокий всадник в лисьей шапке. Несколько юрт, у которых сидят люди. Они боятся незваного гостя, но, по степным законам, не могут отказать ему в еде и крове. Щепоть яда бесследно растворяется в деревянной чаше с кумысом. Лисью шапку пересылают маленькому сыну отравленного. Мальчик живет с матерью и братьями в дырявой юрте. Они голодают, брошенные всеми на произвол судьбы. Судьба жестока — мальчик даже носит рабскую колодку-кангу, его не раз пытаются убить. Надвинув поглубже отцовскую шапку, он уносится в ночную степь на спине верного коня, и стрелы врагов свистят над его головой.
Судьба научила его быть жестоким. Судьба превратила его в зверя, не знающего жалости. Отравленный отец оставил ему не просто меховую шапку. В ней, под подкладкой, оказалась зашита фигурка волка, воющего на незримую луну. Пришел день — и над степью, а потом и над всем миром воссияла кровавая звезда царя над царями, непобедимого Чингисхана.
Его армии двинулись на завоевание мира. Пало Поднебесное царство, кичливое, гордое и слишком уповавшее на свою Великую стену; пал Хорезм, чей влюбленный в роскошь шах Мухаммед не нашел ничего лучшего, чем казнить монгольских послов. «Ты хотел войны — ты ее получишь», — прорычал волк в юрте из белого войлока. Развернув девятихвостое знамя, Чингисхан стер с лика земного великое царство Хорезм, и Вечное Синее Небо кочевников смотрело на это его деяние без содрогания, ибо знало: волка нельзя остановить. Он не успокоится, пока не перережет всех овец в отаре.
При захвате крупнейших городов Хорезма — Самарканда и Бухары, жемчужин, нанизанных на нить Великого шелкового пути, — монголы выгоняли все население за городские стены якобы для пересчета. Там они отделяли от толпы городских жителей ремесленников и красивых женщин, а всех остальных убивали стрелами и палками с железными шарами на концах. Таким образом погибли сотни тысяч человек…
«Хватит!» — закричала Маруся. Она хотела закрыть глаза, уши, но не могла этого сделать.
Арк усмехнулся:
«Ты же не верила. Вот они, великие и величайшие, завоеватели и покорители. Создатели огромных царств, империй, королевств…»
Обезьяны с предметами…
Маруся увидела лица незнакомых ей людей — бородатые и лишенные растительности, в шлемах, коронах, тиарах, колпаках и венцах. А над ними в воздухе парили предметы, очень разные предметы — и уже знакомый девочке носорог, и хищно распластанный скат, и гордый олень, и коварная сова, и яростный тигр, и быстрый варан, и хитрый скорпион, и цепкая рысь, и тот самый безжалостный волк Чингисхана…
«Чтобы ты лучше запомнила, я покажу тебе еще кое-что…»
И она увидела практически современный город: многоэтажные дома, трамваи, автомобили. На залитой солнцем площади — человеческое море. Нарядные женщины с цветами, мужчины в костюмах, дети. По брусчатке маршируют четкими рядами солдаты в блестящих касках. Приткнутые штыки разбрасывают пригоршни солнечных зайчиков. Вокруг высокой трибуны с изображением орла стоят люди в черной с серебром форме и высоких фуражках. Наверху — худощавый сутулый человек в полувоенном френче, с зализанной челкой и узенькими усиками под тонким носом. Он, прищурившись, наблюдает за марширующими колоннами. Приглядевшись, Маруся узнает человека. Это жестокий немецкий правитель по имени Гитлер. У него разноцветные глаза: один — зеленый, другой — голубой.
Предмет.
Правитель владеет предметом.
Звучит отрывистая команда: «Хальт!» Солдаты с грохотом замирают, тысячи каблуков бьют в мостовую. Правитель сует руку за обшлаг френча и мгновенно преображается: расправляются узкие плечи, подбородок выпячивается вперед, глаза мечут молнии. Толпа на площади начинает кричать. Маруся слышит несмолкаемое: «А-а-а-а-а!»
Высокий, лающий голос. Короткие, рубленые фразы. Энергичные жесты — говорящий взвинчивает себя, и следом за ним впадают в состояние экстаза и люди. Они уже не просто берлинцы — рабочие, служащие, лавочники, ремесленники, учителя, студенты, домохозяйки. Все они — немцы, одна нация, один народ.
Высшие.
«А-а-а-а-а!»
Человек на трибуне вскидывает руку вверх: «Зиг хайль!»
«Зиг хайль! А-а-а-а-а!!» — ревет толпа, а Марусе слышится: «Матуха-Луна! Жертва! А-а-а-а-а!!»
Запыленные колонны пехоты идут по следам танковых дивизий. В сером небе проносятся черные стаи истребителей с крестами на фюзеляжах. Тысячи орудий изрыгают смерть. Смерть сеют армады бомбардировщиков. Смерть сидит на мушках пулеметов, автоматов и винтовок. Горят дома в городах, горят избы в деревнях. Испуганные люди толпятся у края расстрельного рва. Трескучий залп — и они валятся вниз, в небытие, а им на смену уже ведут новые жертвы. Ряды колючей проволоки, изможденные рабы в полосатых одеждах. Охрана на вышках. Вместо плетей — автоматы. Горы обуви. Горы одежды. Горы вырванных зубов. Их владельцы уже никогда не смогут есть. И дышать. Дымят кирпичные печи. Орел расправляет крылья. Толпы на улицах орут: «А-а-а-а-а!» и тянут руки в приветствии.
Одна нация.
Один народ.
Высший.
Все остальные — не люди.
Маруся вспоминает голого мальчика на берегу реки. Там был носорог. Здесь — орел. Там были огромные усыпальницы для живых богов. Здесь во славу живого бога — ряды могил, покрывшие половину мира.
«Все! Я поняла! Останови это!»
Маруся открыла глаза и тут же закрыла их снова. Ее ослепил яркий свет. Уши заложил резкий звук, похожий на вой сигнализации.
— Что это?!
— Враг пересек границу Запретных земель, — Арк нахмурил брови. — Наш отдых закончился…
Маруся зевнула, огляделась. Сколько она спала? Час? Два? Больше?
Или не спала вовсе?
Однако девочка чувствовала себя хорошо отдохнувшей. При этом она ясно помнила все, что ей рассказывал и показывал Арк.
«Будь готова, — прозвучали в голове слова ее спутника. — Не исключено, что нам придется действовать быстро и решительно».
Арк подошел к стене, провел рукой над поверхностью камня. Что-то заскрежетало, часть полированной плиты отъехала в сторону, открывая нишу. Маруся подошла поближе.
Карта. 3D-карта местности. Объемные горы, мохнатые сопки, поблескивающая лента реки, зеленая щетина тайги.
Приглядевшись, Маруся поняла, что никаким 3D здесь и не пахнет. Это совсем другие технологии. Такого она не видела никогда в жизни: карта была живой. Не виртуалка, а самая настоящая реальность! Ощущения такие, будто ты смотришь на участок земной поверхности с самолета, летящего ниже облаков. Но при этом видны мельчайшие подробности — камни на берегу, отдельные деревья, даже камыши на краю болота.
«Вот гарь, куда меня доставила Алиса, — узнала Маруся. — Вот домик Уфа. Сопки, снежные языки в овражках. Белая гора, владения Исинки. Поселок «Алые зори». Смотри-ка, даже металлическую луну на домике кафе видно! Та-ак, идем дальше: лагерь дикарей. Горят костры. Копошащиеся рядом муравьи — сами морлоки! Ну, ничего себе карта…»
Переведя взгляд на Мертвый лес, она отыскала Комариную пустошь, но почему-то не обнаружила домика бабы Раи. Зато сразу нашлась роковая ложбина, в которой зловеще темнели трупы убитых в битве морлоков.
«Так, отсюда мы пошли вот в эту сторону, здесь скалы. Где-то тут я прыгала с закрытыми глазами… А это что за красные точки? Наемники? Точно, они».
«Ума не приложу, как им вообще удалось попасть сюда, — прозвучал в голове голос Арка. В нем слышались какие-то непривычные нотки — может быть, растерянность? — Мы на запретной территории, людям сюда дороги нет».
«Значит, есть!» — Маруся разозлилась. «Людям сюда дороги нет!» Вот ведь самомнение! Если у тебя прозрачная кожа и неправдоподобно голубые глаза, это еще не повод считать людей обезьянами. А ведь именно в этом пытался убедить ее Арк.
«Не понимаю, чему ты радуешься. Эти люди хотят убить тебя. Они несут разрушение».
«Да не радуюсь я! Просто…» — девочка замялась.
«Просто ты считаешь меня высокомерным, — проявил удивительное понимание Арк. — И полагаешь, что появление горстки наемников может сбить с меня спесь, так?»
Маруся предпочла не отвечать. Ну, конечно, раз Арк читает ее мысли, ему нетрудно было догадаться, в чем дело…
«Между тем все не так просто. Люди действительно не могут проникнуть на запретную территорию. Если только…»
Он запнулся.
«Если только им не помогают какие-то могущественные силы».
«Еще более крутые, чем вы?»
Ее сознания коснулась легчайшая сиреневая дымка — Арк грустно улыбнулся.
«Ты ничего о нас не знаешь, Маруся. К тому же ты опять задаешь вопросы. Ладно, сейчас не время спорить. Смотри, мы с тобой находимся вот здесь».
Арк протянул руку, и живая поверхность карты там, куда указывал его тонкий палец, начала проминаться, как прозрачная пленка под тяжестью воды. Рельеф пошел складками, в склоне горы возник черный туннель, ведущий куда-то глубоко-глубоко.
«Мы у самых корней горы — в хорошо укрепленном подземном убежище. Здесь им нас никогда не найти, но…»
«Но тогда я не успею!»
«Верно. Тебе надо дойти до конца. А времени у тебя остается совсем немного».
Маруся взглянула на коммуникатор. Таймер равнодушно отщелкивал секунды. До назначенного времени оставалось меньше полутора часов.
«А что будет, если я не дойду? Или не успею вовремя? Ой, прости, я опять спрашиваю…»
Как ни странно, на этот раз Арк не стал сердиться.
«Тогда ты не сможешь задать вопрос. Самый главный вопрос».
Он поднял тонкую руку, призывая девочку к молчанию.
«Я постараюсь тебе все объяснить, но позже. Сейчас нам нужно выбираться на поверхность. Беда в том, что наемники идут по этой тропе и через десять минут будут вот здесь».
Он опять указал на карту. — Совсем близко! — вслух сказала Маруся. — Почти над нами.
«Верно. Поэтому нам придется поторопиться. Уходим!» — Арк схватил девочку за руку и потащил к выходу.
…Наверху стояла глухая ночь. Спотыкаясь о невидимые в темноте камни, Маруся почти бежала за безошибочно угадывающим дорогу Арком. Дыхание девочки сбилось, в ушах до сих пор гудело после стремительного подъема со дна глубокой шахты. Самого подъемника Маруся так и не рассмотрела — поняла только, что это было нечто мягкое и бесформенное, вроде огромной подушки. Арк провел рукой по стене, раздалось негромкое урчание, Марусю с силой вмяло в подушку, а через минуту они уже стояли на усеянной камнями скалистой площадке.
«Мы поднимемся на вершину и постараемся осмотреться, — сказал Арк, помогая девочке подняться на крутой уступ. — Сейчас будет тропа, идти станет легче».
«Чтобы осмотреться в таком мраке, нужно иметь кошачьи глаза».
«Нет, достаточно простого прожектора с черным светом».
Маруся хотела спросить — что за черный свет такой? — но прикусила язык. И так ведь понятно, что это какая-то хитрость вроде живой карты.
«Опять магия какая-то!»
«Нет, это всего лишь неизвестные людям технологии. Впрочем, смертные обычно склонны именовать все, чему не могут дать объяснения, волшебством. Или происками инопланетян. Впрочем, один из человеческих мудрецов сказал, что высокоразвитая технология практически неотличима от магии».
Тропа, кругом обходящая гору, то ныряла в расщелины, то карабкалась по каменистым склонам, то огибала утесы. Впрочем, обо всем этом Маруся скорее догадывалась — в темноте она едва различала очертания скал.
«Иду как слепая. Тут Чен в двух шагах сядет, замрет — и я пройду мимо, не заметив его».
«Он тоже тебя не заметит, особенно если перестанешь так топать».
«Ты ботинки мои видел? — возмутилась Маруся. — Попробуй не топать в таких!»
«Разуйся», — посоветовал Арк.
«Да что я, ненормальная — по камням босиком! К тому же у Чена наверняка есть какой-нибудь гаджет, чтобы видеть в темноте».
«У твоих преследователей наверняка, а вот у Чена — вряд ли».
«Его здесь нет, — дошел до Маруси смысл слов Арка. — Моя кровь все-таки убила Чена…»
«Я этого не говорил. Тихо! — прервал ее рассуждения Хранитель. — Замри. Они прямо под нами. Сейчас я включу прожектор».
Маруся и впрямь ожидала увидеть какой-нибудь фонарь или другой осветительный прибор, но вместо этого в темноте тускло засветился обычный валун, бугристый камень, лежащий на скальном выступе. Поначалу еле заметный, тлеющий свет его не мог разогнать ночную темень, но вот прошла секунда, вторая, и Маруся увидела собственные руки, зубчатую кромку обрыва, затем — верхушки деревьев, росших ниже по склону.
Увидела она и наемников — те медленно шли по косогору, держа автоматы наготове.
Удивительный прожектор, включенный Арком, действительно горел черным светом; он не слепил глаза, не давал тени, просто равномерно и с каждой секундой все четче, яснее выхватывал из мрака детали окружающего мира.
Вскоре Маруся уже могла разглядеть даже застежки на маскировочных комбинезонах наемников.
«Нас они не видят. Прожектор тоже. Но идут уверенно, как по следу», — подумала девочка.
«Мало того — они уже у входа в тоннель, — отозвался Арк. — И это скверно, очень скверно. Смотри! Они обнаружили вход!»
Автоматчики остановились у густых зарослей, быстро посовещались, а затем четверо скрылись в незаметной с вершины горы расщелине. Арк скрипнул зубами. Маруся почувствовала отзвук его мысли: «Хорошее было убежище…»
Земля, камни, трава — все вдруг пришло в движение, содрогнулось, камень-прожектор подпрыгнул; в уши Маруси ударил тяжелый гул, а из входа в пещеру, где некоторое время назад скрылись наемники, вырвался наклонный столб густого черного дыма.
«Подземный взрыв! Ты уничтожил туннель!» — Маруся в замешательстве посмотрела на своего спутника.
«Только выход из туннеля. Само убежище не пострадало».
Арк, поблескивая ультрамариновыми глазами, внимательно наблюдал за происходящим внизу.
После взрыва оставшиеся в живых одиннадцать наемников быстро перестроились и цепью начали подниматься на вершину горы. Маруся замерла, вжавшись в камень. Арк скинул плащ, наклонился вперед, словно пытаясь разглядеть в слаженно двигающейся группе автоматчиков что-то такое, чего обычный человек увидеть не может.
Метров за десять от того места, где прята лись Маруся и Арк, наемники остановились. Тот, что шел первым, поднял затемненное забрало шлема. Маруся мгновенно узнала его лицо — узкие глаза, жесткие складки у рта.
Чен!
«Нет, — мысленно отозвался Арк. — Самого Чена здесь нет».
«Но я хорошо его запомнила!»
Еще один боец последовал примеру своего командира. Они стояли рядом и негромко переговаривались по-китайски, а Маруся зажала рот, чтобы не закричать: второй наемник тоже был Ченом!
«А также третий, четвертый, пятый… Это клоны. Выращенные с применением биотехнологий генно-модифицированные суперсолдаты. Поэтому они действуют так уверенно и успешно».
Отойдя от края скалы, Арк взял Марусю за плечи, повернул к себе.
«Сейчас ты спустишься с другой стороны горы и выйдешь к ручью. Войдешь в воду и пойдешь вниз по течению. Когда услышишь шум водопада, сворачивай налево. Осторожно, там очень высоко. Тропинка ведет вниз. Никуда не сворачивай с нее — и к рассвету доберешься до Старого города. Там ты поймешь, куда нужно идти. Найдешь портал. Тебя ждет Оракул. Он ответит на твой вопрос. На один-единственный вопрос».
«Вопрос… Вот в чем дело. Я, наконец, смогу узнать все!»
«Да. Ты в курсе, что такое «Искусственное солнце»?»
«Какой-то проект отца…»
Маруся запнулась. Может ли она после всего, что случилось, называть отца — отцом? А что, собственно, случилось? Да, ей прислали несколько видеофайлов. В том числе тот, где отец давал взятку этому французу, месье Грени. Да, Илья показал ей ролик, на котором отец приказывает Чену убить ее. Показывал на своем коммуникаторе… И потом с этого же коммуникатора она разговаривала с профессором Буниным, который пытался убедить ее в том, что Андрей Гумилев — вовсе не ее отец.
Почему же она так легко во все это поверила?
Отец… папа… он любил ее, он всегда защищал ее, он никогда в жизни ее не обижал! Как же вышло, что, когда чужие ей люди — Бунин, Илья, дядя Сеня — стали убеждать ее в том, что Андрей Гумилев — монстр, готовый на все ради воплощения своих идей, она ничего не заподозрила?
Профессор хотел, чтобы она убила отца. Использовал орла… а когда это не удалось, принялся разрушать ее веру в папу, подкидывая один подлый довод за другим. И в конце концов заявил, что ее настоящий отец — он сам.
Но если Бунин — ее настоящий отец, то как он мог забросить свою дочь в глухую тайгу, полную смертельных опасностей? Ведь он же даже не знал, что у нее есть ящерка!..
Все эти мысли вихрем пронеслись в голове Маруси. Арк почувствовал ее замешательство, его тонкие пальцы, лежавшие на ключицах девочки, чуть сжались, успокаивая, защищая.
«Проект «Искусственное солнце» несет смерть всей планете».
«Но…»
«Без «но». Погибнут все. И люди, и… мы. Ты единственный… человек, который может остановить надвигающуюся катастрофу».
«Но как?» — Маруся была так ошеломлена, что даже не заметила крохотную паузу, которую сделал Арк, прежде чем назвал ее человеком.
«На этот вопрос тебе может дать ответ только Оракул. Он знает все. Но отвечает далеко не всем… и не всегда, а только в определенное время. Именно поэтому так важно успеть в срок!»
«А я хотела спросить про маму…»
«Подумай! Хорошенько подумай, Маруся! Ты сможешь задать только один вопрос. Вопрос должен идти от сердца. От того, прави льно ли ты за дашь его, зависит не только твоя с удь-ба, твое будущее, но и судьба всей Земли. Он — самый главный в твоей жизни. Торопись!»
«Ты отпускаешь меня одну…»
«Другого выхода нет. Клоны, скорее всего, обладают способностью улавливать мельчайшие химические следы запаха людей, как собаки-ищейки. На воде таких следов не остается. Сними жилет, он хранит твой запах. Я попробую увести их подальше отсюда».
«Но ты же можешь управлять людьми!»
«Только крысами из поселка. И ехху. А клоны вообще не поддаются внушению. Они, в некотором смысле, не люди. Биороботы, запрограммированные на убийство. Все, ступай. Вот за теми камнями склон достаточно пологий, чтобы ты могла спуститься».
«Они же могут убить тебя!»
«Ну, это не так просто сделать… В любом случае сейчас гораздо важнее, чтобы ты целой и невредимой добралась до Оракула».
«Ты не обязан…»
«Именно что обязан. Видишь ли, я не просто Хранитель. Я твой Хранитель, Маруся. Это я положил саламандру тебе в рюкзак тогда, в аэропорту».
«А мне сказали…»
«Торопись! Они начали движение!»
«Но мы еще увидимся?!» — сдирая с себя «разгрузку», мысленно крикнула Маруся.
«Ты снова задаешь ненужные вопросы», — по светящемуся лицу Арка скользнула улыбка.
Выронив жилет, девочка поднялась на цыпочки и поцеловала Хранителя в щеку. В ответ Арк, посмотрев ей в глаза, обнял Марусю и поцеловал в губы.
И решительно оттолкнул от себя.
«Все, иди! Иди же!»
Смахнув слезы с ресниц, Маруся развернулась и бросилась в темноту…
Ручей журчал под ногами, невидимый в кромешном мраке. Маруся брела по нему, то и дело натыкаясь на свисающие ветви деревьев, и плакала. Вдали время от времени слышались приглушенные автоматные очереди. Это означало, что Арк еще жив.
Жив и спасает ее.
«Это не так просто сделать», — вспомнила девочка.
Не так просто… Но значит, все же возможно?
Стрельба за спиной Маруси стихла внезапно — как отрезало.
«Вот и все…»
Она выбралась на берег и, не обращая внимания на мокрые, ледяные ноги, села под лиственницей, обняв колени.
«Неужели Арк погиб? Арк, такой сильный, такой уверенный, такой… красивый… Погиб… Почему так? Почему все, с кем я встречаюсь, покидают меня? Опять вопросы! Тебе же было сказано: учись находить ответы. Легко сказать — учись. А как? Нет, это слишком тяжело. Я устала, устала!»
«Я совершенно не чувствую ног», — стянув разбухшие ботинки, Маруся начала растирать бледные одеревеневшие ступни, ругая себя последними словами.
«Вот заболею — и что тогда? А болеть мне нельзя, ни в коем случае нельзя».
Вернув ногам чувствительность, девочка вновь натянула мокрые и холодные ботинки. Ночь еще не закончилась, но дело явно шло к рассвету: небо посерело, а на востоке зажглась широкая розовая полоса, предвестница утренней зари.
«Надо идти. Меня ждет Оракул. Я задам ему вопрос. Один вопрос. Какой? Про ящерку? Про отца? Про маму? Про себя? Арк говорил что-то об «Искусственном солнце»… Что этот проект несет смерть всей Земле… Мне надо выбрать! От этого зависит судьба планеты! Так говорил Арк! Арк… Нет, все, хватит мучить себя. Вперед!»
Она зашагала вдоль ручья, обходя деревья, и вскоре услышала впереди ровный гул падающей воды.
«Вот и водопад. Арк сказал — там высоко, нужно обойти слева. Тропинка».
Под подошвами ботинок захрустели мелкие камешки. Тайга отступила, и Маруся вышла на широкую скальную полку, выдающуюся над обрывом. Ручей срывался с полки, и вода низвергалась вниз, дробясь брызгами.
«Ого, тут метров десять, — заглянув в бездну, подумала Ма-руся. — Хорошо, что я поспала и теперь уже светло. Если бы в темноте загремела отсюда — костей бы точно не собрала».
— Здравствуйте, невежливая девушка, — раздался за спиной насмешливый голос. Очень знакомый голос.
Неприятно знакомый.
«Нашел все-таки», — Маруся стиснула зубы, повернулась.
Так и есть.
Чен собственной персоной.
Стоит, улыбается своей китайской улыбкой. Без шлема, на плече автомат.
И как вышло, что он говорит по-русски? Несколько дней назад, в Шанхае, он изъяснялся исключительно на английском!
Чен — или клон? Арк сказал, что клоны — это биороботы. Может быть, клоны могут говорить на всех языках? Существуют же киберпереводчики, почему бы не быть и биопереводчикам? Но нет, этот совсем не похож на робота. Шрам на щеке, капли пота на лбу. Бежал, наверное, торопился, боялся опоздать.
Не опоздал.
— Я вежливая, — процедила Маруся. — Вежливая с теми, кто не пытается выкачать из меня кровь.
Чен рассмеялся.
— Ваш прозрачный друг славно потрудился, пытаясь спасти вас. Мои бойцы… Я даже не знаю, уцелел ли кто-нибудь из них.
— А Арк? — с надеждой спросила Маруся.
— Арк… Значит, его зовут Арк, — Чен нахмурился.
«Я опять сглупила. Теперь он знает имя Хранителя», — Маруся решила больше не разговаривать с китайцем.
— Но это все в данный момент не имеет никакого значения, — улыбка вернулась на лицо Чена. — Ты — у меня, и это партия. Бинго. Сейчас мы пойдем к вертолету…
— Я никуда не пойду. Можете стрелять! — вскинула голову Маруся.
— Ай-я-я-яй! Ну зачем же так… — покачал головой Чен. — Я вовсе не собираюсь дырявить пулями такое замечательное тело. Отличный, уникальный экземпляр! Кроме того, турбо-пули не просто дырявят. Они в некотором смысле делают из человека фарш. Это некрасиво. Вы пойдете и так, без применения оружия.
Китаец вытащил из кармана небольшой красный баллончик с колпачком-распылителем.
— Всего лишь одно нажатие… Газ, парализующий волю. Отличная вещь!
«Как все просто!» — в отчаянии подумала Маруся. Но сдаваться без боя она не собиралась!
Главное — вывести этого улыбчивого урода из себя. А там посмотрим…
— Ради денег ты, наверное, и маму свою продал бы! — с вызовом крикнула девочка.
— Ай-я-я-яй! — повторил Чен. — Я не зря назвал тебя невежливой. Ты мне хамишь. Уверяю, совершенно напрасно. Вывести меня из равновесия у вас все равно не получится — перед операцией я сделал себе инъекцию боевого стимулятора. Помимо прочего он блокирует все сильные эмоции.
— Подонок.
— Это становится скучным.
— Негодяй!
— Скоро рассвет. Я намереваюсь убраться из этих диких краев до восхода солнца, поэтому поторопимся.
— Я буду кричать! Я не сдамся!
Маруся сунулась в карман «разгрузки» за ножом и вспомнила, что отдала жилет Арку.
Чен приблизился, держа баллончик в вытянутой руке. Уклониться от струи парализанта у Маруси не было никаких шансов.
— Ради твоего же блага прошу не шевелиться, — китаец опять рассмеялся…
За долю секунды до того, как палец Чена нажал на головку колпачка, Маруся кинулась ему в ноги. Но наемник, двигаясь с необычайной быстротой, отскочил в сторону и больно схватил ее за волосы.
От неожиданности девочка всхлипнула. Чен медленно наматывал ее волосы на кулак.
— Стоять! — резко приказал он. — Не вынуждай меня на крайние меры! Твой отец…
«Отец! — вспыхнуло в голове Маруси. Тяжелая, тупая ненависть затопила девочку, сделала ее нечувствительной к боли. — Арк мертв. Уф ушел. Мама неизвестно где. Все против меня, все! Сейчас вы увидите, какой бывает Маруся Гумилева!»
Они с Ченом стояли в двух шагах от обрыва. Чен прекратил свою пытку, но теперь Маруся не могла дернуться ни в сторону, ни назад, так как ее волосы были обмотаны вокруг запястья китайца.
Зато она могла прыгнуть вперед.
— Получай! — крикнула она, изо всех сил ударив Чена плечом в живот.
Китаец, стоявший спиной к пропасти, пошатнулся. Рванулся, чтобы отодвинуться от края обрыва…
Но у него больше не было свободы маневра: он был накрепко связан с Марусей. Китаец разжал кулак, отпуская ее волосы, но было уже поздно.
Пшикнул баллончик, но струя газа ушла вверх, не задев девочку.
Чен бросил бесполезный баллончик, судорожно пытаясь оторвать от себя клещом вцепившуюся в него Марусю.
— Нет! Нет! Не надо! Остановись! — заорал он, и в голосе его слышался смертельный ужас.
Несколько мгновений они балансировали на кромке обрыва, словно парочка безумных акробатов. Потом сила притяжения взяла свое, и опора под ногами Маруси исчезла.
Разжать руки она не успела — да и не пыталась…
Давным-давно кто-то придумал песню, в которой есть такие слова: «День рождения — грустный праздник». Маруся никогда не понимала смысла этой фразы.
Почему — грустный?
Наоборот, день рождения — это всегда весело!
Это подарки, это тусовка с друзьями, это домашняя суета, кутерьма, когда все вокруг поначалу таинственно шушукаются, делают многозначительные глаза, что-то прячут, шуршат упаковочной бумагой, чтобы потом, в самый торжественный момент, достать из укромных уголков коробки и коробочки, украшенные бантами.
День рождения — это торт, свечи, загаданное желание, красивое платье.
День рождения — это когда все можно.
Начинается день рождения утром. Папа входит в комнату, целует спящую Марусю в нос и шепотом говорит:
— Муся, поздравляю тебя!
Папа дарит подарок первым. На тринадцатилетие он подарил ей тур в Антарктиду: вулкан Эребус, кормление императорских пингвинов, погружение на мини-субмарине в подледное озеро, где обитают древнейшие на Земле существа. На четырнадцатилетие — суперскоростную машину.
Интересно — что будет на этот раз?
Полет на Луну?
Личный вертолет?
Или мечта каждого подростка — неделя в мировом турне вместе с группой «ПГГ»?
Что?
Сегодня особенный день, день ее рождения. Сегодня Мару-се исполняется пятнадцать лет.
Подарок тоже должен быть особенным.
Солнце бьет в закрытые глаза. Надо было с вечера опустить шторы. Няня Марго, когда Маруся была маленькая, всегда говорила: «Вставай, тебя ждут великие дела!»
Или это говорила мама?
Мама…
Маруся почти не помнит ее. Не помнит лица, фигуры. Они знакомы девочке лишь по фотографиям. От мамы в Маруси-ной памяти остались только чувства: нежность, внимание, забота, любовь…
И еще: когда мама целовала свою дочь, наклонившись над кроваткой, ее волосы всегда щекотали маленькой Марусе ушко.
Маруся ощутила, как что-то прикоснулось к носу, и, не открывая глаз, сморщилась, улыбнулась — ага, это папа!
Тут же она почувствовала что-то на щеке, уху сделалось щекотно.
Мама?!
Жива?
Вернулась?
Вот так день рождения!
Вот так подарок!
Но почему они молчат, почему не поздравляют? Слышен только шум воды.
Ей приготовили сюрприз! Все, держаться больше нету сил!
Маруся открыла глаза и села на кровати…
… Нет, не на кровати. На мокрых, скользких, холодных камнях!
— Ар-р-р! Ар-р-р-р!! — хрипло каркнул ей прямо в лицо ворон и сорвался с места, испуганно хлопая крыльями. Отшатнувшись, девочка прищурилась: первые лучи появившегося над горами солнца ослепили ее.
Впрочем, нет, не одна. Рядом, наполовину в воде, неловко вывернув руку, лежит мертвый Чен, и его маскировочный комбинезон переливается всеми цветами радуги…
Маруся встала, прислушалась к себе — вроде ничего не болит. Ящерка не подвела и в этот раз. Но как страшно было решиться кинуться с обрыва, мертвой хваткой вцепившись в Чена!
И еще страшнее — решиться на убийство!
Убийство…
Она, Маруся Гумилева — убийца?
Но ведь это была самозащита, единственный доступный ей способ спасти себя. Если бы она не упала с обрыва вместе с Ченом, китаец убил бы ее. Не сразу — сперва парализовал, потом увез в Шанхай или еще куда-нибудь, выкачал кровь…
Маруся же прекрасно знала, что после падения в пропасть из них двоих выживет только она. Потому что у нее есть ящерка…
Так значит, она — убийца?
Когда в темном переулке на тебя нападет грабитель с ножом и ты, отбиваясь, толкаешь его в незакрытый люк, где он ломает себе шею, — это убийство?
А на войне? Ведь Маруся сейчас — на самой настоящей, пусть и маленькой, войне. Правда, она еще не до конца разобралась, за кого и за что воюет, но от этого не легче. Тут все просто: если не убьешь ты, убьют тебя.
Девочка заставила себя посмотреть на мертвое тело. Голова Чена была повернута в сторону, и Маруся не решилась заглянуть ему в лицо.
«Может, он еще жив? Десять метров — не так много. Попробовать его спасти? Ящерка поможет», — мысли теннисными мячиками прыгали в голове.
Тут же вспомнились слова Арка: «Никуда не сворачивай с тропинки — и к рассвету доберешься до Старого города. Там ты поймешь, куда идти. Найдешь портал. Тебя ждет Оракул. Он ответит на твой вопрос. На один-единственный вопрос».
Этот самый рассвет уже вовсю играл в струях водопада. Ма-руся катастрофически опаздывала.
Оракул ответит на ее вопрос.
На один-единственный, но ЛЮБОЙ вопрос.
Самый важный вопрос в жизни, как сказал Арк.
«Искусственное солнце», проект Андрея Гумилева. Маруся читала рекламный буклет — после реализации проекта будет навечно решена проблема с обеспечением человечества энергией.
Но Арк сказал, что «Искусственное солнце» погубит планету.
Конечно, этот вопрос важнее всего. Сформулировать можно по-разному. Например: «Как остановить реализацию проекта?»
«Я думаю об этом спокойно, — поразилась Маруся. — А может, так и должно быть? Если Андрей Гумилев не мой отец, как пытался внушить мне Бунин, то и беспокоиться не о чем.
Убивать я уже научилась. Все просто. Ну, а если профессор врет?…»
Тренькнул и залился звоном коммуникатор. Предупредительный сигнал. До часа «Х» осталось пятнадцать минут.
Надо спешить. Где-то тут должна быть тропа. Арк говорил, она слева от ручья.
Вот же она! Хорошая, широкая тропа, да что там тропа — целая дорога, ведущая через тайгу.
Надо спешить.
Надо.
Маруся оглянулась.
— Ар-р-р! — ворон сидел на верхушке кривой лиственницы и внимательно наблюдал за девочкой. Чен изломанной куклой валялся в ручье; переливающийся маскировочный комбинезон усиливал ощущение игрушечности, нереальности.
Неожиданно китаец захрипел, пальцы его судорожно заскребли по камням.
Жив.
— Да не могу я так! — сердито крикнула девочка и бросилась к Чену, на бегу доставая из выреза тельняшки серебристую фигурку ящерки…
— Или мы все сильно недооценили тебя, или ты — это не ты, или твои гены и вправду очень особенные, — усмехнувшись, прошептал Чен, глядя на Марусю. Губы его были черными от запекшейся крови.
«До чего воспитанным стал», — мысленно фыркнула девочка.
— Мне некогда, — она проверила узел на ремне, которым связала китайцу руки. — Думаю, ты выберешься. Перетрешь ремень о камни и ножками — к вертолету. А вот автомат я заберу. Баллончик тоже.
— А не боишься, что меня вот такого, связанного, задерет медведь? Или волки съедят? — Чен продолжал улыбаться.
Весело ему!
Конечно, как тут не веселиться — Маруся его с того света вытащила.
Интересно, почему ящерка спасла китайца, а вот Илью лечить отказалась? Впрочем, это все опять вопросы. Бестолковые вопросы, от которых нет никакой пользы. Надо бежать. Ее ждет Оракул.
— Волков в тайге нет.
— Откуда ты знаете?
— Богатый опыт, — Маруся помахала китайцу рукой.
— Отцу что передать? — крикнул Чен ей в спину.
Маруся не ответила.
…Тропа, ровная, натоптанная, спускаясь и поднимаясь с одного лесистого холма на другой, привела ее в уютную долину между двумя отрогами Синей Горы. Синяя вершина закрывала половину неба. Стало очень тепло. И не потому, что солнце поднялось над зубчатыми вершинами Станового хребта — просто Маруся очутилась в странном месте.
Тепло здесь будто шло из-под земли. Из любопытства девочка даже присела на корточки — да, точно. Земля казалась почти горячей — неудивительно, что и трава здесь росла гуще, и цветы были больше обычных раза в полтора, и белые зонтики борщевиков качались высоко над головой, словно в каком-то тропическом лесу. Весело щебетали птицы, в воздухе был разлит сладковатый аромат клевера. В придорожных зарослях слышалось басовитое гудение шмелей. Залитое солнцем разнотравье манило прилечь, раскинуть руки, забыть о тревогах и переживаниях последних дней. Закрыть глаза и лежать, слушая беззаботное журчание веселого ручейка…
После мрачной тайги с ее унылыми деревьями и вечным мхом, после болот и населенного мутантами Мертвого леса это место казалось настоящим земным раем.
Маруся взглянула на таймер: у нее оставалось чуть больше пяти минут. Знать бы еще, сколько осталось идти до этого Оракула!
Арк сказал, что тропа должна привести ее сначала к Старому городу. Но он был уверен, что Маруся окажется там на рассвете. Если бы не Чен… если бы не падение с обрыва… так бы наверняка и случилось! Но она потеряла время и теперь может просто-напросто не успеть. Как обидно! Быть в двух шагах от цели и опоздать к назначенному сроку! И главное, совершенно не у кого спросить! Скорей бы уж начинался этот Старый город!..
Именно в эту минуту она увидела город.
Он поднимался из зарослей, как огромный доисторический зверь, проспавший все ледниковые периоды и потопы. Ветры занесли зверя землей, на его шкуре выросли деревья, лапы превратились в холмы, хвост — в гряду невысоких утесов. Черные и серые подпалины проглядывали сквозь густые переплетения зеленых ветвей. Лес захватил уснувшего гиганта в плен. Корни деревьев взламывали вымощенные булыжником улицы, оплетали низкие стены, стволы кедров, прямые, как мачты, пробивали куполообразные крыши странных круглых домов. Везде росли цветы — много-много цветов, их запах щекотал ноздри и кружил голову. Откуда-то доносилась едва слышная мелодия, словно в глубине леса кто-то играл на свирели.
— Ну ничего себе! — сказала Маруся вслух. — Затерянный город!
Подобные города она видела в Мексике, куда они ездили с классом в прошлом году. И еще в старых фильмах про Индиану Джонса, которые так любил отец.
Она ожидала, что встретит в городе кого-нибудь, кто подскажет ей дорогу к Оракулу, но руины выглядели необитаемыми. По выщербленным стенам, сложенным из красноватого камня, прыгали белки. Тропа, по которой она пришла сюда, превратилась в широкую дорогу, но Маруся каким-то чутьем поняла, что по этой дороге уже давно никто не ходил и не ездил.
— Эй! — позвала она, приложив ладони ко рту. — Эй, кто-нибудь?
Тишина. Даже далекая свирель замолчала. Значит, кто-то там, в зарослях, все же прячется?
— Эй! — на этот раз Маруся крикнула громче. — Помогите мне! Мне нужно найти Оракула!
Нет ответа. Зато свирель заиграла снова.
— Арк сказал, что вы покажете мне, куда идти! У меня время кончается!
Тут ее взгляд упал на таймер. Он отсчитывал последние секунды.
— Кончилось уже! — крикнула Маруся. — Я опоздала!
Девочка внезапно почувствовала себя преданной. — Все из-за вас! — Маруся с трудом удержалась, чтобы не шваркнуть коммуникатор о булыжную мостовую. — Нет чтобы помочь человеку!
Таймер противно запищал. Семьдесят два часа, данные ей профессором Буниным, истекли.
И… ничего не произошло. По-прежнему жарко пригревало солнце, прыгали между камнями веселые белки, плыл над руинами города пьянящий аромат цветов.
— Ну и ладно, — пробормотала Маруся, пряча коммуникатор в карман. — Можно подумать, мне тут больше всех надо!
Маруся села прямо на дорогу и некоторое время сидела, с демонстративной ухмылкой глядя в заросли. Но оттуда так никто и не появился, и очень скоро собственное поведение стало казаться Марусе до крайности глупым.
— Думаете, я сдалась? — она мстительно показала зарослям язык. — Как бы не так! Я пойду до конца!
И в эту секунду у нее в кармане завибрировал коммуникатор.
На него пришло сообщение. Совсем маленький текстовый файл.
Подписи не было.
— Блин! — с чувством произнесла Маруся. — А раньше сказать сложно было?
Значит, на то, чтобы дойти до Оракула и задать ему вопрос, у нее остается еще почти полтора часа? Или, если быть точной, восемьдесят четыре минуты?
— Так что же я здесь рассиживаюсь?
Маруся вскочила и побежала по дороге, легко перепрыгивая через торчащие из мостовой толстенные корни деревьев.
По обе стороны дороги мелькали странные, непохожие на человеческие постройки. Широкие наклонные пандусы, изломанные арки, гроздья прилепившихся к массивной стене белых шаров, похожих на гигантские осиные гнезда… Накрытые разноцветными колпаками колодцы, змеящиеся между стволами берез серебряные трубы, напоминающие пауков черные конструкции на высоких ажурных стойках. И нигде ни одного намека на то, что в этих руинах есть хоть кто-то живой!
«Живой и разумный», — подумала Маруся.
Но Арк же обещал, что в Старом городе ей покажут дорогу!
Нет, не обещал. Он сказал: «Там ты поймешь, куда надо идти». Вот и все. А остальное придумала она сама, решив, что если есть город, то есть и его обитатели, а значит, будет у кого спросить.
«Но мне так хотелось!»
«Хотелось — чего? Чтобы тебе подсказали? Ты не можешь дойти до конца пути самостоятельно?»
— От неожиданности Маруся даже остановилась. — Кто это?
Шепот.
Шепот доносился со всех сторон, он слышался в шуме древесных крон над ее головой, в шелесте листьев и шуршании травы, шорохе потревоженных птицами кустов.
Тихие, тихие слова, проникающие прямо в голову. Так говорил с ней Арк… и она бы не испугалась, заговори с ней кто-то один. Но сейчас к ней мысленно обращались десятки невидимых собеседников.
— Замолчите! — крикнула Маруся. — У меня голова от вас раскалывается!
Тишина. Только поют птицы и играет где-то невидимая свирель.
Но теперь девочка уже точно знала: она не одна. В городе есть обитатели. Пусть они прячутся, пусть их не видно — но они есть. И они следят за ней!
— Ответьте на один вопрос! И пусть отвечает только один!
Молчание.
— Где мне найти этого Оракула? И как я его узнаю?
Тишина мгновенно сменилась многоголосым бормотанием — видно, говорить поодиночке жители Старого города просто не умели.
По правде говоря, Маруся поняла далеко не все, но выслушивать это сводящее с ума бормотание было выше ее сил. Оракул в башне, это ясно. Оставался пустяк — найти эту самую башню.
«Никто не говорил мне, что нужно сворачивать налево или направо, — подумала девочка. — Значит, дорога, по которой я иду, рано или поздно приведет меня к башне!».
Очень скоро она убедилась в том, что ее догадка была верной.
Сначала закончились городские постройки, а потом неожиданно оборвался и лес — резко, будто отрезанный огромным ножом. От границы леса до горизонта тянулась широкая — едва можно охватить взглядом — равнина, залитая чем-то похожим на черное стекло. Где-то в невообразимой дали блестящая антрацитовая поверхность равнины вздувалась огромным волдырем. Это, по-видимому, и была Черная башня — во всяком случае, других строений на равнине Ма-руся не заметила. Судя по тому, какую часть неба закрывала собой башня, размеры у нее были просто колоссальные. И что самое главное — она была очень, очень далеко от Маруси. Девочка не умела определять расстояния на глаз, но ей показалось, что от башни ее отделяет никак не меньше десятка километров.
«И как я, интересно, дотопаю до нее за оставшийся час? — подумала Маруся, чувствуя противную слабость в руках и ногах. — Издеваются надо мной, что ли?»
Пройти такой путь, преодолеть тысячу препятствий и опустить руки, оказавшись перед какой-то дурацкой стеклянной равниной?
«Ничего не бойся, — вспомнила она шепот невидимых обитателей города. — Страх убивает!»
— А я и не боюсь! — сказала Маруся громко. Спрыгнула с откромсанного огромным ножом обрыва и едва не упала, поскользнувшись на черном стекле. — Все равно пойду вперед, ясно?
С трудом сохраняя равновесие, она сделала шаг по направлению к башне. Потом второй, третий…
А потом стеклянная равнина вдруг ушла у нее из-под ног. Маруся почувствовала, что летит вперед с невероятной скоростью, и ветер свистит у нее в ушах.
Что-то подобное она испытывала только на аттракционах в Парке развлечений, когда сцепленные между собой кабинки с визжащими любителями острых ощущений сваливались вниз с высоты шестнадцатиэтажного дома.
Ощущение падения было таким сильным, что она зажмурилась, ожидая неминуемого удара о землю. Но удара не последовало. Полет перешел в плавное скольжение, под ногами вновь появилась опора. Маруся не без опаски заставила себя открыть глаза.
Прямо перед ней высилась Черная башня.
Башня оказалась такой старой, словно ее строили не люди, а она сама собой сложилась из выщербленных валунов в невообразимо древние времена.
Хотя, может быть, строили ее действительно не люди…
Высокая, мрачная, башня нависла над Марусей, зияя провалами узких бойниц.
«Никто не сумеет войти в башню… Ты — сможешь».
Девочка обошла замшелое основание строения по кругу. Никакого намека на дверь. Сооружение возвышалось в центре квадратного двора, вымощенного шестиугольными плитами. Справа от башни громоздились руины какого-то приземистого сооружения, похожего на увенчанный треугольной крышей колодец. В колодце горел огонь — синее, холодное пламя, не отбрасывающее тени.
Где же вход?
Может быть, нужно спуститься в колодец? Но лезть в огонь, пусть даже и холодный, Марусе совсем не хотелось. Да и не могли строители башни — кем бы они ни были — сделать такую вопиющую глупость. Нет, вход должен быть где-то на поверхности. Где-то совсем рядом.
«Думай, Маруся! Думай! Ты же умная!»
— Я — избранная! — фыркнула девочка. Подошла к башне и уперлась ладонями в холодный камень. — Я избранная, и я хочу войти!
Чуда не произошло. Камень под ее руками не рассыпался в прах и не превратился в податливый пластилин. Маруся пнула башню носком ботинка, отошла на несколько шагов назад. И остановилась как вкопанная. Она увидела нечто, чего не видела еще минуту назад.
Окно.
Широкое — не чета узеньким бойницам — полукруглое отверстие на высоте каких-то трех метров над землей. Росли бы рядом деревья — залезть в него мог бы любой ребенок. Вот только деревьев не было не то что рядом, но и в пределах видимости.
Подпрыгнуть и уцепиться за какой-нибудь выступ? Маруся попробовала. Чувствуя себя че ловеком-пау ком, вцепилась па ль-цами в ставший вдруг гладким камень, подтянулась на руках…
…Пальцы соскользнули, и она, ломая ногти, упала к подножию башни.
Правое колено девочки провалилось в пустоту. Каменная плита, на которую грохнулась Маруся, раскололась пополам, нога застряла между двумя ее половинками. Девочка осторожно высвободила колено, расколовшаяся плита с грохотом обрушилась вниз, в открывшийся черный провал.
Что там?
Подвал? Подземный ход?
Маруся осторожно заглянула в яму. Она была не слишком глубокой — спустившись, Маруся вряд ли сумела бы выпрямиться во весь рост. Но зато и выбраться наверх будет просто, решила девочка. Главное — не провалиться еще ниже. А то вдруг это какая-нибудь хитрая ловушка для незваных посетителей Черной башни.
Крепко держась за края провала, Маруся спустилась вниз, потопала ботинками по осколкам упавшей плиты. Беспокоилась она зря: под ногами был твердый камень. А впереди темнел узкий, похожий на трещину в скале, лаз.
«Я туда не пойду, — подумала Маруся. — Я же там сразу застряну! Да это кем надо быть, чтобы пролезть через эту щелку?»
Она огляделась. Других отверстий в стенах ямы не было.
— Значит, так, — сказала она вслух. — У меня есть два выхода. Я могу вылезти наверх и бродить вокруг дурацкой черной башни, пока не кончится мое время… а могу рискнуть пробраться через эту мышиную норку. И если я там застряну, то буду утешаться тем, что я по крайней мере попробовала…
Маруся решительно сняла с шеи шнурок с ящеркой и, сжав талисман в кулаке, шагнула к темной расщелине.
…Тесно, тесно… камни царапают затылок, сжимают ребра. Нечем дышать. Кажется, никогда не выбраться из этой могилы. С каждым шагом лаз все сужается, потолок опускается все ниже. Вот она уже ползет, обдирая в кровь локти, то и дело стукаясь головой. Перед глазами плывут багровые круги. Хочется повернуть назад, но нельзя. Откуда-то ей известно, что эта дорога — в один конец. Повернешь — пропадешь. Или застрянешь в гранитных тисках, или заблудишься в вечной темноте.
Где-то впереди — слабый, мерцающий свет. Рывок, еще рывок… камень обступает со всех сторон, давит, душит. Откуда-то сверху струйкой стекает песок. Остановишься — за считанные минуты песок погребет тебя под собой. Вперед, только вперед…
Ящерка, милая ящерка! Спаси меня! Помоги выбраться из этой каменной западни! Я должна! Я должна дойти до конца! Я должна узнать…
Узнать — что?
Ответ на вопрос. На единственный, на самый главный вопрос…
Мерцают перед глазами алые сполохи, обручем сдавливает грудь. Но я дойду! Во что бы то ни стало дойду!
Но как я пойму, что мой вопрос — правильный?
Вопрос должен идти от сердца, сказал Арк. Бедный Арк, лежит сейчас где-то в горах, изрешеченный турбопулями наемников… Но что значит — от сердца? Я хотела бы спросить про отца! Да-да, про моего отца! Правда ли, что он преступник? Правда ли, что он мне не отец? Хотя, наверное, мне не меньше хотелось бы узнать и о маме — где она? Она была здесь? Она вообще жива? Или нет, пусть лучше Оракул расскажет про меня! Я же какая-то особенная, голоса в городе говорили, что я избранная. Но я-то сама ничего такого не чувствую! Так о чем спросить: о себе? О папе? О проекте «Искусственное солнце»? О маме? О предметах? О чем?!»
Лаз неожиданно раздался в стороны, в глаза Маруси брызнул ослепивший ее солнечный свет, и она, постанывая от боли в расцарапанных руках, выбралась из люка в полу Черной башни. Она была внутри.
Некоторое время она сидела, привалившись спиной к стене, и отдыхала. Приходила в себя.
В башне пахло неожиданно приятно, не то ванилью, не то корицей. На древних камнях — тонкий слой песка. Лестница со стертыми ступенями вела на второй этаж.
И никакого намека на портал.
На втором этаже девочка обнаружила покрытые пылью железные шкафы с запертыми дверцами, какие-то ящики, сундуки — и винтовую металлическую лестницу.
Здесь портала тоже не обнаружилось.
Лестница гулко загремела под подошвами ботинок.
Выше, выше!
Третий этаж — пусто.
Четвертый — пусто.
Пятый…
Сперва Марусе показалось, что она видит перед собой зеркало. Большое старинное зеркало высотой в человеческий рост, установленное посреди круглой комнаты. Но, подойдя ближе, девочка не увидела в зеркальной поверхности своего отражения.
«Тут что-то не так, — решила Маруся и осторожно дотронулась кончиками пальцев до серебряной глади стекла. — Это не стекло! Скорее металл. Очень холодный полированный металл. Знакомый металл».
Металл, из которого изготовлены предметы…
Ящерка в ее кулаке вдруг налилась ощутимой тяжестью. Маруся протянула руку и слегка надавила на поверхность зеркала.
Пальцы провалились в пустоту!
Портал!
Сердце бешено забилось.
Маруся крепко зажмурилась, задержала дыхание, как перед прыжком в воду, и вошла в зеркало…
«Где я?» — девочка завертела головой. Здесь не было ни пола, ни стен, ни потолка — только мягкий рассеянный свет, неясные пятна, меняющие цвета с мягко-жемчужного до мерцающего опалового.
— Где-е-е-е я-я-я-я… — простонало эхо.
«Ничего себе, здесь мысли звучат вслух», — удивилась Ма-руся.
— Вслу-у-у-у-х-х-х…
«И куда мне идти?»
— Идти-и-и-и-и…
«Да заткнись ты!»
— Ты-ы-ы-ы-ы-ы…
Стало ясно, что переспорить мысленное эхо невозможно.
Маруся приказала себе забыть о нем и сделала осторожный шаг в никуда, каждое мгновение опасаясь рухнуть в бездну.
Под подошвой ботинка обнаружилась какая-то поверхность, твердая, гладкая и невидимая. Маруся присела, пощупала ее рукой — внизу было что-то вроде холодного полированного пола.
«Значит, вот он какой — портал, — не обращая внимания на загудевшее эхо, решила девочка. — Все как во сне. Приснится же иногда — попадаешь куда-то и не понимаешь, где ты, в каком месте, в каком времени…»
Она поднялась на ноги и пошла туда, где свет, казалось, был ярче. Мягкое свечение вскоре сменилось густым изумрудным сиянием, затем темные пятна разошлись в стороны, точно облака в небе, и Маруся невольно задохнулась, как это бывает с людьми, внезапно оказавшимися на краю обрыва.
Перед ней раскинулось бесконечное фиолетово-черное бархатное пространство. В пространстве этом светились сотни серебристых звездочек: некоторые были совсем рядом, другие, казалось, находились далеко-далеко — вот только расстояния в этом странном месте определить было невозможно. Все это немного походило на планетарий, куда Марусю однажды водил папа. Только этот планетарий был больше московского в сотни раз.
Она сделала шаг вперед, в бездонную фиолетово-черную пропасть, изо всех сил борясь со страхом высоты. Под ногами Маруси упруго спружинило что-то невидимое — девочка как будто шла по мосту из сжатого воздуха.
Стена темного бархата с серебряными звездочками мгновенно приблизилась — теперь до нее можно было дотронуться рукой.
Бархат оказался неровным, в нем имелось множество углублений странных форм. В углублениях что-то серебрилось — видимо, это и были те самые звездочки, что создавали эффект планетария.
Множество предметов, вставленных в ниши, повторяющие их контуры.
Некоторых животных Маруся узнавала — вот акула, вот панда, вот морж. Это — божья коровка, это — каракатица, а это — ласточка.
Но отдельные фигурки изображали совершенно незнакомых девочке зверей — страшных, зубастых созданий с рогами и когтями.
«А вот динозавр. А вот еще и еще…»
Неожиданно Марусе показалось, что она заметила краем глаза какое-то движение, вспышки света. Резко повернувшись, девочка на всякий случай присела, стиснув ящерку.
Никого.
И снова — странное сияние в стороне.
Разворот — и опять никого.
«Оракул… Это Оракул. Он умеет отвечать на вопросы, ведь так? А как их задавать? Голосом или набирать текст? Но где тогда экраны, где динамики, микрофоны, пульты, клавиатуры?» — Маруся принялась озираться в поисках хоть чего-то, напоминающего привычные средства коммуникации, но видела всюду только фиолетово-черный бархат, изумрудный свет и серебряные фигурки.
Множество углублений пустовало. Предметы в них отсутствовали.
И тут Маруся увидела ящерку. Точнее, пустую нишу в форме ящерки.
Ее ящерки.
Поколебавшись несколько секунд, Маруся протянула руку и вставила свой предмет в углубление. Ящерка словно прилипла к бархату. Перед глазами полыхнуло уже знакомое сияние. Девочка ухватилась за фигурку, дернула — безрезультатно. Она ощутила, что падает, при этом оставаясь на ногах.
У Маруси закружилась голова. Она вскрикнула:
— Мама! Где ты?!
Пространство вокруг озарилось пурпурным светом.
Женский голос за спиной произнес:
— С днем рождения, Марусенька!
Маруся замерла. Она помнила этот голос. Она хорошо знала этот голос. Этот голос всегда был с ней. Медленно-медленно, словно боясь поверить в то, что сейчас увидит, она обернулась.
— Мама?
Приключения Маруси в тайге — это квест, в результате которого она должна превратиться из беспечной московской школьницы в человека, способного бороться с трудностями и принимать самостоятельные решения. До сих пор Андрей Гумилев всячески оберегал Марусю от проблем — она жила в тепличных условиях, не особенно утруждала себя учебой и гоняла на эксклюзивной спортивной машине. Если с ней случались какие-то неприятности, она хватала коммуникатор, звонила папе — и он ее выручал. В тайге же она столкнулась с реальной болью, смертью и предательством. И она уже не могла позвонить отцу и позвать его на помощь. Марусе пришлось самой делать выбор — спасать ли Чена, верить ли в компромат на Гумилева, который сбрасывали ей неизвестные доброжелатели, и какой вопрос задать Оракулу.
Полная история Андрея Гумилева будет раскрыта в серии «Миллиардер», небольшую часть которой мы публикуем уже в этой книге. Там будет рассказано, как он достиг своего положения, какой ценой заработал свои миллиарды, и какое отношение он имеет к истории с магическими предметами. А пока стоит сказать: не все, что Маруся узнает про Гумилева, является правдой. Часть компрометирующей информации — это всего лишь нечестная игра, которую ведут с Марусей люди, обладающие предметами.
Отцом Маруси действительно является Андрей Гумилев. Все попытки Бунина выдать себя самого за папу девочки — не более чем его попытка манипулировать Марусей и заставить ее убить Гумилева. При этом Бунин действительно был в свое время влюблен в Еву, и любит ее до сих пор. Неудивительно, что добрых чувств к отцу Маруси профессор не испытывает.
Конечно же, история Уфа, конечно, еще не закончена. Мы встретимся с ним в «Марусе 3». И более того, в «Миллиардере» будет рассказано о том, откуда появилась и как жила его семья.
Баба Рая многое знает об аномальных артефактах, но сама она — «беспредметница», т. е. человек, обладающий природной магической силой, для которой не нужны никакие фигурки из инопланетного металла. Впервые беспредметники упоминаются в серии «Блокада» — там есть медсестра Катюша Серебрякова, способная исцелять даже самых тяжелых больных, солдат Василий Теркин, неуязвимый для вражеских пуль, и капитан Александр Шибанов, наделенный даром внушения.
Многие события в жизни Маруси и ее отца действительно будут происходить на лунной станции, но о них будет рассказано в следующей книге. Пока же Маруся побывала только внутри заброшенного кафе «Луна» в поселке морлоков.
В этом признаются и Алиса, и Арк. У каждого их них свои цели, но один из них искренен, а другой — лжет. Кто и зачем подкинул Марусе артефакт и втянул ее в опасные приключения, станет известно в «Марусе 3».
В «Марусе 2» и без того погибло много героев — морлоки, ехху, наемники-клоны Чена. Судьба Ильи и Арка пока под вопросом.
В Интернете существует специальный сайт www.etnogenez.ru, посвященный проекту. Там регулярно выкладываются новые эпизоды из книг, входящих в сериал, аудиоспектакли по произведениям, оригинальные саундтреки, новости проекта и другая информация об «Этногенезе». Следите за обновлениями сайта!
Много интересного о детстве Маруси, ее отношениях с мамой и папой, привычках и курьезных ситуациях будет рассказано в серии «Миллиардер». В первой книге Марусе только исполняется 3 года, и в ее жизни происходит первое трагическое событие — таинственно исчезает ее мама, Ева Гумилева. В 4-летнем возрасте отец берет дочку в Арктическую экспедицию, где случается ряд загадочных происшествий, связанных с аномальными артефактами. Кроме того, не исключено, что Маруся станет героем следующей книги из серии «Блокада» и будет фигурировать в «Сомнамбуле» — серии, посвященной нашему далекому будущему.
Они родственники, но как именно они связаны, пока является секретом. Сам Лев Гумилев уже стал героем «Блокады» — в одной из своих экспедиций историк обнаружил один из магических артефактов — фигурку Попугая, за которой потом будут охотиться агенты Адольфа Гитлера.
Черные башни — это памятники древней и, возможно, не человеческой цивилизации, расположенные в различных труднодоступных уголках планеты. Они служат порталами, ведущими в некое пространство, где хранятся предметы. Известно о существовании семи таких башен, но в качестве порталов в 2020 году используется только одна из них. Во времена, описанные в «Блокаде», действующих порталов было три, в «Миллиардере» — лишь два.
Ева беспомощно смотрела на яркий эклектичный город у себя под ногами. До крыши ближайшего небоскреба — полторы сотни метров, а впереди — пролив с зелеными островками суши.
— Не боишься? — Андрей Гумилев одной рукой обнял жену. За большой палец второй руки его крепко держала трехлетняя Маруся. Она с открытым ртом смотрела вниз, на закрученные хайвеи, десятки яхт и трассу для гонок Формулы-1.
Их прозрачная цилиндрическая кабина сингапурского колеса обозрения — самого большого в мире — поднялась на высшую точку.
— Здесь все так надежно, так безопасно, — Ева приложила ладонь к стеклу кабины, — что даже не получается испугаться. Никакого адреналина, — улыбаясь, она повернулась к мужу.
— А тебе все нужен адреналин! Знаешь, в спокойствии и безопасности тоже есть своя романтика.
Маруся отпустила руку отца и побежала к Еве.
— Мам, мне совсем не страшно!
Андрей только покачал головой и улыбнулся:
— Ну, прямо уменьшенная копия мамы.
На самом деле Маруся была копией отца. По крайней мере в том, что касалось внешности и привычек. От Евы она не взяла ни зеленых глаз, ни каштановых волос, ни смущенной улыбки. Вместо этого Маруся сверкала серыми глазами Гумилева, заплетала в косички его русые волосы и хитро улыбалась. Даже спала Маруся на животе, футболки натягивала с изнанки, а за обедом сначала съедала то, что ей нравилось меньше всего, оставляя все самое вкусное напоследок, как это делал отец.
Ева уперлась подбородком в плечо Андрея.
— Давай вернемся в Москву?
— Вернемся, конечно. Отметим день рождения Маруси — и вернемся.
— Да что нам сидеть в Сингапуре? Лучше дома отметим, с друзьями.
Андрей удивленно посмотрел на жену. Уже несколько месяцев, с того момента как она вернулась из поездки в тайгу, Ева казалась ему немного другой. Чуть более отстраненной, чуть более задумчивой, чуть более молчаливой. К этому Гумилев уже успел привыкнуть, тем более что такие перемены странным образом сделали Еву более чувствительной. В моменты, когда она сбрасывала с себя эту новую холодность, его жена отдавала ему столько внимания и тепла, что Андрею уже не хотелось выяснять, какие мысли гложут Еву в остальное время.
Вроде все было так же, как все эти пять лет, что они вместе. Только теперь она могла несколько раз в день повторять, как любит его, хотя раньше с трудом говорила о своих чувствах. Ева стала мягче — правда, решимости и упрямства в ней от этого не убавилось.
Ева научилась отдавать себя полностью. Когда они были вдвоем, Андрей чувствовал, что она растворяется в нем. Когда она его целовала, весь ее мир состоял только из этого поцелуя. Не существова ло ни проблем, ни других дел, ни других людей. Мир сжимался до них двоих и раскрывался для них.
Такая же бьющая через край нежность, еще более пронзительная, чем раньше, досталась Марусе. Ева бесконечно обнимала дочку, отвечала на все вопросы, которые только могла придумать болтливая Маруся, наряжала ее и развлекала, оставив няню практически без дел. Ева даже настояла на том, чтобы поехать в Сингапур только втроем, без помощников и охраны. «Я хочу чувствовать нас просто семьей, а не центром Вселенной. В отпуске ты будешь моим мужем и Марусиным отцом, а не самым богатым человеком в России», — смеялась она. Андрей так и не смог понять, что изменило его жену.
— Ты хочешь уехать сейчас?
— Мне надоело здесь.
Ева наклонилась к Марусе. «Сейчас начнет поправлять ей платье или косички, чтобы не смотреть мне в глаза», — Андрей усмехнулся про себя, глядя, как жена старательно, будто сейчас ее волнует лишь это, пытается пригладить Марусины локоны. Впрочем, это нисколько не помогало: тонкие светлые волосы дочки пушились и сверкали на сингапурском солнце, делая ее похожей на воздушный золотой одуванчик.
На Еве было зеленое шелковое платье, которое Андрей купил ей пару дней назад. Его всегда удивляло, что жена остается равнодушной к шопингу. Другая на ее месте попыталась бы из миллиардера Гумилева сделать миллионера, опустошая бутики, ювелирные и автомобильные салоны. Но атрибуты роскошной жизни Еву привлекали мало. Она, конечно, с удовольствием носила подаренные мужем украшения и одежду, но просила у него совершенно другого — финансировать ее научные исследования. И он финансировал.
Их стеклянная кабина медленно снижалась. Маруся ладонями и лбом уперлась в стекло, завороженно наблюдая, как к ним приближаются зеркальные небоскребы.
— Мы сделаем детский праздник в Москве, соберем Маруси-ных подружек.
— Ева, что случилось? День рождения через пять дней, куда ты торопишься? У тебя опять какие-то планы? Тебя кто-то там ждет?
Ева невинно посмотрела на Андрея.
— Ага, ждет. Мужчина. И даже не один. Они все такие брутальные, волосатые, в набедренных повязках, — Ева сделала страшные глаза и засмеялась. — Мамонта, правда, добыть не смогут, вымерли мамонты, но вот изюбря — пожалуйста. Только моются они раз в месяц да на людей охотятся.
Андрей со вздохом сел на скамейку посередине кабины. Ма-руся радостно забралась к нему на колени.
— Опять твои морлоки? Ну что ты сможешь сделать из Москвы, когда их стоянка в тайге? Или ты…
— Или я…
— Ева! Ты же недавно там была! Марусе всего три года! Посиди ты еще дома. Ты нужна ей, нужна мне.
— Андрюш, я ненадолго туда. Просто сил уже нет, хочу увидеть все, о чем мне пишут в отчетах: как они охотятся, как совершают обряды, как зовут дождь. В прошлый раз там стояло всего две камеры, материала почти не было. А теперь весь периметр прослеживается!
— Но почему сейчас?
— У них каждое полнолуние происходит что-то вроде религиозного ритуала. Только в это время мы можем попасть в исследовательский лагерь так, чтобы морлоки не заметили ни вертолета, ни людей. Иначе потом снова придется ждать, а я больше не могу.
Ева присела на корточки рядом с мужем и дочкой и виновато заглянула в глаза Андрею.
— И когда полнолуние?
— Семнадцатого августа. Тринадцатого мы отметим день рождения Маруси, я соберусь и уеду. А через месяц, в следующее полнолуние, вернусь домой. Все будет хорошо, — Ева поцеловала мужа.
— Давай поговорим об этом позже.
Маруся сползла с его колен и побежала заглядывать за край кабины, пытаясь увидеть, что происходит внизу. Гумилев подошел к стеклу.
Ева устала быть примерной женой и мамой. Он знал, что это произойдет, потому и отпустил ее в ту весеннюю экспедицию в тайгу — надеялся, что на этих впечатлениях его жена протянет еще год. Не получилось.
Андрей начинал заводиться. От утреннего благостного настроения ничего не осталось.
Опереться можно только на то, что оказывает сопротивление, напомнил он себе. Ева сопротивлялась с таким упорством, что иногда доводила его до отчаяния. И при этом он всегда чувствовал ее поддержку и безграничное принятие. Даже когда она спорила с его проектами и идеями, он знал: что бы ни случилось, Ева всегда будет рядом, не отвернется.
Их кабина остановилась, и местные служащие на выходе вручили им три черно-серебристых прямоугольника.
— Что это? — Ева вертела в руках картонку с цифрами 08.08.08.
— Сегодня восьмое августа 2008 года, они говорят, что восьмерки в китайской нумерологии означают счастье и процветание.
— Ага, и в русской тоже — сегодня в России будут тысячи свадеб, — улыбнулась Ева и протянула все картонки Марусе. Та старательно уложила их в свою маленькую сумочку и радостно побежала гонять сингапурских голубей.
Солнце уже стояло так высоко, что город плавился от жары, и людей на улице было немного. Пройдя несколько минут по такому пеклу, Гумилевы решили спрятаться в летнем кафе рядом с небольшим фонтаном. Из пяти столиков под белым тентом был занят только один. За ним пыталась позавтракать семья китайцев, но это им плохо удавалось: вместо того чтобы пить чай, взрослые отлавливали трех своих энергичных детей. На вид им было от двух до пяти лет, и каждый из них мог бы служить наглядной рекламой вечного двигателя. Стоило родителям усадить за стол одного, как другой срывался с места, и за ним тут же кидался третий. Распугав всех голубей, двое мальчишек высмотрели в кустах черно-белую кошку и начали ее окружать. Малыши так забавно выслеживали зверя, что взрослые — их родители и Андрей с Евой — замерли в ожидании, удастся ли кошке избежать поимки.
Всплеск воды и детский крик заставили подскочить не только кошку. В фонтане барахталась младшая дочка китайцев. Малышка с пятью смешными косичками воспользовалась тем, что братья отвлекли внимание родителей, и кувырком полетела в фонтан. Китайцы кинулись вылавливать свою непоседу, а Гумилевы пытались им помочь.
На этот раз закричала Ева.
— Маруся!!! — от испуга голос Евы стал непривычно высоким. Гумилев увидел свою дочку уже в десяти метрах от их столика, возле дороги. За руку ее держал какой-то индус в ярко-розовой рубашке.
Андрей не помнил, как за долю секунды оказался рядом с ними, загородил Марусю от мужчины и попытался схватить того за плечо. В руке индуса что-то блеснуло, он перехватил запястье Андрея, и того обожгло холодом. В мозгу что-то взорвалось. Он хотел остановить мужчину, потребовать объяснений, разобраться с ним, но не мог шевельнуться. Тело как будто заледенело, и мышцы не выполняли приказов. Андрей попытался закричать, но странная заморозка дошла и до горла. В следующую секунду он уже хрипел, в ужасе глядя, как фигура индуса расплывается перед глазами и вместо него буквально из воздуха проявляется полупрозрачный мужчина с белой кожей, сквозь которую пробиваются голубые вены. Прозрачный возник только на мгновение, но за это время индус успел отойти на безопасное расстояние. Он не спешил, не бежал, но очень быстро оказался далеко от Андрея. Прозрачный исчез, индус обернулся в последний раз, и только тогда Гумилев увидел, что у этого странного человека в розовой рубашке яркие разноцветные глаза. Правый — глубокого синего цвета, а левый — изумрудно-зеленый.
— Андрей, Андрей! — Ева трясла его за плечо, обнимая одной рукой Марусю, висевшую у нее на шее. — Что случилось? Зачем ты его отпустил?
Гумилев понемногу сбрасывал оцепенение, но озноб все не проходил.
— Он ушел, просто ушел. Я не мог пошевелиться. Не знаю, что случилось… Зря мы не взяли охрану.
— Маруся говорит, были двое других, они хотели посадить ее в машину. Потом появился этот — в розовой рубашке — и они сбежали. Андрей, я ничего не понимаю!
Маруся оторвалась от шеи Евы и посмотрела на родителей:
— Он хороший, он показал мне железного паука.
— Кто? — Андрей с беспокойством посмотрел на дочь.
— Тот дядя с разноцветными глазами. Он прогнал плохих дядь, я не хотела с ними ехать. А он сказал, что я должна быть с тобой, пап!
Андрей забрал Марусю у жены и прижал к себе.
— У него действительно были глаза разного цвета? — насторожилась Ева.
— Да, и мне показалось, что я тоже видел у него в руке металлического паука. Ладно, пойдем внутрь — нам надо прийти в себя.
Китайцы со своим выводком куда-то исчезли, их место заняла пара японских пенсионеров. Не спуская с рук Марусю, Гумилев зашел в помещение кафе. Кондиционеры делали воздух прохладным и освежающим, но Андрею это не доставило удовольствия: его все еще знобило от странной встречи с индусом.
— Я буду двойной эспрессо и молочный коктейль для дочки, — заказала Ева. — Андрей? Что ты будешь?
Только что усадивший Марусю и сам севший за столик Гумилев снова подскочил, глядя на экран телевизора, установленного над барной стойкой.
— Включите погромче, — крикнул он.
— «Сегодня ночью Россия напала на суверенную Грузию. По сообщениям грузинской стороны, семь человек пострадали во время российских ударов по грузинским деревням».
На экране шли повторяющиеся кадры, как сгустки огня вылетали из темноты и взрывали ночь.
— Андрей, что это?
— Это «Град», оружие массового поражения.
— Подожди, они говорят, что Россия напала на Грузию? Что за бред?
— Бред, конечно. Бред…
Андрей спешно набрал номер на мобильном и вышел на улицу. Через стеклянную дверь он видел, как Ева прижала к себе Марусю и не моргая смотрела на экран, где шла военная хроника.
Слушая по телефону рассказ о том, что на самом деле происходит на Кавказе, как этой ночью Грузия напала на Южную Осетию, как одним махом уничтожила полгорода, поубивав — без разбора — и миротворцев, и ополченцев, и женщин с детьми, Андрей острее, чем обычно, почувствовал беззащитность Евы. Жена была права: следовало немедленно возвращаться в Москву.
Мечтательные глаза, веснушки на носу, тонкие ключицы — его жена казалась хрупким подростком. Детским, наивным было даже ее бесстрашие. Как-то она сказала Андрею, что не чувствует опасности. «Знаешь, я уверена, что со мной ничего не случится, просто уверена», — так Ева объясняла ему весной, что экспедиция в тайгу не таит в себе никакой опасности.
Страх — это показатель возраста. Ева чувствовала себя молодой, пока ничего не боялась. Андрей же, ощущавший себя гораздо старше своих лет, не просто привык испытывать страх, он его взращивал в себе, чтобы не потерять чувство реальности и не заиграться. В одном из интервью на вопрос о конкурентах Гумилев ответил строчкой из песни Queen:
1 have no rival, no man can be my equal.
Несмотря на весь нарочитый пафос, это было правдой — никто в мире не успел раньше русского бизнесмена занять нишу инновационных разработок. Пока все делали деньги на торговле нефтью и золотом, перепродаже недвижимости и кредитных пирамидах, он вкладывался в нанотехнологии, информационные системы и биоразработки. За несколько лет Андрей Гумилев стал самым богатым и влиятельным человеком в России. Даже разворачивающийся кризис сыграл ему на руку, позволив с большой выгодой купить несколько разорившихся исследовательских центров в США. Порой Гумилеву казалось, что ему принадлежит весь мир, что для него нет ничего несбыточного. И только страх за себя, за свою семью служил чем-то вроде дорожных знаков, не позволяющих вошедшему в раж гонщику пропустить поворот и сорваться в пропасть.
Возвращаясь к столику, Андрей увидел, что Ева больше не смотрит новости, где политики сменялись растерянными и заплаканными осетинскими женщинами. Его жена придерживала бокал, из которого Маруся сосредоточенно тянула через трубочку густой молочный коктейль.
— Нас втянули в эту войну, — сказал он, присаживаясь рядом. Хоть Ева и не задавала вопросов, он знал, что она ждет объяснений. — Ночью напали на город, убили российских миротворцев.
— Там все разрушено. У тех, кто выжил, не осталось ни домов, ни вещей. Это видно даже по таким куцым съемкам, что гоняют западные каналы.
— Хорошо, что ты не видела всей картины. Это война.
— Андрей, ты же можешь им помочь? Ты можешь дать денег пострадавшим?
И все-таки она не всегда понимала его.
— Я могу. Но не стану этого делать.
— Почему?
— Ева, для этого и существует государство. Я плачу налоги, которые идут — в том числе — на помощь нуждающимся. У меня нет других долгов перед обществом.
— Да, но есть такое понятие, как благотворительность, — Ева старалась говорить мягко и не злиться, но глаза ее уже потемнели.
— Благотворительность — это попытка откупиться от социума. А я никакой вины ни перед кем не ощущаю. Мне нечего искупать.
— Неужели тебе их не жалко? Вот просто, по-человечески, не жалко? Будет зима, а у них дома изрешечены пулями!
— В тебе говорят женские гормоны, — Андрею не нравилось, что вполне разумная Ева, столкнувшись с эмоционально накаленной темой, начинала его демонизировать. — Вот смотри, банкир жертвует десять процентов от недоплаченных им налогов на сиротский приют или церковь. Так, на всякий случай — а вдруг там, после смерти, ему и правда что-то предъявят? Вот эта подачка и зачтется как «доброе дело». Благотворительность как процесс искупления насквозь порочен.
— Можно и налоги платить, и деньги жертвовать, — Ева видела, что Андрей тоже на взводе, но уступить не могла.
— Я предпочитаю вкладывать деньги, а не жертвовать. Это самый разумный способ помощи. И, если бы ты сейчас не поддавалась эмоциям, ты бы со мной согласилась.
Пока он набирал номер своего заместителя по инвестициям в человеческий капитал, Ева, не глядя на мужа, оттирала Ма-русю от молочного коктейля.
— Всеволод? Займись Цхинвалом. Как только там закончатся боевые действия — а я думаю, долго мы воевать с грузинами не будем, — разберись, кто нас может заинтересовать. Найди всех перспективных хакеров, программистов, физиков — в общем, по нашему списку. Сделай все, что нужно: с жильем вопросы решить, на учебу устроить или сразу к нам в штат. По своему усмотрению. Нет, со мной дополнительно ничего согласовывать не нужно.
Надо было разрядить обстановку, и Андрей надеялся, что Ева сделает первый шаг.
— Я понимаю, что ты прав. Хотя для меня это слишком рационально. Но я рада, что ты так поступаешь, и очень уважаю тебя за это.
— Пойдем, сегодня какой-то безумный день. Вот тебе и три восьмерки! Я закажу билеты, хочу завтра же улететь в Москву.
— Отлично, мы возвращаемся! — Ева быстро вернулась в прежнее радостное состояние.
Последнее утро в Сингапуре Гумилев решил потратить на спортзал, а Ева с Марусей — на прощание с городом.
— Мы походим по Орчард Роуд, потом посидим в каком-нибудь парке, — Ева натягивала на ножки Маруси удобные — походные — босоножки. Сама она тоже была одета для прогулки: в кроссовки, широкие коричневые брюки и цветную футболку. — Ты когда закончишь тренировку?
— Думаю, часа через два. Я еще хотел в бассейне поплавать.
— Звони нам, как освободишься. В принципе вещи собраны, самолет вечером — спешить нам особенно некуда.
— Ты там только будь аккуратнее, ладно?
— Андрюш, Сингапур — один из самых безопасных городов в мире! Не волнуйся, — Ева успокоительно чмокнула мужа в щеку.
— Да, вчера мы в этом смогли убедиться, — с сарказмом заметил Гумилев.
— Ты про инцидент с тем человеком? Я думаю, мы просто не поняли, что произошло. Вряд ли он желал Марусе зла. Да и она не испугалась, — торопливо сказала Ева и подтолкнула дочку к выходу. — Ну все, мы побежали, звони!
Подхватив свою спортивную сумку, Гумилев вышел вслед за ними. Но, спустившись в гостиничный фитнес-центр, Андрей понял, что заниматься ему совершенно не хочется. Через силу сделал несколько подходов к штанге, но так и не настроился на тренировку. Его грызло тревожное чувство, оставшееся после вчерашних происшествий, заставляя больше обычного беспокоиться о семье.
Он вернулся в номер и позвонил Еве. Жена не ответила ни на этот, ни на пять следующих вызовов. Мобильный Маруси, который она выпросила, «чтобы быть как мама», тоже не отвечал. Андрей кинулся вниз. На ресепшене сказали, что миссис Гумилева и ее дочь не заказывали такси — они вышли из гостиницы и пошли пешком в направлении центра.
Андрей решил скоротать время в лобби-баре. Заказал кофе и, пока ждал заказ, убеждал себя, что волноваться не о чем — жена не отвечает просто потому, что в шумном городе легко не услышать звонок. Он был уверен: Ева достаточно разумна, чтобы не подвергать себя и Марусю опасности. И все равно нервничал. Следующие десять звонков тоже не дали результата.
Да где же они?
Он снова схватил телефон, чтобы набрать номер Евы.
— Черт, если я буду им постоянно звонить, их аппараты могут разрядиться! — Андрей заметил, что начинает, как в студенческие годы, во время особенно напряженных ситуаций говорить вслух.
Он отложил телефон в сторону.
Принесли заказ, но Андрей уже понял: у него не хватит нервов на бездеятельное ожидание. Вид кофе и спокойных, расслабленных людей в соседних креслах вызывал острое раздражение. Нужно хоть что-то делать! Действие, даже самое бессмысленное, может остановить подступающую паническую атаку — эти атаки, заработанные им за несколько лет напряженного становления бизнеса, теперь были аккомпанементом для острых стрессовых ситуаций, в которые Гумилев попадал.
Он вскочил, бросил на стол несколько сингапурских долларов и быстро подошел к ресепшену.
— Если мне будут звонить в номер, переводите сразу на мобильный, — резко, возможно излишне резко, сказал он китаянке в фирменной униформе. — И, если моя жена вернется раньше меня, передайте, пусть сразу же мне позвонит!
— Да, мистер Гумилев, — слегка поклонилась девушка.
Андрей посмотрел на часы. Жена с дочкой ушли минут тридцать назад. Они уже могли дойти до Орчард Роуд, и искать их в столпотворении центральной торговой улицы города было совершенно безнадежно. И все же он рванул в ту сторону.
Пробежав несколько метров, остановился. Чтобы догнать Еву, была нужна машина. Андрей обернулся и посмотрел на проезжую часть. Начинались обеденные часы, и такси поймать было почти нереально. Ждать, пока приедет вызванная с ресепшена гостиницы машина, и того хуже.
Оставалось идти наперехват. Возле обочины остановилось такси, из дверей ресторана к нему поспешила пожилая семейная пара. Европейцы, на мужчине — футболка с надписью Turkey и бейсболка с вышивкой Dominicana. На женщине — туника с египетскими верблюдами в кедах.
— Извините! Вы не могли бы уступить мне свое такси? — Андрей обратился к паре по-русски, безошибочно опознав в них соотечественников.
Женщина окинула его с ног до головы взглядом.
— Эту машину вызвали для нас! — Видимо, он не вызвал у нее симпатии.
— Да нам некуда спешить, пусть молодой человек едет, — ее супруг был более дружелюбен.
— Пускай себе вызовет, я не собираюсь стоять на солнце и ждать следующую машину!
Чтобы не заорать на нее, Андрей быстро достал из кармана пачку свернутых пополам купюр, вытащил сто долларов и сунул женщине.
— Посидите еще в кафе, выпейте чай за мой счет. Договорились?
Мужчина начал было протестовать, но его жена выхватила деньги, согласно кивнула, и Андрею показалось, что она даже изобразила улыбку на сварливом лице.
Следующие пятнадцать минут, сидя на заднем сиденье «Тойоты», он высматривал в толпе по обе стороны от дороги яркую футболку Евы, останавливал такси, продолжал движение, снова останавливал, выскакивал из машины, ошибался, возвращался обратно, и все по новой. Он проехал Орчард Роуд сначала в один конец, потом — в другой. Бесполезно.
— Почему на улице нет полиции? — спрашивал он у водителя.
— Так ведь у нас очень низкий уровень преступности! — с гордостью отвечал тот.
Но Андрею становилось все хуже. Если с Евой и Марусей что-то случится, рядом не будет даже стражей порядка. В голове бродили картинки из криминальной хроники. Андрея прошиб холодный пот. В Москве его семья всегда находилась под присмотром личной охраны, но в Сингапуре они решили обойтись без сковывающей движения свиты. Так, может, кто-то решил воспользоваться этим, проследил за ними и теперь похитил Еву и Марусю, чтобы шантажировать или потребовать выкуп?
— Николай, приветствую! Это Гумилев, — Андрей уже звонил в самое влиятельное российское силовое ведомство. В двух словах описав ситуацию, он спросил, что можно предпринять.
— Диктуй номера телефонов жены и дочери, если они включены, мы их запеленгуем и сбросим тебе карту с координатами, — его собеседник не стал тратить время и по параллельному аппарату уже звонил в соответствующий отдел.
Андрей поблагодарил за помощь, нажал отбой и тут же принялся звонить на телефон Маруси. После семи гудков раздался сигнал, и электронный голос по-английски сообщил, что номер недоступен. Гумилев в панике набрал номер еще раз. Теперь голос включился сразу. Случилось то, чего он и боялся: от его бесконечных звонков мобильный Маруси, который Ева всегда забывала ставить на подзарядку, отключился. А ведь спецслужбам легче запеленговать включенный, нежели выключенный номер, к тому же дело происходит в чужом государстве!
Андрей выругался про себя и сказал водителю снова проехать по Орчард Роуд. Потеряв возможность набирать любимые номера, Гумилев стал психовать еще сильнее. Он злился и на себя, и на Еву, и на всех прохожих, которые заполонили торговую улицу.
Раздался резкий сигнал его мобильного. Человек, которому Гумилев звонил десять минут назад, не подвел: в сообщение была вложена интерактивная карта с красной точкой. Этим пульсирующим пятнышком был номер Евы. Андрей приблизил карту и увидел незнакомые названия. Сунул телефон водителю.
— Вы знаете, где находится это место?
— Конечно, это Литл Индия.
— Это далеко отсюда?
— Да не очень. Быстро доедем.
— Так поехали!
Андрей стал подробнее изучать карту. Их отель находился ровно посередине между Орчард Роуд и той улицей, на которую он сейчас мчался. Получается, выйдя из гостиницы, Ева пошла не туда, куда собиралась, а в прямо противоположную сторону.
— Какого черта?
В течение следующих растянутых до бесконечности минут, мучаясь от невозможности что-то сделать, Андрей донимал водителя вопросами «близко уже?», «сколько еще осталось?», «это не криминальный район?», «у вас часто похищают детей?».
Судя по точке на карте, Ева с Марусей никуда не двигались. Машина остановилась.
— Извините, мистер, но прямо к этому месту я проехать не могу: видите, тут пешеходная зона, — таксист кивнул на улицу. — Вам вон туда, прямо, потом налево, там будет парк, вы увидите. Удачи вам!
Точка на карте начала двигаться. Андрей кинул деньги на сиденье, выскочил из машины и начал бегом пробираться через торговые ряды с горящим золотом, яркими тканями и бесконечными сувенирами вперемежку с фруктами. За несколько шагов до того места, где должна была находиться Ева, Гумилев краем глаза заметил розовое пятно. Как он его выделил из толпы — совершенно непонятно, потому что весь квартал пестрел самыми насыщенными оттенками голубого, красного, желтого и всевозможными их комбинациями на женских сари и мужских костюмах. Обладатель розовой рубашки был молодым высоким индусом. Таким, как тот, что разговаривал вчера с Марусей. На этом были темные очки, и в принципе он был похож на всех обитателей «маленькой Индии», но беспокойство Андрея усилилось.
А за углом он столкнулся с беспечно прогуливающимися Евой и Марусей.
— Андрей?
— Где вы были? Я раз сто вам звонил!
— Да просто гуляли. Здесь так шумно — слышишь, — вот и пропустила звонки, — Ева достала из сумочки телефон и закусила губу, увидев пятьдесят неотвеченных вызовов. — Прости меня, ты беспокоился о нас? Прости, прости, прости! — она покрыла его щеку легкими поцелуями.
— Я видел того мужчину, что пытался похитить Марусю.
— Здесь? — Ева резко оглянулась. — А ты не мог перепутать?
— Я уже ни в чем не уверен. Может, это был и не он. Ладно, поехали в отель. Через два часа выезжаем в аэропорт.
Андрея отпустило беспокойство, он выдохнул, но внезапно вспомнил, что Евы в принципе не должно было быть в этом месте.
— Кстати, что ты здесь делаешь? Ты же хотела пройтись по магазинам?
— Ну, ты же знаешь, как я не люблю магазины! Я подумала, что лучше я присмотрю что-нибудь интересное, этническое в Литл Индии, чем буду толкаться с Марусей среди оголтелых шопоголиков на Орчард Роуд.
Еве всегда удавалось успокоить его, после таких объяснений ее действия оказывались правильными и логичными, а его опасения — лишними и беспочвенными. Но сейчас, вроде бы получив простые и убедительные ответы, до возвращения в отель Гумилев так и не смог избавиться от гложущего душу непонятного беспокойства.
Пока Ева поднималась в номер, Андрей с Марусей устроились в лобби гостиницы. Гумилев медленно пил горький кофе, воспроизводя в голове события двух последних дней. Его дочка с раскраской и фломастерами устроилась за столиком, пышно декорированном икебаной из живых цветов, сухих веток и разноцветных стеклянных шариков.
— Папа, посмотри!
Андрей чуть не выронил чашку. Маруся приставила к своим глазам зеленую и синюю стекляшку и радостно улыбалась.
— У меня разноцветные глаза! Как у того дяди.
Перед Андреем снова встала картина, как незнакомый человек уводит его дочь. Гумилев постарался не заразить Марусю своим страхом.
— Как у дяди в розовой рубашке? — улыбаясь через силу, спросил он.
— Да! У него еще была такая железная… — Маруся с трудом подбирала слова, — штука… с лапками!
Андрей вспомнил железного паука в руке индуса.
— Паук?
— Нет, не паук.
— Но у паука много лапок.
— Ну нет, как ты не понимаешь! — когда Маруся не могла объяснить, чего хочет, сразу начинала капризничать.
— Вот такая, длинная! — девочка схватила свою раскраску и изобразила в ней извилистого червяка с тремя парами лап.
— Ящерица? — удивился Андрей. — Но я вчера видел паука.
— Точно, ящерка! Вчера был паук. А сегодня — ящерка!
Гумилев почувствовал, что не хочет больше ничего слышать, но понимал: надо задать следующий вопрос.
— Вы сегодня снова видели этого человека?
— Ну да! Он подарил эту ящерку маме. Вдруг радостная улыбка на лице Маруси погасла — будто мышка юркнула в норку. Девочка что-то вспомнила, стала серьезной и добавила:
— Только это наша тайна! Мама сказала, что это такая игра, я не должна была говорить.
— Мама?..
— Здравствуй, Марусенька. С днем рождения!
Маруся зажмурилась. Потом осторожно приоткрыла глаза. Мама никуда не исчезла. Вот она — совсем рядом — красивая, молодая, как на фотографиях дома. Почти не изменившаяся. Как будто и не было этих десяти лет. Как будто не было снов, где они втроем — мама, папа и Маруся — гуляли по берегу моря или ходили в зоопарк. Снов, после которых Маруся просыпалась совершенно счастливой, а потом долго и безутешно плакала, кусая подушку.
— Мама… где ты была?
Ева сделала шаг вперед и протянула руку, чтобы дотронуться до Марусиных волос. Старый, полузабытый жест — взъерошить волосы, а потом легко погладить по затылку, провести теплыми пальцами по шее. Когда Маруся была маленькой, мама так делала часто. Но сейчас… сейчас, сама не зная почему, Маруся вздрогнула.
— Нет! Не говори! Я должна задать один вопрос, да? Самый-самый главный!
Мама улыбнулась и кивнула.
Надо собраться. Надо решить, какой вопрос самый главный!
«Почему ты ушла от нас, мама?»
Неправильно! Может быть, мама ушла не от нас с папой! Может, она заблудилась в тайге и стала пленницей черной башни? Может, она и не хотела нас бросать!
«Правда ли, что мой отец — преступник?»
Тоже нет! Вопрос должен идти от сердца, сказал Арк. А этот вопрос — не от сердца, а от ума. Потому что все, что пытался внушить ей Бунин, все его доказательства она воспринимала только умом. Но сердце… сердце Маруси всегда знало, что ее папа — самый лучший человек на свете.
Тогда остается одно. Только одно. Самое-самое важное.
— Почему я должна убить папу?..
— Ты не должна, Маруся. Ни в коем случае ты не должна этого делать!
— Это не ответ!
— Ты права. Тебя используют. Понимаешь? Как инструмент. Как вещь. Как…
— Как предмет?
— Нет. Но с помощью предмета.
— Ящерки?
— Орла. Помнишь, ты отдала орла Бунину?
— Да… но откуда ты знаешь?
Мама опять улыбнулась — на этот раз улыбка вышла грустной.
— Здесь такое место, Маруся. Здесь знаешь все.
Пурпурные отблески на стенах стали ярче — или Марусе так показалось?
— С помощью орла Бунин попытался запрограммировать тебя. Как робота. Ему помешала саламандра — один из самых сильных предметов в мире. Она не позволила орлу подчинить тебя, но не смогла защитить полностью. К сожалению, ты все равно подверглась действию орла, я вижу его на тебе, как черную нефтяную пленку.
— Значит, если орел все-таки подействовал, я действительно могу убить папу? Особенно теперь, когда у меня нет ящерки?
На этот раз Ева ответила не сразу.
— Не знаю, Маруся. Честное слово, не знаю. Ты — сильная, гораздо сильнее, чем думаешь. Но воздействие орла может подействовать на тебя разрушительно. Ты можешь тяжело заболеть или даже сойти с ума.
— Сойти с ума? Ты шутишь?
— Я не шучу. Представь, что в тебе будут постоянно бороться две Маруси — одна будет стремиться выполнить приказ орла, другая — сопротивляться этому. Как по-твоему, легко вынести такое?
Маруся задумалась. Вспомнила, как грызли ее сомнения каждый раз, когда она слышала какую-нибудь гадость о папе.
— Неужели нельзя ничего сделать? — в отчаянии выкрикнула Маруся.
Ева подняла руку — словно хотела успокоить ее. Но и на этот раз не дотронулась до Маруси.
— Можно, Марусенька. Я могу снять с тебя эту пленку.
Марусе показалось, что с ее плеч свалился тяжеленный камень.
— Так снимай скорее!
— Не все так просто. Нет, подожди! Я все сделаю. Только дай мне сначала объяснить, как это будет.
— Существует предмет, позволяющий стирать воздействие на человека других предметов. Это, знаешь, как отформатировать жесткий диск компьютера.
— В смысле, мои мозги?
— Этот предмет освободит тебя от воздействия орла, но вместе с ним заберет кое-что еще.
Ты забудешь все, что происходило с тобой за последние дни.
— И тебя?
Ева вздохнула.
Маруся почувствовала, как в душе снова закопошились червячки сомнений. А если она забудет что-то очень важное, без чего превратится совсем в другого человека? С другой стороны, постоянно разрываться на части из-за того, что негодяй Бунин использовал против нее орла, которого она же сама ему и отдала — нет уж, ни за что!
— А если Бунин снова так сделает?
— Не сделает. Орла у него больше нет. И вообще предметов, которые он мог бы использовать против тебя.
— Точно? Ну тогда… тогда я согласна!
Ева кивнула.
— Я так и думала. Поверь, Муся, ты сделала правильный выбор.
В руке у нее блеснул серебристый металл. Маруся не успела рассмотреть, что это был за предмет.
— Что бы ни случилось, я всегда буду рядом с тобой. Я люблю тебя, Маруся.
«Я тоже люблю тебя, мама», — хотела сказать Маруся, но почему-то не смогла. Слова не выговаривались.
— А теперь стой спокойно. Можешь закрыть глаза.
Маруся послушалась. Она почувствовала легкое движение воздуха, почувствовала тепло маминой ладони около своего лица.
Потом на нее обрушился водопад.
Будто где-то в потолке зала открылись люки, и из них хлынули мощные потоки воды. Теплая волна мягко ударила Марусю по затылку. Закружилась голова, подкосились ноги.
Волна опрокинула ее, качнула на своем гребне и потащила куда-то далеко-далеко — в темноту и тишину.
— Час назад недалеко от Зеленого города под Нижним Новгородом попала в автокатастрофу дочь известного миллиардера и дипломата, одного из руководителей проекта «Искусственное солнце», Андрея Гумилева. Машина пятнадцатилетней Маруси Гумилевой была обнаружена на обочине трассы Москва — Нижний Новгород. По словам экспертов, юная гонщица не справилась с управлением и на скорости около ста пятидесяти километров в час вылетела за пределы дорожного полотна, сбив металлическое ограждение.
К счастью, система безопасности, которой была оборудована машина Гумилевой, спасла ей жизнь.
Врачи Первой городской клиники Нижнего Новгорода, куда поместили Гумилеву, пока воздерживаются от каких-либо комментариев относительно состояния ее здоровья. По неформальным каналам корреспонденту Russia.ru удалось узнать, что серьезных физических повреждений у Гумилевой не обнаружено. Однако она не приходит в сознание, и, возможно, находится в состоянии комы.
Мы будем продолжать следить за развитием событий и информировать о них наших зрителей. Телеканал Russia.ru и я, Илья Переседов, желаем Марусе Гумилевой скорейшего выздоровления!
(Архив записи: 0983782/13.08.2020)
Увидеть, понять и почувствовать бесконечность можно только выйдя за пределы нормального человеческого состояния. Как если бы мозг человека был ограничен или даже огражден от этого понятия. Все, что окружает нас в этом мире, все, что мы видим — имеет границы. Мы видим стол, который стоит на полу, чашку на столе, ложку в чашке — эти предметы «помещаются» у нас в голове, мы их представляем целиком и, даже если зажмуриться и вообразить себе ложку, то мы сможем увидеть эту ложку со всех сторон, покрутить ее перед глазами, сможем в одно мгновение сменить серебряную ложку на золотую или деревянную, раскрашенную под хохлому, или с тонкой гравировкой, или даже инкрустированную драгоценными камнями, или огромную гигантскую ложку, ложку размером с небоскреб, ложку в руке, ложку на земле, ложку в космосе… а вот космос мы увидеть уже не сможем, потому что у него нет границ. Даже если представить себе границы космоса, у нас получится нечто, которое находится в чем-то и так далее до бесконечности. До той самой бесконечности, которую мы не можем увидеть, понять и почувствовать. Возможно, именно поэтому нам так нравится смотреть на море, которое, как нам кажется, не имеет границ. На огонь, который тоже кажется бесконечным, нравится смотреть в небо или на дорогу, уходящую в никуда. Мы боремся с любыми ограничениями и любим свободу, как если бы свобода была бесконечностью наших действий, но постоянно сталкиваемся с тем, что все в нашей жизни имеет свои границы, как, собственно, и сама жизнь.
С другой стороны, в сознании человека понятие бесконечности чаще всего появляется в самые неприятные моменты. Бесконечной кажется скучная работа, нудная книга, боль, страх, одиночество, ожидание — моменты максимального дискомфорта. При этом человек никогда не скажет, что его ощущение счастья длилось бесконечно, — нет, нет, все самое лучшее, вкусное и приятное длится совсем недолго и поэтому «ожидание длилось бесконечно», а вот счастья был только миг. Мгновение. Так, может быть, и не нужна нам эта бесконечность?
Сейчас Маруся находилась в бесконечности. В бесконечном кошмаре, который неизвестно когда начался, неизвестно сколько длился и никак не хотел заканчиваться. Последние сотни, тысячи и миллионы лет она была в состоянии ртути, пытаясь стать обратно собой. Маруся изо всех сил напрягала свои клеточки, хотелось бы сказать «тела», но тела не было. Ртути? Клеточки ртути, как если бы это было возможно. Невозможно, но в этом и был весь кошмар. Она ощущала их, эти миллиарды микроскопических шариков, которые надо было собрать в форме тела, чтобы попытаться встать… Но как собрать ртуть? Как из ртути можно «слепить» тело? Как можно вернуть сознание? Сознания тоже не было. Маруся не видела себя, не видела вообще ничего. Она только ощущала. При максимальном напряжении и концентрации шарики словно бы сближались, сжимались и сливались в одно единое, но как только силы отступали — все снова расплывалось и рассыпалось. Снова и снова, и снова, и снова. Но пока не соберешься, не выйдешь. А если не выйдешь, так навсегда и останешься в этом состоянии. Растворишься. Исчезнешь.
Потом появился звук. Возможно, он был всегда, но только сейчас он стал ощутим настолько, что Маруся обратила на него внимание. Это был тихий рокот, как если бы где-то очень далеко пролетел вертолет. Звук был неровный. Иногда он пропадал, иногда становился громче, быстрее, медленнее. Потом к нему прибавился новый звук, словно что-то гудело. Звуки стали накладываться один на другой. Это все что-то очень сильно напоминало. Маруся изо всех сил попыталась прийти в сознание. Она даже ощутила свою голову. Это длилось долю секунды, но она точно ощутила свою голову. Как только она обратила на это внимание — голова тут же рассыпалась… но ведь получилось? Значит, надо снова сконцентрироваться на звуках — каким-то образом они помогают собраться. Гул и рокот. Между ними есть паузы. Они звучат по-разному. Немного разные оттенки, разная тональность. Они очень похожи на что-то. Они похожи.
Память. Попытки вспомнить. Это сознание, которое возвращается. Значит, голова снова на месте — ненадолго, но получается вернуться в себя. Заглянуть в себя. Значит, где-то она все еще существует. Это еще не конец, не смерть. Сознание есть, но оно очень далеко и до него почти не добраться. Как добраться до себя, если ты ничто — бесформенный, холодный и жидкий металл? Но ртуть не может слышать, не может вспоминать. Значит, все не так. Значит, это просто кошмар. И отсюда можно выбраться.
Новый звук. Очень громко. Он другой. Возник и сразу же пропал, но теперь лучше слышно гул и рокот. Они сливаются. Они тоже сливаются, как шарики ртути, в нечто более… более знакомое. Они напоминают… Стена. Прохладная шершавая стена. Очень давно. Очень маленькая девочка прижимается ухом к стене и слушает. Голоса. Это голоса. Этот звук — голоса.
Устала. Маленькая победа потребовала много сил. Звук пропадает и снова пустота. Не получается. Надо, но не получается. Отчаяние. Но отчаяние — это тоже эмоция, а эмоция значит жизнь. Маруся попыталась представить себе свое отчаяние, попыталась раздуть его до огромных размеров, вскарабкаться на него и выползти, как если бы отчаяние было китом, за хвост которого можно ухватиться. Кит это тоже хорошо. Это образ. Отчаяние сменилось радостью, потому что бесконечность стала отступать. Потому что появились новые вводные. Появились звуки, эмоции, воспоминания, образы. По ним, как по ступенькам, надо выбраться. Давай, включайся, работай, оживай! Кит. Он большой, черный, у него есть хвост. Он в воде. Вода она тоже большая, ее много. Она прохладная. Прохладно это тоже ощущение и оно сейчас есть. Сейчас прохладно. Холод ощущается кожей. Кожа покрывает тело человека. Холод чувствуют кожей. Чувствуют телом. Холодные руки или холодно ногам. Руки и ноги. Еще, еще, еще. Включайся. Руки и ноги. Вспышка сознания, словно взрыв, удар, компрессия — и миллиарды микроскопических шариков собрались в руки и ноги. Вот они. Они есть. И очень холодно. И голоса вокруг. И очень хочется открыть глаза. Глаза! Глаза, они ведь тоже есть. Глазами видят. Глазами видят, если их открыть. Глаза закрыты веками. Чтобы открыть глаза, надо поднять веки. Но очень устала. Очень сильно устала. Все. Стоп. Нет сил. Больше ни на что нет сил. Рассыпалась. Растеклась. Надо отдохнуть и попробовать снова. Главное держаться за звуки. Звуки это ниточка, которая связывает то и это. По которой оттуда можно будет выбраться сюда. Маруся постаралась отключить все, кроме звуков. Просто слушать. Слушать гул и рокот.
Голоса было два. Один голос был просто звуком, который проходил мимо, как шум. Второй был теплым. От него было тепло. Неправильно. Тепло нельзя услышать, тогда почему от него становилось приятно? И щекотно. Как будто шарики внутри начинали бегать, как будто они реагировали на этот звук и вибрировали, бились друг о друга или даже сливались вместе и бились вместе. Это сердце. Шарики слились в одно сердце и теперь оно стучало. От этого становилось тепло и радостно. Радостно, потому что когда сердце стучит — ты живой. Маруся живая. Надо слушать этот голос и тогда сердце будет биться.
Звук низкий и глухой. У этого звука есть свои характерные перепады. Они знакомые. Маруся их помнит. Пока еще не помнит точно, но обязательно вспомнит. Это интонация. Интонация у каждого голоса разная, у каждого человека разная интонация. Эту Маруся знает. Знает и любит. Маруся очень любит папу. Это папа. Папа рядом и он разговаривает. От этого снаружи еще более холодно, а внутри — тепло.
Папа произносит слова. Потом другой голос произносит слова. Сейчас Маруся уже может их различать, но они пока еще лишены всякого смысла. Сознание не торопится возвращаться, оно выдает информацию порциями, словно выплескивает ее, как вулкан лаву. Маруся пытается запомнить слова, которые слышит, и повторять их про себя, пока они не станут понятными. Пока она не вспомнит их значение. И она запоминает — «к сожалению». Сожаление. Сожалеть. Жалеть. Жалость. Жалость — это когда плохо. «К сожалению» — это плохо. «К сожалению, уже ничего не можем сделать». Ничего. Пока непонятно, но ощущение нехорошее. «Не можем» — плохо. «Ничего» — тоже плохо. «К сожалению» — плохо. Они ничего не могут сделать и жалеют об этом. Это сказал другой голос. Он сказал это папе. Теперь папа молчит. Другой голос говорит: «Мне очень жаль». Жаль. Жалеть. Жалость. Другой голос говорит: «Простите». Простить, прощать, прощание, прощаться. Другой голос говорит: «У вас есть время, чтобы попрощаться».
Попрощаться.
Новый звук. Это папа. Он не говорит слова, он издает звуки, от которых больно. Очень тихо и глухо. Другой голос говорит: «Я вас оставлю». Теперь страшно. Ничего не понятно, но очень страшно. Ощущение тепла на руке. Снова получается почувствовать руку. На руку что-то ложится. Тяжелое и теплое. Оно сжимает руку. Папа сжимает руку своей рукой. Его голос. Он говорит: «Мой малыш». Надо открыть глаза. Надо увидеть его. Очень надо его увидеть, но ничего не получается. Глаза есть, Маруся чувствует их, но они не хотят открываться. Они не слушаются. Папа снова говорит «мой малыш». Он сжимает руку еще сильней и, значит, надо пошевелить рукой или хотя бы пальцем. Надо сделать что-то, чтобы папа перестал так говорить и чтобы не было так больно и страшно. Что-то крепко хватает за плечи и поднимает вверх. Сейчас Маруся впервые чувствует свое тело почти целиком и это настоящее тело. Это уже не ртуть. Это человеческое тело и его сжимают и тянут вверх и постоянно повторяют «малыш, малыш, малыш». Папа плачет. Вот почему так больно. И так страшно. «Девочка моя».
Проснись! Очнись! Давай же, сделай что-нибудь. Соберись, пожалуйста, открой глаза, скажи ему, скажи, как ты его любишь. Выбирайся! Выбирайся отсюда. Обними его тоже. Прижмись к нему. Скажи ему. Очень тяжело, очень больно, все рассыпается, растекается — руки, ноги, тело, голова. Больше ничего нет. Ничего. Пустота. Всё… Всё.
«Всё» — это то, что говорит другой голос.
Этого события ждали и боялись. Шестнадцатилетие Маруси Гумилевой обещало быть самой громкой вечеринкой года, а обещания в семье Гумилевых принято выполнять. На всех заглавных страницах топовых изданий, на обложках журналов, на рекламных билбордах по всему городу — везде, куда бы вы не обратили взгляд, было известие о предстоящем празднике. Цирковые выступления, концерты мегазвезд, спортивные состязания, молодежный кинофестиваль, воздушный парад, фейерверки, карусели, фонтаны, модные дефиле и даже медведи на велосипеде — Маруся смогла убедить папу, что скромность уже давно никого не украшает и Гумилев — отец он или не отец? — нарушив все свои принципы, поддался на уговоры любимой дочери и согласился устроить пир на весь мир.
— Шестнадцать лет исполняется всего раз в жизни! — убеждала Маруся.
— Правильно ли я понимаю, — со смехом отвечал отец, — что этот неоспоримый довод будет приводиться теперь ежегодно?
— Ну пааа!
Под празднование был полностью арендован искусственный остров на Берсеневской набережной. На территории высадили тонны розовых кустов, запустили ручьи и водопады, развели пруды с золотыми рыбками, разбили шатры — бабочки, птички — настоящий рай на земле.
В самом центре острова была построена огромная концертная площадка с несколькими экранами, от нее лучами расходились дорожки к другим объектам: здесь можно прокатиться на головокружительных аттракционах, здесь поесть, здесь потанцевать, здесь покататься на лошадях, искупаться в бассейне, посмотреть кино, накупить нарядов от модных дизайнеров, полюбоваться на атлетов или на подводное плавание в гигантском аквариуме, а когда все надоест, спуститься в настоящее подземелье — благодаря звуконепроницаемым стенам тут всегда тишина. Впрочем, посетителям казалось, что звуки поглощают вовсе не стены, а мягчайшие белоснежные диваны, в которых, казалось, может утонуть все — даже громкий звук. На вечеринку года могли попасть все желающие, способные заплатить кругленькую сумму за билет и, судя по продажам, желающих было много.
— Короткое или длинное?
Маруся стояла перед зеркалом и прикладывала к себе то одно, то другое платье.
— Неее, длинное тебе вообще не идет! — возмущенно замахала руками подруга Катя. — Оно тебя старит.
— Да, в этом платье ты похожа на старуху! — закивала вторая подруга Света.
— Такие платья можно носить только после двадцати! — важно заметила Катя и вырвала вешалку из рук Маруси.
— Состариться всегда успеешь, — томно заметила Света, перенимая вешалку, как эстафетную палочку, и забрасывая длинное платье куда подальше.
Маруся вытащила еще одно короткое платье и теперь прикладывала его.
— Черное или белое?
— Ну какое черное!? — возмутились подруги в один голос.
— А белое? — Маруся быстро влезла в коротенькое белое платье, расшитое блестками.
— Ну не знаааю, — неуверенно потянула Катя, — какое-то оно дурацкое.
— Ты в нем как фигуристка! — поморщилась Света.
Маруся стянула с себя платье и вытащила розовое.
— Это?
— Розовый — это прошлый век!
— Есть такое же зеленое.
— Старушечий цвет.
— И оранжевое.
— Детский сад!
— Желтое?
На экране видеофона появилась фотография одноклассницы Милы. Маруся щелкнула пультом и вместо фотографии появилась уже живая Мила с жутким ярким макияжем.
— Приветики! Ты в чем пойдешь?
Маруся вздохнула.
— Я еще не выбрала.
— Обязательно предупреди меня, чтобы я не надела то же самое!
— Тогда можешь надевать черное, зеленое, розовое или оранжевое…
— Ну спасибо! — оскорбилась Мила. — Кто же такое носит?
— Можешь надевать что угодно, тебя с таким лицом все равно туда не пустят, — съязвила Катя.
— О, Катя, а ты тоже пойдешь? — состроила удивленное личико Мила. — Что, папа продал машину, чтобы купить билет?
— Ну не всем же приходится покупать билет, — расплылась в ядовитой улыбке Катя, — близким подругам его дарят.
— Не путай дружбу и жалость, Катечка!
— Привыкай платить за то, чтобы с тобой общались, Милочка.
— Напомни оштрафовать тебя за хамство, когда придешь наниматься ко мне уборщицей.
— Ну что ты, Мила, чтобы убирать за тобой, понадобится бульдозер, а не человек!
— Эй, алё! — Маруся выглянула из недр гардеробной комнаты и, щелкнув пультом, оборвала ссору. — Хватит!
— На твоем месте я бы вообще ее не пускала, — поморщилась Катя.
— Ты не на моем месте, — резко оборвала ее Маруся, — лучше помоги выбрать платье, раз такая умная.
— Мне нравится бежевое, — вступила в разговор Света.
— А мне кажется, что оно полнит, — не согласилась Катя.
— Но не так, как желтое!
— Зато в желтом грудь кажется больше, — промямлила Маруся.
— Тогда уж лучше полосатое.
— Да ну!
— Это что у тебя… фиолетовое платье?!
— Оно мне очень идет!
— Оно же депрессивное!
— Я тоже!
— А если красное?
— Ни в коем случае.
— Синее?
Теперь на экране появилась фотография одноклассницы Жени.
— Привет! А правда, что приедет Комаров?
— Приедет.
— Один?
— Откуда же я знаю?
— Если что, Комаров мой.
— У Комарова таких как ты — миллион! — снова не удержалась Катя.
— А что, ты тоже пойдешь?
— Я подарила ей билет, — хмуро ответила за подругу Маруся.
— Значит, папе не придется продавать машину! — захихикала Женя и отключила связь.
— Зато я с Комаровым целовалась, — расплылась в довольной улыбке Катя.
— Ты целовалась с Комаровым? — закричала Света.
— О, Господи, — взмахнула руками Маруся, — покажи мне того, кто не целовался с Комаровым?
На Свету стало жалко смотреть. Пару секунд она стояла, широко распахнув глаза и пытаясь переварить услышанное, а потом развернулась и ушла в гардеробную.
— Сколько раз ты с ним целовалась? — строго спросила Марусю Катя.
— Кто сказал, что я с ним целовалась? — возмутилась Маруся, — я всего лишь спросила, кто не целовался.
Острое выяснение отношений, которое могло закончиться чудовищным слезопролитием, прервал очередной вызов видеофона. Маруся обернулась и увидела на экране фотографию папы.
— Комаров, Комаров… Вот это я понимаю — мужчина! — восхищенно прошептала Катя.
— Уберись, пожалуйста, куда подальше, — цыкнула на нее Маруся и щелкнула пультом.
— Здравствуйте, Андрей Львович, — Катя выпрыгнула, как черт из табакерки, перекрывая собой Марусю, и сразу же получила увесистого пинка.
— Здравствуй, Катя, — вежливо поздоровался Гумилев и улыбка на его лице сменилась недоумением, когда Катя резко выпала из кадра. — Муська…
Маруся улыбнулась папе своей самой белой и пушистой улыбкой.
— Ты что там, в одном белье?
Маруся схватила первое попавшееся платье и прикрылась.
— И что, ты всем ТАК отвечаешь?
— Па, ну я же видела, что это ты.
— И что?
— А что?
— Кхм… Ничего… Ладно… Ты готова?
Маруся беспомощно оглядела гору платьев и обуви.
— Только не говори, что ты еще…
— Я не знаю, что выбрать…
— Ну…
— Это же вечеринка года… Я должна быть круче всех.
— Ты можешь взять все и переодеваться…
— Это само собой! Но надо же выбрать первое главное платье и последнее главное.
— Последнее главное?
— То, какой меня все запомнят.
— Ээээ… Хорошо. Сколько времени тебе еще нужно?
— А вы приедете? — снова объявилась Катя.
— Конечно! — улыбнулся Гумилев.
— И я! — обрадовалась Катя.
Терпению Маруси пришел конец. Она схватила подругу за плечи и силой оттащила в сторону.
— У тебя нет билета! — с нажимом произнесла Маруся.
— Есть!
— Уже нет!
— Нет, есть!
— Папа продал машину? — сощурив глаза от злости, прошипела Маруся.
Это был удар ниже пояса.
— Если ты будешь так разговаривать с гостями, то не пойдешь на собственную вечеринку, — строго прервал ее Гумилев.
— А я пойду туда с твоим папой! — засмеялась Катя.
В следующую секунду на голову Кати обрушилась подушка.
— А это тебе за Комарова, — добавила второй подушкой Света.
— В вашем возрасте я читал книжки, — вздохнул Гумилев.
— Нашел, чем хвастаться, — ухмыльнулась Маруся.
— У тебя 10 минут на сборы. После этого машина уезжает. Если не спуститесь, то без вас!
— Я спущусь, — выкрикнула Катя, поправляя прическу.
Гумилев подмигнул Кате и отключился.
— Я ему нравлюсь, — уверенно заявила Катя.
Маруся измученно закатила глаза и отмахнулась. Любимая подруга страдала непробиваемой уверенностью в себе, свойственной только сильно закомплексованным личностям.
— Смотри! — Света кивнула на экран.
На этот раз никакой фотографии не появилось, да и номер оказался незнакомым. Маруся задумчиво покрутила в руках пульт.
— Не отвечай, — предложила Света.
— А вдруг что-то важное?
Света пожала плечами.
— Может, кто-то ошибся номером?
— Это, наверное, журналисты…
— Тем более не отвечай.
Вызов прервался и тут же повторился снова.
Маруся быстро натянула на себя коротенькое платье из тончайшей металлизированной паутинки и щелкнула пультом. На экране появился Бунин. Не дав сказать ему и слова, Маруся вырубила связь. В этот момент ей даже показалось, что волосы у нее на затылке встали дыбом. Это был неожиданный и не самый приятный сюрприз.
Заметив то, как Маруся изменилась в лице, Света тихонько тронула ее за локоть, пытаясь вывести из оцепенения.
— Ты его знаешь? — тихо спросила она.
— Нет, — коротко ответила Маруся.
Как бы там ни было, ничего хорошего этот звонок не предвещал. А «ничего хорошего» в сегодняшние планы не входило.
Проклятые сообщения сыпались одно за другим, и Маруся, не читая, отправляла их в корзину. Коммуникатор пищал, мигал, вибрировал, показывал новые входящие смски, звонки, письма — все они приходили с разных незнакомых номеров, но Маруся знала, кто за этим стоит. Что такого могло произойти, чтобы заставить Бунина устроить подобную атаку? Насколько это должно было быть важным?
Да пошел он к черту! С этим человеком было связано много неприятных переживаний — приключений, которые не нравились Марусе, к которым она никогда не захотела бы вернуться. Ей нравилась ее новая жизнь. Нравилось болтаться с друзьями по всему миру, каждую неделю менять род занятий — только за последний год Маруся успела побывать модным художником, открыть собственную галерею, выпустить коллекцию купальников, сняться в кино, записать четыре песни (одна из которых стала довольно популярной), написать книгу и даже стать лицом новой компьютерной игры (так что теперь ее узнавал каждый мальчишка в городе). Причем все это без помощи папы (ведь материальные инвестиции не считаются?). У нее появились две новые подруги (так себе, но терпеть можно), несколько бойфрендов (ничего серьезного), лошадь Звездочка (или как там ее зовут?) и два новых автомобиля. Маруся почти не вспоминала Зеленый город и его обитателей и только иногда тихонечко скучала по Илье (как-никак первая любовь!) и даже по Носу (глупая детская привязанность). Остальные персонажи появлялись только в кошмарных снах, которые случались после переедания на ночь, так что Маруся просто взяла привычку не есть после 12 или, если уж поела, не спать до утра. Жить было весело, легко и комфортно, а все, кто считает такую жизнь глупой и недостойной настоящего человека — просто завидуют и могут сами отправляться спасать мир хоть сейчас. Вот прямо берите и идите.
— Ого!
Катин крик заставил отвлечься от собственных мыслей, и Маруся вернулась в реальность. В реальности они шли по дорожке от дома к машине, накрапывал легкий дождик, еле заметный, как водяная пыль, вечерело, холодало, под кустом лежали папины борзые (Маруся называла их «велосипеды»), справа шла понурая Света, а впереди вечно-сияющая Катя. Менее чем через час начнется главная вечеринка года, на которую Маруся решила приехать с опозданием, чтобы к ее появлению набралось как можно больше гостей. Сейчас от этой мысли стало неуютно и, кроме того, Маруся почувствовала какую-то необъяснимую усталость, как будто она несколько дней не спала или очень много работала, возникла апатия и нежелание кого-либо видеть. Мысль о тысяче гостей, о прессе, о том, что впереди еще весь вечер и вся ночь, которую надо продержаться, и продержаться не просто так, а настоящей королевой… Эх, была бы она королевой, она сейчас же приказала бы всех казнить… и легла бы спать.
Паршивые мысли. И очень паршиво, что они появились в голове. Все-таки Бунину удалось испортить ей настроение, а этого ни в коем случае нельзя было допускать — шестнадцатилетие бывает только раз в жизни. Маруся решила взять себя в руки. Сначала будет тяжело, придется улыбаться через силу и фальшиво смеяться, но потом все получится и минут через десять она забудет обо всем, что случилось.
— Ну ничего себе!
Это снова была Катя. Маруся подняла глаза, чтобы посмотреть, чем же так восхищается подруга — с установленных вдоль дороги светящихся билбордов на нее смотрела она же, Маруся, веселая, красивая и подмигивающая проезжающим машинам. После короткого ролика появлялись надписи с поздравлениями от разных известных людей — мировых звезд шоу-бизнеса, бизнесменов, политиков, бешеной яркости диодами рассыпались искры, распускались цветы, все улыбались, махали руками, посылали воздушные поцелуи… Действительно восхищающее своей парадной красотой и пошлостью поздравление, заставляющее испытывать неловкость. Наверняка постарались какие-нибудь папины партнеры, чтобы угодить ему… Или сам папа рехнулся?
— Если бы мне прислали такое поздравление…
— Поехали уже…
— Тебе не нравится?
Катя находилась под впечатлением. Она мечтала о такой жизни, но пока могла только наблюдать со стороны и завидовать.
— Мне все нравится, просто очень холодно…
— Смотри, по всей дороге! — не унималась Катя.
— Лезь в машину, — не выдержала Света и подтолкнула Катю к автомобилю.
— С ума сойти! Сколько же это стоит?
Маруся поежилась и направилась к машине первой — в коротком легком платье стоять под дождиком было неприятно, да и волосы потом будут как пакля…
Внезапно свет мигнул, и город словно погрузился в сумерки.
— Что это?
— Они отключились…
И действительно — на всех билбордах остался только черный фон.
— Зависло?
— Может, из-за дождя?
— Из-за какого дождя — они же постоянно горят…
Маруся застыла в движении, занеся одну ногу в салон автомобиля и опираясь на дверцу, она так и не села, глядя на экраны и словно дожидаясь, чем все закончится. Во всем этом чувствовалось какое-то напряжение и ощущение…
— Смотрите!!!
Казалось, Катя сама вздрогнула от собственного крика. Она вытянула руку вперед и показала на экраны, хотя все и так на них смотрели.
На черном фоне стал появляться текст, будто кто-то прямо сейчас, в данный момент, набирал его. Набирал очень быстро, ошибаясь, стирая, перепечатывая и пропуская буквы. Текст гласил: «НЕ УЕЗЖАЙ! ТЫ В БЛЬШОЙ ОПСНОСТИ!»
Ну хорошо, что бы сделали вы? Что бы вы сделали, если бы увидели подобное сообщение за час до начала вечеринки, на которую соберутся тысячи людей, которую вы так ждали, в которую вложены миллионы и вообще — это ваш день, ваш праздник и ваше шестнадцатилетие. Ну только честно. И еще учитывая тот факт, что с вами уже приключалось столько всего, что если кому рассказать — не поверят, да и сами вы не очень — то верите, хотя и знаете, что все это было на самом деле. Если бы вас несколько раз пытались убить, если бы вы знали о существовании каких-то магических предметов, безумных людях и не очень людях, если бы вы не раз сталкивались с тем, что вот, только что у тебя была нормальная жизнь и ничего не предвещало и вдруг — бабах! И ты уже в какой-то другой жизни, с другими правилами, окруженный людьми, которые пытаются у тебя эту жизнь отнять.
Маруся испугалась. Она даже не успела понять, что именно произошло — просто очень скрутило живот и казалось, будто внутри каждый орган сжался и дрожит. Дрожит так сильно, что эта дрожь передается всему телу, а голова так и вовсе перестала работать и в ней нет ни одной мысли. Возможно, если бы голова включилась, Маруся вернулась бы в дом, позвонила папе, отменила вечеринку, попросила… хотя, что тут можно попросить? Усилить охрану? Но зная о возможных последствиях, становилось понятно, что охрана никого ни от чего не спасет, а что тогда? Да и вообще, возможно, это чья-то глупая шутка, или розыгрыш, или даже не так — возможно, профессор сошел с ума и ему искренне кажется, что Маруся в опасности, а на самом деле это всего лишь приступ его, профессорской, паранойи. В общем, если бы у Маруси работал мозг, она могла бы обдумать миллион разных версий, но мозг тоже сжался и теперь просто передавал какой-то невнятный звон прямо в уши, а еще казалось, будто он вертится там, внутри головы, как карусель, и от этого было трудно устоять на ногах, поэтому Маруся просто рухнула на диван внутри автомобиля и улыбнулась.
Ну конечно, улыбнулась — надо было как-то разрядить атмосферу, потому что подруги выглядели тоже не ахти как. Катя, казалось, стала сиять еще больше — она почувствовала себя в центре каких-то необычных событий, которые могут превратиться в шоу, могут быть опасными и для нее тоже, могут закрутить ее в невероятное приключение — знала бы она, как на самом деле это скучно, неинтересно и неприятно. А вот Света, наоборот, еще сильнее помрачнела и на ее лице читалось смятение — видимо, Света, в отличие от Кати, ни в какие приключения попадать не хотела и в данный момент пыталась решить, стоит ли ей вообще садиться в машину и ехать на вечеринку с потенциально опасной Марусей.
— Идиотская шутка, — равнодушно сказала Маруся, пододвигаясь на диване, словно уступая место для Светы, — садись.
— Чья шутка?
Маруся пожала плечами.
— Понятия не имею. Дураков много.
— Тебе до этого угрожали? — с любопытством спросила Катя.
— Слушайте, кто-то хочет сорвать вечеринку, это понятно…
— А вдруг…
— Что, вдруг?
— Ну ладно… — Света огляделась по сторонам и осторожно забралась в машину.
— Подвинься! — следом за Светой в машину пролезла Катя.
— Какие-нибудь завистники или еще кто-то… мало ли, кто меня не любит.
— Тебя никто не любит, — успокоила Марусю Катя, взяв ее за руку и преданно посмотрев в глаза.
— Скажи мне, почему я тебя терплю?
— Потому что на моем фоне ты выглядишь хоть немного лучше.
— На твоем фоне даже вирус Эбола выглядит лучше, — не удержалась Света.
Автомобиль плавно тронулся с места и, набирая скорость, выехал на шоссе. Вскоре они уже приближались к набережной, и менять что-либо не представлялось возможным. А очень хотелось вернуться домой, закрыться на все замки, залезть в кровать и спрятаться с головой под одеяло.
— Посмотрите сюда!
— Маруся!
— Улыбнитесь, пожалуйста!
— Можно несколько слов?
Вспышки фотокамер, люди, очень много людей, знакомые и незнакомые, охрана, друзья, пресса, зеваки — кажется, будто весь город разделился на две части и одна часть уже веселится на острове, а вторая стоит тут, у парома, и пытается увидеть, услышать, ухватить немного этого веселья для себя.
— Привет, ты меня помнишь?
— Маруся, посмотрите сюда!
— С кем вы пришли?
— Приедет ли ваш отец?
— Пару слов! Всего пару слов!
— Мы с вами встречались в прошлом месяце, я из журнала…
Катя справа, Света слева. Обе позируют. Маруся тоже, это происходит автоматом. Главное — улыбаться и кивать. Люди любят, чтобы на них обращали внимание, чтобы хотя бы делали вид, что их слушают, делали вид, что помнят, хотя, конечно, не помнят — но не жалко.
— Вы знаете, во сколько обошелся этот праздник?
— Нет, это подарок.
— Посетит ли вечеринку Андрей Гумилев?
— Да, конечно.
— Правда ли, что вас поздравил президент?
— Нет.
— Что вам подарили?
— Завтра выложу список.
— Вы будете петь?
— Если напьюсь.
Катя так громко рассмеялась, что на мгновение отвлекла на себя внимание фотокамер.
— Как ваш отец относится к тому, что вы употребляете алкоголь?
— Он об этом не знает.
— Правда ли, что вы делали операцию по увеличению груди?
— О, господи! Мне шестнадцать лет!
— Это правда?
— Нет!
— Но у вас заметно изменилось тело.
— Я взрослею!
— А нос?
— Это мой нос.
— У вас есть друг?
— Да… Нет.
— Пишут про ваш роман с сыном президента.
— Не читала.
— Это правда?
— Прочитаю — узнаю.
— Посмотрите сюда, пожалуйста!
Маруся обернулась на голос и приобняла своих подруг. Они улыбнулись в камеру, хотя было непонятно, в какую именно камеру смотреть. Также было непонятно, кто именно тебя об этом просит — толпа слишком плотная.
— И где они нашли у тебя грудь, — весело прошептала Катя, не поворачивая головы.
Вот же стерва!
Как бы случайно Маруся наступила ей на ногу, и Катя состроила мучительную гримасу. Отлично, будет над чем посмеяться, рассматривая фотографии в светской хронике!
Оценив шутку, Света злорадно рассмеялась, пряча лицо в ладони. Но Кате это смешным не показалось и, недолго думая, она дернула Свету за хвост, так что Света запрокинула голову и неприлично громко взвыла. Понимая, что дело пахнет дракой, Маруся отпрыгнула в сторону, но споткнулась на каблуках и повисла на Кате! Пыщ-пыщ-пыщ! Вспышки, кадры.
Маруся на Кате.
Света пихает Катю в бок.
Катя и Маруся падают.
Света стоит, согнувшись пополам и схватившись за живот от смеха — ее хвост развалился и волосы торчат во все стороны.
Катя с перекошенным от злости лицом.
Маруся, закусившая губу от боли — подвернула ногу.
Охрана, которая бросается на помощь.
Прекрасно! Сейчас это наблюдают сто человек, а через минуту будут наблюдать миллионы — не стереть, не вырезать, не удалить… и никакие деньги и связи тут не помогут.
Теперь главное смеяться. Если смеяться, то все будут смеяться вместе с тобой, а не над тобой. Первый урок публичной персоны — никакого пафоса в дурацкой ситуации. И они засмеялись. Все трое сидели на полу и хохотали, позируя камерам, высовывая языки и размахивая в воздухе слетевшими туфельками. Конечно, чуть позже, когда вечеринка закончится, Света впадет в депрессию, а Катя вообще, наверное, покончит с собой, но сейчас все, не сговариваясь, продолжали свое цирковое выступление.
— Я, кажется, сломала ногу, — заскулила Маруся.
— Жалко, что не шею, — прошипела Катя.
— Шею я сломаю тебе, — хладнокровно пообещала Света.
Сильные руки охранников помогли им подняться. Крепкие парни окружили девчонок плотной стеной и позволили покинуть место позора незаметно.
— Отличное начало, я считаю…
— Я порвала платье…
— Ты знаешь того беленького?
— Мне срочно нужен туалет!
— Как же я вас всех ненавижу!
Катя, Света и Маруся — лучшие подруги. Катя красивая, Света умная, а Маруся просто Маруся. Они постоянно вместе и постоянно ссорятся. Сейчас они разойдутся по разным углам и постараются больше никогда не встречаться. Обычно это «никогда» никогда не длится более часа…
Папа появился ровно в тот момент, когда Маруся прыгнула в аквариум. Аквариум был огромный, прозрачный, подсвеченный ярким белым светом изнутри. Прыгнуть в него можно было с мостика, хотя «можно» не совсем подходящее слово, потому что никому, кроме специально приглашенных пловцов, прыгать туда не разрешалось. Пловцы, участники одного из самых красивых шоу в мире, молодые парни и девушки в облегающих костюмах, покрытых зеркальными чешуйками, сидели на бортиках аквариума и отдыхали. Их выступление уже закончилось и оно было настолько потрясающим и вдохновляющим, что каждому, кто видел, как эти тонкие и гибкие фигуры, словно рыбки, извиваясь, плавали под водой, распадаясь и встречаясь, переплетаясь телами и собираясь в фантастические узоры, конечно, сразу же хотелось окунуться в аквариум и влиться в их стаю. К этому времени Маруся сделала всего пару глотков шампанского, но этого оказалось достаточно. Атмосфера, создавшаяся на острове, была настолько пьянящей, что никакого дополнительного допинга было уже не нужно. Все словно сошли с ума от красоты и счастья, заряжая друг друга улыбками и энергией, которую, казалось, можно было увидеть невооруженным глазом.
Каждую минуту на острове происходило что-то новое — остров был живой, подвижный, полный сюрпризов и чудес.
Вот вы стоите перед сценой, слушаете музыку и не можете оторвать взгляд от танцоров, а потом вдруг обращаете внимание на людей вокруг и видите, что все они тоже танцуют, и вы, вы тоже танцуете, вы так увлечены происходящим, что даже не заметили, как ваше тело стало двигаться само, ваши руки подняты вверх и когда все кричат, кричат от переполняющего их восторга, от той самой энергии, которая аккумулируется и требует выхода — вы тоже кричите, а потом вы хотите немного тишины и спускаетесь по дорожке в сад, вокруг все цветет и пахнет, кроны деревьев сплетаются у вас над головой и вы поражаетесь, откуда это все — ведь здесь никогда не росли деревья! Но тут же отвлекаетесь на стаю ярких птичек — они появляются из ниоткуда, проносятся перед вами и исчезают в зелени, а под ногами выложены камни, плоские и гладкие, сквозь них пробивается свет и каждый раз, когда вы ставите ногу, камень под вашей ступней начинает светиться ярче. Обернитесь — ваши следы, как следы на песке, остаются мерцать. Это так удивительно! Теперь спуститесь к воде — вот она плещется у ваших ног. Вспомните, что вы на острове, а вокруг Москва. Город рядом, город вокруг вас, здесь и сейчас вы находитесь в самом центре города, но вы не в нем. Вы отдельно. Вы в сказочном царстве, отделенным от Москвы стеной света. Это прожекторы, они установлены прямо на воде и их плотные непроницаемые лучи устремлены в самое небо. Они закрывают вас от чужих глаз, от объективов, направленных на остров с желанием выхватить хоть что-нибудь, от тех, кто никогда не сможет проникнуть сюда.
Вся эта сказка растает с первыми лучами солнца. В серой утренней дымке растворится и стена света, и сам остров, словно мираж, исчезнет, угаснет и замолчит до следующей вечеринки.
— Да, да, да… поговорим об этом позже! Мне надо найти виновницу торжества… — Гумилев пытался вежливо отбиться от приставучих гостей, выискивая глазами дочку. — О, Боже!
В воздух взлетели брызги, а в воду, вся окруженная пузырьками, стремительно ворвалась Маруся. Она достала до дна, потом взметнулась вверх, перевернулась и, оттолкнувшись руками, взлетела на поверхность, хватая ртом воздух и визжа от удовольствия. Головы, оставшейся над водой, видно не было — зато было прекрасно видно ее подсвеченное тело, голые ноги, белые трусики и маленькое платье, собравшееся гармошкой где-то под грудью. Не каждый отец выдержит такое зрелище, хотя всем остальным гостям оно несомненно понравилось и они встретили марусину выходку аплодисментами и выкриками одобрения.
— Что за ребенок! — проворчал сам себе Гумилев и встретился взглядом с официантом, который робко пожал плечами и сразу же протянул бокал шампанского.
— У тебя красивая дочка! Поздравляю!
Гумилев сделал большой глоток, словно пытаясь смыть возмущение, застрявшее в горле, и обернулся на голос. Это был человек из мэрии — не то, чтобы близкий друг, но неплохой знакомый.
— Не хочу это видеть, — улыбаясь, покачал головой Гумилев.
— Очень красивая… — продолжил человек, не отрывая взгляда от аквариума.
— И ты тоже не хочешь это видеть, — с нажимом произнес Гумилев и, взяв приятеля за плечо, развернул его в свою сторону.
Человек из мэрии усмехнулся.
— Я бы свою за такое убил.
— У тебя нет дочки.
— Видимо, у меня хорошая карма.
Мужчины рассмеялись.
— Слышал про ваше новое дело.
— Этому новому делу сто лет в обед…
— Но подвижки есть?
— Пока все больше в теории.
— Ну, ты же решил подмять под себя весь мир — можно и потерпеть.
— У меня не такие большие амбиции! — Гумилев сделал последний глоток и развел руками.
— Занять место Бога — не большие амбиции?
— Но я не Бог!
— Но хочешь им стать.
— Но еще не стал!
— Вопрос времени! — приятель подмигнул, взял из фруктовой вазы яблоко и с хрустом откусил кусок. — Только не пускай туда китайцев, иначе Бог у нас будет китайский.
Гумилев отмахнулся рукой.
— Это просто партнеры.
— Ты их недооцениваешь…
— Папа! Ты когда приехал?
Гумилев повернул голову и посмотрел на Марусю. Она стояла перед ним босая, с мокрой головой, в мокром платье и по ее телу все еще стекали струйки воды.
— Ты что вытворяешь?
— Здравствуйте, дядь Вить!
— Привет, красавица.
Андрей выразительно посмотрел на приятеля и тот сразу же понял, что диалог с дочкой Гумилева лучше не продолжать.
— Поздравляю с днем рождения! Хорошо всем повеселиться.
— Спасибо!
Гумилев подождал, когда человек из мэрии отойдет подальше и снова повернулся к Марусе.
— Мне просто стало жарко!
— Я понимаю, понимаю… я даже хотел поблагодарить тебя…
Маруся нахмурила брови, пытаясь понять, в чем подвох.
— За то, что не забыла надеть трусы.
— Па!
— Тут полно моих партнеров.
— И что?
— Надо быть скромнее.
— Ты такой зануда.
— Не обязательно всем демонстрировать свое тело.
— А что мне с ним делать?
Гумилев замолчал, так как этот вопрос отчего-то поставил его в тупик.
— Переоденься и не ходи в мокром.
— Окей!
Маруся развернулась на сто восемьдесят градусов и убежала, оставляя на полу мокрые следы, а Гумилев поймал за хвост сразу две мысли. Первая мысль была о том, что надо поскорее выдать Марусю замуж, чтобы она взялась за ум, а заодно и переложить ответственность на плечи мужа. А вторая мысль, которая появилась одновременно с первой звучала так: «Убью любого, кто к ней приблизится!»
Сколько сейчас? Час, два, три ночи? Небо кажется белым — по небу время не определишь. Спать не хочется, но настроение начинает прыгать — организм не выдерживает такой объем эмоций, его зашкаливает. Он пытается выставить баланс и ты чувствуешь, как что-то внутри тебя колдует за пультом — выше, ниже, громче, тише… Становится весело и тут же, через минуту, грустно, ощущение переполненности и пустоты, хочется зажигать дальше или свалиться прямо здесь на месте и уснуть, или плясать, или что, или где? Почему? Почему Илья так и не появился? Почему не перезвонил Нос? Маруся выслала им приглашение, но в ответ — ничего. До последнего момента она думала, что они объявятся без предупреждения, как сюрприз, но нет. Забыли? Вычеркнули из своей жизни? Да, да, вот сейчас хочется провалиться в диван и поплакать. Обидно, жалко и кажется, что до сих пор любишь. Но на самом деле, на самом-то деле, ты до сих пор не определилась, кого.
Как же достало.
— Ты тут?
Внезапно появившаяся Света прервала поток сознания и упала рядом на диван — ее щеки и руки были изрисованы замысловатым золотистым узором.
— Что это у тебя?
— Какой-то парень делает клевые временные татуировки золотом.
— Это фломастер.
— А ты че ревешь?
— Зевала….
— Зевала и плакала?
— Лобанова где?
— Лобанова жрет.
— Я бы сейчас тоже поела.
— У меня ноги отваливаются…
Если поесть — настроение поднимется. Или захочется спать. Можно ли свалить отсюда раньше гостей или это будет невежливо? Помнит ли тут кто-нибудь вообще, куда и к кому они пришли?
— Хочу домой…
— А как же коронация?
— Какая коронация?
— Похоже, я сказала что-то лишнее! — Света глупо захихикала и только сейчас Маруся заметила, что вечно мрачная подруга здорово напилась.
— Эй, да ты пьяная!
— Это фломастер!
— Что фломастер?
— Спиртовой…
Света уронила голову на подушки и закрыла глаза.
— У меня все кружится.
— Я видела твоего папу.
— А я видела твоего.
— Главное, чтобы они нас не видели.
Что за коронация? Какое-то шоу, о котором она не знает? А может, тоже напиться? Почему же они не позвонили и не приехали? Могли бы хотя бы… ну, хоть что-то. Хотя бы написать поздравление. А Бунин. Ох, Бунин. Маруся совсем забыла про него. Почему он звонил? Может быть, это как-то связано? Может быть, что-то случилось с парнями и Бунин хотел предупредить ее?
— Разбудишь меня, если я усну?
Света сбросила туфли и забралась на диван с ногами. Маруся дотянулась до тонкого мягкого пледа и набросила его на плечи подруги. Краем глаза она заметила, что в комнату заглянул какой-то человек, но в тот момент, когда она повернула голову, он уже скрылся. В тихом помещении, куда не должен проникать звук, послышалась музыка. Она становилась все громче и громче. Света подняла голову и посмотрела на Марусю, потом в сторону прохода — там явно что-то происходило. Наконец в проходе появились парни, одетые в костюмы гладиаторов. Их загорелые тела были покрыты белой тканью и перетянуты белыми кожаными ремешками. Поверх ткани — латы из белых полированных пластин. На ногах белые кожаные сандалии. В руках, поднятых над головой, гладиаторы держали конструкцию, похожую на носилки с роскошным креслом. Они подошли к Марусе и опустились на одно колено.
— Ну ничего себе… — Света ошарашенно рассматривала молодых атлетов. — Видела бы это Лобанова…
Маруся схватила подругу за руку и слегка дернула, обращая внимание на себя.
— Это что? — одними губами проговорила она.
— А что ты так испугалась?
— Я туда не полезу! — прошептала Маруся чуть громче и на всякий случай отодвинулась вглубь дивана.
— Еще как полезешь…
Один из гладиаторов подошел к Марусе и протянул ей руку. У него было такое тело, что Маруся невольно отвела глаза и залилась краской, то ли от смущения, то ли от возмущения, но руку подала. Правда, другой рукой она тут же уперлась в подушки, перекладывая центр тяжести, словно это помешало бы оторвать ее от дивана.
— Гумилева, не дури, — рассмеялась Света. — Это подарок.
— Кресло — подарок?
— Фигесло! Лезь уже! — и Света слегка подтолкнула Марусю, помогая ей встать.
Улыбающийся парень легко подхватил ее на руки и осторожно усадил в кресло.
Маруся тихо процедила сквозь зубы ругательство и показала подруге кулак. Но как только кресло поднялось над головами гладиаторов, она тут же испуганно впилась в подлокотники и зажмурилась. Ощущения были странными — смесь злости, веселья, смущения, азарта, любопытства и желания всех убить.
Когда Маруся открыла глаза, процессия медленно и осторожно, словно гладиаторы несли какую-то хрупкую драгоценность, а они именно ее и несли, поднималась по ступеням, вынося именинницу из подземного бункера на поверхность.
Здесь, кажется, собрались все, кто находился на острове. Узкие аллеи куда-то пропали и теперь на их месте появилась просторная поляна. Но главное — ночь. Вокруг стало достаточно темно и эту темноту время от времени разрывали тончайшие лучи лазера. Они словно разрезали черное тело ночи, появляясь из ниоткуда и так же незаметно исчезая. Маруся посмотрела на людей — они были похожи на волнующееся море. Они кричали, расступаясь перед ее процессией и тут же смыкаясь за ней. Они тянули к ней руки. Какому безумцу пришла в голову эта идея?
Лучи в небе начали встречаться и сталкиваться, их становилось все больше и больше, они собирались вместе, рисуя в воздухе ступени, выше, и выше, и выше… Потом появился дым, он красиво растекался в пространстве, закручиваясь и завихряясь, делая ступени объемными — голография? В воздухе появился трон. Он вырисовывался постепенно, словно проступая из дымки и тут же ступени начали таять снизу вверх, они исчезали до самого основания трона, а трон начал медленно опускаться — и все это происходило параллельно торжественному шествию. Марусю несли навстречу трону, который вот уже — на земле, он кажется совсем реальным. До него несколько шагов… Рокот. Рокот, как будто где-то далеко летят вертолеты. Маруся задрала голову и посмотрела в небо. Да, это вертолеты. Не показалось. Они приближались и их было много, они включали прожекторы и бросали свои тяжелые лучи на землю, освещая толпу, разгоняя туман, разгоняя дым, разгоняя иллюзию, смывая и стирая голографический трон и тут же на его месте появился настоящий, реальный… Или снова мистификация?
Музыка утихла — теперь шумели только массивные лопасти, разрубающие прохладный ночной воздух. Процессия остановилась, и уже два гладиатора помогли Марусе спуститься на землю, придерживая ее под локти. Ее торжественно подвели к трону и жестами предложили сесть.
Коронация!
Маруся почувствовала, как подогнулись колени, словно это все было взаправду, словно это не просто красивое театральное представление, а настоящая коронация и словно она не просто «Королева на один вечер», а Королева Мира Единственная Неповторимая Неотразимая и Непобедимая.
Маруся посмотрела на трон. Он был невероятных размеров. В сравнении с ним Маруся выглядела как маленькая кукла рядом с обычным человеческим креслом. Чтобы сесть в него, надо было преодолеть три высокие ступеньки. Маруся поднялась на первую — крики стали громче, на вторую… Она обернулась и посмотрела на людей вокруг, пытаясь разглядеть хоть одно знакомое лицо, но почему-то здесь не было ни подруг, ни папы, или она просто не видела их. Почему все эти люди так радуются? Они действительно ее любят?
За последний год Маруся стала довольно популярной — ее часто приглашали на разные вечеринки, приемы и праздники, она постоянно мелькала в светской хронике, в журналах и передачах для подростков, у нее даже появились фанклубы и целая армия девочек мечтала быть похожей на нее, но все равно, все это было как-то… дико? Лобанова не без оснований считала, что все, кто хочет быть похожими на Марусю, на самом деле просто завидовали ее богатству и успеху, поэтому «быть как Маруся» означало вовсе не быть ей, а иметь все то же самое, что имеет она. При этом саму Марусю они, конечно же, ненавидели, и считали, что, окажись они на ее месте, все было бы гораздо круче. Может быть и так. То есть, скорее всего, часть этих фанатов действительно так думала, но ведь были и другие — искренние и настоящие. По крайней мере, хотелось в это верить. Маруся не умела оценивать себя со стороны, она никогда ничего не делала специально. Она была такой, какая есть. Да, ей повезло родиться в очень богатой и влиятельной семье, повезло быть дочерью человека, в которого, казалось, были влюблены все женщины мира, их семья имела хорошую репутацию — впрочем, это больше заслуга папы, с которой Маруся, словно бессознательно боролась, привнося в эту идиллию немного скандальности. Но, как ни странно, эта скандальность тоже шла на пользу. Женщины начинали любить Гумилева еще больше — им казалось, что девочка такая бестолочь, потому что у нее нет хорошей мамы, которая занялась бы ее воспитанием — и изо всех сил предлагали себя на эту роль. Мужчины же начинали мечтать о такой дочке… вряд ли в качестве дочки, конечно! Мальчикам Маруся казалась идеальной подружкой, а девочки думали, что если бы они стали Марусей, то их бы тоже все любили и хотели. В общем, что тут мудрить — быть юной, красивой и богатой очень неплохо. Нет, не так. Быть юной, красивой и богатой очень хорошо! Главное, не думать, за что тебя любят — от этого нарушается сон и начинает болеть голова. Никакой рефлексии!
Маруся сделала еще один шаг и уверенно взошла на трон.
Гладиаторы расступились и к трону вышли маленькие мальчики, одетые в короткие белые тоги. Впереди всех шел мальчишка с длинными белыми кудрями — совсем мелкий, взволнованный, оглушенный криками и шумом ангелочек. На вытянутых руках он нес сверкающий золотом оливковый венок. Венок был словно инкрустирован невидимыми яркими огоньками, которые фантастически сияли, освещая все вокруг. Дети окружили трон, выстраиваясь лесенкой, а белокурый ангел с венком поднялся выше всех и дрожащими от волнения руками водрузил венок на голову Маруси. Наверное, настоящим королевам так делать нельзя, но Маруся повернула голову и посмотрела на мальчишку. Губы непроизвольно произнесли «спасибо», а в глазах появились слезы и показалось, что этот миг и этот взгляд испуганного ребенка она не забудет никогда.
В ту же минуту в руках гостей появились разноцветные фонарики и теперь перед юной королевой распростерлась целая вселенная с мерцающими звездами. Ветер развевал волосы и хотелось орать от такого безумного и оглушительного представления. Маруся вскинула руки и закричала — а вся толпа подхватила этот крик. Казалось, будто сейчас все взлетит к чертям вместе со всей планетой, разорвется, взорвется или перенесется сквозь пространство и время в какую-то другую вселенную.
Музыка на предельной для восприятия громкости заложила уши. Маруся схватила ангелочка за руку и сбежала по ступенькам в самую толпу. Танцевать, пока не упадешь! А потом — домой.
Силы покинули тело с первыми лучами солнца. Перед глазами все мелькало, и даже если их закрыть, картинка никуда не пропадала. Снова были огни, лица, в голове проносились обрывки разговоров, прикосновения, взгляды, поздравления, объяснения в любви и приглашения продолжить веселье там или там… Нет, нет, нет… Никакого продолжения. Очень хотелось домой и спать. Возможно, в иной ситуации Маруся и отправилась бы в другое место, но сегодня был ее день и она потратила на него недельный запас энергии. Ближайшие несколько дней она собиралась провести в овощном состоянии, валяясь в кровати, поглощая тонны сладостей и просматривая самые глупые комедии, снятые за последние сто лет.
Она дошла до кафе, где должна была встретиться с папой, но его там не оказалось. Возможно, он отошел куда-то или его вызвали по срочному делу. Такое бывало, а она уже не маленькая, чтобы возвращаться домой с папой под ручку. Маруся села за столик и заказала чашечку кофе. С одной стороны, пить кофе перед тем, как собираешься лечь, не очень правильно. С другой стороны, было понятно, что выпей она сейчас хоть литр кофе — ее сну это не повредит.
Маруся подозвала официанта и попросила его принести сумочку, которую она оставила на входе. Она отдала ему ключ от сейфа, устало улыбнулась и спросила, не видел ли он ее отца. Официант отрицательно помотал головой и отправился за вещами.
Где-то на улице должна стоять машина, которая привезла ее сюда. Маруся решила попробовать разыскать подруг при помощи коммуникатора, они были зарегистрированы в нем и умная программка отслеживала все их передвижения.
— Ваши вещи… — официант услужливо поклонился и протянул сумочку.
— Спасибо.
— Что-нибудь еще?
— Нет, благодарю.
Маруся достала коммуникатор и запустила поиск. Катя и Света обнаружились моментально. Света, судя по всему, была уже дома, а Лобанова все еще находилась здесь и, если верить карте, отжигала на танцполе.
Маруся быстро набрала текстовое сообщение и отправила Кате. Это было бессмысленно со всех точек зрения, так как, скорее всего, катин коммуникатор тоже находился где-нибудь в сейфе, а, даже если она и взяла его с собой, услышать что-либо на танцполе не представлялось возможным. Ну и ладно.
Во входящих было несколько сообщений от Бунина. Маруся удалила их. Теперь в них вообще не было никакого смысла, потому что вечеринка закончилась и ничего страшного не произошло.
Неожиданно громкий звонок заставил вздрогнуть. Папа. Маруся нажала на прием.
— Нагулялась?
— Ты где?
— Сейчас буду.
— Па, я засыпаю…
— Надо закончить кое-что и потом я собирался устроить себе выходной.
— Ну закончишь — приезжай, а я сейчас.
— Как настроение?
— Умираю…
— Значит, правильное шестнадцатилетие.
— Ну так я поеду?
— Хорошо… Но я через полчаса освобожусь…
— Я столько не выдержу.
— Ок, ок. Езжай домой и спи. Только позвони, как доберешься.
— Само собой.
Маруся отключила телефон, положила голову на стол и тут же вырубилась. Нет, так не пойдет… Надо собраться с последними силами, встать и выйти на улицу. Маруся одним глотком допила кофе, встала и пошла.
Чтобы добраться до города, нужно было пройти по мостику. Здесь, на мостике, было многолюдно. Собравшиеся уходить гости покидали остров, но не дойдя до причала, зависали на полпути, встречая знакомых и продолжая болтать, целоваться или просто задумчиво смотрели на воду, опираясь на бортики и не обращая внимание на окружающих. Тем не менее, пройти незамеченной не получилось. Как только Маруся появилась на мосту, с ней сразу же начали здороваться и задавать глупые вопросы, типа: «Ну как тебе?», «Что подарили?», или просто благодарили за крутую вечеринку.
Пришлось снова улыбаться и напрягать мозг, чтобы отвечать, а еще отбиваться от навязчивых «друзей», которые все ее знали, а она, или ей так казалось, даже не помнила их в лицо.
— Тебя подвезти?
— Нет, меня ждут.
— Приедешь к нам?
— Да, конечно.
— А к нам?
— Пишите письма.
— Круто выглядишь!
— Спасибо.
— А где твоя корона?
— Утонула в фонтане.
Корону, вернее венок, стырила Лобанова. Он, по словам самой Лобановой, гораздо больше шел к ее темным волосам. Кто бы спорил…
— Здравствуй, Марусечка, ты такая красивая, Марусечка, а где твой папа, Марусечка? — это папины преследовательницы. Они появляются везде, где появляется он, и рассчитывают на что-то. На что, интересно, они рассчитывают своими куриными мозгами?
Маруся как можно быстрее прошмыгнула мимо группы гумилевофилок, показательно игнорируя их.
— Маленькая дрянь…
Вот так, от любви до ненависти один шаг. Маруся даже улыбнулась. Эти тетки с фантастическими телами и не менее фантастической глупостью вызывали у нее жалость и смех. Как, все-таки, хорошо, что папа любил умных женщин. Правда, и их, как оказалось, было достаточно для того, чтобы каждый раз появляться на людях с новой. Эх, папа, папа…
Маруся вышла на площадку у парома и сразу же увидела свою машину, которая в тот же момент двинулась в ее сторону. Дверца открылась. Маруся с удовольствием забралась в просторный салон и легла на сидение. Потерпеть каких-нибудь десять минут и она дома. В салоне темно и прохладно — самое то после жаркой бессонной ночи. Можно попросить водителя покатать ее часов десять-пятнадцать. Или это будет жестоко? Маруся попыталась сесть. Ей показалось, будто она задела кого-то. Сон как рукой сняло! Маруся испуганно встрепенулась и сразу же открыла глаза. Напротив нее сидела женщина. Ее было очень плохо видно, а по очертаниям в темноте Маруся не сразу смогла опознать кто это. Неужели очередная папина поклонница подкупила водителя и забралась в машину в надежде встретить здесь отца?
— Кто вы?
Женщина молча включила свет. Маруся вгляделась в лицо незваной гостьи и онемела от удивления. Это была мама.
Нельзя сказать, чтобы Маруся обрадовалась. Сначала был шок, все-таки маму Маруся не видела очень давно и помнила больше по фотографиям. Потом появилась нежность и желание броситься на шею. Но потом возникло необъяснимое чувство отстраненности — перед Марусей сидела, в общем-то, незнакомая женщина. Женщина, которая когда-то бросила ее и вот теперь зачем-то снова появилась. Маруся справилась со своими эмоциями и спокойно поздоровалась.
— Привет.
— Привет, Маруся.
Так просто. Будто они расстались несколько часов назад и вот теперь мама заехала, чтобы забрать ее с вечеринки.
— С днем рождения… — Ева попыталась улыбнуться.
Было видно, что она смущена прохладной встречей. Похоже, она представляла ее как-то по другому. Думала, что Маруся сразу же полезет обниматься… Ева все еще считала ее ребенком, для которого мама — главное. Но за те годы, пока ее не было, все изменилось.
— Спасибо.
Разговор не клеился. Маруся просто не знала, что сказать, а Ева, похоже, не могла подобрать правильные слова.
— Ты, наверное, удивлена…
— Да уж, наверное.
— Я понимаю, что ты…
— Зачем ты забралась сюда?
— Нам нужно поговорить.
— А этот цирк… Это обязательно?
Маруся почувствовала, как в ней закипает злость. Непреодолимое желание нагрубить, обидеть, сделать больно. Что это? Детские обиды, которые внезапно всколыхнулись и поднялись со дна, замутняя рассудок?
— Я не хочу, чтобы кто-нибудь меня видел.
— Ты могла оставить сообщение…
— Не могла.
— Почему именно сегодня?
— Так было нужно.
— Кому?
— Все очень важно. Я понимаю, ты злишься…
— У меня был прекрасный день, прекрасная ночь и прекрасное утро. Я не хотела бы испортить эти воспоминания.
— Ты очень злишься.
— Да. Я ждала тебя. Искала тебя. Ты так часто была мне нужна. Но ты не появлялась, пока тебе самой не понадобилось.
— Я понимаю, что любые оправдания… Маруся… Ты во многом права. Но я надеюсь, что со временем ты сможешь хоть немного…
— Не смогу.
— Ты уже взрослая…
— Рада, что ты заметила.
— Просто выслушай.
— Мам, я не хочу разговаривать. Мне хорошо без тебя.
— Я хочу вернуться в твою жизнь.
— Не вижу смысла. Мне нравится жить вместе с папой.
— Папа у тебя отличный.
— Да, да… Поэтому ты его бросила.
— Маруся, этому нет прощения, но все можно начать заново.
— Ты еще молодая. Роди себе других детей и начинай заново с ними.
— Не хами! — Ева вспыхнула, словно ее задели за живое.
— Я не хочу тебя видеть. Я хочу домой.
Маруся услышала, как сработали замки на дверцах и машина стала набирать скорость.
— Чем скорее мы поговорим, тем быстрее ты отправишься домой. — Ева протянула руку, взяла с сидения марусин коммуникатор и выбросила его в окно. — Ты же не хочешь, чтобы папа волновался?
Некоторое время они ехали молча. Маруся здорово разозлилась от подобной наглости, но сил, а главное, смысла сопротивляться не было. Мама хотела о чем-то поговорить и выбрала для этого такой идиотский способ. Возможно, она боялась папу или кого-то еще, Марусе хотелось верить, что у нее была уважительная причина для того, чтобы похитить собственного ребенка. Через полчаса папа освободится. Еще какое-то время у него займет дорога домой. Если он не обнаружит Марусю дома и не сможет ей дозвониться — весь город будет поднят на уши. Странно, неужели никто об этом не подумал? Сквозь плотные шторки Маруся не видела водителя и поэтому не могла понять, кто сидит за рулем. Неужели это их Олежек? Но как его могли подкупить? Или там вообще другой человек?
— Скоро приедем, — сообщила Ева, выглядывая в окно.
Маруся посмотрела на дома, пробегающие мимо. Этот район был ей незнаком. Судя по всему, они ехали в южном направлении, причем дорога проходила какими-то дворами.
— Там есть тихое местечко, где нас никто не побеспокоит.
— Ты могла бы рассказать мне все сейчас.
— Лучше там.
Маруся пожала плечами. Как ни странно, но больше всего в этой ситуации ее раздражала невозможность отключиться и уснуть. После такой напряженной ночи это было единственное желание.
— Я сейчас очень плохо соображаю.
— Это не займет много времени!
— В Москве навалом тихих местечек!
— Не трать силы зря.
Ева, наконец, взяла себя в руки и теперь выглядела спокойной. Она перестала улыбаться и это заставляло нервничать. Возможно, Маруся неправильно повела себя, когда сразу набросилась с обвинениями и обидой. Возможно, стоило быть более доброжелательной. Хотя бы ради приличия выслушать, что ей скажут, а потом уже занимать какую-то позицию. Но все произошло так неожиданно… У нее не было времени на то, чтобы подготовить правильную реакцию на встречу с мамой, которая исчезла из ее жизни более десяти лет назад, поэтому получилось, как получилось.
Маруся с удивлением осознала, что на самом деле не особо страдала без матери. Она просто привыкла жить без нее. Привыкла решать свои проблемы сама или, на крайний случай, обращаясь за помощью к папе. Маруся не представляла себе, какой была бы ее жизнь, если бы рядом была мама. Еще один человек в семье, который заставляет учиться? Звонит каждый раз, когда ты уходишь из дома? Достает вопросами? Помогает купить платье? Готовит завтрак? Что делают мамы? На примере своих подруг Маруся знала, что мама — это такое надоедливое существо, которое только и делает, что мешает. Другое дело папа! Папы почти никогда нет дома, при этом вокруг есть целая толпа людей, которая в любой момент придет на помощь. Еду привозят домой в неограниченных количествах, платья Маруся любит выбирать сама, а учеба… папа, конечно, тоже ругает за плохую успеваемость, но тратить время и силы на постоянные нравоучения он не любит. Так, пожурит иногда, похмурит брови…
Удивительно, но чем больше Маруся думала о роли мамы в семье, тем больше ей казалось, что мама не была ей нужна вообще. То есть, конечно, она понадобилась, чтобы Маруся появилась на свет, но потом они прекрасно справлялись и без нее. Правда, папа долгое время страдал и Маруся видела это, но папины страдания стали больше поводом для злости на эту женщину, а не причиной ее любить.
Неправильные, нехорошие мысли. Маму надо любить. Все любят маму. Маруся стала осторожно разглядывать ее, пытаясь думать в другом ключе. Пытаясь найти в себе хоть немного нежности. Они похожи. У нее трогательные морщинки вокруг глаз — значит, она часто смеется. Веселая… Бросила свою семью и веселится! Нет, опять не туда.
— Приехали.
Ева неожиданно быстро перевела взгляд на Марусю, так что та не успела отвести глаза и смутилась.
— Ты очень похожа на меня, — еле заметно улыбнулась Ева, словно читая марусины мысли. — Ничего не бойся.
Маруся вылезла из машины и огляделась. Странный полуразрушенный двухэтажный дом стоял на пустыре, окруженном многоэтажками. Непонятное здание прошлого или позапрошлого века, не пойми как выжившее в эпоху стремительного градостроения. Вокруг дома были высажены деревья, которые словно скрывали здание от чужих глаз.
— Идем… — Ева подошла к Марусе и легонько прикоснулась к ее руке.
Маруся обернулась, чтобы рассмотреть маму при солнечном свете и первое же, на что она обратила внимание, были разноцветные глаза.
— Ты тоже? — с усталой обреченностью вздохнула Маруся.
— Ты сама все знаешь…
Они вошли в подъезд и стали подниматься на второй этаж. Пока Маруся с трудом переставляла ноги, она успела подумать о многом. Успела вспомнить, как еще недавно восходила по ступенькам на трон и была королевой, а теперь… нет, о том, что теперь, лучше не думать. И еще мамины глаза. Значит, у нее есть предмет. Значит, она тоже из этой долбанутой тусовки. А Бунин? Не по этому ли поводу он звонил? И не это ли имел в виду, когда говорил об опасности? Это же очевидно. Как Маруся сразу не догадалась? Но кого слушать? Если Бунин хотел сообщить про маму, значит, она представляет опасность. Хотя Бунин тот еще псих. С другой стороны, он с таким рвением пытался от чего-то предостеречь. От этих мыслей стало страшновато.
— Здесь когда-то была моя лаборатория. Другая лаборатория, — заговорила Ева, открывая дверь в комнату.
— Что значит другая?
Маруся решила не подавать виду, что ее что-то испугало и держаться уверенно. Главное не делать резких движений, слушать и высматривать варианты побега. На всякий случай. Интересно, какой у нее предмет? Маруся вздохнула и стала без интереса рассматривать картинки на стенах.
— Неофициальная… Моя, личная. Я взяла это здание в долгосрочную аренду.
— Папа о ней не знает?
— Может быть, и знает. Но он никогда здесь не был.
— А зачем тебе понадобилась своя лаборатория?
— Папе не очень нравилось, чем я занимаюсь. А мне было интересно. Пришлось пойти на хитрость и соорудить себе это… гнездо.
— Что это за уроды? — Маруся поморщилась, рассматривая иллюстрации, пришпиленные к пробковой доске.
— Это такие… существа.
— Они реальные?
— Ты удивишься, но да, — сверкнув глазами, так как разговор коснулся любимой темы, улыбнулась Ева.
— Я уже ничему не удивляюсь, — равнодушно отрезала Маруся.
Она нашла старый пластиковый стул, смахнула с него пыль и села, уперев локти в колени и обхватив ладонями голову. Сил стоять совсем не было.
— Устала?
— Я не спала всю ночь.
— Да. Послушай… Я хочу рассказать тебе кое-что.
Маруся подняла голову и посмотрела Еве в глаза, пытаясь продемонстрировать, как внимательно она слушает. Голова была тяжелая и постоянно норовила упасть. А глаза предательски слипались.
— Кое-что ты уже знаешь. Ты знаешь про предметы, знаешь про то, что за ними ведется охота. Что-то тебе рассказал Бунин, с чем-то столкнулась сама.
— Ты следила за мной?
— Не совсем так.
— Неважно…
— Предметы — это очень серьезно и опасно. Опасно, в первую очередь, для людей.
Маруся закрыла руками рот и изо всех сил сдержалась, чтобы не зевнуть.
— Хорошо, пропустим вводную часть. Мне нужна твоя помощь.
— Я так и думала.
— Сейчас я буду говорить очень странные вещи…
Маруся кивнула.
— Ты не совсем человек. И я. И папа.
Маруся удивленно подняла бровь.
— Когда-то очень давно, еще до появления людей, на Землю попали существа.
— Эти? — Маруся кивнула на уродливые картинки.
— Нет. Другие. Прекрасные существа. Очень умные и добрые.
— А как они сюда попали?
— Неважно. Допустим, прилетели.
— Инопланетяне?
— Да.
— Отлично.
— Я думала, с твоим объемом информации ты будешь относиться к моим словам с меньшим скептицизмом!
— Я слушаю!
— Эти существа остались на Земле. Они не могли улететь. Но им тут плохо. Арки…
— Арки?
— Мы называем их Хранители-арки…
— Кто мы?
— Об этом потом. Так вот, арки очень высокоразвитые существа. У них есть такие знания и умения, которые нам и не снились. Но здесь, на Земле, они очень слабые. В смысле физически. Они не умирают, но и полноценного существования вести тоже не могут. Когда появились люди, были попытки создать новую расу. Новая раса должна была быть более выносливой и приспособленной для жизни на этой планете, но так же должна была перенять особые возможности арков.
— Не получилось?
— Кое-что получилось. Но все пошло не так, как они рассчитывали. Люди оказались гораздо более агрессивными существами, они фактически уничтожили арков. То есть выбросили их. Арки стали жить… ну словно в параллельном мире. Мы даже не видим их, хотя они есть.
— Ты, случайно, не про прозрачных?
— Да, ты их видела.
— Не самые симпатичные, честно говоря.
— Потому что ты видела не все. Но сейчас не об этом. Новая раса, которую все же удалось создать, была крайне немногочисленна. И она действительно смогла сочетать в себе достоинства людей и арков. Определенные способности стали передаваться от поколения к поколению. Даже сейчас можно найти некоторых потомков арков. И ты их знаешь. Это я. И твой папа. И некоторые другие люди…
Маруся поморщилась.
— Папа?
— Тебе не казалось странным, что папа смог добиться удивительных результатов за столь короткое время?
— Папа много работает.
— Он действительно много работает, но без его способностей он не добился бы всего того, что имеет.
— У папы есть предмет?
— Нет. У него есть… он сам. Он сам в некотором роде как предмет.
— Папе бы это не понравилось…
— Мы не об этом! Послушай. Это не самое важное. Самое важное… Теперь самое важное… — Ева стала заметно волноваться. — Как я и говорила, нас, потомков, очень мало. Вероятность того, что потомки встретятся и у них будет ребенок — чрезвычайно мала. Не знаю, есть ли еще такое… я пока не нашла, не сталкивалась, но ты, Маруся… на данный момент ты единственное известное….
— Существо? — Маруся даже улыбнулась.
— Да, — на полном серьезе согласилась Ева, — Ты несешь в себе гены арков в таком объеме, что являешься по сути… Ты наполовину не человек. Ты уникальная.
— Это я уже слышала.
— Это правда.
— Я вынуждена повторить тебе то же самое, что говорила Бунину и всем остальным. У меня нет способностей. Все, через что я прошла, только подтверждает это.
— Все, через что ты прошла, подтверждает, что ты именно то, что есть. Твои способности глубоко в тебе. И они обязательно раскроются. Ты просто не знаешь о них. Ты не знаешь, что искать. Не знаешь, где искать. Сокровища можно найти только по карте. И нужно знать, что ты ищешь сокровища. Если ты будешь и дальше болтаться в жизни без цели, ты, возможно, ничего о себе не узнаешь…
— А если я не хочу знать.
— Не имеешь права.
— Вот как?
— Ты удивительная. Твоя сила, если ее раскрыть… Это… Ты не представляешь себе!
— К чему все это?
— Что? — Ева нахмурилась, не понимая вопроса.
— К чему этот рассказ? И зачем я тебе нужна?
— Ты нужна не мне.
— Приятно слышать.
— Прости… прости, я сказала глупость. Ты очень нужна мне, просто та задача, которую ты способна выполнить, в тысячи раз важнее, чем…
— Чем что, мама? Очнись! Ты же моя мама. А я твой ребенок. Что может быть важнее?!
— Спасение всего человечества.
— Не интересно.
— Не интересно? — Ева выглядела так, будто ей только что отвесили пощечину.
— Я не хочу играть в ваши игры. Мне это не интересно! Вы постоянно придумываете себе новые задачи и постоянно втягиваете в это меня. Сколько раз я уже слышала — спаси, спаси, спаси… От тебя все зависит! Ничего ни от кого не зависит и от меня тем более. Это ваша личная шизофрения!
— Целый мир погибает. Два мира!
— Уже два!
— И арки, и человечество!
— Я смотрю, с каждым следующим уровнем игра становится все сложнее и сложнее!
— Это не игра.
— Я не буду ничего делать.
Похоже, Ева была в полном отчаянии. Она растерянно смотрела на Марусю, пытаясь подобрать правильный ход, ключик, зацепку. Хоть что-то, что заставит девочку изменить решение.
— Я хочу домой, — твердо сказала Маруся, всем своим видом давая понять, что разговор окончен.
— Да… Конечно. Хорошо…
Ева словно отключилась. Ее сознание улетело куда-то далеко. Она даже не заметила, как Маруся поднялась со стула и направилась к выходу.
— Как мне попасть домой?
— А? Да… Да, прости… Вот, — Ева достала из кармана маленькую красную коробочку, перевязанную лентой, и протянула Марусе. — Это подарок.
Маруся раскрыла коробочку и обреченно заглянула внутрь. Так и есть. Очередной предмет. Это была змейка, которую когда-то она отняла у Юкки. Змейка, позволяющая перемещаться в пространстве.
— Если захочешь… — тихо начала Ева сорвавшимся голосом.
Она прокашлялась и нашла в себе силы вновь посмотреть на Марусю и улыбнуться.
— Если захочешь встретиться — просто зажми ее в кулаке и подумай обо мне.
Маруся достала змейку из коробочки и зажала ее в кулаке.
— Не захочу.
В следующее мгновение она была уже у себя дома.
Маруся выбежала из комнаты в коридор. Заглянула в отцовский кабинет, на кухню, в гостиную. Папы нигде не было. Сколько она отсутствовала? Это можно было бы рассчитать, знай она время, когда села в машину, но тогда Маруся не догадалась посмотреть на часы. В любом случае, прошло больше чем тридцать минут, гораздо дольше. Скорее всего, папа отправился ее искать, не дозвонившись и не найдя дома. Надо как можно скорее его успокоить.
Маруся прыгнула в кресло, разбудила компьютер и отправила вызов на отцовский телефон.
— Пааа!
На экране появилась фотография Гумилева, а в динамиках зазвучал его взволнованный голос.
— Где ты была?
— Па, я тебе потом расскажу. Не волнуйся, пап…
— Я два часа ищу тебя, весь город на уши поднял!
Кто бы сомневался…
— Пап, я дома. Возвращайся.
— Когда ты вернулась?
— Только что.
— Почему мне никто не сообщил?
Маруся закусила губу. Черт! Она проникла в дом, минуя подъезд, где ее ждали. Не засветилась на камерах слежения… Ну и как теперь это объяснить?
— Я не знаю…
— Что-то случилось?
— Нет… Ничего страшного.
— Ты в порядке?
— Да.
— Точно?
— Точно, пап.
— Я чуть с ума не сошел…
— Не злись… Пожалуйста.
— Поговорим дома.
— Хорошо.
— Только никуда больше не пропадай.
— Не пропаду.
— Я сейчас буду.
Связь прервалась. Маруся с шумом выдохнула и рухнула на стол. Вот так денечек! И почему с ней все время что-нибудь случается?!
Взгляд упал на мигающее сообщение. Открыть или снова удалить не читая? Палец ловко подцепил сообщение и потащил его в сторону корзины, но на полпути будто дрогнул и кликнул по ярко-голубому конвертику:
«Я понимаю, что ты не хочешь со мной разговаривать, но все же надеюсь на твое благоразумие. Тебя разыскивает Ева. Очень надеюсь, что ты прочитаешь это письмо до того, как встретишься с ней. Впрочем, что бы ни случилось — не слушай, что она говорит. Не верь ей. По возможности свяжись со мной. Бунин».
Маруся несколько раз перечитала письмо. Информации было очень мало. Собственно, кроме «не слушай» и «не верь» в сообщении больше ничего не содержалось. Хитрый профессор! Хотел заинтриговать, чтобы Маруся сама вышла на связь или не может писать более подробно?
Маруся услышала, как запищал датчик — кто-то вошел в подъезд. Она переключила монитор на камеру, установленную перед входной дверью и увидела папу. Быстро удалила письмо, но тут же выскочило новое: «Никому не рассказывай».
— Хорошо, не буду, — ответила Маруся монитору и выбежала навстречу отцу.
— Только обещай, что не убьешь его!
— Не могу!
— Ну папочка!
— Кто это был?
— Ты его не знаешь! Но это хороший мальчик, правда. Он просто пошутил!
— Как пошутил? Похитив тебя с вечеринки?
— Он хотел сделать мне сюрприз!
— И что это был за сюрприз?
Гумилев старался не злиться и даже пытался шутить, но получалось плохо. И наспех придуманного Ромео, который якобы похитил Марусю с вечеринки, он готов был убить на месте.
— Он просто признался мне в любви.
— Просто признался?
— Он стеснялся и поэтому хотел сказать мне об этом наедине. А ты же знаешь, как сложно остаться со мной наедине!
— А отвести в сторону? Письмо написать? Не знаю… пригласить погулять в парк?
— Но это же не романтично!
— А в машине романтично?
— Ему так показалось…
— А телефон?
— Потеряла.
— А по-моему, его выбросили в окно.
— Я случайно выронила его.
— В окно?
Маруся кивнула. Судя по всему, папа в историю не верил, но, похоже, волновало его совсем другое.
— Что ты ему сказала?
— Про что?
— Про признание. Что ты ему ответила?
— Ничего.
— Ты его любишь?
— Па!
— У вас что-то было?
— Мы просто покатались на машине и все.
Гумилев сел за стол, потом дотянулся до холодильника и вытащил пару банок пива. Одну он сразу же откупорил, а вторую приложил ко лбу. Чтобы как-то разрядить атмосферу, Маруся щелкнула пультом и стала переключать каналы, сделав вид, что увлечена просмотром новостей.
— Ты ведь врешь? — неожиданно продолжил разговор Гумилев.
— Не вру!
— Нет, врешь.
— Пап, какая разница, вру я или не вру, — разразилась наигранно гневной тирадой Маруся, — Главное, что я жива, здорова, невредима и дома.
Гумилев вытащил из кармана сигареты.
— Ты же бросил!
— С тобой бросишь…
— Не кури!
— А ты не сбегай.
— Ну я же не специально.
— Еще бы ты специально сбежала. Я бы тебе тогда голову открутил.
— Не открутил бы.
— Знаешь что… — Гумилев сломал сигарету в пальцах и бросил на стол, — если ты будешь так себя вести…
В этот момент его глаза уставились в телевизор и на лице отобразился ужас. Маруся быстро обернулась на экран. Там демонстрировались снимки Маруси и подружек, валяющихся босиком на полу и показывающих неприличные жесты репортерам. Гумилев достал еще одну сигарету и закурил, а Маруся быстро выключила проклятый телевизор и выскочила в коридор.
— Ты куда?
— Можно я пойду спать?
— Это… это что сейчас было? — заикаясь, спросил Гумилев, показывая пальцем на экран.
— Где? — состроив удивленное личико, спросила Маруся.
— Так… Я… — Гумилев поднял вверх указательный палец, потом обессиленно уронил руку вниз и покачал головой. — Иди спать.
Маруся выключила воду в душе и теперь стояла под струей теплого сухого воздуха, который быстро испарял капельки воды с тела. Наконец-то можно идти спать. За последние сутки произошло такое количество событий, что их могло бы хватить на неделю. Организм запутался во времени и поэтому Маруся чувствовала себя так, будто она не спала несколько дней. Казалось, что она уснет, не успев дойти до кровати, ну или сразу же, как только голова коснется подушки…
Однако, как только голова коснулась подушки, ее атаковали самые разные мысли. Каждая из них пыталась завладеть вниманием Маруси, отталкивая другие, но и те, другие, пытались проделать то же самое, так что Марусе чудилось, будто внутри ее головы мысли дерутся, кричат и своими криками мешают спать. Маруся повертелась с боку на бок, легла на живот, потом на спину, потом ей показалось, что в комнате слишком светло и она опустила светонепроницаемые шторы, потом ей стало жарко и она сделала воздух похолоднее, но тут же замерзла и взяла еще одно одеяло. Потом заныла шея, так что пришлось убрать подушку, а без подушки спать было непривычно. Потом выяснилось, что воздух слишком сушит кожу и поэтому тяжело дышать, потом затекла рука, а потом начался кашель. Все это бесконечное мучение, вкупе с кричащими мыслями довело до того, что Маруся отчетливо услышала, как жужжит техника в доме, хотя она, конечно, работала бесшумно, но именно сейчас, в момент, когда так отчаянно хотелось уснуть, она начала тарахтеть, гудеть, пищать и вибрировать, как неисправная газонокосилка! Маруся села на кровати и с ненавистью посмотрела в сторону панели управления. И что с ней делать? Разбить?
Маруся встала и прошлась по комнате. Спать не получалось, но делать что-либо с такой опухшей головой было бессмысленно. Может быть, стоит поесть и посмотреть какое-нибудь скучное кино?
Маруся вышла на кухню, достала из холодильника упаковку заварных пирожных, вернулась в кровать и щелкнула пультом.
«Желаете посмотреть кино?» — вежливо спросил экран.
«Да».
Экран выдал список жанров — комедия, драма, мелодрама, детектив, боевик, фантастика… Ха-ха. Фантастика!
«Заложники времени», «На ядре», «Внутри меня», «Перемещаясь в пространстве»…
Перемещаясь в пространстве… Зачем врать самой себе и искать причины бессонницы, если причина была одна. У Маруси снова был предмет. Он лежал в красивой красной коробочке, брошенной в ящик стола, убранный с глаз долой и капризно жаждущий вновь прикоснуться к теплой коже, вонзиться своими ледяными лучами в тело, подчиняя, поглощая и предлагая новые невероятные возможности.
Маруся вытащила коробочку и положила ее перед собой. Ну? Взять или не взять? Поиграть или выбросить? Невероятные возможности это наркотик — в этом Бунин был прав. Кстати о Бунине. Может, быстро смотаться к нему и поговорить? Узнать, что все-таки произошло и почему он так опасается Евы? Нет, не хочется. Нельзя позволять им снова втянуть себя в игру. Если уж с даром невредимости Маруся столько раз находилась в двух шагах от смерти, то с обычной змейкой шансы погибнуть только увеличивались, потому что змейка словно специально манила ввязаться в разные авантюры.
А если просто побаловаться? Перенестись к Лобановой, например, или к Светке? Нет, они спят. Неинтересно. Куда-нибудь к морю? Так, вроде, была недавно. На вершину Эвереста? Можно замерзнуть. На космическую станцию? Скукота… Маруся даже открыла расписание событий, происходящих в данную минуту на Земле. В Испании проходила Ла Томатина — весело, но как-то не хочется, Киргизия приглашала на соколиную охоту, в Бразилии проходил очередной карнавал, теперь они устраивались почти каждый месяц. Открытие археологического музея в Италии, Фестиваль пюре и сосисок (О, боже — пюре и сосисок!) на острове Мэн, начало гонок в Эмиратах, Праздник светлячков в Китае, Приветствие Посейдона в Греции… В списке значились Проводы Лета, Изгнание Дьявола, Метание баклажанов, Съезд Альбиносов и Международная выставка карликовых поросят… Чем больше вариантов Маруся перебирала, тем больше понимала, что хочет именно то, чего она больше всего боялась. Все ее интересы вмиг утратили свою привлекательность, друзья и путешествия показались блеклыми и скучными, а занятия, на которые она потратила последний год — детской глупостью. Хотелось снова оказаться в самой гуще событий, распутывать тайны и разгадывать вековые загадки, хотелось обратно в мир настоящих вселенских злодеев и героев, хотелось в Зеленый город к Бунину, Илье и Носу, хотелось к маме…
Маруся схватила коробочку и бросила на дно ящика. Нет. Это все от недостатка сна, от усталости. Это бред. Никогда и ни за что ни один нормальный человек не захочет рисковать жизнью. Если это происходит — ты не в порядке. У тебя нарушена психика. Или, может, это предмет, сам предмет, так действует и зомбирует, гипнотизирует, заставляет подчиняться себе… Предметы не любят валяться без дела… «А ты любишь», — мысленно ответила сама себе Маруся и направилась в кровать. «Просто ложись и закрой глаза, — продолжала она уговаривать саму себя, — ни о чем не думай, считай овец».
На пятнадцатой по счету овце Маруся вскочила и начала одеваться. Действовать надо было очень быстро, пока, потеряв всякую бдительность, здравый смысл задремал, а когда он очнется, будет уже поздно! Маруся влезла в сарафан и шлепки, затянула волосы в хвост, открыла ящик стола, достала коробочку и вытряхнула змейку на ладонь. К Бунину! Быстро, быстро, быстро! Она даже зажмурилась, словно это могло ускорить процесс, а когда открыла глаза, то буквально нос к носу столкнулась с профессором. Они оба отпрыгнули друг от друга и даже вскрикнули от неожиданности.
— Черт бы… тебя побрал…
Бунин схватился за сердце левой рукой. В правой он держал чашку и, судя по тому, что Маруся столкнулась с ним в коридоре подземной лаборатории, профессор куда-то шел. Возможно, за чаем.
— Извините.
— Никогда больше так не делай.
— Ну я же не знала, где окажусь!
— Пользоваться не умеешь, а уже лезешь.
— К нему инструкция не прилагалась.
— Надо образно, — профессор убрал руку от сердца и очертил ею пространство вокруг себя, — представить помещение. Если представить конкретного человека, то ты будешь натыкаться прямо на него.
— Откуда же я знаю, в каком вы помещении?
— А позвонить было сложно?
— Ну…
— Муууу… Научись думать, хоть иногда.
Бунин обошел Марусю стороной и направился дальше по коридору, оставив гостью в полной растерянности.
— Вы, вроде бы, хотели поговорить? — крикнула ему вслед Маруся.
Профессор ничего не ответил и скрылся за дверью маленькой служебной кухни.
— Какой же ты все-таки противный… — проворчала Маруся и лениво поплелась туда же.
Когда она зашла на кухню, профессор колдовал над чашкой, высыпая туда разноцветные порошки из маленьких бумажных пакетиков и осторожно перемешивая это все деревянной лопаточкой.
— А если бы я был в душе?
Маруся недовольно поежилась.
— Или еще где…
— Что вы там делаете? — спросила Маруся, чтобы сменить тему.
— Я так понимаю, ты уже встречалась с Евой? — Бунин словно не услышал вопроса.
— Почему?
— Потому что у тебя ее предмет.
Маруся разжала руку и посмотрела на змейку.
— Она точно так же появилась у меня вчера вечером.
— Я встречалась с ней утром.
Профессор налил в чашку кипяток и понюхал получившуюся жидкость. Он казался настолько расслабленным, что Маруся даже усомнилась в том, что именно Бунин собирался с ней пообщаться. Может быть, это была ловушка? Кто-то пытался выдать себя за профессора или…
— У тебя, кажется, был день рождения?
— Шестнадцать лет, — не сдержавшись, расплылась в улыбке Маруся.
— Шестнадцать лет, а ума нет, — тихо пробурчал профессор.
Маруся сделала глубокий вдох, чтобы проглотить очередное оскорбление.
— Я пришла, чтобы узнать, о чем вы хотели меня предупредить.
— А какая теперь разница?
— Какая разница?
— Все равно ты все сделала не так.
— А как я должна была…
— Например, ты должна была ответить на мой звонок.
— У меня были люди.
— Не оправдание.
— Я не хотела…
— Теперь я не хочу.
— Но…
— Отдай мне предмет и топай домой.
— Я уже отдавала вам змейку, но она опять оказалась у меня.
— Разумеется! Ее же украли.
— А, может, вы специально подослали ко мне маму, отдав ей змею?
— И какой в этом смысл?
— Не знаю, — честно созналась Маруся.
— Вот и я не знаю… — профессор развернулся прямо к Марусе и посмотрел ей в глаза. — Отдашь сама или отнять силой?
Маруся даже не нашлась, что ответить.
Бунин же, как ни в чем не бывало, поднял руку и посмотрел на часы.
— Завтракать будешь?
— Завтракать?! Вы издеваетесь?
— Проявляю несвойственную мне вежливость.
— Пытаетесь отравить?
— Не проверишь, не узнаешь.
Маруся зависла. Профессор умел вывести из себя неожиданным поведением. Вот только что он был серьезен как никогда и тут же мог начать рассуждать о каких-нибудь совершенно необязательных и никакого отношения к делу не имеющих вещах, как, например, заваривание чая или вестибулярный аппарат у насекомых. Возможно, таким образом он специально заставлял собеседника потерять нить разговора, контроль над эмоциями и даже цель, ради которой разговор затевался, и потом, словно хищник, внезапно нападал из укрытия, заставляя вас думать о том, о чем вы вовсе не хотели думать, говорить те вещи, о которых вы собирались молчать и даже совершать поступки, за которые потом было страшно или стыдно.
Вот сейчас он выглядел совершенно безобидным, даже уютным, в своем очередном махровом халате со свежими следами зубной пасты на груди и в тапочках на босу ногу. У него был заспанный вид, взъерошенные волосы и помятая щека с отпечатком мелкой решетки — судя по всему, он положил голову на металлический сетчатый стол, да так на нем и уснул. Бунин казался трогательным сумасшедшим гением, кем он, в общем-то, и являлся…
— Ну чего ты встала как вкопанная? — трогательный гений оттолкнул Марусю, загородившую ему проход, и направился к холодильнику.
— Я могу идти домой? — рассерженно спросила Маруся.
— Валяй!
Бунин кивнул, отпил свое зелье и страдальчески скривил рот, словно это было одновременно самое кислое и горькое вещество на свете.
— Вы отправили мне миллион звонков и сообщений ради того, чтобы сказать «валяй»?
— А еще я предложил тебе завтрак, — ответил Бунин, спрятавшись с головой за дверцей холодильника.
Он определенно издевался. Мстил за вчерашнее марусино молчание? За сброшенные звонки и неотвеченные сообщения? Но он же не маленький ребенок…
— Хорошо. Я поняла, что вы играете со мной в какую-то непонятную игру. И, наверное, у вас есть какая-то цель. Давайте не будем морочить друг другу голову и вы просто скажете, что вам нужно?
Бунин неожиданно громко рассмеялся и даже захлопнул дверцу.
— Я рад, что ты не изменилась. Хотелось проверить тебя.
— На что?
— На любопытство.
— Ооооо!
— Ты снова примчалась, не спала. Не спала ведь?
— Нет.
— Ты все такая же одержимая, несмотря на то, что тебе пришлось пережить.
— Я стараюсь не вспоминать об этом.
— Но ты помнишь?
— К счастью для вас, я помню очень мало. Но я точно помню, что после нашей последней встречи я не хотела вас больше видеть.
— А когда была наша последняя встреча?
Бунин хитро прищурился и пристально посмотрел на Марусю.
Ответить было нечего. На самом деле, Маруся не знала, что случилось с ней после того, как она ввязалась в эту эпопею с ящеркой. Какими-то смутными обрывками вспоминался Нестор, Чен, Шанхай, Нижний Новгород и авария… Маруся помнила, как ей было плохо, как от нее отвернулись друзья, потом какие-то совсем уж дикие то ли воспоминания, то ли галлюцинации…
— Ты помнишь что-нибудь про орла?
— Про орла?
— Предмет… Ты видела его? Помнишь?
— Он кажется… я…
— Судя по всему, именно он оказал на твой мозг разрушительное действие, вступив в реакцию с ящеркой.
— А что он делает?
— Он отдает приказы, которым невозможно сопротивляться.
— И что мне приказали?
Бунин поджал губы, словно боясь сболтнуть лишнее, потом удивленно поднял брови, насупился и будто бы даже улыбнулся. Казалось, что профессор сам с собой вел внутренний диалог. Наконец он снова посмотрел на Марусю.
— Ты несколько дней пролежала в коме. Слишком много предметов вокруг, слишком много переживаний, слишком много воздействия естественных и противоестественных сил на детскую психику. Человек, который все это время находился рядом с тобой и выхаживал тебя, возвращая в сознание, стоит сейчас перед тобой и ты говоришь, что не хотела меня больше видеть?
— Откуда я могу знать, что вы говорите правду?
— Действительно… Ведь очнулась ты в обычной городской клинике…
— Папа сказал, что у меня было сотрясение мозга.
— И ты не пыталась потом общаться с ребятами?
Не пыталась. Маруся сохранила в памяти этот момент. Момент, когда она впервые захотела связаться с Ильей и Носом, но факт того, что она не помнила ничего, что с ней происходило за довольно продолжительный период, какое-то необъяснимое чувство стыда и еще, конечно, то, что сами парни никак не пытались связаться с ней первыми — заставлял ее отказываться от этой мысли. Она почти год сдерживала все порывы написать или позвонить в Зеленый город и решилась только под предлогом дня рождения, подумав, что в такой день они не смогут наговорить ей гадостей (если вдруг они собирались это сделать).
— Я не сделал тебе ничего плохого. И, заметь, не трогал тебя весь год и не искал с тобой встречи, хотя, не буду врать, ты очень интересный экземпляр.
— Вы говорите, как моя мама… правда, она назвала меня «существом».
— Твоя мама права, хоть и сошла с ума. Собственно, это и послужило причиной для того, чтобы снова тебя побеспокоить.
Маруся с недоверием посмотрела на Бунина. Говорил ли он правду или врал — выяснить это сейчас было невозможно. Она действительно практически ничего не помнила и в голове у нее остались не столько воспоминания событий, сколько эмоции. Например, вспоминая Илью, Марусе становилось стыдно, а вспоминая Алису — противно, Нос вызывал смутное чувство жалости, а Бунин яркое, словно шкурка ядовитой жабы, ощущение страха и опасности. После пробуждения в больнице Маруся стала еще сильнее любить папу и отчего-то была обижена на маму. А еще ее немного смущали здорово стертые ступни ног… Не самый распространенный симптом сотрясения мозга.
Бунин поставил чашку в мойку, заметил пятно зубной пасты на халате и попытался оттереть его ногтем. Потом он снова залез в холодильник и достал из него самые обыкновенные сосиски. Маруся знала про сосиски, но никогда их не пробовала.
— Будешь?
Маруся нерешительно пожала плечами.
— Дешево и сердито…
Бунин переложил сосиски в тарелку и поставил в огромный стеклянный шкаф, явно не предназначенный для использования на кухне. Сразу после закрытия герметичной дверцы в шкафу, словно яркая фотовспышка, сверкнул свет, сосиски раздулись и покрылись золотистой корочкой. Бунин открыл дверцу, осторожно вытащил тарелку и поставил ее на стол. Шесть румяных сосисок шипели, свистели, шкворчали и даже слегка подпрыгивали на гладкой поверхности стекла. Кухня мгновенно наполнилась одуряющим запахом, так что Маруся даже пожалела, что никогда не пробовала это прекрасное блюдо.
— Вилок нет, есть придется руками.
Удивительно, все-таки, устроен человек. Он может не отдавать себе отчёт в том, что голоден, но если пучки света, отраженные от вкусной еды, попадают на сетчатку глаза, а пучки молекул, испускаемые вкусной едой, попадают в эпителий носа и все это, объединяясь, перемешиваясь и преобразуясь в электрический сигнал попадает в мозг, то вот уже у вас полный рот слюней и вы хватаете пальцами горячущую сосиску, и отправляете ее прямиком в рецепторы вкуса. Другими словами, сосиска отправляется в рот. Ее тонкая, но упругая оболочка сначала слегка продавливается, а потом отчаянно трескается под натиском зубов, брызгаясь на эти ваши рецепторы вкуса прозрачным соком. Но главное даже не это. Главное, что пока происходит весь этот фантастический процесс, и на время, пока происходит этот фантастический процесс, вы забываете обо всем. Маруся даже подумала, (думать было сложно, но где-то между первой и второй сосиской она уловила момент, чтобы быстренько подумать), что перемирие животных на водопое это вовсе не проявление благородства, а вот это самое (тут началась вторая сосиска и мыслительный процесс прекратился), в общем удовольствие, которое временно вытесняет из головы все другие мысли.
— Вообще-то, — облизывая пальцы, внезапно заговорил Бунин, — я рассчитывал, что ты съешь всего пару.
Маруся очнулась и протянула профессору надкушенную, четвертую по счету, сосиску.
— Теперь к делу! — бодро провозгласил Бунин, отодвигая тарелку и усаживаясь на край стола. — вчера, как я и говорил, появилась твоя мама. Если честно, это было крайне неожиданно, потому что… возможно, ты знаешь, я не видел ее более десяти лет и все это время пытался найти. Но тщетно. Мне не помогали ни знания, ни связи, ни даже магия. Теперь можешь представить, что я ощутил вчера вечером, когда она внезапно свалилась на меня так же, как и ты, в коридоре.
Маруся кивнула.
— Ева была необычайно любезна, мила и вела себя так, как будто вернулась из увлекательного путешествия, так что я даже подумал, что она была одурманена или находилась под воздействием предмета, который стирал временные границы, и эти десять лет пролетели для нее, как пара недель, но все оказалось не так хорошо… Она прекрасно отдает себе отчет в том, сколько времени пропадала и, кроме того, не собирается возвращаться. Ее любезность оказалась всего лишь маской, а горящие глаза были следствием безумия, а не радости от долгожданной встречи. Твоя мама больна. Больна тяжело и на всю голову.
Бунин замолчал, словно отвлекся на какие-то свои мысли, которые решил не озвучивать, после чего снова заговорил.
— Ты что-нибудь знаешь про секты?
— Слышала.
— Настоящие секты. Впрочем, ты ведь сталкивалась с Нестором.
Маруся снова кивнула.
— У Нестора была мощнейшая секта, но во главе нее стоял человек. Довольно харизматичный, но все же человек, который обладал магическим предметом. Во главе секты, в которую попала твоя мама, и не просто попала, а даже в некотором роде, является одним из ее идеологов, находятся не люди. И предметов там столько…
— Не люди?
— Не люди.
— Она рассказывала про них.
— Тогда не задавай глупых вопросов, если сама все знаешь.
— Ну просто это… это не та информация, в которую веришь.
— Ты видела их, сталкивалась с ними, разговаривала с Евой и ты до сих пор не веришь?
— Не укладывается в голове.
Профессор посмотрел на Марусю, как на идиотку, потом сделал глубокий вдох и продолжил:
— В общем, это плохие… плохая организация. Я много лет посвятил изучению этой расы, если ее так можно назвать. Они жестоки и ненавидят людей. В чем я их, в общем-то, поддерживаю, но! Ева убеждена, что они спасают мир. А это не так. Их цель — уничтожить нас, потому что когда-то мы отняли у них Землю.
— Про это она тоже говорила.
— Отлично.
— Но не про то, чтобы нас уничтожить.
— Потому что она думает не так. Потому что она десять лет засоряла свою голову не тем и слушала не тех. Твоя мама феноменально умный человек с живым воображением, с тонкой настройкой — она умудрялась вникать в такие дебри науки, в которые даже мне вход закрыт, она находила общий язык и понимание с существами, непригодными для понимания, и несомненно обладала качествами, невероятными для обычного человека…
— Так, может, тогда она лучше вас знает правду?
— К сожалению, нет. Она стала жертвой собственного таланта. В стремлении понять, принять и подружиться с чужой цивилизацией, потеряла контроль над собственным сознанием, над чувством самосохранения, над материнскими инстинктами, в конце концов… Я думаю, с этим ты не будешь спорить?
Маруся покачала головой.
— Она бросила семью, ребенка, друзей, коллег, работу, бросила всю эту земную жизнь, желая разобраться в другой, чужой жизни, и настолько погрязла в этом, что сама уже стала не совсем человеком. То есть, физически, физиологически, она все еще человек, но ее сознание безвозвратно изменилось.
Маруся отчетливо ощутила пределы участка мозга, отвечающего за поглощение информации. Как если бы в коробку из-под обуви пытались засунуть слона. Коробку распирало и она явно была не приспособлена к получению и перевариванию такого объема информации. Нет, конечно, если размышлять об этом, как о чем-то отстраненном, то может показаться, что это не такой уж большой объем, но если представить, что все это касается лично вас и ваших ближайших родственников, происходит нечто совсем другое. Даже микроскопический кусочек информации тянет за собой по цепочке все воспоминания, связанные с этими людьми, переживания, чувства, то, что Маруся когда-то слышала или думала про них. Все это умножается, перемножается и с неимоверной скоростью увеличивается в объеме и массе. Голова становится тяжелой и поток сознания будто бы блокируется, оставляя вместо широкого канала узенькую щель, сквозь которую, по одному, просачиваются факты, перерабатываются, классифицируются и складываются в папки, папки в коробки, коробки в ящики, а ящики в гигантский многоэтажный шкаф. Потом, когда все будет разложено и отсортировано, понадобится еще время для того, чтобы перечитать эти файлы, обдумать и привести их к общему знаменателю. То есть выработать какое-то свое мнение. Например, что все это полный бред. Или что все это правда. Или понять, кто именно тебе врет. Или не врет. Понять и принять решение. Спасать? Бежать? Забыть? Что делать?
— Заметь, что я не прошу тебя влезать во все это, предпринимать какие-то действия или спасать мир, — улыбнулся Бунин. — Я всего лишь хочу предостеречь тебя…
— От чего?
— Именно от каких-либо действий.
— Она просила меня помочь. Сказала, что я им нужна.
— Несомненно нужна. Тебя хотят использовать как деталь в бомбе, которая все уничтожит.
— Мне очень не нравится все, что вы мне сейчас рассказали, но, к сожалению, это похоже на правду. То есть… это как-то перекликается с тем ощущением, которое было у меня после разговора с мамой.
— Какого ощущения?
— Что я всего лишь деталь.
Бунин ловко спрыгнул со стола и одернул халат.
— Ты мутант, своего рода посредник между ними и нами. Тебя можно использовать самыми разными способами и поэтому ты представляешь большую опасность.
— Насколько большую?
— Настолько, что гораздо правильнее было бы тебя убить.
«Ну что, ты этого хотела?» — услышала Маруся свой собственный голос, обращенный к самой себе. «Гулять и путешествовать, значит, было скучно… ну на вот, повеселись…». «С другой стороны, — рассуждал уже какой-то другой внутренний голос, — предупрежден, значит, вооружен».
— Во мне редко что вызывает какие-либо…. — неожиданно тихо начал говорить Бунин и запнулся на полуслове.
Маруся посмотрела ему в глаза.
— Мне жалко тебя. Ты не самая умная, но хорошая… И хорошенькая девочка ни в чем, в общем-то, не виновата. Но так получилось, что пока на Земле идет эта война, а идет она уже не одно тысячелетие, ты всегда будешь мишенью. Кто-то захочет тебя использовать, кто-то захочет убить и это никак не зависит от твоих действий. Я тоже могу использовать тебя и мне, наверное, была бы полезна твоя помощь. А иногда мне хочется разрезать тебя на мелкие кусочки и посмотреть, как ты там устроена, — Бунин неприятно захихикал, как сумасшедший. — Ладно, ладно, шучу. Прости! Но, как ученому, интересно. Окей… Что-то я не то говорю.
— Что мне делать?
— Отдай мне предмет. Не потому даже, что он мне нужен, а потому что он не нужен тебе. Отправляйся домой, я даже могу дать тебе машину. Живи, получай удовольствие…
— И жди, когда тебя убьют? — продолжила мысль Маруся.
— Все рано или поздно умирают, — спокойно отреагировал Бунин. — Этим ты не отличаешься от обычного человека.
На душе было паршиво. И если бы Бунин не пошутил про «разрезать на мелкие кусочки», Маруся, наверное, обняла бы его и расплакалась, но после неожиданного откровения от этого человека хотелось держаться на расстоянии. Зато внезапно очень захотелось увидеть ребят. В какой-то прошлой жизни, о которой Маруся так мало помнила, они были теми, на кого можно было положиться в тяжелую минуту.
— А где Илья и Нос? — неожиданно спросила Маруся.
Бунин пожал плечами, снял махровый халат, взял со спинки стула более праздничный, но не менее грязный халат из китайского шелка и направился к выходу.
— Они ведь здесь?
— Ты, кажется, не поняла ничего из того, что я тебе сказал…
— Я все поняла, — Маруся бежала по коридору вслед за Буниным и отчего-то оправдывалась, как ребенок, — я не буду втягиваться. Я просто хочу…
Бунин резко остановился, пытаясь поймать рукой убегающий рукав.
— О чем ты хочешь с ними поговорить?
— Ни о чем!
— Да что б тебя! Помоги!
Маруся придержала рукав, пока Бунин не продел в него руку, и даже поправила завернувшийся внутрь воротник.
Они вышли на улицу и Маруся прикрыла лицо от яркого солнечного света, который больно резанул уставшие от недосыпа глаза.
— Я думаю, что в это время они работают и лучше их не отвлекать.
— Я на минуточку.
— Тебе вызвать машину?
— Я не собираюсь ничего…
— Ты отдашь мне предмет?
— Отдам!
— И поедешь домой?
— Да!
— С ребятами поговоришь потом.
— Но почему потом?!
Бунин снова остановился и нахмурил лоб, словно принимая какое-то важное решение. Маруся достала из кармана змейку и протянула ему. Бунин перевел глаза на марусину ладонь, осторожно двумя пальцами взял змейку, подбросил в воздух и поймал в кулак.
— Ну хорошо… Идем.
Зеленый город здорово изменился. Здесь по-прежнему было много деревьев, растений и клумб, по дорожкам бегал старенький трамвай, но добавились какие-то новые необычные объекты. Практически сразу на выходе из подземной лаборатории располагался испытательный полигон. Он был похож на небольшую взлетную полосу, покрытую отполированными до зеркального блеска металлическими пластинами. Внутри некоторых пластин были вмонтированы дисплеи, на которых отображались незнакомые показатели, а если присмотреться повнимательнее, то можно было увидеть, как вдоль полосы тонкими дорожками выстроились ряды тончайших и практически незаметных для глаза прозрачных иголок, между которыми, то здесь, то там, пробегали такие же маленькие и незаметные искры. Как раз в тот момент, когда Маруся и Бунин проходили вдоль полигона, из небольшого ангара выкатилась плоская, как круглый поднос, штуковина с испуганным кроликом на борту. Штуковина плавно пролетела в десяти сантиметрах над поверхностью, потом с грохотом упала на полосу и задребезжала под истеричное дерганье ушастого пилота, закрепленного на ней обычным широким скотчем. Бунин резко остановился, неожиданно быстро перепрыгнул через сетчатый забор и поднял летающую тарелку в руки. Только сейчас Маруся обратила внимание на двух пацанов, наблюдающих за происходящим из ангара. Знакомые лица! Это были те самые два ученика, которых Маруся встретила здесь во время своего первого посещения. Мальчишки, которые пытались утилизировать отходы мамонта.
— Кто выпустил кролика? — громко и крайне сердито закричал Бунин.
Пацаны исчезли за дверью.
— Кто… Так! Быстро сюда!
Дверь медленно приоткрылась и из-за нее высунулась рыжая голова.
— Степан Борисович…
— Сюда!
Бунин размотал скотч и вручил кролика в руки Марусе, а сам начал внимательно изучать летательный аппарат. Потом поднял глаза и посмотрел на горе-учеников.
— Быстро, быстро!
Мальчишки сделали несколько шагов из своего укрытия, но затем, взвесив потенциальную опасность, не сговариваясь, одновременно переглянулись и остановились на безопасном расстоянии.
— Я же тебе говорил, что он слишком жирный! — зашипел на рыжего взволнованный сообщник.
— Ничего он не жирный!
— Да он тонну весит!
— Ничего не тонну! Я его на диете держал.
— Крысу надо было…
Маруся с трудом удерживала взбесившегося зверя, который отчаянно рвался наружу и царапался.
— Я его не… ой! — Маруся вскрикнула и выпустила кролика.
Животное несколькими длинными прыжками пересекло дорогу и уперлось мордой в сетку.
— Лови его!
Рыжий бросился за кроликом и буквально упал на него, придавив несчастного испытателя своим весом.
— Держу!
— Вы бы еще корову посадили!
— Степан Борисович…
— Что, Степан Борисович? — передразнил Бунин.
— Но он летал! Честное слово летал!
— Да я уж видел…
— Нет, правда. Тут плохо летал, а внутри летал.
— А ты какое напряжение пустил?
Рыжий поднялся с земли и, прижимая кролика локтем к боку, другой рукой вытащил из кармана шорт электронный блокнот.
— Вооот…
— Прекрасно!
Бунин огляделся по сторонам, раздумывая, куда бы лучше положить тарелку, и в итоге снова всучил ее Марусе.
— Очень интересно… — профессор взял у рыжего блокнот и начал быстро пролистывать его пальцем. — И что, летала?
— Внутри летала, а на улице я только сейчас решил…
— А я ему говорил, что на улице не полетит! — крикнул со своего места второй ученик.
— Но ведь она же пролетела…
— Метров пять пролетела… — тихо пробурчал Бунин. — Хотя кролик, конечно, жирноват.
— Я его на диете держал, — повторил рыжий.
Бунин скептически осмотрел кролика и покачал головой.
— Крыса пролетела дольше.
— Сегодня жарко.
— А у меня вчера вообще ни разу не упала! — в очередной раз выкрикнул второй мальчишка.
— Зато у тебя крыса насмерть замерзла.
— Ну так она ж от этого легче не стала!
— Ну знаешь… — Бунин встрепенулся от возмущения, — с таким подходом тебе в этом классе делать нечего!
Маруся ни слова не поняла из разговора, поэтому стала рассматривать тарелку. Она действительно была похожа на старинный медный поднос — такие подносы Маруся видела в музее. При более внимательном изучении обнаружилось, что тарелки две и они как бы вставлены одна в другую, причем между ними существовала еще какая-то прослойка из колючего, словно кристаллизовавшегося, материала, похожего на металлическую стружку с пластилином. Маруся попробовала отковырять кусочек стружки ногтем, но сразу же получила по рукам.
— Ай!
— Ты что, не можешь просто постоять и подержать?
— Я же ничего…
— Ты хоть знаешь, что это такое?
— Летающая тарелка?
— Это высокотемпературный сверхпроводник! Смотри!
Бунин быстро выхватил у Маруси поднос и запустил его вдоль металлической дорожки. Поднос, или что там это было, плавно полетел по воздуху, постепенно ускоряясь.
— Давай обратно! — крикнул Бунин второму ученику.
Ученик вытянул руку с пультом и Маруся увидела, как поднос изменил направление и начал двигаться обратно, пока не прилетел в руки к Бунину.
— За счет разницы в напряжении можно регулировать его скорость и направление. Видишь эти иголки? Пластины тоже сделаны из сплавов разной проводимости…
— Угу…
— Сейчас мы работаем над тем, чтобы тарелка могла перевозить пилотов, — пояснил Бунин. — Крысы уже летают.
— Зачем? — наморщила лоб Маруся.
— За пивом… — огрызнулся Бунин.
Маруся опустила голову и быстро взглянула на мальчишек, которые прыснули от смеха.
— Это, между прочим, большой прорыв. Нобелевская премия!
— Не сомневаюсь…
— Ты, все-таки, очень глупое существо, Гумилева, — с отчаянием вздохнул профессор.
— На детях гениев… — с не меньшей тоской искренне вздохнула в ответ Маруся.
— Идем.
Бунин выхватил поднос из рук Маруси, отдал рыжему и пошел дальше. Маруся виновато улыбнулась юным ученым и пошла следом за профессором.
— Твой отец бы… твой отец бы вообще, не знаю, что отдал бы за такую разработку.
— Угу…
Бунин обернулся к мальчишкам.
— А вы дуйте обратно и это… Киселев, пришли мне свои расчеты на почту. Есть там пара интересненьких мест…
Маруся шла по дорожке и смотрела себе под ноги. Какие-то совсем мелкие дети проводят сложнейшие эксперименты, которые тянут на нобелевскую премию, делают расчеты, которые интересны настоящему взрослому профессору, заставляют летать крыс… Да пусть хотя бы и крыс. А что она? До сих пор не понимает, как электричество проходит по проводам и заставляет гореть лампочку! Наверное, это такой побочный эффект ее необычности! То есть какие-то сверхчеловеческие способности вытеснили обычные человеческие способности, дающие возможность понимать школьный курс физики. Ну да… Слабоватая отмазка. Скорее всего, дело в обычной лени, но как же неприятно себе в этом признаваться.
— А такое видела? — прервал марусины душевные страдания профессор и указал в сторону обычной садовой скамейки.
— Скамейка?
— А рядом?
Маруся внимательно присмотрелась. Обычная скамейка, рядом кусты и фонарь. И кусты, и фонарь тоже казались абсолютно обычными.
— Ничего не замечаешь?
— А что я должна заметить?
Бунин выглядел, как довольный ребенок, сумевший обмануть взрослого.
— Там стоит холодильник с минеральной водой.
Маруся снова посмотрела в сторону скамейки, а потом на профессора.
— Подойди, подойди… Вблизи его видно.
Маруся подошла ближе к кустам и действительно увидела какие-то смутные очертания. Как будто кусты в этом месте немного выступали вперед, словно они были фотообоями, натянутыми на шкаф. Но фотообоями живыми, потому что сквозь них просматривались корпуса и даже было видно, как от ветра шевелятся листики на ветках.
— Шкаф-невидимка! — с гордостью сообщил Бунин. — Совершенно уникальное покрытие…
— Вот это круто… — восхитилась Маруся.
— С десяти метров и не разглядеть…
— А почему шкаф?
— Шкаф стоял в лаборатории, вот на него и натянули.
— Ээээ… А нельзя было на что-то более полезное… натянуть?
— Да какая разница! — воскликнул профессор, протянул руку и открыл дверцу невидимого шкафа.
Выглядело это более чем необычно, словно в пространстве образовалась дыра, заполненная светом и маленькими прозрачными бутылками с водой.
— Хочешь?
Маруся кивнула и взяла из рук Бунина одну бутылку.
Бунин захлопнул шкаф.
— Очень смешно, когда кто-нибудь на него натыкается, — засмеялся профессор.
— А костюм такой сделать можно? — поинтересовалась Маруся.
— Конечно, можно. Только пока он получится очень дорогой и будет похож на шкаф.
— В смысле?
— Ну… в смысле на шкаф, — профессор нарисовал в воздухе прямоугольник, — у нас пока не получилось сделать гибкие материалы.
— Какой же это тогда костюм?
— Ну, знаешь ли, когда приспичит, и не в такой залезешь.
Маруся не стала спрашивать, каким образом можно передвигаться в костюме невидимого шкафа, так как это грозило очередным обвинением в глупости, и благоразумно промолчала.
Бунин достал телефонную трубку и — где он только брал эти доисторические модели? — и набрал номер.
— Илья должен быть в библиотеке. Готовит доклад… — сказал он Марусе. — Хм… Не отвечает… наверное, отключил телефон, чтобы не отвлекали. Ну хорошо…
— А Нос?
Бунин набрал следующий номер.
— Нос абсолютно точно в координационном центре. Там полетела система… И тоже не отвечает…
— Но мы ведь можем зайти?
— Ну, наверное, можем.
Бунин и Маруся отправились дальше.
— Очень странно, — как бы сам себе сказал профессор.
— Что?
— Очень, говорю, странно, что не отвечают.
— Вы же сами сказали, что они могли отключить телефоны.
— Теоретически, да…
Марусе показалось, что профессор обеспокоен и это было что-то более серьезное, чем неотвеченные вызовы. Он снова и снова набирал разные номера и с каждым разом становился все мрачнее.
— Никто не отвечает. Вообще никто.
— Вас что-то пугает?
— Это Ева.
— Мама? При чем тут мама?
— Она увела их.
Маруся отчего-то улыбнулась. Видимо, слова профессора прозвучали настолько параноидально, что невольно вызвали такую реакцию.
— Вчера она просила отдать их.
— Как это — отдать?
— Отдать в их организацию.
— Зачем?
Бунин достал из кармана папиросы и закурил.
— Потому что они тоже полукровки.
— Ребята?!
— А ты думаешь, откуда у них такие способности?
— Так у вас здесь что…
— Да, да… ты все правильно понимаешь. Лагерь для полукровок.
— Вы находите их и собираете здесь?
— Это лучшие мозги на этой планете. Причем молодые.
— А они это знают?
— Разумеется, нет. По крайней мере — не знали, пока не появилась твоя мать.
— А зачем они нужны ей?
— Как и ты. Винтики в системе, которая все уничтожит.
— Тогда почему они пошли за ней?
— Подожди…
Бунин погрузился в свои мысли.
— Какой же я идиот…
— Что случилось?
— Она не могла увести их так просто за один вечер… она давно с ними общалась. Нужно было время. Как я упустил?!
— Но они ведь так любили вас… Я не верю, что можно было…
— Любили! — горько усмехнулся профессор, — ты же не знаешь, что она им наговорила. Вполне возможно, они думают, что спасают меня или останавливают от какой-то фатальной ошибки!
Профессор скорчил рожу и изобразил в воздухе нечто, символизирующее фатальную ошибку.
— А вы делаете какую-то ошибку?
— Я все делаю правильно, — твердо ответил Бунин. — Я только кажусь сумасшедшим, но поразумнее всех, тут вместе взятых.
Он снова взялся за телефон, словно хотел убедиться в своей правоте или наоборот, опровергнуть неприятную догадку.
Маруся опустила глаза и увидела валяющийся на земле электронный ключ. Она наклонилась, чтобы поднять его и в этот момент ощутила легкий толчок, который шел откуда-то из-под земли. Маруся замерла, потом медленно подняла голову и взглянула на профессора. Бунин тоже почувствовал колебание почвы и поэтому оторвался от телефона, вытянув руку в сторону, словно пытаясь удержать равновесие.
— Что это было? — тихо спросила Маруся.
Бунин опустился на колени и приложил голову к земле, откуда сразу же донесся следующий, более сильный, толчок.
— Землетрясение?
— В Нижнем? — с недоверием спросил Бунин.
В третий раз земля вздрогнула настолько ощутимо, что Маруся тоже упала на коленки и схватилась руками за траву.
— Там что-то есть… — испуганно сказала она, кивая вниз.
— Есть, — кивнул Бунин. — И знаешь, что там?
Маруся мотнула головой.
— Хранилище.
— Хранилище чего?
— Предметов.
— А что там могло…
Маруся не успела закончить свой вопрос, как земля начала трескаться и крошиться. Только что твердая глинистая поверхность, рассыпалась на мелкие кусочки и дрожала, словно изнутри кто-то перемалывал ее в гигантском блендере.
— Это они… — упавшим голосом сказал профессор. — Они пришли забрать у меня все.
Маруся видела, как земля словно бы закипает, бурлит и перекатывается мелкими волнами. Она стала настолько зыбкой, что руки и коленки начали быстро проваливаться внутрь, но тут же выталкивались обратно и от этой тряски становилось настолько жутко, что Маруся отпрыгнула в сторону, дальше и дальше, как несчастный ушастый кролик, добралась до твердого покрытия, которое выглядело более надежным, и распласталась на нем, боясь сделать лишний вдох.
— Сюда! — крикнула она профессору и даже схватила его за ногу, дергая в свою сторону. — Сейчас все рухнет.
Бунин быстро перебрался на дорожку, которая тоже поддалась вибрации и стала неприятно скрежетать, как песок на зубах, но все же казалась более устойчивой по сравнению с обезумевшей землей.
Следующий толчок оказался настолько мощным, что вся измельченная почва стекла куда-то вниз, как селевой поток, плюясь обрезками корней, растений и мелких камешков, с жуками, мошками, букашками и прочими обитателями подземного и наземного царства.
— На дерево! — скомандовал Бунин. — Быстро лезь на дерево!
Они одним рывком подскочили и добежали до ближайшего дерева. Никогда в жизни Маруся не лазала по деревьям, однако сейчас какой-то дикий и древний инстинкт сам толкал руки и ноги, заставляя хвататься за любые выступы и взбираться со скоростью кошки. Бунин не отставал, иногда хватая Марусю за пятки и заставляя ползти еще быстрее.
— Падает!
Маруся услышала свой крик. Дерево накренилось и начало падать в сторону другого дерева, которое пока еще стояло на месте.
Не успев ничего сообразить и сказать друг другу, оба одновременно прыгнули и зацепились за ветку старой яблони.
— Давай выше! Выше! — скомандовал Бунин.
Смотреть вниз не было ни времени, ни сил. Там происходило что-то страшное, с отвратительными, режущими ухо звуками, и в какой-то момент Марусе даже показалось, что спастись невозможно, но именно в этот миг раздался треск. Треск, с которым ломается толстая сухая ветвь. Маруся резко обернулась и увидела профессора, падающего вниз. Первым желанием было прыгнуть следом за ним, потому что так быстрее. Быстрее, но неразумно! Маруся стала спускаться, осторожно перебирая руками и ногами и прижимаясь к стволу, больно обдирая ладони, бедра и даже живот. Бунин что-то кричал, но его голос тонул в общем шуме и заглушался стуком сердца, которое, казалось, разделилось на две половинки и прильнуло к барабанным перепонкам, оглушая своим «бум-бум-бум».
— Я иду! — закричала Маруся, скорее для того, чтобы просто услышать свой голос.
Когда она снова посмотрела вниз, профессора уже не было. Маруся прищурилась, вглядываясь в облако пыли, и, схватившись обеими руками за ветку, перекинула тело на другую сторону ствола, чтобы осмотреться внимательнее. Отсюда Бунина было видно. Он пытался выбраться на крупный осколок асфальта. Однако часть его тела скрылась под землей, словно ее затянуло в трясину. Не соображая, что делает, Маруся спрыгнула на этот ненадежный островок, схватила Бунина за подмышки и потащила вверх. Когда Бунину удалось закинуть на асфальт одну ногу, Маруся отпустила его и повалилась навзничь.
— Ты идиотка! — заорал на нее профессор. — Господи! Какая же ты тупая!
Маруся удивленно подняла голову и посмотрела на Бунина.
— Теперь мы оба сдохнем!
— Не сдохнем!
Бунин забрался на кусок асфальта, встал на колени, схватил Марусю за руку и вложил в ее ладонь змейку.
— Переносись! Быстро!
— А вы?
— Быстро, я сказал!
— Давайте попробуем вместе. Держитесь покрепче!
— Откуда ты вообще такая…
— Держитесь!
Вместо этого Бунин резко схватил Марусю за волосы и отшвырнул в сторону. В шее хрустнуло. Маруся вздрогнула от этого щелчка — не хватало еще нелепо погибнуть от перелома позвоночника. Но не успела она возмутиться, как рядом рухнуло дерево. Бунин пытался спасти ее голову! Словно обезьянка, Маруся схватилась за дерево и на четвереньках поползла по нему в сторону вздымающихся корней. Ствол относило вправо, ровно туда, где земля еще оставалась твердой и только начала трескаться. Если успеть перепрыгнуть туда до того, как дерево затянет вглубь, можно попытаться убежать на безопасное место. Марусе казалось, что она не ползет, а бежит на четырех пружинящих лапах, словно настоящий зверь, несется, отталкиваясь ладонями и ступнями от колючей коры… Прыжок — и твердая поверхность больно бьет в локти, сразу же уходя и проваливаясь. Нет, нет, нет. Еще прыжок, быстро. Кажется, будто бежишь на месте, так как уходящая почва гасит все усилия и уносит назад, все дальше отдаляя от цели. Бежать вперед, чего бы это ни стоило, как на эскалаторе, идущем вниз, обгоняя и перегоняя его, на последнем дыхании, из последних сил.
Тело распухло от ударов, и каждое движение отдавалось острой болью. В горле першило от пыли и крика, глаза слезились, нос не дышал, а сердцебиение в ушах переросло в один сплошной шум. Маруся почувствовала, как из глотки вырвался животный вой, и этот густой и плотный звук, словно канат, протянутый из самого ее нутра до зеленого, нетронутого стихией газона, выдернул ее вперед, как рыбу, пойманную на крючок тугой и крепкой леской, вытянул и оставил лежать почти бездыханную на горячей сухой траве. Земля здесь тоже дрожала и вибрировала, но, по крайней мере, оставалась на месте. Надолго ли? Превозмогая боль и усталость, Маруся подняла голову и стала искать глазами профессора. Он все еще карабкался по стволу поваленного дерева, которое теперь относило в обратную сторону. Но самое странное было не это. Странным было расстояние, которое сейчас отделяло их. И тут же в голове сверкнула догадка — предмет. Маруся совершенно забыла про него, но он был с ней и помог перепрыгнуть те несколько метров, что отделяли Марусю от спасительного газона. Змейка-змейка… Спасибо, что спасла. Теперь надо было как-то спасти Бунина. Но как? Маруся в отчаянии смотрела по сторонам в поисках чего-то, что можно было бы кинуть профессору… Веревку? Доску? Ветку? Маруся подпрыгнула и повисла на ветке ближайшего дерева, но она и не собиралась ломаться. Ну конечно, когда так нужно… Что еще? Скамейка! Скамейка была деревянная и длинная, к тому же выглядела не такой уж тяжелой. Маруся со всех ног побежала к ней, пока не наткнулась на что-то невидимое, что больно ударило в лоб и отбросило назад. Чертов шкаф! Маруся схватилась за лицо, а когда убрала руки, увидела на них кровь. Отлично, разбила нос и губу. Все-таки у профессора было очень дурацкое чувство юмора. Настолько дурацкое, что на мгновение даже расхотелось его спасать. Но как же его, негодяя, бросить? Маруся схватилась за скамейку обеими руками и быстро потащила ее в сторону бурлящей земли. Дотащив до края клокочущей земляной реки, перевернула скамейку ножками вверх, нацелила в сторону профессора и толкнула ее вперед, как лодку по воде, практически точно достав до нужного места.
— Встаньте и быстро бегите! — крикнула Маруся Бунину.
Бунин послушно выпрямился и, перескочив на плоскую дощечку скамьи, побежал по ней до самого конца, потом расправил руки ласточкой и нырнул навстречу Марусе. Он не допрыгнул совсем немного, успев схватиться руками за торчащие из земли корни, но тут уже на подмогу подбежала сама Маруся. С какой-то неимоверной и непонятно откуда взявшейся силой она схватила профессора за плечи и потянула на себя. Через минуту они уже лежали рядом, согнув ноги в коленях и глядя в небо.
— Я, наверное, должен сказать тебе спасибо, — наконец проговорил Бунин.
— Наверное, — ответила Маруся, стирая кровь с лица.
— Ты, все-таки, очень глупая, Гумилева.
И отчего-то, именно на этой фразе, Бунин и Маруся рассмеялись.
Через десять минут они уже сидели в столовой и пили компот. Бунин выглядел растерянным и неподобающе веселым. Говорят, что когда человек теряет часть «нажитого непосильным трудом», он очень тяжело переживает, а когда теряет все — включается какая-то защитная реакция, меняется взгляд на мир, происходит переоценка ценностей и отношение становится гораздо легче. Правда это или нет, но в случае с Буниным все произошло именно так. Он улыбался людям, которые подходили к нему с вопросами, шутил, общаясь со службой безопасности, рассказывал анекдоты Марусе и абсолютно ничем не напоминал человека, пережившего катастрофу.
— Собери всех в лекторской, — сказал он администратору, — если тут кто-нибудь еще остался.
Потом отпил свой компот и подмигнул Марусе.
— Двенадцать человек из младшей группы? Впору переименовывать нашу школу в детский сад. Да… Нет, этих не надо, пусть занимаются. Кого собирать… Да никого уже не надо собирать.
У него зазвонил второй телефон и он, прикрыв одну трубку, ответил в другую:
— Да. Ничего не нашли. Какое заявление… на что?
К нему подошел начальник службы охраны, сел рядом, сжимая кулаки и хмуря брови.
— На месте хранилища остался котлован. Не сохранилось вообще ничего. Стены перемолоты в щебень. Оборудование уничтожено.
— Ну что ж… прекрасно.
— Разрушен только этот участок. Все остальные объекты не пострадали.
— А люди?
— Выясняем.
— Хорошо.
— Вы можете как-то объяснить, что произошло?
— Например, как?
— Возможно ли, что… — начальник охраны сморщил лоб до такой степени, что линия волос почти соприкоснулась с бровями, — произошло… смещение тектонических плит?
— Смещение плит?
— Землетрясение? Техногенная катастрофа?
— Вы сами-то в это верите?
— Ну а что же это?! — крикнул начальник охраны, ударив кулаками по столу так, что расплескался компот.
— Кроты? — улыбнулся Бунин.
— Завязывайте с этими вашими шуточками! — начальник выглядел здорово раздраженным. Его сильно злило, что он не понимает происходящего. — Почему уничтожен именно этот объект? Что находилось в хранилище?
— Ничего серьезного.
На этих словах Маруся внимательно всмотрелась в лицо Бунина. Он отвечал очень спокойно и уверенно. Как он мог держаться? Хотя, с другой стороны, что ему оставалось? Рассказывать полицейским про магические предметы?
— А точнее?
— Крупа, консервы.
— Вы издеваетесь?
— Нет. Хранилище было построено по плану, но хранить в нем было нечего. Все документы переведены в электронный вид и находятся совсем в другом месте. Все разработки мы продаем. В хранилище завезли крупу и консервы на случай ядерной войны.
Теперь лоб начальника охраны пополз вверх, придавая его лицу вид изумленный, возмущенный и окончательно поверженный.
— Расслабьтесь, Гена. Тут нечего искать.
— Это моя работа.
— Выпейте компот и займитесь восстановлением.
Громоздкий и тяжелый Гена послушно взял стакан компота и закинул его в глотку.
— Нам всем сейчас очень не хватает витаминов… — произнес непонятную фразу Бунин.
— Последний вопрос.
— Да.
— Подземный город — это ведь ваша разработка? И, насколько я слышал, делали ее по заказу военных?
— Все так.
— А за разработку конкретно хранилища вам даже выдали премию… Шестнадцать степеней защиты, если я не ошибаюсь.
— И?
— Зачем надо было делать хранилище с шестнадцатью степенями защиты, если в нем нечего хранить?
Бунин на секунду замолчал, потом пожал плечами и улыбнулся.
— Бардак.
— В смысле?
— Бардак в стране. Делаем то, что не нужно, а что нужно — не делаем.
Начальник Гена изменился в лице.
— Ну знаете… Не знаю, в какой такой вашей стране бардак, а у нас в стране бардака нет.
На этих словах громила встал из-за стола и вышел из столовой.
Бунин быстро схватил Марусю за руку. Она даже вздрогнула от неожиданности.
— Я пытался тебя обмануть… окей, окей… я свинья. Об этом как-нибудь потом. Предмет нужен тебе. По крайней мере, он хоть немного увеличивает твои шансы на спасение. У меня больше ничего нет. И да, теперь мы все в еще большей опасности…
— Вы так быстро говорите, я не понимаю половину слов…
— Сваливай отсюда. Быстро. Я свяжусь с тобой, как только будет что-то известно. Сиди тихо, никуда не высовывайся. При малейшей опасности используй предмет. Сделай все, чтобы сохранить себе жизнь. Сейчас ты, возможно, последний шанс на спасение.
— Где-то я это уже слышала, — со вздохом сказала Маруся.
— Дааа, я понимаю, что говорю то же самое, что Ева. Понимаю, что у тебя едет крыша от всех этих раскладов, но! Ты сама была свидетелем того, что сейчас случилось. Нестор, похоже, лишился всего еще раньше, а теперь пришел и мой черед. Они забрали предметы, а потом просто перемололи все в труху, уничтожив следы. Они нападают. Нападают, понимаешь? Мы еще не знаем, все ли выжили в этой мясорубке. Это похоже на то, что рассказывала твоя мамочка? Похоже на добрых инопланетян?
— Нет.
— Не будем устраивать долгие проводы.
Маруся понимающе кивнула и зажала в руке змейку. Надо было представить свою комнату, а лучше сразу кровать.
На этот раз уснуть получилось сразу. Хотелось пойти в душ, смыть с себя тонну песка и грязи, переодеться во что-нибудь чистенькое, розовенькое и с зайчиками, но как только тело упало на кровать, а оно именно упало, силы кончились и Маруся мгновенно отключилась. Сон был недолгим, потому что где-то в глубине подсознания засела мысль, что встать надо одновременно с папой, чтобы он, не дай Бог, ничего не заподозрил. Это, конечно, было смешно, потому что, когда Маруся наконец проснулась и попыталась встать, тело заявило о своих повреждениях в полный голос, заставляя чуть ли не в этот самый полный голос кричать от боли.
Маруся сунулась было в свою ванную комнату, так удобно расположенную сразу в спальне, но не тут то было! Да, да, неделю назад кое-кто, а именно сама Маруся, в очередной раз решила поиграть в дизайнера интерьеров и снесла в своей любимой ванной все, что только можно, оставив на стенках лишь печальные островки янтарной мозаики, да нелепо торчащие трубы. Но самое грустное было не это. Самое грустное, что именно на этом, восьмом по счету ремонте, папа сломался и отклонил все просьбы о совместном восстановлении былой роскоши. Папа сказал, что пора нести ответственность за свои поступки и научиться, наконец, доводить дела до конца. Демонстративный отказ от ужина ни к чему не привел — папа умел быть упрямым, так что в конце концов Маруся привыкла пользоваться другими ванными комнатами, устроив в своей разрушенной склад «ненужных вещей, которыми не хочется захламлять шкафы, но жалко выбросить».
Это не было проблемой до сегодняшнего дня. Так как именно сегодня Маруся меньше всего хотела попасться папе на глаза, при этом больше всего на свете она хотела залезть под душ. Можно было бы воспользоваться змейкой… но «хорошая мысля приходит опосля» — про змейку Маруся вспомнила уже в коридоре, да и как-то не привыкла она перемещаться таким образом, тем более внутри квартиры. Это казалось таким же идиотизмом, как, например, использование автомобиля для того, чтобы доехать от одного подъезда до другого.
Маруся быстро прошмыгнула в ванную, закрыла дверь и встала перед зеркалом. Вид был такой, будто ее сбросили с горы — хорошо, что без переломов.
Она включила воду, осторожно залезла под душ и наблюдала, как по белоснежному керамическому полу стекает грязная рыже-коричневая вода с ошметками корешков и растений. Волосы отказывались промываться, превратившись в прическу столетнего растамана. Маруся вылила на них литр шампуня и кондиционера, нанесла маску, спрыснула всеми возможными сыворотками и эмульсиями, даже безжалостно драла их расческой, вычесывая мелкие деревянные щепочки и семена, но они все равно казались грязными и неживыми. Впрочем, это было неудивительно, учитывая, что и сама Маруся выжила с трудом.
После часового ритуала приведения себя в порядок Маруся еще раз скептически осмотрела себя в отражении. От переносицы под оба глаза поползли фиолетовые разводы, губа распухла, локти и коленки сбиты до кости, а количество ссадин такое, что и не сосчитать.
— Муся? Ты встала?
Папа…
— Да!
— Все нормально?
— Да!
— Завтракать будешь?
Маруся посмотрела на часы. Семь вечера. Самое время для завтрака!
— Я хотела еще поспать…
— Я тут подумал…
— Угу…
— Ну выйди! Я хочу с тобой поговорить о вчерашнем.
— Па! Я очень устала… Можно потом?
Когда потом? Будто синяки пройдут за несколько часов… И что придумать? Уехать без предупреждения куда-нибудь подальше? Но папа все равно найдет, как связаться, а с видеофонами спрятать лицо не получится. Если только нанести в три слоя тональный крем.
— Хорошо… Я отъеду ненадолго…
— Окей.
— Ляжешь спать?
— Да.
— Ну пока.
— Пока!
Маруся подождала, пока папа уйдет, и на цыпочках вылезла из ванной. По закону подлости именно в этот момент папа снова вышел в коридор и натолкнулся на любимую дочку.
Он даже ничего не сказал, просто смотрел на Марусю, закутанную в длинное желтое полотенце, и на его лице было столько эмоций, что Марусе, как никогда сильно, захотелось провалиться сквозь землю.
— Я упала, — не дождавшись вопроса, сказала Маруся.
— Упала… — каким-то отстраненным и механическим голосом повторил папа.
— Поскользнулась в ванной.
Папа переводил взгляд с марусиных глаз на нос, потом на коленки, предательски торчащие из под полотенца, потом опять на глаза и, видимо, пытался нарисовать себе картину «марусиного падения». Падения во всех смыслах.
— Маруся… — наконец заговорил он.
— Ничего страшного. Просто неудачно ударилась, — быстро затараторила Маруся, испугавшись вполне закономерных вопросов, ответы на которые она дать не могла.
— Где ты была?
— В душе.
— Нет… Где ты была?
— Там очень скользко, а меня ноги не держали.
— Что с тобой происходит?
— Переходный возраст.
— Ну да, ну да…
В гневе папа пребывал в двух состояниях. Либо он выходил из себя, либо уходил в себя. Первое было не таким уж страшным, особенно если иметь некоторый опыт и не пугаться чрезмерно громкого голоса, ударов кулаком по столу и обещаний отправки на необитаемый остров в закрытую школу. Второе же состояние было куда более неприятным. В этом состоянии папа молчал, скучал, закрывался и выглядел как человек, монументальная жизнь которого была разрушена из-за одной незначительной ошибки, допущенной в молодости, и этой ошибкой была Маруся.
Конечно же папа ее любил. Папа любил ее больше всех на свете. Папа просто жить не мог без нее — но это и было для него самым страшным. Привязанность к маленькой глупой девчонке, которая постоянно влипала в неприятности, рушила самые грандиозные планы, создавала проблемы и при этом являлась смыслом жизни — беда даже для самого сильного человека.
Вот и сейчас папа «ушел в себя». Он прошел мимо Маруси, зашел в свою комнату и закрыл за собой дверь.
Маруся ненавидела расстраивать его, поэтому на душе было очень погано и хотелось быстро все исправить. Но как? Маруся подошла к двери и тихонько поскреблась в нее ногтями.
— Пааа…
— Да.
— Хочешь, поговорим?
— Можно потом?
Бедный, бедный папа!
Папа уехал. Маруся сидела в своей комнате и рассматривала ноги. Не самое увлекательное занятие, но чем заняться еще, она не знала. Зато под рассматривание синяков очень хорошо думалось.
Маруся вспоминала все, что произошло этим днем. Произошло много чего непонятного, но были моменты, которые смущали сильнее других. Например, почему уехали ребята? В той картинке, которая выстроилась в голове у Маруси, правда была на стороне Бунина. Он действительно был не дурак, и это, кстати, являлось основной причиной, почему ученики его любили и ценили, несмотря на отвратительный характер профессора. В преданности мальчишек Маруся не сомневалась — они относились к Бунину как к отцу и готовы были рисковать ради него всем. Что такое можно было им сказать, чтобы заставить переменить свою позицию?
А если дело вообще не в этом? Если их никуда не увели, а… А что? Убили? Странно. Нет. Нет смысла. Если только кто-то не хотел уничтожить всех полукровок. Но тогда уничтожили бы вообще всех, а на деле пропали только взрослые ученики, получившие прекрасное образование и уникальный опыт… В этом все сходится — новой организации нужны хорошие мозги.
Был еще вариант, что их увели силой. Или при помощи предмета. Или еще каким-то обманом. Увела, получается, мама. Почему же она не смогла увести Марусю, если Маруся ей так нужна? Пожалела? Не похоже.
Она дала Марусе предмет. Предполагала, что Маруся сама появится у нее, чтобы получить ответы на вопросы? Хитрый план? Тонкий ход? Да чего уж там… расчет был верный. Вопросы появились и ответы, иначе как из разговора с мамой, получить было невозможно. Маруся снова ощутила неприятную маяту, когда одновременно хотелось двигаться дальше, рыть, копать, узнавать… и в то же время не хотелось вообще никуда вмешиваться. Не хотелось расстраивать папу, да и Бунин просил сделать все, чтобы сохранить себе жизнь — не будет ли это прямым нарушением его указаний? Насколько рискованно отправиться к маме? Могут ли ее там убить, похитить, одурманить? Змейка работает быстро — такое ощущение, что между переносом из одного пространства в другое проходит доля секунды. Достаточно только успеть подумать о том, что надо переместиться, как твое тело уже преодолевает любые расстояния. Это хорошо. Если держать ее всегда наготове — вероятность влипнуть в неприятности становится близка к нулю. Значит, прежде чем подвергать себя очередной опасности, надо что-то придумать, чтобы закрепить ее максимально надежно…
Маруся положила змейку на подушку и стала изучать ее. Гладкая, скользкая, извивающаяся и кусающая себя за хвост… Перевязать ее веревкой было бы слишком ненадежно — веревка могла развязаться. Засунуть в обувь? Тоже не вариант… Маруся встала и прошлась по комнате в надежде, что ее осенит. Она пересматривала разные вещи, перебирала мелочь в ящиках, сумки, заколки, штаны с карманами. Неожиданно взгляд упал на пояс. Это был длинный пояс из тончайшего эластичного материала, похожего одновременно на ткань и на силикон. Он умел плотно прилегать к любому материалу, не скользил, не сползал и намертво фиксировал любые смелые драпировки. Пояс Маруся любила, кроме того, она почему-то ни разу не встречала ничего подобного в магазинах, но сейчас он показался самой подходящей вещью для хранения змейки. Откинув сомнения и глупую девчачью жалость, Маруся взяла ножницы и смело щелкнула лезвиями. Словно живой, пояс дернулся, будто сжавшись от боли. Полученный отрезок Маруся несколько раз растянула в руках, потом положила его на стол, достала из сумочки упаковку пластыря «Стоп-Адреналин», вытащила одну пластинку и сорвала с нее зубами защитный целлофан. Казалось, будто Маруся проводит сложную хирургическую операцию. Со стороны смешно, но на самом деле, ощущения были схожие. Сделать все надо было очень четко и аккуратно.
Маруся вытянула левую руку ладонью вверх, правой рукой взяла змейку и положила ее на запястье, найдя такое положение, в котором предмет максимально плотно прилегал к коже, нигде не торчал и не мешался. Теперь нужно было наложить пластырь. Широкими липкими краями он отлично зафиксировал змейку, практически полностью скрывая ее под собой. Прекрасно… Теперь пояс. Маруся взяла отрезок и в несколько слоев обмотала его вокруг запястья. Рука оказалась довольно непривычно сжата, но не перетянута, а главное, змейка теперь была надежно защищена. Маруся помахала руками, сгибая и разгибая их, проверяя повязку на прочность. Все было хорошо. И даже стильно. На руке пояс выглядел как ярко-голубой браслет. А к ярко-голубому браслету подойдет такое же платье. Маруся зашла в гардеробную комнату и начала быстро перебирать вешалки. Вот оно! Невесомое, удобное, с большими карманами, похожее на «юбку, натянутую до ушей», как называл его папа. Маруся быстро переоделась и в тот момент, когда она посмотрела на себя, кривляющуюся в зеркале, она вдруг поняла, для кого одевается. Она собиралась вовсе не к маме. Она хотела увидеть ребят. Хотела увидеть Илью и снова поразить его. «Видимо, своими синяками», — перебило само себя вредное и противное второе я.
Маруся схватилась правой рукой за запястье и попыталась представить помещение. Неважно, какое. Абстрактное. Стены, пол, потолок… Мама.
Это действительно напоминало абстрактное помещение. Стены, пол, потолок, словно нарисованные тонкой линией в воздухе. Полностью белая светлая комната, описать которую казалось невозможным, настолько необычной она была. Как будто этот белый свет был приглушенным и в то же время ярким, как будто он рассеивался по каким-то неведомым законам физики, одновременно сияя, но бережно обволакивая, не раздражая и не просачиваясь сквозь ресницы. Сотканная из тумана комната, границы которой очерчивались лишь легким затемнением в углах. И здесь была мама. Мама лежала посреди этой комнаты, зависнув в воздухе.
Раньше, в старину, такие фокусы показывали в цирке. Важный, как пингвин, мужчина во фраке предлагал своей помощнице лечь на три стула, потом по очереди вынимал эти стулья из-под нее, заставляя всех вскрикивать от удивления, так как тело не падало. А потом кто-нибудь приносил ему блестящий обруч, и великий маг проводил им из стороны в сторону, демонстрируя отсутствие какой-либо поддержки, тросов и веревок…
Здесь тоже не было ни тросов, ни веревок. Просто мама, как будто спящая, одетая в обычную футболку и брюки. Босиком. Волосы мягко развевались в разные стороны, как если бы они были под водой, змеились, трепетали, переплетались и вздрагивали, подхватываемые невидимым потоком. Какие длинные…
Маруся замерла от восхищения. Страшно было спугнуть такую красоту. Нарушить покой. Покой. Если бы покой можно было собрать в нечто единое, целое и материальное, он, наверное, выглядел бы так. Если бы только у покоя была форма, цвет и запах. А запах был. Похожий на запах воздуха после дождя, но сухой, не влажный, не тяжелый. Он быстро наполнял легкие, вызывая слабость. Маруся почувствовала, как тело стало таять, он стало мягким, вязким и тягучим, как сироп, постепенно растворяясь, насыщаясь кислородом, теряя всякую материальность. В голове рисовались образы чего-то сладкого — ягодный мусс, состоящий из миллиарда пузырьков, суфле, подушечки зефира, легкая пенка. Маруся опустила глаза вниз. Как понять, что это низ? Странный вопрос, но единственным ориентиром в этом пространстве оставалась мама. Но что, если она не лежит, а стоит? Или висит вниз головой?
Легкое головокружение и сдавливание в груди. Хочется сделать глубокий вдох. Очень глубокий. Маруся расправила легкие, наполняя их до краев и выше. Ступни оторвались от пола и тело очень медленно стало подниматься, постепенно опрокидываясь на спину. Невозможное, неземное удовольствие. Вся боль исчезла вместе с самим ощущением тела как такового. Мысли, страхи, волнение — все растворилось. Маруся почувствовала, как волосы рассыпаются и струятся, обвеваемые легкими незримыми потоками… Еще чуть-чуть и вот уже она лежит рядом с мамой. Если протянуть руку, можно прикоснуться к ее руке. Маруся попыталась сделать легкое движение кистью. Тело качнулось. Маруся ощутила что-то круглое и гладкое, невидимый, но явственно ощутимый и источающий тепло гироскоп, маленькое солнце под солнечным сплетением. Откуда он взялся?
Стало понятно, что именно он держит Марусю, обеспечивая равновесие внутри невесомости. Чудо.
Маруся осторожно повернула голову и посмотрела на маму. Мама ровно и глубоко дышала. Ее голова была слегка откинута назад, подбородок приподнят. Почти белая кожа. Бледные приоткрытые губы. Длинные ресницы, темные у основания и выгоревшие на кончиках. Маруся так увлеклась изучением ее лица, что не заметила, как уснула.
Когда она проснулась, мама все также лежала перед ней, но ее лицо было обращено в сторону Маруси, а глаза открыты. Наверное, в другой ситуации Маруся испытала бы от этого какие-то острые эмоции, но здесь никаких эмоций не было. Было только умиротворение. Мама улыбнулась и Маруся улыбнулась ей в ответ.
«Как ты?» — услышала Маруся мамин голос.
Голос прозвучал в голове, при этом губы мамы остались неподвижными.
«Попробуй ответить».
Маруся напрягла голосовые связки.
«Нет. Так же».
Так же? Как так же? Что это? Телепатия?
«Нет», — мама улыбнулась еще шире.
Маруся растерялась. Она догадалась о ее мыслях или смогла услышать?
«Я слышу», — ответила мама.
— Как это получается? — уже вслух спросила Маруся и почувствовала, как ее тело качнулось от произнесенных слов, как если бы она сделала резкое движение, лежа на воде.
«Не шуми. Упадешь».
«Ты читаешь мои мысли?»
«Нет. Мы просто разговариваем».
«Разговариваем мысленно?»
«Это не мысли. Есть вещи, которые ты проговариваешь, не произнося вслух. Не слыша звука собственного голоса, ты, тем не менее, можешь слышать эти слова внутри головы. Понимаешь?»
«Да».
«И таким образом мы можем общаться. Твое сознание как океан. Есть то, что на поверхности. Это видно тебе и другим, кто захочет увидеть. Есть более глубокий слой, состоящий из разных подводных течений. На одном уровне идет мыслительный процесс, отвечающий за то, что на поверхности. Он формирует и формулирует твое потоковое сознание. Внутренний диалог. Другой, более глубокий слой, анализирует все то, что происходит вокруг, на что ты обращаешь внимание и что учитываешь в момент, когда ведешь внутренний диалог. Следующий слой анализирует то, на что ты даже не обращаешь внимание. Следующий вызывает из памяти образы прошлого и собирает новые. Самый глубокий слой — быстрое течение, которое даже ты сама не сможешь уловить и разобрать. Там одновременно протекает миллион разных процессов, которые могут быть вообще никак не связаны с тем, что с тобой происходит».
Маруся попыталась представить это все в воображении.
«Мы можем общаться на самом поверхностном уровне. Я слышу, что ты проговариваешь, но не слышу, о чем ты думаешь. Это нам не дано».
«Мы умеем это, потому что полукровки?»
«Да».
«А они что умеют?»
«Они умеют нырять глубже».
«До самого дна?»
«До дна не доплывет никто».
«Что это за место?»
«Наша база».
«А эта комната?»
«Комната отдыха».
«Мы можем выйти и поговорить?»
«Говори здесь».
Маруся поймала себя на том, что боится разговаривать. Боится проболтаться и выбросить на поверхность мысли, которые она не хотела бы озвучивать. Свои подозрения, страхи.
«Не бойся».
«Ты ведь все слышишь!»
«Спрашивай. Чем больше ты думаешь об этом, тем больше информации выплескивается на поверхность. Лучше формулируй вопросы».
«Я не хочу здесь разговаривать».
«Ну хорошо».
Ева слегка приподняла вытянутые руки. Ее тело качнулось, опрокинув голову назад. Тогда она стала плавно опускать руки, сгибая их в локтях и в то же время вытягивая и опуская вниз ноги. Тело поплыло, разворачиваясь в нужном направлении.
«Повторяй за мной. Только очень медленно».
Маруся послушно приподняла руки, но, видимо, сделала это более резко, чем нужно, и чуть не перекувыркнулась.
«Тихо! Замри! Не делай никаких лишних движений».
Теперь маму даже не было видно. Если Маруся правильно представляла себе свое положение в пространстве, то по отношению к полу она находилась вниз головой.
Ева неожиданно появилась рядом, положила одну руку на живот Марусе, а другую подставила под спину. Так держат малышей, которые учатся плавать… Марусю накрыло волной любви и нежности. Неожиданно. Только что был страх, но он сменился прямо противоположным чувством. От маминых рук становилось спокойно и уверенно. Они осторожно разворачивали ее неуклюжее тело, корректируя его и направляя.
«Теперь медленно… медленно, слышишь? Опускай ноги».
Маруся стала опускать ноги и, все еще придерживаемая мамой, наконец-то встала.
«Вот и умничка».
«Почему тебя раньше не было рядом?» — не удержалась от вопроса Маруся.
Ева опустила глаза и отвернулась к стене. Белый свет начал меркнуть и комната постепенно превратилась в совершенно обычное пустое помещение. Маруся даже увидела выход в коридор, не закрытый никакой дверью. В тело вернулось ощущение непривычной, после невесомости тяжести.
— Может немного подташнивать, — сказала Ева.
— Да, чувствую…
— Пройдет через десять минут.
— Все болит, — пожаловалась Маруся.
— Я заметила. Что с тобой случилось?
— Упала, — ответила Маруся и стала следить за реакцией мамы. Она до сих пор может слышать, что у нее в голове или это было возможно только в комнате отдыха?
— Тебя никто не бил?
Маруся вздохнула с облегчением. Либо мама мастерски притворялась, либо действительно не умела читать мысли.
— Никто не бил. Просто неудачно приземлилась.
— Я один раз умудрилась ударить себя дверью, которую сама и открывала. Рассекла бровь. Видишь шрам?
Ева убрала с лица длинную челку и приблизила лицо к Марусе.
— Круто.
— Могу подлечить тебя. Хочешь?
— Опять ваши инопланетные чудеса?
— Наши, — кивнула Ева и протянула руку в сторону прохода. — Идем…
Маруся вышла в коридор и в очередной раз обомлела от удивления. Через огромные окна, сплошной полосой тянущиеся вдоль всего коридора, виднелась пустыня. Заходящее солнце заливало бескрайние дюны насыщенным цветом спелого абрикоса, резко обрывающимся на ребрах вершин и уходящим в контрастную черную тень. Никакой растительности и строений. Только тяжелый от жары ветер, лениво ползущий по песку и оставляющий на нем разводы. Иногда он подхватывал небольшие горсти пыли, завихряясь поднимал их в воздух и безразлично бросал в стены базы. Маруся присела на корточки и приложила ладонь к горячему стеклу.
— Как красиво…
— Да, очень, — согласилась Ева, подойдя к Марусе и положив руку ей на плечо.
— Где мы?
Ева ничего не ответила, и Маруся задрала голову, чтобы увидеть ее лицо.
— Это что, Африка?
— Это иллюзия, — уклончиво ответила Ева.
Наверное, они скрывались, поэтому и забрались так далеко от человеческих глаз… Но почему она не рассказывает Марусе? Не доверяет? Маруся встала и, сморщившись от боли, схватилась за коленки.
— Это будет долго заживать, — сказала Ева.
— Да уж я думаю…
— Разреши помочь тебе.
— Мам… — Маруся резко замолчала, оглушенная этим словом. «Мама». Она не произносила его так много лет. Слово обожгло внутри и отчего-то заставило кровь прилить к лицу, вызвав нездоровый румянец.
— Я хочу, чтобы мы подружились, — очень спокойно сказала Ева, взяв Марусю за руки. — Понимаешь? Я не прошу тебя любить меня как маму. Наверное, лучше признаться в том, что твоя мама умерла.
Маруся заглянула Еве в глаза. Что-то было не так. Внутри этого холодного спокойствия бушевало такое же пламя, как и внутри Маруси, но что за огонь это был? Любви? Стыда? Одержимости?
— Я буду твоим другом. Я стану твоим лучшим другом. Я стану лучше, чем мама.
— Можно мы не будем пока говорить об этом? — невнятно попросила Маруся. Она чувствовала себя очень подавленной.
— Конечно. Я просто хотела сказать. Я понимаю, что одного моего желания будет мало, но…
— Пожалуйста!
— Ты можешь называть меня по имени.
— Хорошо.
— Все нормально?
— Да. Нормально.
— Давай зайдем ко мне и подправим твои коленки, — очень осторожно улыбнулась Ева.
— И локти, — поддалась на уговоры Маруся.
Ева пошла по коридору и потянула за собой Марусю.
— Это совсем не больно и не страшно. Когда-нибудь у всех людей будет такая же возможность и больше никто не будет страдать из-за поврежденных покровов.
«Поврежденные покровы». Смешно. Все смешно. Слишком много хорошего и приятного. Слишком много улыбок. Может быть, это и есть магия, одурманивание, гипноз? Может быть, именно так Ева увела ребят из школы? Заманивает в свой искусственный рай?
Маруся словно очнулась. Она совсем не за этим перенеслась сюда. Не для того, чтобы спать в невесомости и любоваться пустынным пейзажем, не для того, чтобы залечивать раны и не для того, чтобы становиться лучшей подругой женщине, которая когда-то была ее мамой…
«Лучше признаться в том, что твоя мама умерла». Почему она так сказала? Может быть, это вообще не мама? Может быть, это другой и чужой человек. Инопланетянин, принявший облик мамы? Ее голос. Не оттого ли она так спокойна и даже немного холодна. Не потому ли умеет мысленно общаться и левитировать? Возможно, это робот, клон, чудовище или ужасный монстр с щупальцами и страшной пастью. Что?! Что может доказать, что это — мама? Маруся видела такие случаи в кино. В кино все было просто и однообразно. Герой вспоминал что-то, что мог знать только он и тот второй человек, в правдивости которого он сомневался. Но Маруся ничего не помнила.
Видимо, Маруся очень изменилась в лице, потому что, когда Ева в очередной раз обернулась к ней, она так резко остановилась, что Маруся чуть не налетела на нее.
— О чем ты думаешь? — спросила Ева.
— Что?
— Ты выглядишь рассерженной.
— Да? Нет…
— Тебя что-то смущает?
— Меня все смущает, — искренне призналась Маруся.
— Хочешь домой?
— Да.
— Но мы ведь собирались поговорить.
Уйти или остаться? Глупо сбегать вот так, не получив никаких ответов, да и подправить внешность было бы не лишним — все лучше, чем пугать папу шрамами по всему телу. Маруся постаралась успокоиться. В конце концов, главное, что она пока контролировала себя. Чувствовала, как ее пытаются обмануть и, значит, была в относительной безопасности.
— Да, да. Конечно.
Они дошли до конца коридора и Ева вызвала лифт.
— Жилой комплекс находится под землей.
— Чем-то похоже на подземный комплекс Бунина.
Ева пожала плечами.
— Может быть.
Двери лифта открылись и Маруся зашла внутрь.
— Хочу попросить тебя кое о чем… — начала Ева, зайдя следом за ней.
— Да.
— Расслабься. Ты очень напряжена.
— Ну извини.
— Я не буду пытаться переубедить тебя, хочу, чтобы ты сама все увидела и приняла решение.
Маруся кивнула.
— Обитатели базы, те, кого ты увидишь, очень… можно сказать, нежные существа. Ранимые.
Маруся вспомнила нападение на Зеленый город и ухмыльнулась. Нежные, ничего не скажешь.
— Они не знают зла и не понимают его. Как дети.
— А разве дети добрые? — ехидно спросила Маруся. Почему-то ей очень хотелось задеть Еву.
— Ну хорошо, как добрые дети, — не реагируя на колкости, ответила мама.
— Я должна вести себя как-то по-особенному?
— Нет. Достаточно просто улыбаться.
— Ты считаешь, что улыбки достаточно для того, чтобы считаться добрым?
— Не обижай их, пожалуйста. Мне можешь говорить, что угодно. А им не надо.
— Иначе что?
— Ничего.
— Они могут как-то агрессивно отреагировать?
— Да Бог с тобой, какая агрессия! Я же говорю, они даже не знают, что это такое.
Лифт остановился и распахнул двери.
«Привет», — Маруся услышала в голове незнакомый мужской голос.
Она перевела взгляд с Евы на того, кто ждал их в коридоре жилого комплекса. Это был молодой парень, если парнем можно было назвать инопланетянина. Однако этот инопланетянин был очень неплох собой. Не в марусином вкусе, но безусловно красивый своей нечеловеческой красотой. Он был немного выше Маруси, худой и как будто высушенный длительным обезвоживанием, так что черты его лица казались тщательно вылепленными. Белая и полупрозрачная, как воск, кожа с явным серо-голубым оттенком, известными Марусе синими жилками на висках, руках и шее. Большие, проваленные вглубь глаза, невероятно светлые, с вкраплениями белых точек, создающими фантастический эффект свечения. Этот эффект еще сильнее подчеркивали темные тени, похожие на растушеванный грим и делающие взгляд еще более драматичным и пронзительным. Маруся подумала о том, что его лицо похоже на карандашный набросок, где что-то лишь едва обозначено тонким штрихом, а что-то ярко прорисовано жирными мазками угольного грифеля. Тонкий нос, острый подбородок, четко очерченные бледные губы. Высокий лоб. Голова покрыта чем-то вроде трикотажного покрывала, завязанного сзади узлом и свисающим длинными складками на спину. Одет он был в облегающую тело черную водолазку и широкие бежевые штаны, перехваченные на бедрах тканным поясом. Слишком хрупкий и женственный. И, действительно, нежный.
«Нам надо залечить твои раны», — продолжил он безмолвное общение.
«Откуда он знает?» — Маруся посмотрела на Еву.
«Я позвала его», — так же мысленно ответила она ей.
— Это Эем. Он мой друг, — ласково проговорила Ева, почтительно склоняя голову перед парнем.
— Привет, — вежливо поздоровалась Маруся.
Эем вытянул руку и провел по волосам Маруси.
— Извини, если отвлекла тебя, — сказала Ева.
— Я был не занят.
«Что он делает?» — мысленно спросила Еву Маруся.
— Глажу тебя по волосам, — улыбнулся Марусе Эем.
Маруся страшно смутилась, словно ее застали врасплох.
— Я научу тебя, как прятать слова от чужих, — успокоил Эем.
— Прости.
— Ничего страшного.
— А зачем ты гладишь меня по волосам?
— Очень мягкие, — просиял Эем.
Все-таки он был очень странным.
— Пойдем.
Они зашли в комнату, очень похожую на ту, в которой Маруся нашла маму. Здесь тоже не было никакой мебели и окон, только светлые стены и легкая дымка.
— Ложись.
— Куда? — не поняла Маруся.
— На пол.
Маруся с сомнением посмотрела на Еву, но та кивнула, словно подтверждая слова Эема.
Маруся опустилась на пол и легла на спину, вытянув ноги. Молодой учитель сел рядом с ней и положил ладонь на ее глаза. Ладонь была очень холодная и сухая.
— У меня болят ноги, — на всякий случай напомнила Маруся.
— А синяки? — удивленно спросил Эем.
Точно! Маруся совсем забыла про них.
— Лежи спокойно.
Маруся почувствовала, как кожу на лице стало пощипывать и покалывать, потом она онемела, а потом появилось ощущение, будто ее тянут вверх. Не самое приятное чувство. Безумное воображение рисовало страшную картину, будто ее кожа примерзла к пальцам Эема и теперь он пытается оторвать руку от ее лица вместе с самим лицом!
— Оу! — выкрикнула Маруся, скорее от страха, чем от боли.
«Не дергайся», — прозвучал в голове строгий голос Эема.
«Я испугалась», — честно призналась Маруся.
Руки Эема скользнули вниз, пробежались по шее и плечам и остановились на запястьях. Маруся затаила дыхание.
«Ты снова боишься».
«Вспомнила, что вы умеете читать мысли».
«Поставь зеркало».
«Что это значит?»
«Ты даже это не умеешь?»
«Нет».
«Научу».
«Спасибо».
«Дома развяжи повязку. Ты слишком пережала руку».
Маруся встретилась с ним взглядом и еле заметно кивнула.
«И не таскай ее все время с собой. Давай себе отдых. Змея сбивает ориентиры».
«Ты все видишь», — улыбнулась Маруся.
«Руки в порядке. Теперь ноги».
Эем прикоснулся кончиками пальцев к марусиным коленкам.
«Ты умеешь лечить?»
«Это несложно».
«Научишь?»
«Несложно, когда умеешь. А учиться сложно», — теперь улыбнулся Эем.
Марусе захотелось смеяться. Этот парень был чудесным и, глядя на него, на душе становилось легко и радостно! Опять это чувство… Маруся все еще пыталась возвращать себя к действительности и вспоминать о том, что это обман и ее пытаются завлечь в секту, чтобы использовать для уничтожения человечества, но с каждым разом делать это было все сложнее и сложнее. Отсюда не хотелось уходить. Как так получалось, она не понимала, но сопротивляться обаянию этих людей было невозможно.
— Смотри.
Эем убрал руки и Маруся смогла сесть. Шрамы затянулись и стали практически незаметны.
— Фантастика… — прошептала Маруся.
— Он тут самый умный, — с гордостью, как за родного сына, сказала Ева.
А, может, он и был ее сын? Маруся внимательно посмотрела на юношу, пытаясь разглядеть в нем знакомые черты матери.
Эем отрицательно замотал головой.
«Ты должен научить меня ставить зеркало, или я буду постоянно стесняться своих мыслей», — подумала Маруся.
«Когда ты будешь готова».
Маруся не поняла, что означает эта фраза, к тому же в этот момент кто-то громко назвал ее имя, и она обернулась в сторону коридора.
— Это, правда, ты?
В коридоре стоял высоченный, под два метра, парень в ярко-красном гидрокостюме. Это был Нос.
Маруся вскочила с пола и подбежала к давнишнему другу.
— Нос!
— Ничего себе ты стала…
— Ты тоже подрос!
— Ты теперь совсем красавица.
— А была не совсем?
Нос неуклюже обнял Марусю и прижал к себе.
— Ты что, нырял?
— Не, это не для ныряния. Это противоотечный костюм.
— А ты что, отекаешь?
— Съел что-то не то, — улыбнулся Нос.
— Твой друг очень любопытный, — вмешалась в разговор Ева.
— Они сказали, что если я не влезу в компрессионный костюм, то могу лопнуть.
Маруся заметила, как Эем отвернулся, чтобы скрыть улыбку.
— Это не шутка! — строго сказала Ева.
«Это шутка», — услышала Маруся голос Эема.
— Жмет ужасно… — со вздохом пожаловался Нос. Лежать неудобно, ходить сложно, сидеть вообще не могу. Более-менее нормально стоять. Два часа простоял, как дурак, пока ноги не затекли… Долго его еще носить?
— Часов восемь… как минимум.
— Мне кажется, он постоянно сжимается…
— Это не он сжимается, а ты распухаешь!
Нос снова тяжело вздохнул.
Маруся с мольбой посмотрела на Эема.
— Я думаю, если дать ему противотечный отвар, то время можно сократить до двух часов, — многозначительно сказал он.
Ева посмотрела на Эема, потом на Марусю и еле заметно подмигнула.
— Отвар поможет, но он такой горький. Не знаю ни одного человека, который мог бы выпить его…
— Я выпью! — чуть ли не крикнул Нос. — Я что угодно выпить могу.
— Ну хорошо…
— А сахар туда можно добавить?
— Ни в коем случае!
Ева взяла Носа за плечо и повела по коридору в сторону лифта.
— Сейчас дам тебе отвар… Но смотри, мы тебя предупредили!
Нос медленно ковылял следом за Евой, кряхтя и с трудом переставляя ноги. У самого лифта он обернулся.
— Сейчас выпью и вернусь! Никуда не уходи!
— Не уйду, — пообещала Маруся.
Когда двери лифта закрылись, Эем тихо рассмеялся.
— Что он натворил?
— Влез в лабораторию и выпил не предназначенный для него препарат.
— А что за препарат?
— Есть такой напиток, который помогает нам подзаряжаться. Что-то вроде напитка силы. Выпиваешь — и твоя энергия увеличивается в несколько раз.
— Я видела такое в играх! — обрадовалась Маруся.
— У них была лекция, где объясняли действие препаратов, так он потом тайно прокрался, взломал код и выпил его.
— Это безвредно?
— Для него это как обычная вода.
— Круто вы его наказали!
— Мог выпить что-нибудь другое и тогда никакой костюм не помог бы.
Маруся понимающе кивнула.
— А почему ты сказал, что научишь меня, когда я буду готова?
— Нужен определенный настрой и объем знаний.
— А как это все получить?
— Пройти курс обучения.
— Как они? — Маруся указала в сторону лифта, куда ушел Нос.
— У них более сложный курс, а ты многое умеешь по умолчанию.
— Например, что? — хитро прищурилась Маруся.
— Например… — Эем осмотрелся по сторонам, потом пошел по коридору, махнув Марусе рукой и предлагая следовать за ним.
Они дошли до следующей комнаты, которая, как и все остальные, была без двери, и зашли внутрь. Эта комната была похожа на тоннель. Узкая, длинная, довольно темная и уходящая куда-то в бесконечность, словно еще один, неожиданно открывшийся, коридор.
— Библиотека, — пояснил Эем.
— Не люблю читать, — призналась Маруся.
— А зря…
Стены библиотеки представляли собой книжные полки. Они начинались от пола и продолжались до самого потолка. Сплошные разноцветные корешки.
Эем вытащил одну из книг и протянул Марусе.
— Что это?
— Неважно. Прочитай ее.
Маруся взвесила книгу на ладони и присвистнула. Книга была очень тяжелой и толстой.
— Это мне на год.
— Смотри…
Эем вытащил еще одну книгу и показал Марусе со всех сторон.
— Толстая?
— Угу…
Эем открыл книгу в самом конце.
— Пятьсот восемьдесят четыре страницы.
— Ну и…
— Положи ее на левую ладонь обложкой вниз.
Эем положил книгу так, как просил Марусю, и Маруся повторила за ним.
— Теперь правой рукой возьми блок страниц.
— Так.
— Сконцентрируйся.
Маруся не поняла, как именно нужно сконцентрироваться, но постаралась хотя бы внимательно слушать и не отвлекаться.
— Посмотри на страницу. Смотришь? Определи ее центр. На глазок. Определи четыре угла. Мысленно прочерти линии от углов к центру.
— Пытаюсь…
— Получается?
— Я даже не понимаю…
— Очень просто. Четыре угла и центр страницы.
— Ну вроде бы…
— Теперь медленно переводи взгляд с верхнего левого угла к центру, с правого верхнего к центру, теперь от центра к левому нижнему и от центра к правому нижнему.
— Еще раз…
— Верхний левый, центр, верхний правый, центр, нижний левый, центр, нижний правый.
— Ох….
— Потвори быстрее.
— Но я уже прочитала!
— Перечитай!
Маруся быстро пробежалась глазами по странице.
— Листай.
Пальцы дрогнули, как на спусковом крючке, и страницы с легким шелестом заструились из под пальца. Пробежав глазами первые сто страниц, Маруся остановилась и ошарашенно посмотрела на Эема.
— Это что… Это… Я что, все прочитала?
— Только первые сто страниц.
— Меньше, чем за минуту?
— Удобно, да?
— Почему мне раньше никто не сказал?
Эем улыбнулся.
— Этому мы и учим.
Маруся зажала в пальцах следующий блок и так же быстро пролистнула его.
— С ума сойти… как оно успевает читаться, я ведь даже не различаю буквы.
— Ты привыкла читать глазами. Для того, чтобы глаз различил печатный символ, ему требуется определенное время. Твой мозг ту же функцию выполняет в тысячи раз быстрее. Ты просто отключаешь зрение, оставляя глаза только как канал, по которому протекает информация. Это как… Можно наполнять стакан по капле, а можно открыть кран.
— В голове немного шумит.
— Ты дала очень большую нагрузку для своего мозга. Он все умеет, но не привык, чтобы его так использовали.
— Да он вообще не привык, чтобы его использовали, — рассмеялась Маруся.
— Библиотека в твоем распоряжении!
Маруся с интересом осмотрела полки.
— Попробуй вот эту, — Эем встал на цыпочки и вытащил книгу с верхней полки. — Только теперь немного усложним задачу.
— Ага…
— Начинай читать сразу. Не задумываясь и не рисуя линии. Открываешь и читаешь. Хорошо?
— Давай попробуем.
Эем поднес книгу к марусиным глазам и, не выпуская из рук, сам быстро пролистнул страницы.
Это было потрясающее ощущение провала во времени. Бывает, что вы смотрите настолько интересный фильм, что не замечаете, как пробегает три часа. Вам кажется, что вы только что сели перед экраном, а уже через несколько минут начались титры. И тогда вы словно отматываете просмотренное назад и еще раз переосмысливаете все, что увидели. Делитесь впечатлениями. Спорите… Так же было и тут. Страницы пролетали, сливаясь в одно целое, не давая уловить ни одной буквы, не то, чтобы слово! Потом книга резко захлопывалась, и вы оставались с полученным объемом информации, которую теперь надо было переварить.
— Оооох! — устало выдохнула Маруся. — Какая грустная история!
— Понравилось?
— Ну… да. Хотя я не очень люблю старинные книги.
— Теперь сюрприз.
Эем снова раскрыл книгу на середине и поднес к глазам Маруси.
— Ничего не понимаю…
— Что именно?
— Не понимаю, что тут написано и не понимаю… Как я это прочитала?
— Не знаешь латынь?
Маруся вырвала книгу из рук Эема, все еще не веря своим глазам и пролистнула несколько страниц.
— Как это получилось?
— Легко.
— Это да… но как?!
— Все языки едины по сути.
— По какой сути?
— Для нас нет разницы в языках. Считай, что мы знаем их все.
— Но я не знаю никакие языки вообще.
— Ты просто не знала, что ты их знаешь.
— Ну хорошо… — Маруся выглядела окончательно растерянной, — а какие-то еще способности у меня есть?
— Ну… Например, тебя нельзя убить электричеством.
— Нельзя? — недоверчиво уточнила Маруся.
— Хочешь проверить? — добродушно предложил Эем.
— Эээ… думаю нет.
— Тогда поверь на слово.
— А еще?
— Ты можешь очень долго не есть.
— Ну тут ты что-то путаешь.
В коридоре послышался громкий шепот: «Иди первый!», «Нет, ты!»
Маруся и Эем переглянулись.
«Твои друзья?»
«Наверное».
«Не буду мешать».
Эем легонько поклонился Марусе и поспешил в конец тоннеля.
«Ты не мешаешь», — безмолвно крикнула ему Маруся.
«Я буду рядом», — так же безмолвно ответил ей Эем и словно растворился в темноте.
— А сказала, что дождется… — услышала Маруся голос Носа.
— Ну и ладно… — это был голос Ильи.
— Может, она еще здесь?
— Неважно.
— Ты же хотел ее видеть.
— Когда я хотел ее видеть?
Маруся вжалась в стены, боясь выдать себя и пропустить что-то важное.
— Да перестань! Сколько раз ты порывался…
— Все, ладно. Я пойду работать.
— Может, она в библиотеке?
— Она? В библиотеке?
— Идем!
Маруся вдохнула воздух и затаила дыхание. Что делать? Выйти? Или лучше убежать в темноту, как это сделал Эем?
— Ну что ты как тряпка?!
— Все, я пошел.
Маруся сделала шаг вперед и тут же отпрянула назад. Было бы слишком неловко выпрыгнуть из укрытия и дать понять, что она все слышала, но позволить ему просто так уйти…
— Окей. Топай. А я схожу перекушу.
— Ты сюда что, жрать приехал?
— После этой гадости во рту ад кромешный. Надо чем-то заесть.
Маруся опустилась на корточки. Послышались шаги. Одни отдалялись, другие, наоборот, приближались. Через секунду она увидела Носа, который проходил мимо библиотеки. К несчастью, он заметил ее, но только открыл рот, Маруся сразу же прижала палец к губам и сделала страшные глаза. Нос заткнулся и понимающе кивнул.
— Возьму что-нибудь почитать, — зачем-то крикнул Нос в сторону лифта.
Ему никто не ответил.
Нос зашел в библиотеку и наклонился над Марусей.
— Ты чего?
— Чего «я»?
— Почему спряталась?
— Потому что услышала ваш разговор.
— Переживает… — сделав страдальческое лицо, сказал Нос.
— Из-за чего?
— Из-за тебя.
— Не ври.
— Знаешь, как он болел?
— Почему болел?
— Ты дура, что ли?
— Почему «дура»? — автоматом переспросила Маруся, чувствуя себя дурой.
— Он, между прочим, тебя любил.
— Любил?
— Эй, ты в порядке?
— В порядке.
— А что переспрашиваешь?
Маруся пожала плечами и выпрямилась.
— Ааа…
— Ааа?
— А сейчас он меня не любит?
— Откуда я знаю. Наверное, любит.
— А Алису?
— Они разругались вдрызг.
— Из-за чего?
— Нет, ты реально чокнулась!
— Она тоже здесь?
— Алиса пропала так же, как и ты, почти год назад. Как раз после ссоры с Ильей. Всю школу подняли на уши, искали ее. Илья боялся, что она могла что-то с собой сделать, хотя, конечно… Кто-кто, а уж Алиса не из тех, кто может натворить глупостей из-за неразделенной любви.
— И что потом? Нашли?
— Бунин сказал, что она связывалась с ним. Работает, мол, над другим проектом. Где-то в Азии.
— Ты веришь?
— Почему нет? Очень в ее стиле. Ей давно стало скучно в Зеленом городе, она ведь тоже… ну не такая, как ты, но необычная и… мощная. Умная. Ей было нечем занять себя. Думаю, она держалась только из-за Ильи. А когда появилась ты, то ты, вроде как, перебила ее своей необычностью и, к тому же, увела Илью.
— Никого я не уводила.
— Да перестань. Ты ведь сразу перетянула одеяло на себя.
— Так почему же вы не звонили?
— А можно мы пойдем куда-нибудь в другое место поговорить? Тут как-то тесно.
— Куда?
Нос выглянул в коридор.
— Идем, он ушел.
— Я теперь вообще не хочу с ним встречаться.
— Почему это?
— Ну потому…
— Ты же его любила.
— И даже, кажется, еще люблю.
— Поэтому не хочешь видеть?
— Ну да.
— Вот вы идиоты… — устало вздохнул Нос и почесал живот сквозь плотную материю гидрокостюма. — Ты идешь?
Они вышли в коридор и зашагали в противоположную от лифта сторону.
— Не звонили, потому что Бунин запретил. Потому что что-то пошло не так.
— Что?
— Не знаю… — Нос пожал плечами. — Бунин попросил никогда тебя не трогать и вообще забыть.
— Круто… Могли бы хоть как-то… ну не знаю. Сообщить.
— Что сообщить? Что нам тебя нельзя трогать?
— Я думала, вы злитесь на меня или еще что.
— Ты как сюда попала вообще?
Маруся подняла руку и показала на свой самодельный браслет.
— И что?
— Там змейка.
— Ааа…
— А вы как?
— Ева перенесла, я не понял, как — какая-то незнакомая технология. А как ты узнала, где мы?
— Мама привела.
— Ты же, вроде, говорила, что у тебя нет мамы, — нахмурил брови Нос.
— Ее и не было. А потом нашлась.
— И что? Она отсюда? Подожди… — Нос нахмурился еще сильнее… — Ева?!
— Ну да…
— То-то я думал, кого она мне напоминает. Смотрел, смотрел…
— Ага.
— Крутая тетка.
— Крутая.
— Вот это да… — Нос почесал поясницу. — Прикольно.
— А вы давно с ней знакомы?
— Месяца два. Она нашла нас в Казани. Мы там на выставке были.
— И что она вам сказала?
— Сначала она вообще ничего не говорила… — Носов довел Марусю до конца коридора и они свернули, — то есть мы общались, как обычно общаются на выставках. Вы откуда? А вы откуда? А что делаете? Ух ты! Круто! Давайте вместе поужинаем.
— И что, поужинали?
— Не… Уехали в Нижний и обменялись координатами. Пригласили ее в гости.
— Приехала?
— Не приехала.
— Так как же вы здесь очутились?
Нос подвел Марусю к лестнице и начал, покряхтывая, спускаться, тяжело переставляя ноги. Маруся так же медленно плелась за ним.
— Проклятый костюм… Как же он меня достал…
— Жмет?
— Жутко. Все тело онемело и чешется.
Маруся ободряюще похлопала Носа по плечу.
— Она присылала письма. В основном разработки всякие. Очень странные.
— Только вам или всем?
— Как потом выяснилось, всем. Но каждый ведь думал, что он единственный, — усмехнулся Нос.
— Вы ведь с разных факультетов.
— Так и письма были разные. С разными штуками. Но такими… знаешь, после школы сложно чем-то удивить, но то, что нам присылала Ева, было совершенно поразительно. В общем, она смогла нас заинтриговать. Причем в письмах не было ничего, кроме работы. Никакой агитации или чего-то там еще.
Нос и Маруся спустились на самый нижний этаж.
— А здесь что?
— Хозблок.
— Столовая в хозблоке?
— Столовая? Нееет. У них нет столовой. Они вообще как-то странно питаются… одной водой.
— А вы чем?
— Если б я знал, что это… Какая-то биологическая хрень со вкусом чего угодно.
— Это как?
Нос подвел Марусю к автомату, похожему на автомат мороженого напротив ее московского дома на Солянке.
— Нажимаем… сюда! — Нос нажал на панель в центре автомата и она загорелась синим. — Выбираем…
Маруся прочитала надписи «Жидкое, полужидкое, мягкое, полутвердое, твердое, хрустящее».
— Что за фигня?
— Я ж говорю… Ну например… Мягкое.
На панели отобразился новый список: «Картофельное пюре, гороховая каша, овощное рагу».
— Так себе выбор, — посочувствовала Маруся.
— Они не едят нашу пищу, поэтому относятся к ней, как к чему-то… ну не знаю. Как к инструментами, что ли. Хорошо, что не нумеруют, а то бы я совсем свихнулся.
Нос ткнул в «картофельное пюре».
«Горячее, теплое, холодное».
— Горячее, — голосом озвучил Нос. — Постоянно здесь мерзну. Ты как? Не чувствуешь? Температуру они, по-моему, тоже не ощущают…
Автомат затикал, как секундомер, и распахнул створки. На подносе лежала пластиковая тарелка с дымящимся картофельным пюре.
— А ложку? — прикрикнул на автомат Нос и ударил по стенке.
В поднос вывалилась забытая ложка.
— Вот все у них так…
Нос сунул ложку в тарелку, забрал поднос и огляделся в поисках столика.
— Столиков нет, будем есть стоя…
— Стоя у тебя не получится, — с сомнением сказала Маруся.
— Еще как получится, — уверенно ответил Нос и вручил поднос ей. — Ты держи, а я буду есть.
Маруся вспомнила, как ее уже использовали в качестве держателя кролика и летающей тарелки (или это тоже был поднос?), но рассказывать Носову про Бунина не стала.
— Ты стал таким наглым, Нос, — вздохнула она.
— Да я всегда таким был… ты просто забыла. Хочешь попробовать?
Нос набрал полную ложку пюре, подул на него и сунул в рот Марусе.
— Ммм… — Маруся замычала от боли, потому что пюре обожгло язык, — твы чтхо сувма совфол?!
— Софокл?
Маруся проглотила пюре и облизала губы.
— Оно ж горячее!
— Ну хоть вкусно?
— Пюре как пюре.
— А вот прикинь… это не пюре!
— Как не пюре?
— Я видел. Они заливают вот сюда воду, а вот сюда засыпают порошок. Реально, обычный желтый такой порошок. И все! А потом эта штука из двух ингредиентов готовит все, что угодно… Ну, по пюре, может, не так понятно, но у них же и мясо, понимаешь, тоже из этого порошка! Редкая дрянь!
— Невкусно?
— Вкусно, но это же не мясо.
— Дай-ка еще ложечку… только подуй.
Нос подчерпнул пюре ложкой.
— Так как вы здесь оказались, ты не договорил…
— Переписывались мы, переписывались… Потом она раз… и присылает материал по нашей теме. Но она про нее не знала.
— То есть?
— Мы нигде не рассказывали про нее. Это секретная разработка и про нее знают всего несколько человек в школе, — Нос поднес ложку к марусиным губам и дождался, когда она слижет пюре. — Не горячее? Короче… Присылает она нам эти схемы, мы читаем…
— А там уже общее?
— В смысле общее?
— Одинаковые письма?
— Да, да. Это письмо было одинаковым для всех.
— И что вы?
— Что мы… Там в конце письма приписка. Мол… высылаю это вам всем, очень интересно ваше мнение. Надеюсь на конфиденциальность.
— Вы Бунину показали?
— Нет. Я не говорил? Она сказала, что с Буниным они в натянутых отношениях, собственно, из-за чего она и в гости к нам не пошла. В общем, мы пообещали, что наше общение останется строго между нами. Я вот даже не знаю, почему так получилось. Ну, то есть, Борисыча мы все любим и никто не собирался его обижать, но тут такая штука. Короче… Фиг его знает. Может, кто-то думал, что ничего страшного, кто-то думал типа шпионит в пользу Бунина, кого-то подкупили новые возможности, которые были недостижимы в школе, а кто-то просто втрескался в нее…
— Например, ты? — улыбнулась Маруся.
— А что? Она красивая. Сексуальненькая такая. Я вообще думал, что ей лет тридцать, пока ты не сказала, что она твоя мама.
— Тридцать шесть.
— Короче, выглядит она вообще. А там на выставке просто как эта… Еще в платье таком была.
— Эй, але, ты про Бунина рассказывал.
— И вот. Кто, короче, что, у всех свои причины, но не слили ее. Никто не слил. К каждому подход нашла. Но сейчас не об этом. Читаем мы, в общем, эти ее тексты, смотрим схемы и видим один косяк. Ну, ошибку, то есть. Как нам казалось, ошибку. Мы то ведь тоже этой установкой занимались и поэтому считали ее единственной правильной.
— А что за установка?
— Да какая разница!
— Нос, ты че, сказать не можешь?
— Марусь… ну секретная установка. Ничего интересного.
— Вот не ожидала от тебя.
— Черт, ну это тайна. Правда. Я Бунину сам лично обещал молчать.
— Только почему-то ты сейчас не с Буниным, — ехидно заметила Маруся.
Нос потупился.
— В общем… Проект «Искусственное солнце». Ой, ну тебя… аж есть расхотелось. Вот умеешь ты настроение испортить.
— Перестань… Расскажи, что было дальше?
— Ничего. Написали ей про ошибку. Она говорит — как так? Не может быть. Мы говорим — точно, вот тут и тут ошибка. Она говорит — какая?
— А вы?
— А мы что, мы ж рассказать не можем!
Маруся поставила поднос обратно в автомат и прислонилась к нему спиной.
— Лучше не прислоняйся, он иногда бьет током.
— Мне не страшно, — усмехнулась Маруся, вспомнив слова Эема.
— Ну смотри… В общем, препирались мы с ней долго. Умеет твоя мамочка мозги пудрить. Написали ей про ошибку. В смысле, как там на самом деле надо делать. Так, как у нас было. И тут вдруг получаем письмо. Такое очень неприятное письмо. Тревожное. Ничего из него непонятно, но чувствуется прям, как тон сменился. Мы ей — что, мол, такое? А она пишет — вы совершаете страшную ошибку. Нормально? Мы ей на ошибку указали, а она говорит, что ошибаемся мы. Мы ей расчеты. Она нам свои. И тут вдруг из ее расчетов получается, что у Бунина и правда есть серьезный ляп… Даже не ляп, — Нос нервно захихикал, — а такой ляпище. То есть, по тем данным, которые Ева нам предоставила, получалось, что Бунин своим солнышком может прожарить Землю и нас всех до хрустящей корочки.
— Ничего себе…
— Угу..
— Это правда?
— Получается, что так.
Маруся и Нос замолчали.
Что это было? Одурманивание или правда? Но если правда, то причем тут Маруся? Зачем Ева так просила ее присоединиться? Маруся не понимала, чем она могла помешать Бунину и как помочь симпатичным инопланетянам. Ей вообще показалось, что она выслушала две разные истории и это напрягало ее. Может быть, Ева опять искала к каждому свой подход? Подбирала легенды? Нащупывала слабые места?
— Ты веришь ей? — наконец спросила Маруся.
Нос как-то невнятно замычал.
— Это ответ?
— Не знаю, что тебе сказать. С одной стороны, это похоже на правду. С другой, похоже на какой-то хитрый развод. С третьей стороны, мне, если честно, стало все равно. Когда мы согласились сюда отправиться, я думал, что просто приеду, посмотрю и уеду. У меня не было желания покидать Зеленый город. Когда приехал — не было желания остаться. Мерзнуть и жрать эту вот… даже не знаю, что они туда засыпают.
— Погоди, Нос, ты о чем? Вы же только вчера исчезли!
— Вчера?! То-то мне казалось, что у них тут со временем черт-те что творится.
— Ясно. А потом все изменилось?
Нос снова замолчал, подбирая слова, и неожиданно двинулся в сторону лестницы.
— Идем, мне пора снимать этот дурацкий костюм. Иначе я сейчас раздеру себя всего в клочья.
Маруся хихикнула.
— Они хорошие. Очень непохожие на нас. Не такие как мы. Не знаю, как тебе объяснить. Нужно пообщаться. Сначала отторжение, потом симпатия. А потом будто бы меняется что-то в голове. Так — пымс! И переключается. Начинаешь видеть все по-другому. Видишь уродство людей. Не физическое, а в голове. Все пороки. Это даже бесит, — Нос улыбнулся. — Не, правда. Переходный период сложный. Вроде бы ты еще осознаешь себя человеком, но начинаешь чувствовать все свои комплексы, видеть свои недостатки. Не очень приятно. Начинаешь злиться. Как будто попал в компанию святош. Такие все… Ангелочки.
— Они правда не агрессивные?
— Цветы агрессивные? Нет… цветы по сравнению с ними агрессивные, не подходящий пример…
— Мама сказала, как дети.
— Хуже! В смысле, лучше. Их даже обидеть практически невозможно.
Нос с тоской посмотрел на лестницу, уходящую вверх. Потом прерывисто вздохнул и начал подъем.
— Вот попробуй у арка что-нибудь отнять, например, — продолжил он рассказ. — Не получится, потому что сам отдаст. Или украсть. Тут вот мама твоя, она да. Если что не так, ввалит жестко. Коварная мадам. А эти не такие. Но смешные. Общаться не в напряг. Даже шутить умеют.
Маруся вспомнила, как Эем заступился за Носа, которого наказала мама.
— Пытаются нас понять. Вот это вообще круто. Отношение такое… уважительное, но немного снисходительное. Все-таки мы по сравнению с ними обезьяны.
— Может, они только сейчас такие добрые? Потому что нуждаются в нас?
Нос обернулся к Марусе и по его лицу она поняла, что озвучила мысль, которая раньше не посещала его светлую голову.
— Надеюсь, что нет… — нахмурившись, произнес он. — Но вообще, я бы не хотел таких врагов. Слишком умные.
— А чем вы тут занимаетесь?
— Учимся. Что-то вроде этого. — Познаем азы. Ну, например, прикинь — они умеют общаться телепатически.
«Так?» — мысленно спросила Маруся и рассмеялась от произведенного эффекта, потому что Нос чуть не упал с лестницы и даже повис на перилах.
— Фига се. А ты откуда умеешь?
— Схватываю на лету.
«Ну конечно»… — донеслось до Маруси скептическое носовское возмущение.
«Я все слышу», — отправила ему в ответ Маруся.
— И что я тут, как дурак, тебе все рассказываю? Ты, похоже, сама все знаешь лучше меня! — обиделся Нос.
— Ничего я не знаю. Я пришла, чтобы разобраться, кто говорит правду, а кто врет.
— А кто врет?
— Либо мама, либо Степан Борисыч.
— Все-таки, от баб одни несчастья, — внезапно заявил Нос, — до твоего появления у меня таких мыслей не было, а теперь я тоже буду сомневаться.
— Ты лучше наблюдай и сообщай мне обо всем подозрительном.
— Тоже мне, детектив! А ты что, виделась с профессором?
— Нет, с чего ты взял?
— Ты сказала, что… или мне показалось?
— Тебе показалось, — улыбнулась Маруся.
Они дошли до нужного этажа и остановились, чтобы дать Носу перевести дыхание.
— Когда я сниму эту штуку, то почувствую себя самым счастливым человеком на свете!
— Как немного бывает нужно для счастья, — улыбнулась Маруся.
— Знаешь что… ты лучше сама тут поживи. Походи на занятия, пообщайся. То, что здесь происходит, нельзя описать словами. Это необъяснимо.
— Может быть, это такая магия?
— Да пусть бы и магия. Я видел людей, которых сюда привезли. Они счастливы. По-настоящему. Они приобретают знания, умения, навыки. Философию. Излечиваются, просветляются.
— Похоже на секту, — вспомнила бунинские слова Маруся.
— Нет. В секте это видимость счастья. Гипноз. А тут все на самом деле. Короче — придешь, увидишь.
Нос замолчал, потому что увидел Еву, которая шла к ним навстречу.
— Можно уже снять этот костюм? — громко взмолился Нос, подняв руки к небу.
— Иди снимай! — без тени улыбки на лице сказала Ева. — И больше ничего не трогай без спроса.
— Больше никогда!
Ева указала Носу на дверь, куда он, видимо, должен был отправиться.
— Ты еще здесь или…
— Думаю, тебе лучше отправиться домой, — не дав договорить Носу, сказала Марусе Ева. — У вас уже утро.
— Проснется папа… — понимающе кивнула Маруся.
— Ты появишься еще? — снова спросил Нос.
Ева выжидающе посмотрела на Марусю.
— Завтра.
— Тогда до завтра?
— До завтра.
— Увидимся.
— Конечно. Только… Не говори ничего…
— Кому? А! — Нос подмигнул Марусе. — Договорились.
Маруся дождалась, когда Нос отойдет, и посмотрела на маму. Ева изменилась и снова излучала нежность.
— Я так рада, что ты здесь.
— Хотела повидать ребят.
— Ты убедилась, что их тут никто не держит?
— Не знаю…
— Не можешь отличать хорошее от плохого?
— Уже не уверена.
— У нас хорошо.
— Коровам на ферме тоже хорошо, пока их не съедят.
— Мы не едим коров, — улыбнулась Ева.
Она сказала это так легко, весело и даже как-то невинно, что Марусе стало стыдно. Она вспомнила слова Носова про то, что люди слишком озлоблены, подозрительны и несчастны… даже вспомнила слова про агрессию, которая возникает как ответная реакция на это умиротворение и чистоту. Может быть, именно поэтому ей так хотелось грубить маме? Потому что мама была лучше ее? Она уже освободилась от человеческой грязи и поэтому рядом с ней Маруся чувствовала себя чудовищем, неандертальцем, тупым и ограниченным животным… Марусе стало противно от самой себя. И Бунин, он тоже такой же. Он не понимает. Не понимает и ненавидит их.
— Все в порядке? — Ева ласково провела по марусиному лбу. — Устала?
— Прости меня. Я чувствую себя такой глупой… — неожиданно сказала Маруся и на ее глаза навернулись слезы.
— Ты просто запуталась. Это нормально. Не торопи себя. И не извиняйся, — Ева взяла марусино лицо в ладони и посмотрела ей в глаза. — Слышишь?
— Да.
— Я не давлю на тебя.
— Угу…
— Беги домой и будь хорошей девочкой.
Маруся всхлипнула.
— Эем просил передать, — шепотом сказала Ева, — что он будет твоим персональным учителем.
Губы Маруси дрогнули в улыбке.
— Я обязательно вернусь… — Маруся вытерла кулаками глаза и, решительно зажмурившись, перенеслась в московскую квартиру.
Миссия по разоблачению злодеев была провалена.
Первым делом Маруся заглянула в спальню к отцу. Папа еще спал, зарывшись головой в подушку, а на включенном экране тихим фоном шли новости спорта. Наверное, ночью он смотрел футбол или что там папы смотрят по ночам? Фигурное катание?
Маруся прошла на кухню и заглянула в холодильник. Готовить она не умела и не любила, но, как каждая приличная девушка, имела в запасе несколько фирменных рецептов. Сейчас ей очень хотелось приготовить для папы что-нибудь вкусное, например, яичницу с помидорами и сыром. Маруся достала продукты и разложила на столе.
В голове крутились слова, которые ей говорила мама, и Нос, и Эем. И даже слова Ильи. Ох, они запали ей в самое сердце. Маруся вспоминала все сразу, одним потоком… Как будто «включили кран». Может быть, это был тот самый глубинный слой сознания, и у Маруси получилось опуститься на «дно» своего «океана»?
Она думала про умение общаться без слов и про то, умеет ли это папа (ведь мама говорила, что он тоже полукровка!), думала про Носа и про то, что на этот раз он встретил ее как хороший друг, а ведь еще недавно был в нее влюблен (или ей так казалось), зато ей абсолютно точно казалось, что Илье на нее наплевать и на самом деле он любит Алису (а оказалось иначе.). Маруся думала про Эема и про то, что… нет, про это лучше никому не знать. Маруся вспоминала пустыню и картофельное пюре, сделанное из не пойми чего. Но чаще всего Маруся возвращалась в своих мыслях к маме.
Любила ли она ее? Версии было две. По первой версии, Маруся маму не любила, а та нежность, которую она время от времени испытывала к ней, была всего лишь остаточным явлением, гипнозом или шаблоном, который засел в голове и диктовал условия, по которым маму любить надо, потому что не любить маму невозможно — это же мама!
По другой, второй версии, Маруся маму любила. Любила «все еще» или любила «всегда», но абсолютно бесспорно. А та злость, подозрения и попытка списать свое учащенное сердцебиение на подлое манипулирование, была всего лишь детской обидой и нежеланием простить близкого человека.
Однажды Маруся сильно поссорилась со своей подругой, заподозрив ее в предательстве, и даже рассказала об этом папе, потому что на тот момент это очень задело ее. Ситуация была непростая, все факты указывали на то, что близкий человек оказался человеком подлым, но прямых доказательств не было, и к тому же подружка так искренне клялась в своей преданности, что Маруся окончательно запуталась и от невозможности принять правильное решение, впала в отчаяние и даже простудилась. Тогда папа сказал, что лучше простить виноватого, чем наказать невиновного, и рассказал какие-то яркие истории из своей жизни. Марусе очень понравились эти слова. Она потом часто вспоминала их и в ситуации, когда ее обижали, и в ситуации, когда обижались на нее. Значит, маму надо простить? Принять ее такой, какая она есть? Рискнуть и довериться?
Из того, что Маруся увидела, никаких выводов сделать не получалось. С одной стороны, мама казалась хорошей и искренней. Да, она была одержима идеями, это никак не противоречило словам Бунина, но идеи эти были мирными и безобидными. Эти идеи оказались настолько прекрасными, что смогли подкупить множество людей и даже друзей Маруси. Но почему? И как это было сделано? Эта история с перепиской, которую рассказал Нос, как ни крути, все же походила на хитрую ловушку. Ребят вычислили, за ними следили, мало того, если рассуждать здраво и объективно, ребят вынудили предать профессора. Их просто подкупили, найдя к каждому правильный подход. Это было так странно. Ну не могла Маруся поверить, что Нос или Илья купились бы на какие угодно блага ценой дружбы с Буниным. Невозможно. Они бы рассказали ему. Предостерегли. Может быть, даже поругались, но не сбежали бы просто так, трусливо, побросав свои дела… Или они были вовсе не такими честными, как про них думала Маруся?
Маруся брызнула маслом на раскаленный металл и аккуратно уложила на дно колечки помидоров.
На свете был только один человек, в поступках и словах которого она не сомневалась. Да, да, это был папа. Все остальные… Мама могла быть и хорошей, и плохой. Бунин? Сколько раз он подставлял и предавал Марусю? Но сколько раз спасал. Даже эта последняя история, ведь он передумал, справился с собой и отпустил. Вернул предмет. Возможно, у него был какой-то свой интерес, собственно, он его и не скрывал, но ведь… Нет, Бунин, все-таки, был больше хорошим, чем плохим. Хитрым, вредным, расчетливым, но он был не способен на что-то по-настоящему подлое по отношению к Марусе. По крайней мере, ей хотелось в это верить.
Маруся взяла лопаточку и перевернула поджаренные с одной стороны ломтики помидоров.
Дальше. Дальше очень хотелось рассказать обо всем папе и спросить у него совета. Кому верить? Родной, но незнакомой маме или чужому, но хорошо знакомому профессору? Папа имел претензии к ним обоим… И, главное, узнай он про то, что творится, он наверняка заслал бы Марусю на другой конец света, а этим несчастным настучал по голове.
Соль, перец… Перца можно побольше, папа его любит.
Что делать? Продолжать встречаться с ними и пытаться разведывать новые детали и подробности? Перенестись к профессору и рассказать все ему? Или не ввязываться?
Маруся настолько погрузилась в свои мысли, что не заметила, как папа вышел из своей комнаты, тихо встал в дверном проеме и теперь с удивлением наблюдал за ней.
— Что это ты делаешь?
Маруся посмотрела на сковородку, потом на папу и почесала нос.
— А на что похоже?
— Выглядит как яичница, пахнет, как яичница, и шкворчит, как яичница… Наверное, это яичница.
Маруся улыбнулась.
Папа прошел на кухню, взял со стола ломтик сыра и бросил в рот.
— А с чего это вдруг? Натворила что-нибудь еще?
— Ну почему еще…
— Ммм…
Папа обнял Марусю за плечи и прижал к себе.
— Доброе утро, балбесина.
— Между прочим, с помидорами, как ты любишь!
— Между прочим, чувствую! Почему, ты думаешь, я проснулся?
— Бодрящий аромат жареных помидоров?
— Поперчила?
— От души.
— Откуда у тебя душа, чудовище.
— Ну хватит уже!
— Что хватит?
— Обзываться!
Маруся замахнулась на папу лопаточкой. Гумилев засмеялся и отпрыгнул в сторону.
— Какое-то у тебя подозрительно веселое настроение? — прищурилась Маруся.
— Во-первых, я выспался, во-вторых, проснулся от запаха вкуснейшего завтрака, который мне приготовила моя дочка, в-третьих, я иду на очень интересную встречу…
— Про что?
— Про новый уникальный источник энергии.
— И что там интересного?
— Сходи и узнаешь.
Гумилев подхватил еще один ломтик сыра.
— Нуу! Хорош воровать мой сыр!
— Это мой сыр!
— Он не твой, а для яичницы.
— Но яичница ведь для меня?
— Ну паа!
— А куда делись твои ужасные синяки?
— Зажили.
— Хм…
— И не такие ужасные они были. Просто в темноте выглядели страшно.
— Ты дождешься, что я приставлю к тебе круглосуточную охрану.
— Не приставишь.
— Тогда развешу везде камеры слежения.
— А я подам на тебя в суд за вторжение в личное пространство!
— Да ты что?!
Маруся выложила яичницу на тарелку и посыпала тертым сыром.
Гумилев послушно сел за стол и взял в руки вилку.
— Приятного аппетита, — улыбнулась Маруся, ставя тарелку перед папой.
— А ты?
— Че-то не хочется.
— Ты вообще когда встала? Смотрю, нарядная уже такая.
— Недавно.
— Ты что, уже куда-то ходила?
— Да никуда я не ходила!
— Обычно по утрам ты выглядишь несколько иначе!
— Можно подумать, что ты видишь, как я выгляжу по утрам.
— Как же я могу увидеть, — возмутился Гумилев, отправляя в рот кусочек яичницы, — если ты спишь до обеда.
— Бубубубу, — передразнила жующего отца Маруся.
— Пойдешь на конференцию?
— Неееее….
— Ты бы хоть иногда слушала, что умные люди говорят.
— Всякие глупости.
— Ну конечно!
— Я лучше дома почитаю.
— Что ты тут почитаешь? Твиттер?
— Твиттер это прошлый век.
— Дай-ка еще перца!
Маруся взяла с полочки медную перечницу, купленную на старом арабском рынке, и смело опрокинула ее над папиной тарелкой. То ли она слишком резко тряхнула рукой, то ли неплотно завинтила крышечку, но яичница вмиг стала черной от мельчайших перчинок.
— Ну не так буквально…
Маруся не удержалась и прыснула от смеха. Потом схватила папину вилку и попыталась счистить излишки перца.
— Хорошо, что я хоть сыр успел перехватить! — не унывал Гумилев.
— Да она нормааальная… Подумаешь, чуточку… — Марусю распирало от хохота. — Вот смотри! Почти чистый кусок!
У Гумилева мигнул телефон.
— Пора выходить.
— Ты что, даже не поешь?
— Все лучшее — детям! — Гумилев пододвинул тарелку к Марусе и встал из-за стола. — А нам, старикам, главное — внимание.
Маруся опустила голову к яичнице, принюхалась и оставила лежать нетронутой.
— Последний раз спрашиваю! Пойдешь со мной?
— Нет!
— Правда, интересно!
— Нет!
— Настоящая фантастика.
— Я не люблю фантастику.
Гумилев раскрыл свой симпатичный кожаный портфель и достал оттуда красочный буклет.
— На, хоть картинки посмотри.
Маруся лениво потянулась и зевнула.
— Балбесина.
Папа вышел из кухни и Маруся услышала, как в душе зашумела вода. От нечего делать, она дотянулась пальчиком до буклета и придвинула его поближе. На обложке качественной голографикой переливалось плазменное кольцо и надпись «Проект Искусственное Солнце».
Недолго думая, Маруся спрыгнула со стула и побежала переодеваться. Все-таки на международную конференцию надо было одеться посерьезней.
Никогда раньше Маруся не ходила на конференции, не знала, много ли там бывает народа и что этот народ там делает. Разговаривает, слушает и умирает со скуки?
Она шла рядом с папой по коридору, улыбалась всем встречным людям, которые здоровались и непременно спрашивали «Это твоя уже такая выросла?», как будто они знали Марусю с детства, но очень долго не видели. Учитывая то, как часто Марусю показывали по телевизору, поверить в это было невозможно, но, видимо, это была такая стандартная фраза, заготовленная на случай встречи коллеги с ребенком. Дежурная, глупая и абсолютно бессмысленная. Твоя? А чья же еще?! Выросла? А что надо было делать?!
От этих вопросов и еще от непривычно серьезного платья было неуютно. Строгий воротничок сжимал горло, а узкая и длинная, до самых коленок, юбка сковывала движения. Отдельной песней были унылые туфли на невысоком каблучке, которые туго фиксировали привыкшие к невесомым шлепкам ступни и, несмотря на весь технологический прогресс, немилосердно натирали пятки. Черт бы побрал этот проклятый дресс-код! Как вообще можно о чем-нибудь думать, когда на тебя натянут такой нелепый и неудобный экзоскелет системы «приличная девочка из хорошей семьи»?
— Это твоя уже такая выросла? — очередной вопрос от очередного неприятного дядьки в сиреневом костюме.
— Привет, привет, Мишань… — отец пожал руку фиолетовому коротышке и похлопал его по спине. — Да, подрастает смена.
— А мой оболтус из-за компьютера не вылезает, — пожаловался коротыш. — Ничего ему не интересно! Ты уже решила, куда будешь поступать? — обратился он к Марусе.
— Я… эээ…
— Никак не может определиться, — спас положение отец, — и туда хочется, и туда… сам понимаешь.
— Эээх… — снова вздохнул коротыш, — а мой вот хочет стать безработным и жить на пособие.
Маруся испытала неловкое чувство стыда за папину ложь. Получается, что он стеснялся ее и пытался выдать за какую-то другую, более хорошую девочку?
— Гости уже приехали? — сменил тему разговора Гумилев.
— Да вроде бы видел…
К ним подошел еще какой-то мужчина.
— Лёш, набери Ковригина. Я ему с утра так и не дозвонился, — пожав руку, сразу обратился к нему Гумилев.
— А Ковригин в больнице.
— Что такое?
— Непонятно. Отключился вчера вечером. Людмила звонила, рыдала. В реанимации сейчас.
— В смысле «отключился»?
— Какая-то мутная история. Нашли в спортивном зале без сознания. Сейчас в коме.
— Ничего себе… Сердце?
— Да он здоровый, как бык.
— Ну да…
— Набери ее попозже. Она хотела поговорить.
— Да, обязательно…
Гумилев обернулся к Марусе.
— Через пять минут начало. Если хочешь в туалет, иди сейчас.
— Па, ну что ты как с ребенком, — обиженно зашипела Маруся.
— Ну ты же не будешь там меня дергать?
Маруся выразительно нахмурила брови, давая понять, что разговор окончен.
— Тогда терпи.
Гумилев развернулся и, поймав за рукав того самого Алексея, с которым только что разговаривал про Ковригина, подвел его к Марусе.
— Маруся, это Алеша, Алеша — это Маруся.
— Это пудинг.
— Что?
Маруся замотала головой, будто ничего не говорила.
— Леш, посади ее куда-нибудь поближе ко мне, но не очень заметно.
— Под стол, — не удержалась Маруся.
Гумилев показал Марусе кулак и она прикрыла ладонями рот.
— Там сбоку есть хорошие тихие места за столиками…
— Ага…
— Главное, чтобы выход рядом был, а то она это…
— Что я это?
— Если будет надо — тихо выйдешь и вернешься на место, — вполголоса объяснил Гумилев Марусе.
— Ты бы мне еще няньку нанял.
— Вот тебе нянька, — усмехнулся Гумилев, кивая на плечистого Алексея.
— Я все понял, Андрей Львович.
— А есть там можно?
— Во время перерыва.
— А перерывы часто?
— Леш, уведи ее уже куда-нибудь.
Гумилев отмахнулся от Маруси обеими руками, словно от назойливого кошмара, и тут же переключился на каких-то гостей, вышедших из лифта.
— Ну что, пойдем, посадим тебя куда-нибудь? — обреченно вздохнул папин помощник.
— Пойдемте, посадим, — согласилась Маруся и, словно в молитве сложив ручки на груди, жалобно спросила: — А перерыв скоро?
На самом деле, Марусе досталось самое лучшее место. Она сидела в боковом секторе, состоящим из удобных мягких кресел с маленькими столиками. На столиках транслировалось выступление докладчиков и разные презентационные ролики. А еще эти места были хуже всего освещены, так что там можно было спокойно задремать, без страха быть замеченным.
Тем не менее, дремать Маруся не собиралась, потому что хотела разобраться, что же это за проект, поэтому она откинулась на мягкую спинку кресла и развернула столик-экран таким образом, чтобы его лучше было видно из положения лежа.
Слова, которые произносили докладчики, были непонятны. Словно специально для таких, как она, внизу экрана время от времени всплывали пояснения и подсказки. Папа говорил, что боковые ряды предназначены как раз для школьников и студентов и, видимо, были рассчитаны на то, что слушатели могут не обладать всем необходимым для понимания объемом знаний.
Вообще, стоило признать, что этот современный конференц-зал был очень удобен и продуман до мельчайших деталей. Так, например, помимо подсказок на экране можно было включить режим конспектирования и тогда все, что произносилось со сцены, появлялось в отдельном окошке в виде набранного уже текста, который можно было с легкостью распечатать, нажав на кнопочку «принт». Лекции можно было записывать в разных аудио и видео-форматах, можно было выделять понравившиеся места и отправлять их в интернет, можно было даже обмениваться сообщениями между столиками.
Для пробы Маруся открыла в меню схему зала и синхронизировала ее со списком гостей. Потом ввела фамилию нужного человека и запустила поиск. Умный чудо-столик сразу же отметил красным то место, где сидел папа. Номер его столика был 0831. Маруся выделила это место, кликнув пальцем по схеме, и в открывшейся строке напечатала «Привет!». Отправить… Через секунду ответ: «Не балуйся!».
Работает!
Впрочем, и правда, хватит баловства. Нужно было сосредоточиться и послушать, о чем здесь, все-таки, говорят. А говорили они вот о чем…
Сначала дядька с длинными седыми усами, поразительно нелепой внешности, докладывал о необходимости строительства дублирующей системы, так как в случае аварии на основной системе весь мир может впасть в энергетический коллапс. Потом его перебил другой дядька, который сказал, что нелепо говорить о дублирующей системе, в то время как не запущена еще даже основная система. А усатый дядька сказал, что думать об этом надо начинать уже сейчас, и он предлагает сделать не одну, а две дублирующие системы. Например, в Африке и Австралии. Подсказки сыпались одна за другой, показывая, например, географическое положение Африки и Австралии, население, экономические показатели и какие-то еще показатели, для которых, видимо, требовалась дополнительная подсказка.
Потом выступил папа и попросил, чтобы докладчики говорили спокойно и не переходили на повышенные тона. После папы речь взяла старенькая бабушка в ослепляющем костюме цвета ультрамарин. Бабушка говорила про то, что проект крайне опасен и просила обратить внимание выступающих на тот факт, что в случае ошибки на Земле могут произойти необратимые изменения, как то: смена климата, магнитного поля и даже сход с орбиты. На бабушкином выступлении не заснули только самые стойкие, потому что говорила она очень тихо и монотонно. А чтобы разобрать ее речь, приходилось включать тот самый режим конспектирования и читать текст с экрана. Тем не менее, в конце ее выступления зал взорвался продолжительными овациями, из чего Маруся сделала вывод, что это была какая-то очень важная и уважаемая бабушка, ну или ее таким образом пытались заглушить.
После бабушки на сцене снова появился папа и сказал, что, к величайшему сожалению, они все еще не смогли добиться серьезных результатов и мощность реактора далека от идеальной. Однако в данный момент рассматривается абсолютно новый революционный метод, основой которого послужил сплав АРЕАН-104. Потом папа начал очень долго и непонятно рассказывать про уникальные свойства этого сплава, так что подсказки стали сыпаться с такой скоростью, что буквально нагромождались одна на другую. А в конце своей речи папа сказал, что состав сплава он раскрывать не будет, иначе всех присутствующих в зале придется убить, и зал громко захохотал. Когда все отсмеялись, папа сказал, что так и быть, пригласит на сцену своих партнеров из Китая и они прольют свет на таинственный сплав.
— Надеюсь, в зале никто не говорит по-китайски?
Зал снова засмеялся, а Маруся посмотрела на часы и подумала про «когда же перерыв?».
Перерыв так и не наступал, а на сцену вышла пара ученых из Китая. Один из них был маленький и толстый, а другой высокий и худой. Маруся подумала, что издалека они похожи на актеров комедийного скетч-шоу, потому что смех вызывал уже только один их внешний вид, и что сейчас они начнут шутить со сцены по-китайски. И очень кстати. Эем говорил, что Маруся, сама о том не подозревая, знает все языки. Можно было бы попробовать понимать их на слух или включить, опять-таки, режим конспектирования, распечатать и прочитать все бегло…
Маруся перевела взгляд со сцены на экран и, чтобы получше рассмотреть смешных китайцев, сфокусировала режим просмотра на их лицах и увеличила изображение. Противная, мерзкая, душащая волна страха прокатилась по всему телу, от макушки и до кончиков пальцев. Это длилось долю секунды, но за это мгновение организм успел пережить настоящий стресс. Его словно вернули, окунули с головой в какой-то старый кошмар. Маруся вздрогнула, пытаясь отогнать от себя неприятное видение. Почему это произошло? Что так напугало ее?
Этот высокий… Он был похож на Чена. Был очень похож на Чена, или это был сам Чен? Чен? Здесь? В Москве? С папой? Нет, нет, нет… это совпадение, галлюцинация, что угодно, но только не он. Он просто похож. Для европейцев все азиаты на одно лицо. «Но это и правда одно лицо!» — с отчаянием кричал внутренний голос.
Маруся увеличила лицо еще крупнее. Глаза… карие, ну конечно, он же не заявится на конференцию с разноцветными глазами. Зато взгляд его — хитрый и будто слегка улыбающийся. А имя? Глупо было проверять имя, но вдруг? Маруся вызвала подсказку и кликнула на лицо предполагаемого Чена. «Чоу Шэн», — написала подсказка. Владелец корпорации «Шэн Энергетикс». Шэн, Чен… Имена у них казались такими же похожими, как и внешность.
Чоу Шэн неподвижно стоял посреди сцены, сложив руки на груди и глядя в пол, пока его маленький напарник оживленно рассказывал про сплав АРЕАН-104. Перевести текст самой у Маруси так и не получилось, возможно потому, что мысли были заняты другим, а возможно потому, что на экране транслировалась речь с переводом. Маруся, не мигая, изучала лицо Чена-Шэна и пыталась найти какие-то неоспоримые доказательства того, что она не ошиблась. Но какие? Честно говоря, в тот раз, когда она встречалась с Ченом, ей было не до разглядывания. Его лицо впечаталось в сознание так, что она могла бы узнать его в толпе, но сейчас, когда никакой толпы не было и он стоял в нескольких метрах от нее, она почему-то смутилась. Слишком все неожиданно, нереально, невозможно. Впрочем, как и все в ее жизни.
Маруся открыла окошко сообщений и выбрала папин стол.
«Ты знаешь этого человека?» — быстро напечатала Маруся.
Чудесно! Маруся представила, как ее вопросы звучали со стороны. Наверное, папа подумал, что Маруся влюбилась в симпатичного китайца и теперь устраивает допрос.
Возможно, это было неправильно, глупо и неэтично по отношению к выступавшим, но ждать полчаса Маруся не стала. Она потихоньку выскользнула в проход и оказалась в коридоре. У двери стоял тот самый Леша, который помог ей найти место в зале.
— А где здесь… — спросила Маруся, изобразив смятение на лице.
— Хм… — понимающе кивнул папин помощник. — Сразу за поворотом.
— Спасибо!
Маруся почти побежала и причиной этому, конечно, было не желание поскорее попасть в туалет, а самый обычный страх. Маруся закрылась в просторной кабинке, накрыла унитаз крышкой и села сверху. Нужно было что-то делать, но пока непонятно, что.
Сомнений в том, что это Чен, почти не осталось. Ужас, охвативший ее, был реакцией организма на столкновение с опасностью. Но кто был в опасности — она или все? А папа? Папа сказал, что знает этого человека, значит, раньше он с ним уже сталкивался и пока ничего страшного не произошло. Папа даже не подозревает, кто это. Почему? Чен исправился? Или ему была нужна именно Маруся, а здесь он просто по делам? Возможно такое? Почему бы и нет. У злодеев тоже есть бизнес, на что-то ведь он живет и живет неплохо. Владелец крупнейшей энергетической компании второй по влиятельности страны.
Рассказать папе, что он пытался ее убить? Но тогда папе придется рассказывать и все остальное. Поверит ли он? Вряд ли. Молчать и делать вид, что ничего не случилось? Но как молчать, если ты видишь, что в твой дом заползла ядовитая змея, которая вьется около близких тебе людей. Может быть, как-то спровоцировать его, чтобы он показал свое настоящее лицо? И подвергнуть опасности всех, кто будет находиться рядом? Нет. Не идет.
Маруся пыталась вспомнить все, что было связано с Ченом. Найти какие-то цепочки, которые могли привести его сюда. На нее он напал, чтобы перекачать себе ее кровь. Чен хотел получить ее возможности, хотел стать таким, как она. Ну, допустим.
Чен пытался убить Бунина. Нападение было крайне жестоким, рассчитанным на физическое устранение с предварительными пытками. Похоже на ненависть или на месть. Почему он так поступил? Что могло их связывать? Оба охотились за предметами и прекрасно разбирались в теме, и, как только что выяснилось, оба занимались проектом «искусственное солнце». Почему так? Почему все крутится вокруг этого проекта? Почему вокруг проекта крутятся именно те люди, которые как-то связаны с предметами? Бунин, мама, Чен…
А папа? Может быть, Маруся совсем его не знает? Может быть, он тоже охотник и коллекционер? Может быть, мама права и все, чего папа добился, результат не ума и труда, а уникальных свойств?
Ну уж нет, только не папа. Тогда бы получилось, что он все это время врет Марусе, а в это она поверить не могла. Папа был самым лучшим, открытым и искренним другом.
Казалось, что ответ лежит на поверхности, но почему-то никак не получалось его увидеть. Видимо, опять мешались родственные связи. Они, как помехи, глушили сигналы разума, не давая быть объективной. Ну же! То, что Маруся искала, было не просто на поверхности, оно только что было названо прямым текстом. Об этом прямо сейчас, в данную минуту, докладывали китайские партнеры…
Сплав. Тот самый магический сплав, формулу которого нельзя раскрывать. Конечно! В докладах ученые и даже сам папа жаловались на то, что их реактору не хватает мощности, а что, как не предметы, могло обладать свойствами, которыми не обладало ни одно другое вещество на Земле? Но что это за сплав? Какой-то отдельный предмет или совокупность разных? Или реальный сплав? И Бунин, и Чен, и Ева собирали предметы для чего? Уж не для этого ли проекта, который мог быть «революционным в масштабах человеческой цивилизации», как было написано в буклете, а также мог быть «оружием, которое уничтожит планету», как говорила та самая заунывная старушка. И кто чего добивался? Зная папу, Маруся могла быть уверена только в одном — именно он добивался революционного прорыва. А вот остальные…
Ну ладно, Бунин. Бунин ученый до мозга костей. Вряд ли он желал бы катастрофы.
Ева? Какой интерес мог быть у их организации? По словам Бунина, и тут, наконец-то, все стало сходиться, инопланетная раса хотела уничтожить землян. Хотела ли она уничтожить их вместе с Землей? Не очень логично. Опять же, по словам Евы, арки не могли покинуть планету, из-за чего, собственно, и начался весь конфликт. Значит, уничтожив планету, они уничтожат и себя.
А Чен? Мог ли он хотеть гибели всего живого? И тоже нет. Чен хотел стать властелином мира и жить вечно — это никак не похоже на мысли самоубийцы. Получалось, что в печальном исходе не заинтересован был никто. Хоть что-то радует…
Оставался еще один вопрос. Связаны ли как-то между собой все эти организации? Ну, то что папа и Чен связаны, это, к сожалению, было уже очевидно. Бунин и Чен не могли быть связаны по причине того, что они были врагами, к тому же у Бунина все отняли… Так. Стоп. А кто отнял? Бунин был уверен, что это Ева… но, побывав у арков, Маруся убедилась, что это абсолютно безобидная раса… было бы странно, если бы эти существа могли использовать такие жестокие методы. Зато Чен… Это был его почерк, и даже действие, которое происходило в Зеленом городе, страшная разрушительная сила, которая перемолола в щепки неприступное подземное хранилище — не его ли эта работа? Голова кругом…
В кармане запиликал телефон. Сообщение от папы: «Ты где?» Видимо, полчаса прошли и все вышли на обед.
Маруся покинула кабинку и осторожно выглянула в коридор. Так и есть. Толпа ученых, бизнесменов и гостей конференции высыпала из зала и теперь разбредалась по зданию в поисках пищи. Маруся заметила папу, который стоял чуть в стороне ото всех и что-то набирал на телефоне. Видимо, следующее сообщение. Оценив ситуацию и решив, что в данный момент ей ничего не грозит, Маруся вышла из укрытия и подошла к папе.
— Ты где была?
— В туалете.
— Полчаса?
— Хорошо… я гуляла.
— По туалету?
— Па…
— Пойдем обедать.
— А можно с тобой поговорить?
— Прямо сейчас?
— А что?
— Вообще-то, меня ждут люди.
— Ох… ну ладно…
— Что-то важное?
— Важное.
Гумилев вздохнул, повернулся к гостям, среди которых был маленький китаец, и показал указательный палец.
— Одну минуту!
Гости понимающе закивали.
Гумилев взял Марусю за руку, и они зашли в пустой к тому времени конференц-зал.
— Ну? — папа выжидающе посмотрел на Марусю.
— Я понимаю, что мой вопрос прозвучит по-идиотски, но ты не мог бы мне рассказать, что это за человек?
— Который?.. А… Про которого ты спрашивала?
— Да.
— Очень влиятельный парень из Китая, умница, затворник… Сидит там у себя, работает… нигде не светится.
— Нет, я хочу знать про ваши отношения.
— Какие у нас могут быть отношения? Я занимаюсь строительством реактора. Он один их тех, кто занимается проблемой запуска. Таких организаций довольно-таки много. Мы встречаемся, обсуждаем, показываем, кто к чему пришел. Это крупнейший международный проект, который существует уже… ну… в общем, побольше тебя.
— А что за сплав?
Марусе показалось, что папа на мгновение нахмурился, как будто она затронула закрытую тему.
— С чего вдруг такой интерес?
— А ты не рад?
— Я очень рад, просто не понимаю.
— Вот представь себе, мне стало действительно интересно. Прочитала ваши брошюрки, послушала выступления…
— И прекрасно.
— Что прекрасно? Ты не можешь мне объяснить?
— Про что?
Папа определенно юлил. Он не хотел говорить на эту тему. Или не мог.
— Про сплав.
— Обычный сплав.
— Обычный? Говорили, что он обладает какими-то уникальными свойствами, и до сих пор ничего подобного на Земле не существовало.
— Что значит «на Земле»? — прищурился папа.
— Но ведь не существовало?
— В мире каждый год открывают все новые и новые соединения и все они по-своему уникальны. И все не существовали до этого.
— Ты какой-то странный…
— Это засекреченная информация.
— Хорошо.
— Не знаю, что ты там себе напридумывала, но лучше не надо.
— Что не надо?
— Лезть.
Таких слов Маруся никак не ожидала. Папа говорил с ней, как один из членов этой самой… как же ее назвать? Тусовки? Секты? Один из мерзавцев, которые творят что-то ужасное, тайное и готовы убить любого, кто приблизится к ним. Марусе стало обидно и страшно.
— Не надо, малыш, — чуть ласковее сказал папа и, поднеся руку к марусиному лицу, поправил выбившуюся прядку. — Есть вещи, которые я не могу рассказать даже тебе.
Маруся опустила голову. Ей не хотелось смотреть в глаза папе. Ей казалось, что она увидит в них ложь. Увидит что-то отталкивающее, отвратительное, жалкое…
— Пойдем обедать.
— Не хочу.
— А что ты хочешь?
— Домой.
Гумилев пожал плечами.
— Ты, вроде бы, говорила, что тебе интересно.
— Ага… ну пока… — бросила Маруся невпопад и выскочила в коридор.
Она старалась пройти сквозь толпу людей незаметно, не попадаясь никому на глаза и не встречаясь ни с кем взглядом. Сейчас они представлялись ей враждебной армией чудовищ. Почти дойдя до поворота, Маруся ускорила шаг и, едва свернув за угол, натолкнулась на какого-то человека. Ей даже не пришлось смотреть, кто это был, потому что вязкий удушливый и пожирающий тело ужас снова накрыл ее. Маруся попятилась назад. Хотелось зажмуриться. Хотелось закричать и убежать, но получалось нечто совсем другое. Она лишь замерла, как насекомое, парализованное ядом, скованная собственным страхом, и обреченно подняла глаза.
Чен стоял в паре метров от нее и улыбался.
— Dui bu qi… — сказал Чен и отошел в сторону, давая Марусе пройти.
Маруся осторожно обошла его и быстрым шагом стала удаляться. «Дуй бу ци» означало «извините». И она действительно понимала его…
Маруся вышла на улицу. Город шумел, солнце палило, к тому же поднялся довольно сильный ветер. Ветер быстро растрепал волосы и, казалось, развеял неприятный страх. Стало легче дышать. Маруся прошлась до небольшого парка, где на траве валялись студенты, зашла на середину газона, скинула туфли и встала босыми ногами на траву. В дурацком узком платье валяться было бы неудобно, так что пришлось ограничиться обычным разуванием. Но и это было хорошо. Маруся ходила взад и вперед, рассматривая ступни с отпечатками кромки туфель. Прохладная зелень приятно щекотала пальцы, а со стороны студентов доносился веселый смех. Такой непринужденный. Такой… расслабленный. Как хорошо быть обычным человеком. Иметь какие-то обычные проблемы. Экзамены, безответную любовь… Желание купить машину. Съездить куда-нибудь. А что у нее? Предатель папа, предатель мама, предатели друзья и конец света на блюдечке с голубой каемочкой. Унылая жизнь унылого супергероя. И не поешь спокойно!
Маруся посмотрела на машины, остановившиеся на светофоре, и на брюхе симпатичного красного минивэна прочитала телефон пиццерии. Достала телефон…
— Алло! Здравствуйте! Да… На толстом. Любую, лишь бы мяса побольше. Ага. Куда? — Маруся огляделась по сторонам. — Знаете парк рядом с международным конференцем? Ага. Да, между конференцем и театром. Я стою посреди этого парка. Не уйду… — Маруся улыбнулась в трубку. — Спасибо.
Так-то лучше… А после пиццы можно двинуть домой, переодеться и навестить Эема. А заодно задать пару новых вопросов.
Обычно с пиццей происходит одна и та же история. Пока ты голоден, кажется, что можешь съесть сразу две, а то и три пиццы. Но это так только кажется. На деле уже после двух кусков в желудке появляется тяжесть и ощущение, будто ты проглотил мешок камней.
Маруся обулась и вышла на дорогу. До дома можно было доехать на машине, но ей так отчаянно хотелось гулять, что Маруся решила добраться пешком. Однако пройдя первые двести метров на каблуках, желание куда-то улетучилось, и Маруся села в первый попавшийся трамвай. Трамвай был совсем новенький, блестящий, с огромными обзорными окнами и кондиционером. Внутри почти никого не было, только пара индусов в чалмах и старик в соломенной шляпе. Маруся опустилась на сидение и прислонилась лбом к стеклу.
Думать ни о чем не получалось, к тому же кровь отлила от мозга к желудку и поэтому тянуло в сон.
Когда думать о чем-то надо, но не хочется, появляется приятное, почти философское чувство невозмутимости. И в итоге ты думаешь не о том, о чем собирался подумать, а о том, что это вообще не стоит того, чтобы об этом думали. Кажется, что проблемы не такие уж и большие, что все относительно. Что жизнь вообще сама по себе вещь относительная. Что происходит то, что должно произойти, и ты не в силах повлиять на события, а поэтому надо расслабиться. И не стоит торопиться. Не стоит совершать подвиги. И можно позволить себе проспать несколько часов или просто поваляться в постели, ничего не делая — потому что в масштабах времени эти несколько дней ничто и, значит, ничего не решают.
Глаза закрылись и, убаюканная неторопливым покачиванием, Маруся задремала. Во время очередной остановки трамвай дернулся, и Маруся испуганно встрепенулась. Чтобы понять, как долго она спала и не проехала ли свою остановку, она выглянула в окно и с огромным удивлением увидела там Эема. Откуда он взялся? Как он вообще оказался тут? И зачем? Впрочем, судя по всему, оказался он здесь именно из-за Маруси. Он что-то кричал ей, но разобрать его слова было невозможно. Маруся показала на уши и замотала головой, давая понять, что не слышит. Тогда Эем начал жестикулировать, размахивая рукой, словно призывая Марусю следовать за ним. Трамвай снова дернулся и поехал. Маруся подбежала к двери.
— Откройте!
Водитель никак не отреагировал.
— Откройте, пожалуйста, мне надо выйти!
— Дождитесь следующей остановки, — сипло посоветовал старик в соломенной шляпе.
— Но меня там ждут!
Старик пожал плечами и отвернулся.
— Ну пожалуйста!
Словно игнорируя ее слова, трамвай только набирал скорость. Маруся бросилась к окну, пытаясь высмотреть Эема. Он бежал за вагончиком, но по его внешнему виду было понятно, что делал он это из последних сил. Все-таки арки, правда, были очень слабы физически.
От отчаяния Маруся решила попробовать альтернативный способ связи.
«Скажи так!» — обратилась она мысленно к Эему.
«Ты должна найти».
«Что?»
«Зло рядом».
«Какое зло?»
«Зло рядом с тобой».
От этих слов Марусю передернуло. Отчего-то они казались даже более страшными, чем любые встречи с настоящими злодеями. Маруся резко обернулась, как если бы зло стояло за ее спиной. Где рядом? Почему? Кто?
«Останови его, пока оно…»
«Я не слышу!»
«…убило всех…»
Маруся зажала уши, ей стало до такой степени жутко, что не хотелось слышать дальше, но слова все сыпались и сыпались.
«…. ловушка… рядом… там, где ты не ждешь…»
И тишина. Голос Эема пропал. Маруся потихоньку отпустила уши… и открыла глаза.
Она все также сидела в трамвае, зажмурившись, с зажатыми ушами и спала. Какой мерзкий отвратительный кошмар. Не зря говорят, что нельзя есть перед сном! С другой стороны, она же не знала, что уснет…
«Ты не спишь».
Снова голос. Опять? По второму кругу? Бесконечный кошмарный сон?
Маруся выглянула в окно, но Эема там не было, хотя трамвай стоял на остановке. На той же самой, которую Маруся видела во сне.
«Хотел узнать, когда ты появишься».
«Эем?»
«Извини, если напугал».
«Ты, правда, очень напугал меня».
Маруся вжалась в спинку кресла и попыталась восстановить нормальное сердцебиение.
«Прости».
«Зачем ты говорил мне все эти ужасы?»
«Какие ужасы?»
«Про зло, которое рядом и всех убьет?»
Эем замолчал. Или прервалась связь. Или еще что… Трамвай почти доехал до следующей остановки, когда Эем снова появился.
«Кто говорил тебе про зло?»
«Ты. Три минуты назад».
«Ты уверена?»
«Абсолютно… Или нет? Мне приснилось?»
«Перескажи мне точно все, что слышала».
«А ты не помнишь?»
«Я не говорил тебе об этом».
Теперь замолчала Маруся. Как не говорил? Тогда кто говорил? Могло ли это быть обычным совпадением, в котором голос Эема сначала появился во сне, а потом, через секунду, возник на самом деле. Возможно, он врет? Но зачем?
«Эем?»
«Да».
«А ты что-нибудь говорил мне до того, как сказал, что я не сплю?»
«Я спросил, что случилось?»
«Зачем?»
«Потому что ты кричала».
«Я???!!!»
«Все, что ты говоришь, очень плохо. Приходи. Приходи как можно быстрее. Я отключусь. Если что-то случится — зови».
Голос пропал, а трамвай подъехал к марусиному дому.
Маруся поднялась с кресла и подошла к двери. Зло рядом… зло рядом… зло рядом… Она обернулась на старика в соломенной шляпе. Он сидел, сжавшись, словно от холода, обнимая себя руками за плечи и смотрел на Марусю мертвыми остекленевшими глазами.
— Человеку плохо! — Маруся бросилась в начало вагона и стала стучать в стекло, отделяющее ее от водителя.
Водитель никак не отреагировал на ее крик — он качал головой и отбивал ритм на панели управления — судя по всему, слушал музыку.
— Вот черт…
Маруся осмотрелась. Испуганные индусы в чалмах привстали с кресел и вытянули шеи, пытаясь издалека увидеть, что именно произошло со стариком.
— Придержите его, чтобы не упал, — сказала им Маруся. Индусы кивнули и сели на место.
Отлично…
Думать было некогда. Маруся выпрыгнула из трамвая, выбежала на рельсы и перегородила путь. Теперь водитель заметил ее. Он вытащил из ушей наушники и нахмурил лоб. Маруся жестами попросила его выйти. Он покрутил пальцем у виска. Это настолько разозлило Марусю, что она со всей силы ударила кулаком по стеклу. Водитель недовольно приоткрыл окно.
— Ты что? Рехнулась?
— Там человек умер.
— Как умер?
— Откуда я знаю, как? Я не доктор.
Водитель встал и вышел из своей кабинки.
Теперь они вместе стояли над стариком, в задумчивости глядя на поникшее тело.
— Это твой дедушка? — спросил водитель.
— Нет, это не мой дедушка. Это пассажир.
— И что теперь делать?
— Наверное, вызвать «скорую»?
Водитель побежал обратно в свою кабину, а Маруся осталась стоять и ждать, чем все закончится. Больше всего на свете ей хотелось вернуться домой, забрать змейку и перенестись отсюда куда подальше, но какое-то непонятное чувство ответственности заставляло дожидаться скорой, как будто она была причастна к этой смерти. Будто она была ее виновницей, случайно спровоцировала ее. Будто эта смерть приходила за ней и по какой-то нелепой случайности промахнулась и унесла с собой ни в чем не повинного пожилого человека.
Волнение скоро улеглось и на смену ему пришло спокойное оцепенение. Маруся смотрела в окно, через толстые стекла которого был виден ее дом, смотрела на людей, которые собирались на остановке, не решаясь зайти в трамвай. Краем глаза заметила, как две разноцветные чалмы проскользнули на улицу… и правильно сделали, нечего тут сидеть. Или неправильно? Ведь это были единственные свидетели того, что Маруся никак не причастна к случившемуся. Не произойдет ли повтор той дурацкой истории с аптекарем? Хотя… с какой стати. Там были явные следы насильственной смерти, а тут обыкновенный сердечный приступ или что там еще могло случиться посреди дороги? С другой стороны, какие-то вопросы ей наверняка зададут…
И задали.
— Вы родственница?
Вопрос прозвучал так неожиданно и так громко, что Маруся схватилась рукой за сердце и отошла на несколько шагов в сторону. Огромный молодой мужик с детским лицом и совсем недетской бородой, нахмурив брови, навис над Марусей, глазами изучая старика, а руками роясь в такой же большой, как и он сам, медицинской сумке.
— Нет…
— Тогда чего ты здесь стоишь? Посторонись-ка… — бородатый отодвинул Марусю и положил сумку на сидение. — Иди, иди. Это тебе не цирк.
Обвинение в подсматривании показалось обидным. С другой стороны, возможно, для нормального человека поступок Маруси мог показаться странным. Это ведь она подозревала какую-то свою вину, а для других, на этот раз, ее вина была неочевидна, и то, что она осталась стоять рядом с телом чужого ей мертвого человека, могло трактоваться только как излишнее любопытство, либо как ненужное и всем мешающее участие.
Маруся выпрыгнула из трамвая и, не оборачиваясь, перешла дорогу.
Домой.
Первым делом Маруся проверила, на месте ли змейка. Второпях она весьма легкомысленно оставила ее под подушкой, отлично, впрочем, осознавая, что папа ее там не найдет, а если вдруг за змейкой приспичит поохотиться какому-то «профессионалу», то он найдет предмет, куда бы Маруся его не спрятала. Змейка лежала, забившись в складки ткани, и, значит, теперь нужно было только переодеться и можно бежать.
Маруся скинула неудобное платье, влезла в короткое белое платье из тонкого льна (после тугой, сковывающей движения одежды хотелось чего-нибудь абсолютно невесомого), схватила змейку и нарисовала в памяти объект. На всякий случай, чтобы не промахнуться, это была та самая светлая комната, в которую она попала в первый раз.
Рассчет был на то, что в комнате никого не будет и, как это обычно случалось с Марусей, ее рассчет не оправдался.
Во-первых, в комнате было очень много людей. Это были действительно люди, вполне обычные, не прозрачные, не зеленые, без рожек и щупалец. Люди сидели на полу и внимательно слушали Эема, который стоял у стены и был похож на школьного учителя.
Во-вторых, Маруся только сейчас заметила, что перенеслась сюда, забыв переобуться. Вернее, забыв обуться вообще.
То есть в данный момент она стояла босиком в этой светлой комнате, внезапно появившаяся из ниоткуда, и все эти люди, включая Эема, смотрели на нее с нескрываемым любопытством.
— Этому фокусу мы обучимся чуть позже, — наконец вымолвил Эем, мягко улыбаясь и отвлекая внимание на себя.
«Перед тем, как войти, нужно постучаться», — услышала Маруся его голос в голове.
«Как постучаться?»
«Садись и слушай».
Маруся вздохнула, но к совету прислушалась и села на пол, «на последний ряд», если бы здесь были ряды.
— Элементы не обладают какой-либо стабильной массой. Можно сказать, что в некотором роде они безразмерные. Фактически именно вы управляете ими и задаете параметры, объединяя в одно единое, либо расщепляя на множество мельчайших частиц. В спокойном состоянии вещество равномерно распределяется внутри вашего тела — у него нет очага…
— Почему? — Эема прервал какой-то незнакомый парень, похожий на типичного студента-зануду.
— Слишком высокая энергетическая мощность. Это не очень полезно.
— Но вы ведь сказали, что в случае лечения частицы необходимо собрать в одном месте?
— Именно. Но в этом случае вы задаете элементам задачу. Вы ими управляете. Представьте, что вам нужно приложить лед к месту ушиба. Вы берете лед и прикладываете его. Держите столько, сколько считаете необходимым, а потом убираете…
— Понятно…
— Если кусок льда будет постоянно и неизменно находиться на одном месте, произойдет обморожение, — улыбнулся Эем.
— Да, да, да…
Марусе показалось, будто она попала на очередную лекцию по физике. Чтобы как-то занять себя, она решила рассматривать лица людей в поисках немногочисленных знакомых.
«Тебе тоже не мешало бы послушать».
«Я слушаю!»
«Здесь нет твоих знакомых. Это младший класс».
«Читать чужие мысли неприлично».
«Если не будешь учиться, никогда не узнаешь, как их скрывать».
— Итак, в данный момент в каждом из вас находится некоторое, пока микроскопическое количество элементов. Этого недостаточно, чтобы отрастить отрезанный палец… Я думаю, пальцы мы пока резать не будем…
— Пока? — раздалось сразу из нескольких мест.
— Хорошо! И потом тоже. Поговорим о более простых, но не менее важных вещах. Например обычный синяк, — Эем посмотрел на Марусю. — Самая простая подкожная гематома образуется в случае повреждения мелких кровеносных сосудов. Кровь скапливается в полости, сворачивается и образует заметное пятно. У кого-нибудь здесь есть синяк?
В воздух поднялись руки.
— Нужен самый синий!
— У меня самый синий! — выкрикнула женщина лет пятидесяти, вскакивая с места и выбегая навстречу Эему. — Смотрите!
Женщина с какой-то нескрываемой радостью, словно она была на медицинском ток-шоу, закатала штанину брюк, развернулась спиной и показала синяк под коленкой.
— Прекрасный! — восторженно похвалил синяк Эем. — Смотрите, я даже не буду прикасаться, попробуем вывести этого красавца своими силами.
Маруся заметила, как люди стали придвигаться поближе — видимо, всем хотелось получше разглядеть чудо, которое должно было произойти.
— Все остальные, у кого есть мелкие раны, могут повторять за нами.
Толпа зашушукалась.
— Итак. Все мы умеем задерживать воздух в легких, так?
— Так.
— Давайте подробно представим себе, как мы это делаем. Глубокий вдох, задержка… Вы чувствуете, как ваши легкие увеличились в объеме. Чувствуете, что они наполнены. Правильно?
Все закивали.
— Попробуйте и постарайтесь очень точно запомнить это ощущение.
Толпа сделала шумный вдох.
«А ты не будешь повторять?»
«А надо?»
«Ты ведь на уроке».
«У меня нет никаких элементов».
Услышать, как кто-то мысленно вздыхает, наверное, невозможно, но Марусе показалось, что она услышала.
«Ну хорошо».
— Сделайте это несколько раз. Это очень просто и вам может показаться, что я зря вас мучаю, заставляя делать это нехитрое упражнение, но оно нужно нам для понимания принципа действия. Набирая и удерживая воздух в легких, вы создаете очаг. Вы начинаете чувствовать очаг собранного воздуха в вашем теле.
«Это похоже на занятия медицинских шарлатанов по телевизору».
«Не смотри телевизор».
— Отлично. Теперь представьте себе элементы. Маленькие блестящие шарики, похожие на шарики ртути, бегают у вас в крови. Очень маленькие… Вы их, конечно, не видите… А если так?
Эем расплылся в улыбке, а Маруся очень отчетливо увидела свое тело, как в анатомическом атласе, только это была очень живая картинка, со всей кровеносной системой, и казалось, что ее можно видеть одновременно с разных позиций и всю целиком, и самые мельчайшие детали, очень подробно, словно под микроскопом. Это ощущение было знакомым. Она испытывала нечто подобное, когда пользовалась спрутом, который находил другие магические предметы. Тогда тоже получалось увидеть картинку и всю целиком, как будто ты охватываешь взглядом целый земной шар, и поразительно подробно, словно ты можешь следить за каждым отдельно взятым человеком на этом шаре.
— Как вы это делаете? — удивленно спросила женщина с задранной штаниной.
— Об этом позже. Найдите эти маленькие блестящие шарики… Видите их?
Маруся видела их. Они неслись в потоке других частиц внутри ее сосудов. Маленькие серебристые болиды… Но откуда они в ней?
— Сейчас я показываю вам картинку, чтобы облегчить задачу. После нескольких тренировок вы сможете находить их без визуализации. Все видят?
— Да!
— Шарики бегут не связанные между собой. Бегут в общем потоке. У них нет никакой задачи. Сейчас мы им эту задачу поставим. Найдите поврежденный участок, там, где у вас синяк.
— А если синяка нет? — спросил все тот же любопытный студент.
— Если ты не заткнешься, то я тебе его поставлю, — ответил ему хмурый мужчина со впалыми небритыми щеками.
— Вопросы это очень хорошо, — заступился за студента Эем. — Если синяка нет, представьте себе его. Эффект вы не увидите, но при правильном выполнении задания почувствуете в этом месте холод.
— Понял!
— Все остальные, я думаю, без проблем заметят повреждение.
— Вижу! Вижу! — неожиданно громко закричала женщина с синяком. Со стороны она выглядела такой счастливой, словно маленькая девчонка в парке аттракционов.
— Теперь так же, как мы набирали воздух в легкие, мысленно собираем шарики и направляем их к этому месту. Направляем и задерживаем, создавая очаг и сливая вещество в единое целое.
— А вдыхать надо?
— Необязательно!
— О, господи!!! Они бегут к месту! — женщина стояла, зажмурившись и улыбаясь от уха до уха. — Ой! Разбегаются!
— С первого раза не получится. Повторяйте попытки собрать их вместе.
Надо сказать, что при всем цинизме и нежелании учиться, Маруся поймала себя на том, что сосредоточенно пытается поймать шарики и собрать их в единое целое. Это было похоже на глупую, но увлекательную игру в телефоне…
— Собрала!
— Не все… но достаточно…
Казалось, что Эем может заглядывать в картинки любого ученика. Наверное, так оно и было. Он был похож на учителя, который идет между рядами, высматривая, кто что написал в своей школьной тетради.
— Гематома выглядит как плотное скопление. Теперь там же образовалось плотное скопление шариков. Нам нужно разбить гематому.
— Холодно! Правда холодно!
— Поздравляю!
— Прикоооольно, — обрадовался любопытный студент. — Я направил все шарики в больную десну и она онемела.
— Это не десна, это нерв. Ты можешь убить его так же, как и синяк. Продолжай.
— А я соседние нервы не убью?
— Сейчас… — Эем слегка прищурился, словно производя какое-то действие. — Так лучше видно?
— Ничего себе.
— Теперь не промахнешься.
«А что это за люди?» — неожиданно опомнилась Маруся, отвлекшись на диалог со студентом.
«Ученики».
«Откуда они?»
«Потом расскажу».
«Все на потом».
«Это добровольцы, согласившиеся на инъекцию».
«Почему они согласились?»
«У каждого из них серьезное заболевание. Инъекция может спасти им жизнь».
«От синяков?»
«Начинать надо с малого. Принцип один и тот же».
Сейчас, после этих слов, Маруся более внимательно осмотрела класс. То, что вначале не бросилось в глаза, сейчас казалось очевидным. Несколько женщин сидели в косынках, явно скрывающих отсутствие волос, кто-то был невероятно худым, а кто-то, наоборот, толстым, кто-то даже не мог сидеть и слушал Эема практически лежа.
«Вы, правда, можете им помочь?»
«Спроси у своей мамы».
«Мама умирает!?»
«Уже нет».
«Почему ты так не любишь отвечать на мои вопросы?»
«Я хочу, чтобы ты сама все увидела».
— С силой, как если бы вы захотели резко выдохнуть воздух, чтобы затушить все свечки на свое восьмидесятилетие, выдохните воздух. Только вместо воздуха будут шарики. Вы должны резко вытолкнуть их в сторону уплотнения. Так… Да! Правильно! Не дайте им разбежаться. Соберите их снова вместе и повторите. Бомбите ее. Разбейте гематому… Так! Так! Еще! Отключаю картинку, а вы продолжаете. Все запомнили действие? Отлично… Продолжайте и смотрите сами на синяк. Смотрите снаружи уже… Снаружи. Ну?
— Мамочки мои!!! — заголосила женщина. — Его нет!
Маруся даже вскочила с места и подошла поближе. Весьма ощутимый, насыщенно фиолетовый синяк под коленкой бесследно пропал.
На перемене все, как настоящие школьники, толпились в коридоре и ели свои питательные и, если верить Носу, пластиковые обеды из пластиковой посуды. Воодушевленные последним занятием, разновозрастные ученики делились впечатлениями, оголяли руки, ноги и даже животы, демонстрируя успехи и выкрикивая фразы типа «фантастика!», «с ума сойти!» и прочие «не может быть!». А надоедливый студент ходил с широко открытым ртом, пытаясь, видимо, показать своим одноклассникам вылеченный зуб.
— Как вы их находите?
Маруся и Эем стояли чуть в стороне и наблюдали за происходящим с легкой улыбкой.
— По-разному. Обычно они сами приходят.
— Сюда?
— В салоны магии.
— О, Боже! Ну и придурки! Я думала, в салоны магии верят только сумасшедшие тетки.
Эем перестал улыбаться и посмотрел на Марусю с нескрываемой злостью.
— Эти люди начинают верить в волшебство, потеряв всякую надежду. Не вижу в этом ничего плохого.
— Но ведь это обман! Все эти салоны это просто разводка. С людей снимают кучу денег, обещая им помощь…
— И как видишь, помогают.
— Ты что, оправдываешь этот грязный бизнес?
— Нет! Я просто ответил на твой вопрос.
— Но почему там?
— А где? В хирургическом отделении? Как ты себе это представляешь? Человек приходит к врачам, а мы предлагаем ему удалить опухоль при помощи неизвестной инъекции и самолечения?
— Ну да…
— За нами способны пойти только те, кто готов поверить в чудо.
— А зачем это вам? Вы здесь собрались, чтобы вылечить всех людей?
— Нет.
— А зачем? Собираете армию?
— Армию? — на лице Эема отразилось настолько сильное удивление, что Маруся осознала всю глупость своего вопроса. — Я же говорил, начинать надо с малого, а принцип действия одинаковый. Мы можем сделать жизнь людей лучше. Можем научить их лучше понимать друг друга, лечить неизлечимые болезни, жить в гармонии с собой, другими людьми, в гармонии с нами.
— Это, я так понимаю, главное.
— Что?
— Жить с вами.
— Если мы не добьемся этого, мы исчезнем.
— Значит, главная причина все же не благородство, а инстинкт самосохранения?
— Нет, нет, нет. Не так… — Эем задумался. — Мы же делимся знаниями? Мы делаем вашу жизнь лучше.
— Но это всего лишь плата за проживание на нашей территории!
— На вашей?
Эем развернулся и пошел по коридору в сторону лифта.
«Иди за мной», — услышала Маруся его голос.
Они зашли в лифт и неожиданно долго ехали в нем, причем так, что ни одна лампочка на панели не мигала, и догадаться, куда именно едет лифт, было невозможно. Наконец, двери открылись. Прямо за ними находилось небольшое помещение, очень темное и маленькое, как будто это был платяной шкаф. Еще большее сходство со шкафом придавало множество раздвижных дверей, идущих вдоль стены.
Эем вышел и выжидающе посмотрел на Марусю, видимо, предлагая ей следовать за ним. Выходить из светлого лифта в узкий темный коридор было неуютно, но оставаться внутри или уезжать казалось неприличным.
«Я не сделаю тебе ничего плохого», — услышала Маруся.
— Я и не боюсь, — вслух соврала она.
Когда двери за ее спиной закрылись, в «шкафу» пропал единственный источник света и темнота стала такой густой и обволакивающей, что невозможно было даже разобрать, где что находится. Маруся осторожно вытянула руку, чтобы нащупать стены.
«Закрой глаза».
— Зачем? Я и так ничего не вижу.
«Просто слушай, что я говорю, и выполняй».
— Хорошо.
Маруся зажмурилась и тут же перед ее глазами возникла картинка, как тогда на уроке. Словно она видела свое тело изнутри.
«Иди вверх. Найди глаза».
Маруся послушно «двинулась» вверх. Вот голова, вот глаза — они выглядят смешно, как два мячика для пинг-понга. Модель тела была очень абстрактная, словно сделанная из разноцветного конструктора. Словно это был не живой организм, а машина со множеством деталей, проводков, ремней и узлов.
«Заходи в глаза».
— Как в глаза?
— Надо подправить сетчатку, — перешел на голос Эем.
— А где сетчатка?
— Сам шарик видишь? Заходи внутрь.
Маруся не знала, как это сделать. Но почему-то оно произошло само. Она просто стала думать о том, что в этот смешной шарик надо зайти. И, словно уменьшаясь до невероятных размеров, так, что мячик для пинг-понга превратился в целый круглый дом, похожий на обсерваторию, в которую они ездили с классом этой весной, проникла внутрь и оказалась в удивительном мире.
— Глазное яблоко заполнено изнутри гелем, ты его не видишь. Это стекловидное тело.
— Да, мы проходили… кажется.
— Нам нужна задняя стенка. Увеличивай еще.
— Ооох… Фу! Чуть не вляпалась.
— Это вы тоже должны были проходить.
— Ничего не понятно, столько всего. Похоже на внутренности инжира.
— Да, действительно…
— А потрогать можно?
— Нет!
— Что с этим делать?
— Схематизируй.
— Как?
— Думай, думай, Маруся. Ты отдаешь команды мозгу и он выполняет. Вы, все-таки, уникально ленивые существа. Даже не пытаетесь напрягать мозг.
— Не суди по мне, — вздохнула Маруся. — Я не самое умное существо.
— Задай команду, чтобы выглядело схемой. Так ты точно не разберешься.
Маруся послушно отдала команду, на всякий случай представив себе мозг, и ее сразу же вышвырнуло прочь из глаза и занесло куда-то в правое полушарие, которое тут же, подчиняясь команде, стало схематичным и похожим на трехмерный рисунок из учебника.
— Осторооожно! — протянул Эем. — Достаточно послать короткий импульс, а не отправлять волной, которой тебя же саму и смоет.
— Ничего не получается.
— Все получается. Возвращайся обратно.
— На месте, — отчиталась Маруся.
— Эта бахрома, которую ты назвала инжиром, и есть сетчатка. Волокна состоят из так называемых палочек и колбочек.
— Колбочки это которые толстенькие?
— Толстенькие, — вздохнул Эем.
— Ага.
— Толстеньких не трогаем. Нам нужны палочки. Они отвечают за светочувствительность.
— Хорошо.
— Увеличь максимально.
— Да они и так уже огромные, как канаты.
— Возьми любую, выдели ее.
— Как?
— Сконцентрируйся на одной любой палочке.
— Она светится!
— Она не светится, просто мозг выделил ее для тебя, чтобы тебе было проще работать.
— Здорово!
— Теперь нам нужно вытянуть кончик палочки, сделав его острым и превратив палочки в конусы. Мысленно, потихоньку, очень медленно… начинай вытягивать и заострять.
— Он оторвался!
— Я же сказал, медленно!
— Теперь я ослепну?
— Нет. Но будь осторожна.
Из-за страха потерять зрение Маруся постаралась собраться и не допускать больше ни одной ошибки. Вот палочка. Она похожа на шланг, немного неопрятный, словно истрепавшийся от старости. Сконцентрировать на нем внимание и выделить его. Он кажется подсвеченным и выглядит более отчетливо, тогда как остальные ворсинки-шланги теперь кажутся размытыми. Мысленно вытянуть его, заостряя на конце, словно это жвачка, которую пытаешься оторвать от стола, и она тянется, постепенно сужаясь…
— Правильно, молодец.
— Как долго его вытягивать?
— Хватит.
Маруся отпустила палочку и отодвинулась от сетчатки.
— И что, теперь так каждую вытягивать? — с ужасом спросила она. — Их тут миллиарды!
— Больше.
— Да мне жизни не хватит…
— Она все еще светится?
— Да.
— Держи ее во внимании и выдели еще одну, пока не исправленную.
— Получилось.
— Задай команду «выделить подобное».
— Мммм…. Ух ты! Они все светятся.
— Отлично. Теперь команда — «применить ко всем».
— Как в компьютере…
— А кто придумал компьютер?
— Ты?
Маруся услышала, как Эем рассмеялся в голос.
— Нет. Мозг. Придумал его мозг и придумал по своему подобию.
— Все палочки стали конусами.
— Выходи.
— Куда?
— Открывай глаза.
Поразительно, но теперь Маруся видела все, что находилось вокруг. Изображение казалось черно-белым, неярким, но тем не менее.
— Не так уж и сложно, — улыбнулся Эем, и Маруся смогла увидеть его улыбку.
— А как я буду видеть при свете?
— Паршиво, — еще шире улыбнулся Эем, — но это ненадолго. Минут через десять твои глаза начнут возвращаться в прежнее состояние. Мы просто на время изменили их функцию.
— И что теперь?
— Теперь я покажу тебе кое-что.
Эем подошел к раздвижной двери и распахнул ее, разведя руки в стороны.
За дверью оказалась круглая серебристая мембрана — озеро струящегося металла, постоянно меняющее оттенки, переливающееся, словно огромная капля ртути. Цвет мембраны показался Марусе странно знакомым. Да, конечно, это был тот же металл, из которого сделаны предметы! Но только здесь его было много, очень много…
— Это портал, — произнес Эем. — Шагнув в него, мы окажемся совсем в другом месте.
— В него? — Маруся протянула руку и коснулась переливающегося металла. Рука встретила легкое сопротивление, как будто прошла через поток холодного воздуха — и пропала за серебристой мембраной. — Пойдем!
Они шагнули прямо в изменчивую каплю, и ледяной ветер растрепал Марусе волосы.
Место, в котором они оказались, было похоже на огромный, невероятных размеров ангар, стены, пол и потолок которого были так далеко, что едва различались и пропадали в темноте. В первый момент Марусе показалось, что в ангаре пусто — но в следующую секунду пришло понимание, что это не так. Там кто-то был, в этой пугающей холодной пустоте, кто-то еле слышно вздыхал, и шелестел, будто ветер шевелил осенние сухие листья. И еще там мерцали серебристые звездочки, покрывавшие стены ангара.
— Что это? — почему-то шепотом спросила Маруся.
— Это Хранилище. Сердце нашей цивилизации.
— Хранилище чего?
На этот раз Эем не ответил. Маруся сделала несколько шагов вглубь ангара. Стены тут же словно отодвинулись — Марусе показалось, что она может идти очень и очень долго — и все равно никуда не придет. Расстояния здесь были обманчивы.
Тогда она свернула и пошла вдоль стены. Стена казалась живой, словно ее покрывал слой мягкого темно-фиолетового мха. И она дышала — едва заметно.
В помещении было холодно. Маруся обхватила себя руками за плечи.
— Это Хранилище предметов?
— Можно сказать и так. Но еще это место, откуда мы появляемся.
— Вы же инопланетяне!
— Слова ничего не значат. Мы пришли из другого мира, это так. Но это было очень, очень давно. До появления человека.
Маруся обернулась и посмотрела на Эема.
То есть ты хочешь сказать, что изначально это была ваша территория?
Я хочу сказать, что первыми появились здесь мы.
Но люди появились здесь сами по себе, а вы откуда-то пришли! Значит, хотя вы и появились раньше нас, но хозяевами планеты все равно считаемся мы, а вы только гости.
Ну…
Если, например, ко мне в дом придут мои подруги, в тот момент, когда меня нет дома… а я приду позже. Это ведь не значит, что мой дом принадлежит им?
Тебе так важно, кому принадлежит целая планета?
Я просто размышляю.
Как маленький фашист.
Марусе стало очень стыдно. Она не подумала, как это выглядит со стороны.
Удивительно, вы очень похожи на нас, но изначально, с момента появления, гораздо более агрессивны. Вы отстаиваете свои позиции, воюете за них в то время, как между вами нет никакой разницы. Вы даже принадлежите к одному виду.
Но ведь это естественно!
Что? Воевать?
Отстаивать свои позиции. Животные тоже воюют. Потому что идет борьба за выживание.
Интересно, какие?
Например, львы! — с воодушевлением начала рассказывать Маруся. — Сражаются за свою территорию с другими львами. Потому что в одном месте больше еды, а в другом меньше.
Объединившись в одну большую стаю, львы могли бы добывать больше пищи, и все были бы сыты.
Маруся задумалась над таким очевидным фактом, который почему-то никогда не приходил ей в голову.
А если бы косули кончились? — задала она спасительный вопрос.
Не кончились бы. В природе все уравновешено. Если бы львы стали убивать больше косуль, косули научились бы: а) быстрее бегать, б) быстрее размножаться, в) у них еще лучше развилось бы зрение…
Но тогда львам стало бы сложнее их догнать!
Да, но львов было бы больше, и их система организации во время охоты тоже изменилась бы.
А вода? Она — в ограниченном количестве. Приходится сражаться за место, где больше воды.
Всю воду не выпить.
Ну вот неправда! В пустыне бывают места с ограниченным количеством влаги.
Маруся, в природе все умеет подстраиваться. Это и есть эволюция. Эволюция это гармония. У жирафа длинная шея, потому что надо есть зеленые побеги, которые находятся высоко. Следующий этап — побеги начинают расти еще выше, потому что дерево хочет выжить. Но и жираф хочет выжить, значит, его шея станет еще длиннее. Есть существа, живущие в кипящей воде у жерла подводного вулкана, а есть существа, живущие во льду. Есть существа, живущие без воды, и есть те, кто летает в небе.
Тогда в чем проблема?
В немотивированной агрессии. Она просто есть у земных существ, но не имеет эволюционного оправдания.
Это инстинкт самосохранения и выживания.
Это попытка миновать некоторые стадии эволюции. Перепрыгнуть через них, обходя естественное развитие. Вы вложили всю силу в кулаки, а не в разум.
То есть можно дать по морде и отнять, а можно договориться?
Именно.
Вы договариваетесь.
Да.
И поэтому умнее нас.
К сожалению.
Почему же вы проиграли?
Потому что сила эффективней.
Так значит, человечество развивалось более правильно, чем вы?
Нет! Оно пошло по более простому пути. Более короткий путь не значит лучший.
Ну как же не значит? Вы на грани исчезновения, а мы плодимся и процветаем.
И умираете от рака.
Но…
И даже маленькая холестериновая бляшка, застрявшая в сосуде, может вас убить.
А вас нет?
Представь бляшку, застрявшую в сосуде. Посылается сигнал в мозг и стенки сосуда начинают сокращаться, выталкивая бляшку, не давая ей там зависнуть. Организм выделяет вещества, которые обнаруживают врага и расщепляют его.
Так не бывает.
Потому что не умеете управлять собственным организмом.
А рак?
Та же схема.
Можно лечить самовнушением?
Это не самовнушение! Но, если тебе так понятнее, то да.
Нет!
Да, Маруся, да. В десятый раз повторяю тебе, все начинается с малого, но схема одна. Управлять собой, своей жизнью, своим организмом — просто. Договариваться — просто. Дружить — просто. Взаимодействовать — просто. Проще и приятнее, чем махать кулаками.
Вы ботаны! — рассерженно выкрикнула Маруся.
А вы идиоты, — совершенно спокойно и с нескрываемым разочарованием сказал Эем.
Совсем неожиданно мирный разговор перерос в горячий спор, в котором Маруся почувствовала, как внутри нее разгорается агрессия и даже ненависть к этому виду. Но что плохого они сделали? Ничего. Просто были… умнее людей? Лучше? Но отчего такая обида и желание накричать или даже ударить. Желание уничтожить противника?
Ты разозлилась.
Да.
Видишь.
Маруся кивнула.
Из-за такого же конфликта, как и сейчас, люди нас практически уничтожили.
Почему так? Ведь головой я понимаю, что ты прав, но именно это и раздражает.
Наверное, на этой планете с самого начала все пошло не так. Земля как будто торопится жить. Будто она знает, что ее век недолог…
Она живет уже много миллиардов лет.
Пять это много?
Ну…
Это детский сад.
И что, она скоро умрет?
Скоро — это понятие относительное. Но если будет и дальше так бежать, то скоро. Вам пора остановиться и начать думать. В том числе и о том, как жить дальше, когда Земля погибнет.
И вы можете нам в этом помочь?
Да.
Ценой того, что мы позволим вам жить рядом?
Ценой того, что мы позволим… Откуда такие амбиции?
Как-то… по привычке, — покраснела Маруся.
Если врач попытается спасти тебе жизнь, ты тоже скажешь ему «позволяю вам спасти меня ценой того, что дарю вам жизнь?»
Да, это было очень глупо и некрасиво с моей стороны…
Темнеет… — сменил тему разговора Эем. — Нам пора уходить.
Только сейчас Маруся обратила внимание, что они опять стоят в полной темноте. Разумеется, десять минут давно прошли и глаза вернулись к своему обычному состоянию.
А откуда взялись предметы?
Мне надо продолжать урок. Спроси о предметах маму.
Марусе не хотелось уходить из Хранилища, но холод уже пронизывал ее до костей. Они вернулись к порталу-мембране, который был едва заметен в окружавшем их беспросветном мраке.
— А где находится Хранилище?
— Под землей.
— Но где?
— Не так уж это и важно. Приготовься, сейчас мы выйдем в коридор, и у тебя могут заболеть глаза.
Так и произошло. Электрический свет хлестнул по глазам, как плеть.
Плохо видно…
Сейчас привыкнут…
А чем мама тут занимается?
Людьми. Это её сектор.
В кармане завибрировал телефон. Маруся прочитала сообщение: «Не хочешь поужинать с гостями?» Папа. Маруся посмотрела на часы — нужно было контролировать время, чтобы не пропасть слишком надолго, а то он снова забьет тревогу. Пока Маруся набирала ему ответ, лифт остановился, раскрыл двери и в него вошел кто-то еще. Маруся машинально подняла глаза, чтобы посмотреть на попутчика и расплылась в смущенной улыбке. Это был Илья.
— Привет… — из-за внезапно охватившего волнения голос Маруси превратился в шепот.
— Привет, — не менее взволнованно поздоровался Илья и отчего-то сразу отвернулся, опустив голову.
Маруся мельком посмотрела на Эема, но он не проявил к случившемуся никакого интереса.
Маруся прокашлялась, чтобы вернуть себе голос.
— Ты будешь слушать продолжение? — спросил Эем.
— Да… наверное.
— Это полезно, чтобы ты лучше разбиралась в том, что здесь происходит.
— Я, кажется, уже все поняла…
Теперь к Марусе обернулся Илья.
— Давно тут? — спросил он с максимально равнодушным видом, стараясь не смотреть в глаза.
— Второй раз.
— Ясно.
Лифт остановился и все вышли в коридор.
— А ты?
— Недавно, — сухо ответил Илья и остановился, словно давая Марусе и Эему пройти вперед.
Марусе очень не хотелось уходить, но не пойти на лекцию тоже было бы неприлично, поэтому она сделала несколько шагов по направлению к аудитории, потом притормозила и, сделав вид, будто забыла спросить что-то важное, вернулась к Илье.
— Слушай, я…
— А? — Илья, похоже, уже успел погрузиться в свои мысли.
— Прости.
— Да все нормально. Задумался.
— Я отвлекаю?
— Нет… Не очень.
— Ты кого-то ждешь?
— Вообще-то… да.
— Носа? — с надеждой в голосе спросила Маруся.
— Вообще-то…
— Нет?
— Нет.
— А… Алису?
— Нет.
— Другую девушку?
— Да.
Вот тебе и на! Значит, Носов наврал? Никакой несчастной любви Илья не испытывает? Он уже вполне счастлив с какой-то другой, а Маруся вызывает у него такое нескрываемое раздражение, что он даже не может с ней нормально разговаривать? Но ведь она сама слышала тот их разговор в коридоре… Или не так поняла?
Все это было как-то неожиданно, неприятно и весьма обидно. С одной стороны, Маруся так давно не видела Илью, что любовь к нему немного ослабела, с другой стороны, после откровений Носа в сердце снова пробежала искра и где-то глубоко в подсознании Маруся рассчитывала на большое и светлое чувство… или хотя бы на его демонстрацию. Ей было приятно думать о том, что Илья страдает. Циничный, непробиваемый Илья, который, казалось, вообще был не способен на чувства.
— Ты, кажется, не очень настроен разговаривать… — с отчаянием выдохнула Маруся.
— Да.
— Ты можешь сказать что-нибудь кроме «да» или «нет»?
Илья выдержал паузу.
— Нет.
Конечно же, это было окончанием разговора. О чем еще можно говорить, если тебе прямым текстом заявляют, что говорить не о чем. Но именно из-за такого жесткого отпора развернуться и уйти никак не получалось. Хотелось выяснить — почему? Хотелось задать сразу миллион вопросов. Хотелось восстановить справедливость. Какую? Непонятно, но то, что сейчас происходило, казалось верхом несправедливости. Маруся понимала, что должна быть гордость и где-то она даже была. Она посылала слабо уловимые сигналы, требуя улыбнуться и уйти. Гордость говорила, что нельзя показывать свою слабость. Говорила, что нельзя демонстрировать свою уязвимость, и что-то еще, и еще, и еще…
— Ты как-то очень изменился что ли… — продолжила диалог Маруся.
— Может быть.
— Даже не улыбаешься.
Илья ничего не ответил.
Марусе стало очевидно, что вот сейчас они стоят рядом. Он — неприступная скала. Высокий, холодный, твердый. Она же, унизительно виляя хвостом, вьется вокруг него и пытается выбить из скалы хоть одно ласковое слово, хоть один взгляд, который, ну хотя бы слегка, хотя бы намеком, выдал бы в нем живого человека.
«Возвращайся в аудиторию», — неожиданный голос Эема в голове.
Так не вовремя! Или так вовремя?
«Сейчас».
«Быстро».
«Я хотела поговорить со своим знакомым, давно его не видела», — стала мысленно оправдываться Маруся.
«Ты только делаешь ему больно. Иди в класс».
Почему он так сказал? Почему больно?
«Скажи ему «пока».
— Ну, пока… — послушно повторила Маруся.
— Пока, — без тени эмоций попрощался Илья.
Все следующую лекцию Маруся честно проспала. Может, из-за расстройства, а может, просто накопилась усталость, что, конечно, было не удивительно, ведь последние несколько дней были так насыщены событиями, а вот времени поспать не нашлось совсем.
Эем, как ни странно, ее не разбудил и даже слегка улыбнулся, когда они встретились взглядом, сразу после того, как Маруся открыла глаза. Она лежала, свернувшись калачиком, и прижавшись спиной к стене, а он в это время рассказывал аудитории про то, каким образом можно развивать свои физические способности.
— Четко следуя линиям волокон, достраиваем цепочку, закрепляя ее в узлах. Если мы говорим про поднятие тяжестей, то двуглавую и дельтовидную мышцу следует укрепить цепочкой вдоль линии и обязательно в несколько витков опоясывающей.
— Но ведь во время поднятия мышца увеличивается в размерах? — снова спросил дотошный студент.
— Цепочка весьма подвижна, она никак не мешает работе мышц, вы словно достраиваете волокна, делая их более сильными. Но, разумеется, одними руками это не ограничивается.
— То есть достраивая цепочку одних только рук, я не смогу поднять большой вес?
— Разумеется, нет. Грубо говоря, усилив только кисть, вы сможете с легкостью крошить орехи или даже камни, — улыбнулся Эем. — Чтобы поднять очень большой вес обеими руками, придется армировать также мышцы спины, груди, живота…
— А хватит ли того количества препарата, который у нас есть, на такое подробное армирование?
— Нет. Но мы со временем доведем его количество до необходимого объема.
«Это лекция для мальчиков?» — спросила Маруся.
«Для всех. Любому может понадобиться совершить физическое действие, выходящее за пределы человеческих возможностей».
«У нас принято, чтобы этим занимались мужчины, а женщины просто бежали рядом».
«Зря прослушала, потом придется повторять для тебя».
— На сегодня занятия окончены, — попрощался со всеми Эем. — Желающие попрактиковаться могут пройти в зал к Аною. Только не ждите чуда после первой же тренировки.
— А когда будет следующая инъекция? — спросила молодая девушка в бледно-голубой косынке.
— Пока нельзя.
— А если я не доживу до следующей?
— Этого количества хватит, чтобы дожить, — ласково улыбнулся Эем.
«Она умирает?» — спросила Маруся, рассматривая несчастную девочку с тонкими руками-веревочками.
«Да».
«Вы можете ей помочь?»
«Мы стараемся».
«Значит, ваши технологии тоже не всесильны?»
«Нельзя вводить сразу много препарата. Необходимое ей количество может ее убить даже быстрее, чем болезнь. Приходится растягивать и добавлять по капле. А время идет».
«А что будет, если ввести сразу много?»
Студенты собирались и выходили из класса, благодаря Эема за лекцию. Каким-то образом он успевал отвечать и им, и Марусе.
«Чем больше препарата в организме, тем сильнее зависимость. Постепенно она может впасть в такое же состояние, как и мы».
«Но вы не выглядите умирающими».
«Это как наркотик».
«Что это за инъекция?»
«Подожди меня в коридоре».
Маруся увидела, как Эем подошел к девочке в косынке и помог ей встать. Сделав движение вверх и обхватывая Эема за плечи, девочка приподнялась, но ее коленки тут же подогнулись, и Эем осторожно опустил ее обратно на пол и сел рядом с ней. Она почти сразу обняла его и заплакала. Зрелище было настолько душераздирающим, что Маруся поспешила послушаться совета и выйти, однако оторваться от этой страшной и печальной картины она не могла и продолжала наблюдать за ними сквозь дверной проем.
Девочка спрятала лицо и только по ее вздрагивающим плечам было понятно, что она все еще плачет. Эем что-то шептал ей на ухо, потом аккуратно уложил на спину и положил ладони на ее живот.
Маруся почувствовала, как каждая ее клеточка завибрировала от нестерпимого желания помочь. Сама не понимая, что делает, она решительно вошла в комнату, опустилась на коленки с другой стороны и тоже приложила руки к животу девочки.
«Ты чувствуешь?»
«Да».
«Видишь очаг?»
«Да».
Как это происходило? Почему вдруг она ощутила это волнение и холод внутри. Каким образом, без всякой посторонней помощи увидела то место, в котором поселилось зло?
«Ты сильнее меня».
«Я не знаю, что делать».
«Выдели это место, держи его».
«Как?»
«Ты должна окружить весь участок. Держи фоном, пока я буду работать».
Глаза Маруси были раскрыты и она смотрела на свои руки, но видела совсем другое. Видела пораженный участок, похожий на большое расплывшееся чернильное пятно. Видела свет, густой и вязкий, как гель. Он шел прямо из ее рук и обволакивал пятно, запирая его в капсулу. Она даже видела действия Эема — из его рук в светящуюся капсулу спускались тончайшие серебристые нити. Они извивались, впиваясь в пятно и постепенно чернея, словно по микроскопическим капелькам вытягивая эти убийственные чернила.
«Очень медленно», — сокрушенно пожаловался Эем.
«Оно почти не уменьшается», — согласилась Маруся.
«Я отключусь. Не разговаривай со мной, что бы ни случилось. Мне нужно сконцентрироваться».
Теперь нити стали заметно толще. Они были похожи на тонкие и длинные смерчи, сквозь которые, как через воронки, затягивалась и уносилась болезнь. Пятно стало уменьшаться, не так быстро, как хотелось бы, но, по крайней мере, процесс стал заметен.
Внезапно Маруся услышала странный звук, словно глухие всхлипывания. Такие, которые случаются, если человек начинает задыхаться. Она переключила внутреннее зрение на внешнее и посмотрела на Эема. Его лицо стало почти совсем прозрачным и от того страшным. Посиневшее, высохшее, словно из него откачали всю жидкость. Закрытые глаза ввалились, а от его рук, по голубым венам поползло что-то черное и густое.
Первым желанием было окрикнуть его. Прекратить эту процедуру, которая теперь убивала и его тоже, но ведь он просил не разговаривать, что бы ни случилось. Значит, он понимал, что произойдет, и понимал, что это испугает Марусю. Но что если он сам не ожидал такого? Что если он действительно умирает?
Как ему помочь? Как понять, что делать?
Маруся зажмурилась.
Сконцентрироваться.
Отключить сознание.
Дать телу самому решать, что делать.
Маруся гнала от себя мысли про время, про папу, который наверняка уже ее потерял, она старалась не думать даже про Эема и про девушку. Сильнейший болевой спазм охватил всю голову, словно сжав мозг в тиски. Боль казалась совершенно невыносимой, хотелось кричать, но едва напрягая голосовые связки, Маруся только усиливала боль. Нет, нет, нет… невозможно. Голова сейчас взорвется. Маруся почувствовала щелчок, словно черепная коробка в самом деле треснула, а дальше мир вокруг превратился в свет. Кроме света не было ничего. Тот самый густой, полупрозрачный свет, словно гель, кисель, пудинг, молочный пудинг, вязкий, с голубым оттенком, свет, который можно зачерпнуть рукой, который можно почувствовать, осязать. Внутри этого света — тень. Как тень на облаке. Чья тень? Нити. Много-много-много. Сотни, тысячи, миллионы, миллиарды нитей вырываются и бегут вперед, окутывают тень, пронзают, наполняют.
Снова удар, щелчок и темнота.
— Стоп!
Сначала Маруся почувствовала пол под головой. Голова шумела, но боль ушла. Болел только затылок, которым, похоже, она ударилась, словно упала навзничь.
— Что вы творите?
Голос мамы.
Маруся приоткрыла глаза и увидела ее над собой. Но мама смотрела не на нее. Она смотрела куда-то в сторону.
Маруся села и увидела девушку и Эема.
Девушка все так же лежала без чувств, или спала… Или была мертва.
Эем пытался приподняться на локтях — видимо, тоже упал от удара.
— Ты мог убить себя.
— Я все контролировал.
— Я рада, что ты столь благороден, что готов пожертвовать собственной жизнью ради спасения пациентки, но этого того не стоит, — ругалась Ева. — Твоя жизнь стоит намного дороже. Она важнее.
— Как можно так говорить? — с отчаянием выкрикнул Эем.
— Ты можешь спасти миллионы. Можешь научить их. Таких, как ты, единицы!
— Но я ведь жив.
— А ты? — Ева обернулась к Марусе. — Зачем ты ввязалась? Ты же еще ничего не умеешь. Ты вообще не контролируешь себя!
— Я просто хотела помочь, — прошептала Маруся, и ее слова снова отразились головной болью.
— Отлично! Один чуть не убил себя, спасая Ольгу, вторая чуть не убила себя, спасая тебя… Опоздай я на пять минут и у меня было бы три трупа.
— Так это была ты? — словно не слыша слова Евы, посмотрел на Марусю Эем.
— Она отправила в тебя разряд в десятки тысяч арконов.
— Во что? — поморщилась Маруся.
— Этой силой можно было бы взорвать каменный мост, — объяснила Ева, которая стала понемногу успокаиваться.
— Я ничего не понимаю…
— Именно. Но уже сунулась помогать.
— А что я должна была делать?
— Позвать меня.
— Как?
— Как?!?
По маминому возмущению Маруся поняла, что решение было элементарным. Конечно, мысленно, ведь они уже умели разговаривать на расстоянии. Но почему она не подумала об этом? Была напугана? Или все еще не до конца доверяла маме?
— Да, прости… А что с девочкой? — спросила Маруся, глядя на Ольгу.
— Неважно, — жестко отрезала Ева.
Эем подполз к Ольге, приложил ладонь к ее животу и не смог сдержать улыбки.
— Да, да… отличная работа, — все еще недовольно прокомментировала Ева. — А теперь оба в медицинский корпус. Я не хотела этого делать, — повернулась Ева к Марусе, — но ты вынудила меня.
— Мне надо домой, — замотала головой Маруся.
— Об этом не может быть и речи.
— Я не хочу скандалов.
— А что ты хочешь? Умереть?
— Я не умру, — улыбнулась Маруся, — я, кажется, безнадежно бессмертная.
Она быстро засунула руку в карман и сжала в ладони змейку.
В квартире было тихо и холодно. Папа еще не приехал с ужина и это было прекрасно — чем меньше вопросов, тем лучше. К тому же сил на долгие разговоры сейчас явно не хватало. На Марусю наваливалась слабость и с каждой минутой она становилась все сильнее и сильнее. Словно тело из легкого и живого превращалось в чугунный столб.
Маруся накинула на плечи теплую кофту и взяла пульт управления климатом. Двадцать пять градусов. Странно. По ощущениям было гораздо меньше.
Она включила обогреватель и полезла в ящик с медикаментами. Где-то должен быть градусник.
Пока измерялась температура, Маруся включила кофеварку. Очень хотелось сделать пару глотков горячего шоколада, а еще залезть в ванну с кипятком или в сауну.
Градусник подал звуковой сигнал. Ну, что там?
Двадцать восемь и три.
Маруся покрутила градусник в руках, подставила под струю горячей воды в ванной. Цифры начали быстро сменять одна другую. Работает… Но, видимо, врет.
Где-то должен быть еще один градусник. Старинный, из стекла и ртути. Папа хранил его в специальной коробочке, вырезанной из пробкового дерева. Говорил, что это самый точный градусник на свете, хотя Маруся относилась к нему скорее как к антиквариату. Но где он?
Маруся зашла в папин кабинет и раскрыла створки шкафа. Здесь папа хранил свою коллекцию странных вещей, привезенных с разных концов света. Компасы, весы, глобусы, измерительные приборы с монохромным экраном, телефоны с трубками и шнуром — интересно, зачем телефону шнур? Чтобы трубка не потерялась? Маруся пожала плечами и увидела искомую коробочку. Достала градусник — красивый, прозрачный, с блестящей трубочкой жидкого металла. Расстегнула кофту и сунула градусник подмышку.
Теперь нужно было подождать. Этот градусник не пищал и вообще никак не проявлял себя. По рассказам папы, необходимо было подождать минуты три, а потом посмотреть на шкалу, до какой отметки дотянулся столбик.
Маруся села в кресло и посмотрела на часы. Время тянулось медленно, но, наконец, три минуты миновали, и она с нетерпением достала стеклянный прибор из-под руки.
Ничего. Ртуть осталась на месте, даже не тронувшись с места. Самой низкой отметкой на шкале было 34 градуса. Значит, у Маруси ниже. Но как может быть ниже, если ниже тридцати четырех это смерть?
На кухне звякнула кофеварка, извещая о готовности горячего шоколада. Маруся попыталась встать, но это простое действие оказалось невыполнимым. Словно мышцы тела окончательно потеряли тонус и теперь больше не могли поднять ее. Каждое движение давалось с большим трудом. Маруся даже испугалась, что следующим, за руками и ногами, будет сердце, которое также станет тяжелым, неподъемным и не сможет больше перекачивать кровь.
С сожалением приходилось признать, что мама в очередной раз оказалась права. Маруся не знала, что именно она собиралась сделать и почему отправила их с Эемом в медицинский корпус, но, видимо, это было необходимо.
Возникла очередная дилемма. Дождаться папу и, возможно, умереть, или как можно быстрее вернуться на базу… но что сказать папе?
Времени на размышления не хватало. Из последних сил Маруся достала телефон и нажала на кнопку вызова.
— Свет? Не спишь? Привет. Можешь сделать для меня кое-что? Если будет звонить папа, подтверди, что я у тебя… Потом расскажу. Спасибо!
Еще через несколько секунд Маруся перенеслась на базу. Она даже не успела понять, где именно оказалась, так как сразу же потеряла сознание.
Очнулась Маруся уже в палате и первым ощущением стала паника, так как она совершенно не чувствовала левой руки. Повернуть голову не получалось и казалось, будто руку ампутировали, потому что вот она, правая — Маруся смогла легонько пошевелить ею, вот правая и левая ноги — они тоже шевелились, еще слабо, но все-таки. А левой руки не было совсем.
— Проснулась?
Маруся перевела взгляд в сторону голоса и посмотрела на маму. Она сидела рядом, подпирая обеими руками голову, как человек, который вот-вот упадет от усталости и недосыпа. Видимо, она просидела рядом с ней всю ночь.
— Мама? — прошептала Маруся.
— Лучше не разговаривай, ты еще слишком слабая.
— Где рука?
— Рука на месте — улыбнулась Ева, — она просто онемела от укола.
Маруся нахмурила брови, беззвучно задавая вопрос.
— Нам пришлось сделать тебе инъекцию.
— Зачем.
— Ты могла умереть.
Маруся закрыла глаза. Было непонятно, хорошо это или плохо. Впрочем, сейчас непонятным было абсолютно все.
— Я не хотела этого, — снова заговорила Ева, — не была уверена. Ты не такая как все. Маруся, я не знаю, как эта инъекция отразится на тебе. Но у меня не было выбора. Я очень испугалась того, что вчера произошло. Ты очень… Ты невероятная, понимаешь? Ты сильнее нас всех. Но ты не умеешь управлять этой силой. Вчера то, что ты сделала… ты очень хорошо поступила. Но ты чуть не убила себя.
Мамины слова звучали как оправдание. Это напрягало. Почему она не хотела делать инъекцию? Как именно это может отразиться?
— Что это за укол? — наконец спросила Маруся.
— Раствор с уникальными элементами. Это долгая история…
Маруся стала понемногу согреваться. Слабость отступала и даже левая рука вернулась на место. Она все еще была онемевшая, словно Маруся отлежала ее, но главное, что теперь ее можно было почувствовать.
— Отпускает?
— Да.
— Попробуй пошевелить пальцами…
Маруся сделала легкое движение.
— Да… Хорошо… ты даже порозовела.
— А была какой? — улыбнулась Маруся.
— Синей, — улыбнулась в ответ Ева. — Эта инъекция помогает аркам существовать и, как выяснилось, помогает людям. Она словно дает способности человеческому организму.
— Очередная попытка создать новую расу? — усмехнулась Маруся.
— Да, — абсолютно серьезно ответила Ева, — и я очень надеюсь, что на этот раз она пройдет успешно.
— Откуда такая уверенность?
— Потому что у нас уже довольно большая организация, потому что мы учли все ошибки предыдущих поколений и потому что с нами наш Учитель. А он поистине великий человек.
— Человек?
— Да, — глаза Евы засияли, — человек, который осознал проблемы людей, который потратил много лет на изучение арков. Человек, сделавший все для спасения этой планеты и ее населения.
— Кто он?
— У него нет имени. Мы называем его Учитель. Когда-то он нашел меня в тайге и спас мне жизнь. С тех пор я всегда рядом… Я познакомлю вас.
— Зачем? — пожала плечами Маруся.
— Потому что если ты будешь с нами, мы победим.
— Опять…
— Нет, малыш. Вчера ты жертвовала жизнью, чтобы спасти больную девушку и своего друга. А теперь представь, что ты можешь спасти всех.
— Но как я могу всех спасти?
— Просто будь с нами.
Ева быстро, словно испуганно, улыбнулась и встала с постели.
— Я должна идти.
— А я?
— А тебе нужно еще какое-то время полежать.
— Мне нужно хоть иногда появляться дома, иначе папа заподозрит…
— Папа очень увлечен подготовкой к запуску проекта… думаю, ему сейчас не до тебя.
Отчего-то эти слова задели Марусю.
— Ему всегда до меня, — с нажимом отчеканила она, вызвав на лице Евы неподдельную боль.
— Я скоро вернусь… Позову кого-нибудь, чтобы составили тебе компанию…
Маруся кивнула.
— У вас тут даже телеков нет, — со вздохом сказала она.
— А он тебе нужен?
— Нет… но в палате должны быть развлечения.
— Это не палата, — закачала головой Ева, — и здесь совсем другие развлечения.
Маруся скинула одеяло и потянулась.
Она почти полностью ожила и чувствовала себя гораздо лучше. И не просто лучше, а полной сил, будто ее и правда зарядили энергией и теперь ей хотелось бегать, прыгать и совершать какую-нибудь безумную физическую активность.
Проявлять активность в медицинском корпусе было крайне сложно. Здесь было тихо, стерильно и невероятно скучно. По обе стороны марусиной кровати стояли ширмы из пластика, покрытого серым цветочным орнаментом, так что увидеть то, что находилось по соседству, было невозможно, но, скорее всего, там тоже стояли кровати и, возможно, на них тоже лежали люди, которым недавно сделали инъекцию.
Маруся подождала несколько минут и, не услышав никакой активности за стенками, встала с кровати. Это получилось так легко, будто она подпрыгнула и опустилась на пол. Возникло ощущение, что если бы она действительно прыгнула, то оторвалась бы от земли и взлетела. Почему бы не попробовать? В конце концов, никто не знает, какая у нее суперсила и какие возможности могли открыться после введения элементов инопланетного сплава.
На всякий случай Маруся отошла подальше, слегка согнула колени и изо всех сил оттолкнулась ногами от земли. Прыжок получился действительно высоким и легким, но зависнуть в воздухе она не смогла. А если не так… Что если… Что если воспользоваться уроком Эема? Маруся, конечно, проспала все самое важное, но какие-то основные моменты она все же запомнила.
Увидеть свои ноги изнутри. Схематизировать. Выделить мышцы, которые задействованы во время прыжка. Армировать. Честно говоря, Маруся не особо старалась сделать все правильно, к тому же она не знала, как правильно — пьянящее ощущение всесилия, уникальности и фантастичности затмевало рассудок. Хотелось попробовать, не особо заботясь о конечном результате.
Пытаясь рассуждать логически, она пропустила сквозь волокна мышц цепочки из мельчайших металлических шариков, закрепляя их в узлах. Узлах, узлах… где узлы? Маруся задала новые параметры и мозг выделил тазобедренный сустав, колени и голеностоп… Могла бы и сама догадаться…
— Эй! Ты в порядке?
Голос Ильи прозвучал так неожиданно, что Маруся, сама того не желая, подпрыгнула и, оттолкнувшись ладонями от потолка, ударилась о ширму и упала на бок.
Его руки моментально подхватили ее и подняли в воздух.
— Ты что?!
— Испугалась…
— Не ударилась?
— Нет!
Сердце бешено колотилось.
— Как ты это сделала?
— Просто…
— Просто?
— Надо попробовать на улице, — улыбнулась Маруся.
Волна счастья накрыла с головой. Было приятно ощущать новое тело, новые силы и, главное, то, что Илья был рядом и разговаривал с ней.
— И кто тебя потом будет ловить?
— Ты.
— Я не буду…
— Почему?
— Пусть тебя Эем ловит.
— Ты ревнуешь? — растаяла от удовольствия Маруся.
— Я работаю.
— И тут тоже?
— Просто шел мимо.
— Правда?
— Надо было проверить кое-что…
— А я думала, это мама тебя прислала.
— Нет.
— И ты не знал, что я здесь?
— Откуда я мог знать?
— Может, потому что ты делал инъекцию? — из-за ширмы показалось ухмыляющееся лицо Носа.
— Сгинь отсюда…
— Извините, я, кажется, помешал… — скорчив трагичную гримасу, загундел Нос.
Маруся встала на ноги и сделала шаг в сторону. Она почувствовала легкое, но задорное смущение, как будто их с Ильей действительно застукали во время свидания.
— И давно он носит тебя на руках?
— Какого черта ты сюда приперся?
Маруся с интересом посмотрела на Илью. Стоило отметить, что он выглядел не менее смущенным.
— Ева прислала.
— Ну и отлично, тогда я ухожу.
— Не, не, не! — Нос быстро замотал своими длинными руками. — Лучше уйду я.
— Лучше бы ты и не приходил! — с притворной злостью сощурилась Маруся.
— Ты так добра! Вообще-то я шел тебя проведать.
— Ну все, пока… — Илья развернулся и направился в сторону выхода.
— Я тебя ненавижу! — зашипела на Носа Маруся.
— Да куда он денется?
Маруся дождалась, когда за Ильей закроется дверь и схватила Носа за руку.
— Что у него за подруга?
— Какая подруга?
— Он сказал, что ждет девушку, и что это не ты.
— Ну спасиииибо!
— Тьфу ты, черт! В смысле, что ждет не тебя, а девушку!
— Коалу?
— Коалу?
— Оала, его напарница из этих…
— Из кого этих? Ааа… из этих?
— Слушай, ну она же страшная!
— Правда, страшная?
— Да вообще. Как бегемот.
Маруся вздохнула с облегчением.
— А он точно ее не любит?
— Ты бы ее видела!
— Ну, может, у нее характер прекрасный?
— У Коалы?
— Ну!
— Слушай, пойдем пожрем лучше!
— Да что ты все жрешь, да жрешь?
— У меня растущий организм.
— Куда тебе еще расти?
— Ты не понимаешь, у меня мозг растет. Мозг!
Маруся осмотрелась по сторонам.
— Мне даже одеть нечего. Не в рубашке же топать?
— Отличная рубашка. Тут все так ходят.
— Как так? Это больничная рубашка!
— На ней не написано, что она больничная. И вообще, тебе все идет.
Маруся критично осмотрела рубашку, вытянув подол перед собой и делая его то короче, то длиннее.
— Гумилева, пошли жрать, а?
— Да не хочу я жрать.
— У меня уже в животе бурчит. А знаешь по…
— У тебя пояс есть?
— Нет.
— А веревка?
— Ты знаешь, что происходит у меня в животе?
— Нет! И надеюсь, что никогда не узнаю.
— Желудочный сок…
— Нос!
— Разъедает!
— Что разъедает?
— Желудок.
Маруся выдержала паузу, потом встала на четвереньки и заглянула под кровать.
— Соляной кислотой.
— У меня даже тапочек нет!
— Ты знаешь, что чувствует человек, когда его тело разъедает изнутри концентрированной соляной кислотой?
— Куда они дели мою одежду?
— У меня там раны! Ужасные кровоточащие раны…
Маруся выглянула из-под кровати и посмотрела на Носа снизу вверх.
— Нос! Я не поняла, это ты меня навещаешь или я тебя? Кто из нас больной?
— Что-то ты не похожа на больную.
— Зато ты похож.
— Это пока голодный.
— А сосиски тут есть?
— Сосиски? Ну можно соорудить… наверное.
— Только сначала cооруди мне тапки.
— Оооох! Как с тобой сложно! — Нос скинул с ног кроссовки сорок седьмого размера и подтолкнул их ногой к Марусе. — Пойдем уже!
— Я в этом не пойду.
— Что опять не так?
— Это лыжи!
— Отличные кроссовки. Модель этого года.
Маруся недовольно поморщилась, но в кроссовки влезла.
— Они уродские.
— Извини, я тебя на руках таскать не буду.
— Знаешь что?
— Еще нет…
— С возрастом ты стал еще ужасней!
— Это нравится девушкам.
— Пандам?
— Каким пандам?
— Или как их там… Коалам?
Нос расхохотался.
Маруся прошаркала за ширму и заглянула в соседний сектор. Там было пусто.
— Здесь что, кроме меня никого нет?
— Нет.
— Значит, Илья не просто так проходил мимо?
— Да говорю же тебе!
— А он правда делал мне инъекцию?
Нос кивнул.
— Круто. А почему он?
Нос выглянул за дверь, взял Марусю за руку и потащил за собой.
— Идем, пока никого нет.
— А меня не убьют за то, что я вышла из палаты?
— Они никого не убивают, — отмахнулся Нос.
Тем не менее, чувствовал он себя не совсем уверенно. Постоянно оглядывался и, прежде чем свернуть, внимательно изучал каждый следующий поворот, наблюдая из-за угла.
— Кому-то, кажется, влетит, — ехидно заметила Маруся, хотя в глубине души она была очень рада, что они избегают встреч. В таком виде встречаться ни с кем не хотелось.
— Не дрейфь… Найдем мы тебе сосиски, — невпопад ответил Нос и, еще крепче сжав марусину руку, вывел ее на лестницу.
— Ну уж нееет, — возмутилась Маруся, по ступенькам в таких лыжах я точно не пройду.
— Ты умеешь ставить зеркало?
— Это то что… Эем рассказывал.
— Тебе объясняли — как?
— Еще нет…
— Ок… Давай попробуем другой вариант… У тебя есть какая-нибудь любимая песня, которую ты знаешь наизусть?
— Кажется, ты совсем рехнулся…
— Ну есть?
— Ну есть.
— Можешь ее громко петь про себя? В голове. Не вслух, а в голове, но как будто ты очень громко поешь?
— Могу, наверное…
— Пой. Только очень громко.
Маруся отшатнулась от Носа, как от безумного.
— Пожалуйста. Пой… Пой песню.
Нос быстро достал из кармана сложенный в несколько раз листок, сунул его в руки Марусе и быстро сбежал по лестнице, оставив ее одну.
Видимо, этот странный поступок был настолько неожиданным, что заставил мозг работать быстрее и, каким-то образом Маруся догадалась, что громкое пение «про себя» должно заглушить то, что она прочитает в записке. Она наклонилась, подняла лист бумаги и развернула его.
«Я отключил этот сектор от наблюдения. Надеюсь, ты поешь достаточно громко? Обернись и посмотри на стену. Там есть отметка».
Петь и читать записку было очень сложно. Марусе казалось, что слова вплетаются в текст песни и предательски выдают себя.
«Это самое хрупкое место на базе. Попробуй разрушить его».
Бред… Почему разрушить? Зачем?
«Можешь считать меня параноиком, но мне кажется, тебе лучше свалить отсюда».
Маруся свернула записку и попыталась спрятать ее в карман. Однако в больничной рубашке карманов не оказалось. Выбросить такой текст было нельзя… Тогда куда спрятать? Маруся стянула с пятки кроссовок Носа и просунула записку под ступню.
Петь она перестала. Наверное, потому, что это была невыполнимая задача. Если бы она точно знала, что делать, она бы, наверное, и смогла, но тут… Тут было слишком много непонятного, о чем необходимо было подумать.
Во-первых, было непонятно, зачем бежать. За все время пребывания на базе и изучения этих людей у нее сложилась более-менее четкая картинка, и в этой картинке злодеев не было. Во-вторых, Нос сам только что сказал, что арки никого не убивают. В-третьих… Маруся обернулась и посмотрела на стену. Там действительно стояла маленькая отметка в виде крестика… Так вот, в третьих, зачем ей бежать таким странным и сложным способом, если у нее есть… Маруся снова машинально похлопала себя по бедрам, вернее, по тому месту, где должны были быть карманы, которых не было… Карманов не было. И не было змейки.
Это открытие оказалось столь неприятным, что Марусе сразу же стало страшно. Ведь теперь в параноидальной записке Носова начал появляться смысл…
На лестнице послышались быстрые шаги, будто кто-то бежал сверху вниз.
— Стой, стой, стой! — это был голос мамы.
Наконец, она сама появилась перед Марусей, запыхавшаяся и веселая.
— Я тебя умоляю! — закричала Ева, вытягивая руки вперед, — не разрушай нашу базу!
Маруся перестала что-либо понимать и сильнее всего ее смущал радостный вид Евы.
— Это розыгрыш! Дурацкий школьный розыгрыш. Они так проверяют всех новичков…
— Проверяют?
— Этот крестик здесь был всегда, — улыбнулась Ева. — Стена непробиваемая, за стеной тонны и тонны песка, а камеры не выключены.
Как это похоже на Носа! Маруся чуть не взорвалась от злости.
— Сейчас они все наблюдают тебя на мониторе, слушают песню в твоей голове и хохочут… — Ева пожала плечами. — Это же мальчишки. Ничего святого.
«Поздравляю с боевым крещением!» — услышала Маруся голос Носа в голове.
«Я убью тебя!» — так же мысленно крикнула ему в ответ Маруся.
— Не обижайся, — Ева обняла Марусю и заглянула ей в глаза, — хорошо?
— Нехорошо…
Маруся сгорала со стыда и в данную секунду ненавидела всех, кто находился на базе.
Стало понятно, почему пропали тапочки. И почему Нос предложил свои ужасные кроссовки! Сделали из нее пугало, а теперь сидят и ржут, как свиньи… Образ ржущих свиней перебил марусин гнев и она не сдержала улыбки.
— Все равно я их убью, — чуть более дружелюбно, но все еще с обидой сказала она.
— Они этого заслуживают, — с притворной серьезностью согласилась Ева.
— А где змейка? — неожиданно вспомнила Маруся и с подозрением посмотрела на мать.
Ева вытащила змейку из кармана и протянула Марусе.
— Змейка твоя. Можешь пользоваться ею, сколько угодно.
Маруся забрала змейку и сжала ее в кулаке.
— А теперь давай вернемся в палату. Если хочешь сосисок, я принесу.
— Не, не хочу, — снова расстроилась Маруся, так как ей напомнили о неприятном эпизоде.
Мысль о том, что Илья тоже сидел там и смеялся, казалась ужасной. Он ведь наверняка все знал и тоже участвовал в розыгрыше… Это было так обидно и отвратительно, что Маруся даже мгновенно разлюбила его.
Ева протянула руку и потрепала Марусю по волосам.
— Идем… Я провожу тебя, чтобы ты не упала.
Маруся сняла кроссовки и отшвырнула их ногой в сторону. Оставаться и дальше в роли клоуна ей не хотелось. Они дошли до медицинского корпуса, и Маруся прошлепала босиком до своей кровати, попутно отмечая, что соседний блок оказался уже заперт. Сквозь пластиковые стены были видны тени людей и тихое жужжание приборов.
— Кого-то привезли? — спросила она у Евы без особого интереса, просто чтобы о чем-то спросить.
— Сюда постоянно кого-то привозят, — кивнула Ева.
— Если это новенький, я обязательно расскажу про ваш идиотский розыгрыш, — предупредила Маруся.
— Хорошо! Но сначала поспи.
— Не хочу спать… — сказала Маруся и зевнула.
— Это только кажется. Инъекция дает ощущение бодрости, но на самом деле ты не выспалась и очень устала.
— Ощущение?
— Нет, нет. Это бодрость, но не твоя. Это привитая бодрость, — Ева перешла на ласковый, почти домашний тон. Таким голосом говорят мамы, когда пытаются уложить спать своих детей. — Сейчас тебе кажется, что ты можешь свернуть горы, но как только твоя голова коснется подушки, ты сразу уснешь.
— А почему здесь нет часов? Я даже не могу понять, какое сейчас время суток. И где мой телефон? И вещи?
— Ложись… Я принесу.
Маруся послушно легла в постель и в этот момент действительно почувствовала сильную усталость.
— Только принеси обязательно… Мне надо позвонить папе.
— Сейчас…
Ева улыбнулась и вышла из блока, а Маруся подумала о том, что надо обязательно дождаться ее и ни в коем случае не засыпать до тех пор, пока она не узнает, который сейчас час, потому что, если сейчас уже время обеда, то самое время… обеда… звонить папе…. иначе. Маруся повернулась на правый бок, поджала ноги и уснула.
Маруся проснулась от назойливого писка, будто в комнату залетел комар. Не открывая глаз, она машинально отмахнулась, потом задумалась о том, откуда под землей комары, и на этом открыла глаза. Никакого комара видно не было, а звук шел из-за пластиковой перегородки. Он был технический, тонкий и потрясающе раздражающий.
Маруся приподнялась на локтях и огляделась. Ее вещи так и не появились. Не было телефона, не было часов и тапочки тоже до сих пор не принесли. Возможно, она спала так недолго, что мама еще не успела вернуться? Или забыла про нее? Или обманула, рассчитывая на то, что Маруся уснет, так и не дождавшись? Сознание вернуло последний перед засыпанием эпизод с розыгрышем и на душе появился совсем уж неприятный осадок. То ли потому, что Марусю выставили посмешищем ее же друзья, то ли потому, что после этой истории ей было стыдно попадаться на глаза Илье… Воображение рисовало его хохочущим и обнимающим за талию свою дурацкую, страшную, как бегемот, Коалу-Оалу. Новая волна злости заставила вспомнить Бунина. Теперь он казался Марусе совсем хорошим и несчастным добрым ученым, которого эти подонки предали и променяли на лагерь с круглосуточным пластмассовым питанием. Как он там? Жив ли?
Маруся сунула руку под подушку и нащупала змейку. Она была на месте и это хоть немного успокаивало. Можно было, не дожидаясь милости, перенестись обратно домой, переодеться, обуться и наконец-то показаться на глаза папе. Решив, что на данный момент это лучшее решение, Маруся встала с кровати, сжала змейку в ладони… и снова отвлеклась на раздражающий писк. Ну что же это такое?
Любопытство взяло верх — Маруся вышла из своего бокса и заглянула в соседний. На кровати лежал Нос и мирно спал, свернувшись и обнимая себя за плечи. Вот это удача! Какой шанс расквитаться с шутником. Маруся злорадно усмехнулась и подошла ближе. Что можно сделать? Напугать? Привязать? Раскрасить лицо? Отстричь его дурацкие космы и выбрить лысину на макушке? Месть должна была быть ужасной.
Маруся огляделась, чтобы найти достойное оружие возмездия, но ее внимание снова отвлек звук. Откуда же он? Маруся посмотрела на монитор, встроенный в спинку кровати — казалось, будто писк идет оттуда. Она ничего не понимала в графиках и диаграммах, но изображение выглядело неправильным. Наверное потому, что напротив показателей пульса, давления, активности мозга и мышечной активности шли прямые линии, и эти линии ядовито-зеленым пунктиром выбивали по темному экрану тот самый ужасный царапающий звук.
Забыв обиды, Маруся схватила Носова за руку. Рука была ледяная и абсолютно безжизненная. Маруся попробовала встряхнуть его за плечи — тело было мягким и легким, словно это был не человек, а муляж…
— Нос! Эй! Очнись! Ты слышишь меня?
Маруся еще раз тряхнула друга, прекрасно осознавая, что это бессмысленно. Никаких признаков жизни… Ничего.
Что делать? Бежать? Звать на помощь?
«Эем! Мама!!!» — Маруся выкрикнула в пустоту, пытаясь обнаружить хоть кого-нибудь.
«Илья!»
Никто не отозвался и это было по-настоящему пугающим. Марусе показалось, что база пуста и здесь не осталось никого, кроме нее, мертвого Носа и этого звука…
Глаза наполнились слезами. Поверить в то, что Носа больше нет, Маруся никак не могла. Это было просто невозможно. Почему? Ведь он был абсолютно здоровым…
Маруся вышла в коридор и побежала в сторону лестницы. Ни одного человека. Нигде. Первый этаж, второй. Маруся заглядывала в каждый коридор, в каждую комнату, но база словно вымерла.
Почему? Почему? Почему? Почему они бросили их? Что если… Что если Носа убили. Что если он хотел предупредить ее именно об этом. О том, что готовится какой-то чудовищный план. Хотел уберечь, хотел спасти ей жизнь. А они застукали его и убили. Значит, мама врала? Мама разыграла эту сцену, придумала на ходу историю про розыгрыш… Но как же голос? Она ведь слышала смеющийся голос Носа, который издевался над ней… Его заставили? Или это был не Нос? Маруся вспомнила, как слышала в трамвае голос Эема, а потом Эем сказал, что это был не он. Значит ли это, что кто-то умеет воспроизводить чужие голоса и разговаривать с Марусей, обманывая ее? Но кто? Кстати… Эем… Неужели он тоже? Неужели он с ними заодно? Так-так-так… стоп! Маруся остановилась, как вкопанная, чтобы не потерять мысль. Тот голос… Фальшивый голос… Он тоже предупреждал ее об опасности. Он говорил про ловушку. Говорил, что она должна… Маруся зажмурилась, напрягая память… Он говорил «Зло рядом… ты должна остановить его, пока оно не убило всех»… Кто? Кто это зло? И где оно?
— Где ты?! — выкрикнула Маруся, поворачиваясь в разные стороны и рассматривая пустое пространство. — Где?! Ты?!
В голове проносились пока еще не совсем понятные обрывки воспоминаний и фраз. Голос и мертвый старик в трамвае, внезапная смерть папиного сотрудника — «здоров как бык». Было ли это связано? Каким образом?
Боковым зрением Маруся заметила, как что-то мелькнуло за спиной. Она резко обернулась.
— Ты?
Меньше всего Маруся ожидала увидеть именно этого человека. Та самая девочка в голубой косынке. Девочка, которую они с Эемом пытались спасти.
— Что ты тут делаешь?
Девочка выглядела очень испуганной. Марусе показалось, что она даже не может говорить от страха. Ее губы дрожали, а руки мертвой хваткой вцепились в длинную юбку.
Наверное, они были ровесницами. Точный возраст девочки определить было сложно — из-за болезни она выглядела совсем ребенком. Беспомощным и беззащитным. Казалось, что ее можно переломить одним неловким движением. В любом случае, сейчас Маруся чувствовала себя гораздо старше и сильнее, что было даже хорошо, потому что не давало раскиснуть и заставляло собраться с силами.
— Тебя ведь Ольга зовут? — на всякий случай уточнила Маруся.
— Да, — наконец ответила девочка, часто закивав головой на тонкой шее.
— Ты знаешь, что здесь произошло?
Лицо девочки скривилось, словно ей напомнили что-то ужасное.
— Ты видела что-нибудь? Знаешь?
Ольга опять закивала.
— Ты здесь одна?
Замотала головой.
— Нет?
Ольга показала рукой в сторону закрытой двери. Это было странно. По наблюдениям Маруси, почти все помещения на базе были без дверей.
— Там кто-то есть?
Марусю страшно раздражали эти немые ответы, но надо было сдерживать себя. Ругаться на перепуганного ребенка было бы слишком жестоко.
— Люди?
Ольга кивнула.
Маруся рывком распахнула дверь и застыла, потеряв дар речи, также, как и несчастная девочка.
В комнате действительно находились люди, но все они были мертвы. Они лежали на полу, скорчившись, словно в последний момент, перед смертью, пытались согреться. Многие лежали вместе, прижимаясь друг к другу телами. Кто-то лежал один, окоченев с поднесенными ко рту руками. Кто-то, схватившись за голову.
Маруся узнала среди них назойливого студента и небритого мужчину, который обещал поставить студенту фингал… Младшая группа… Точно… Здесь были все, кого она видела на лекциях Эема. Но самого Эема не было. Сейчас Маруся даже не понимала, радоваться этому или нет. То, что его не было среди мертвых, означало, что он, возможно, жив, и это было хорошо. Но что, если он выжил, потому что сам убил их?
Маруся медленно обернулась к Ольге.
— Как они умерли?
— Они… замерзли…
— А ты?
— А я нет.
Преодолевая страх, Маруся зашла в комнату и попыталась расшевелить каждого из лежащих людей. Шансов на то, что среди них мог оказаться кто-то живой, было мало. Но все-таки… Ведь Ольга выжила. Возможно, не она одна.
— Я пыталась, — тихо сказала Ольга, подойдя ближе. Видимо, рядом с Марусей она тоже почувствовала себя смелее.
Маруся переходила от одного тела к другому, прикасалась к плечу и тихонько трясла. Бессмысленное и безумное занятие.
— Почему? — спросила Маруся вслух, но вопрос этот адресовался не Ольге. Это был вопрос в никуда.
Как люди могли замерзнуть насмерть в теплом помещении? В памяти снова пронеслись эпизоды, до этого момента никак не связанные друг с другом. Маруся вспомнила, как она мерзла после лечения Ольги, как не могла согреться дома в Москве, как градусник показывал температуру двадцать восемь и два… Вспомнила онемевшую от холода руку… Это произошло после инъекции и потом Марусю еще долго морозило, даже под горячим термо-одеялом. Потом вспомнился папин старинный градусник из стекла и ртути. Мысли цеплялись одна за другую. Ртуть, жидкий металл, распадающийся на шарики. На маленькие металлические шарики. На такие же маленькие металлические шарики, которые Маруся видела внутри своего тела. Элементы магического инопланетного сплава. Они имели какое-то отношение к терморегуляции и могли резко уронить температуру. Но так, чтобы из-за этого умерли? И если даже так — было ли это сделано намеренно или произошла трагическая случайность? Ошибка? Неожиданный побочный эффект? Но почему? Почему здесь не было ни Евы, ни Эема? И где Илья? Где арки?
— Ты видела кого-нибудь еще?
— Нет…
В голове раздался шум и уши заложило. Маруся растерла их, но шум только усилился.
— Что здесь происходит…
— Закладывает уши?
— Да… И тебе?
— Постоянно. И шумит, как будто море.
— Море шумит приятно, а этот звук просто ужасный.
Этот новый звук был неровным. Он был похож на какой-то сигнал с помехами и словно кто-то еще подкручивал громкость, то усиливая, то убавляя ее. Марусю затошнило. Она вышла из комнаты в коридор, прислонилась к стене и закрыла глаза.
— Плохо?
— Да…
Шум стал нарастать, пока не заполнил собой все пространство внутри головы. Он заглушал все, что находилось снаружи. Марусе показалось, что она не может расслышать даже собственные мысли, словно они утонули и растворились в этом грязном потоке. Неожиданно шум начал выравниваться. Из бесформенного невнятного фона он превратился в понятный и читаемый звук. Хаотично рассыпанные частицы слились в одну волну. В глухую и протяжную «и». Но это не было похоже на голос, скорее, на шепот, громкий сиплый шепот, который с трудом доходил, растягиваясь и замедляясь, потом внезапно обрываясь и продолжаясь снова.
«Иииииииии…»
Тишина.
«Иииииииииии…»
— Ты слышишь это?
— Что?
— Звук.
— Шум?
— Нет, новый звук… Такой… Ииии…
— Голос?
— Не понимаю… Он пропал.
«Киииииии».
— Снова… Ки? Это точно голос, но я не понимаю, что он говорит. Я слышу какие-то обрывки…
«Бееееекииии».
— Беки?
Со стороны выглядело так, будто Маруся разговаривает сама с собой, причем задавая самой себе вопросы и переспрашивая себя.
— Беги? — уточнила Ольга.
Маруся почувствовала, как все ее тело окатило холодом. Это был холод страха.
— Да…
«Беги!»
— Он говорит — «Беги!»
Еще секунду девушки стояли и смотрели друг на друга, а уже в следующий момент, взявшись за руки, побежали.
— Куда? — Маруся выкрикнула свой вопрос как можно громче, словно пытаясь донести его до тех, кто пытался предупредить ее. — Куда бежать?!
«Нииииииииииис».
— Что внизу?
— Я не могу бежать так быстро!
— Что внизу?
— Где?
Ольга остановилась, прижав руку к груди.
— Что внизу базы?
— Там… Там… Я была там только один раз…
— Что там?
— Лаборатории.
— Бежим!
Маруся снова схватила Ольгу за руку и потянула за собой.
— Я не могу…
— Нам надо, понимаешь?
— Не-не-не… — Ольга бледнела на глазах, хватаясь за горло, — кххх… кхва тает в-воз…духа.
— Набери полные легкие.
— Я не-не… чу….
Из глаз Ольги снова полились слезы. Она обмякла и опустилась на колени.
— Нет! Не сейчас! Вставай!
Маруся подхватила Ольгу на руки и сделала несколько шагов, но быстро идти не получалось.
— Не надо…
— Что? Я не слышу, что ты шепчешь!
Ольга замотала головой.
— Я дотащу тебя.
Вот для чего нужно было слушать Эема. Он будто бы знал. Или, правда, знал или догадывался, что может произойти такая ситуация. Сейчас Марусе очень пригодилось бы усилить руки. Или вылечить Ольгу. Или не вылечить, но хоть как-то наполнить ее легкие воздухом.
— Оставь меня.
— Да, да, конечно. Давай без этих пошлых сцен.
Маруся злилась. Злилась на себя, но получалось, будто злилась на Ольгу. Ее ужасно раздражало, что девушка оказалась такой слабой. И эта идиотская просьба: «Оставь меня». Как будто это возможно. Как будто кто-то может бросить умирающего ребенка.
— Я и так…
— Заткнись!
Маруся остановилась, опустила Ольгу на пол и постаралась отдышаться.
— Сейчас пойдем дальше. И не болтай. Если тебе так тяжело дышать, какого хрена ты постоянно болтаешь?
Ольга сидела на полу, опустив голову, и молчала.
— Вот и молодец… Вот и молчи.
Можно было армировать руки, как получится — как-нибудь получится же? В конце-концов, когда Маруся пыталась армировать ноги, у нее получилось. Она даже допрыгнула до потолка.
Ольга закашлялась.
А еще можно было бы все бросить и перенестись в Москву. Но для этого нужна была змейка, которую Маруся оставила… Где она ее оставила? Ее точно не было с собой, но тогда где? Маруся стала отматывать память назад. Вот она проснулась. Вот решила вернуться домой. Достала змейку из-под подушки — это она помнила точно. И потом решила на секунду заглянуть в соседний бокс. Так? Когда она приняла это решение, змейка была у нее в руке. Потом Нос. Бедный, бедный Нос… Маруся увидела его и про все забыла. С этого момента она не помнила вообще ничего. По крайней мере, про змейку. Куда она могла ее деть? Выронила? Бросила на кровать, когда пыталась растрясти Носа? В любом случае, карманов на одежде не было, значит, с собой она ее не взяла и змейка где-то там… Где-то в медицинском корпусе. А может, уже и не там. Может быть, ее уже забрали. Кто? Тот, от кого они бегут?
— Послушай меня…
Маруся оторвалась от своих мыслей и посмотрела на Ольгу.
— Мне очень больно. Я не жилец.
— Я смотрю, тебе стало лучше? Ты даже начала разговаривать…
— Ты можешь легко убить меня. У тебя есть способности. Это будет лучше для нас.
— Я могу убить тебя и без способностей.
— Так будет лучше.
— Да, да. Я поняла. Помолчи, я думаю.
— Я все равно…
— Да замолчи же ты уже наконец!
Ольга закрыла лицо руками, а Маруся вернулась к своим размышлениям.
Можно было метнуться за змейкой и забрать ее, если она все еще там. Перенестись вдвоем. Можно ли перенестись вдвоем, если крепко прижаться друг к другу? Бунин говорил, что нет. А если попробовать? Если использовать свою суперсилу? Совершенно непонятно, что нужно сделать, чтобы эта суперсила позволила перенестись в пространстве сразу двум людям… но если? Если, например, не армировать себя, а связать этими серебряными нитями себя и Ольгу. Соединить и сделать что-то вроде целого единого организма? Возможно ли это? Когда Маруся пыталась поддержать Эема, она направила в него нити и ей казалось, будто они стали одним целым, но поможет ли это при переносе?
— Мне тяжело сидеть.
— Я сейчас вернусь. Сиди тут… слышишь? Я скоро вернусь.
— Не надо…
— Я придумала, как нам отсюда выбраться. Это сработает. Точно! Я просто уверена…
Ольга вытянулась на полу и закрыла глаза.
— Только не умирай, окей? Будет очень обидно, если ты умрешь к тому времени, как я вернусь, потому что я знаю способ. Я вытащу тебя и ты будешь жить. Договорились?
Ольга слабо кивнула.
— Вот и супер…
Маруся побежала. Бежать получалось легко и быстро. То ли из-за инъекции, то ли потому, что ее окрыляла блестящая идея, в которую она начинала верить с каждой минутой все больше и больше. Этот вариант казался Марусе идеальным и куда более надежным, чем увеличение собственной физической выносливости и беганье по базе с умирающей девушкой на руках.
А если не получится? Перенестись одной, найти папу и попросить о помощи? И что он сделает? Ну, допустим, он найдет какого-нибудь супер-врача, они отдадут ему змейку и он перенесется сюда, чтобы что? Чтобы спасти Ольгу? Но как один врач сможет ей помочь? Или найти супер-солдата с супер-оружием… Нет, тоже не то. И почему их звали вниз? И кто? Зачем Марусе нужно было бежать в лабораторию? Потому что там безопасно или потому что там люди, которым нужна помощь? Или это ловушка? В трамвае голос предупреждал про ловушку, но что именно было ловушкой, Маруся так и не поняла. Ловушкой можно было считать все, что происходило с ней с момента появления мамы… Или даже раньше. А раньше был Бунин. Нет, нет… Бунин как раз сделал все, чтобы она не ввязывалась в эту историю.
Маруся забежала в медицинский корпус и остановилась прямо у порога носовского блока. Почему-то именно сейчас ее в полной мере накрыло ощущение всего того, что происходило. Ей стало страшно, невыносимо грустно и невозможно снова увидеть Носа мертвым. Как будто тогда, в первый раз, она еще не осознавала, не принимала эту мысль. Будто случившееся было какой-то ошибкой, которая должна была вот-вот исправиться сама по себе или при помощи кого-то другого, при помощи чуда, в конце концов, ведь на этой базе происходили любые чудеса. Ей очень хотелось поверить в это. Зайти и увидеть Носа живым. Или хотя бы какое-то изменение на мониторе. Появление слабого пульса… дыхания… Однако тот самый назойливый писк перечеркивал собой все надежды. Ничего не изменилось. Он там. Он мертв. И ей нужно туда зайти и увидеть это снова.
Маруся собралась с духом, вошла в бокс и вздрогнула от неожиданности. Рядом с Носом кто-то стоял. Секунда на то, чтобы успокоиться и понять, что это Илья. Сделать глубокий вдох и…
И он исчез. Вот только что он стоял в паре метров от нее и вдруг пропал. Целиком, полностью, молниеносно.
Змейка. От охватившего ее отчаяния Маруся вцепилась руками в волосы и со всей силы потянула их вверх, словно пытаясь снять с себя скальп. Неееет! Но как? Как он мог? Он сбежал. Трусливо сбежал, оставив тут всех. Украл предмет и воспользовался им для того, чтобы спасти свою шкуру. Илья, Илья, Илья. Почему ты так сделал? Что случилось с тобой?
Какое низкое, мерзкое и отвратительное предательство.
Маруся опустилась на кровать и сжалась, словно все ее тело съежилось от боли. Все стало происходить так быстро — гибель Носа, гибель целой группы, исчезновение арков, умирающая Ольга, предательство Ильи… Обреченность. Невозможность изменить события, невозможность хоть как-то повлиять на них, изменить, исправить, невозможность спасти. Обреченность ходить по коридорам, находя все новые и новые трупы и оставаться живой. А где-то там в городе папа ищет ее и сходит с ума от волнения, но он тоже не может ей помочь.
Свет замигал и с унылым стоном отключился. Ну правильно… Теперь осталось только оживить мертвецов и бегать в полной темноте, спасаясь от зомби.
Мысль была бредовая, но тем не менее, Маруся встала с постели и отошла подальше от Носа. Инстинкт самосохранения требовал двигаться и действовать. Но не давал никаких решений. Первым делом надо было вернуться к Ольге. Если она все еще жива, ей будет совсем невыносимо лежать там одной в темноте. Разумеется, помочь ей Маруся уже не сможет, но хотя бы… составить компанию, чтобы было не так страшно.
А лаборатория? Нужно ли спускаться вниз или уже можно забыть об этом?
Маруся выбиралась из медицинского блока, приложив руку к стене и ориентируясь по памяти. Благо тут все было довольно просто. Конечно, можно было отрегулировать сетчатку и на какое-то время сделать себя зрячей, но разум подсказывал, что в данный момент острой необходимости в этом не было.
Однако, уже выйдя в коридор, Маруся поняла, что необходимость была, потому что не видно было вообще ничего. Это была абсолютная чернота, плотная, непроглядная, жуткая сама по себе и еще более жуткая, если знать, какое количество мертвых тел было тут разбросано.
Нужная лестница находилась слева. И если нащупать стену и идти в ту сторону, то какое-то расстояние можно пройти хоть с закрытыми глазами…
Чтобы идти было легче, Маруся представила себе Ольгу. Маленькую, тоненькую, испуганную девочку… Как ни странно, но это действительно прибавляло храбрости. Никогда раньше Маруся не ощущала подобных чувств. Страх вперемешку со смелостью, с желанием рисковать ради кого-то и не тогда, когда не успеваешь подумать и действуешь машинально, а вот так, медленно, шаг за шагом, прислушиваясь к собственному дыханию, испытывая гордость, хорошую правильную гордость за себя, за то, что не сбежал, за то, что можешь сделать хорошее, светлое, доброе. Откуда что взялось? Непривычное, неведомое ранее чувство.
Марусе показалось, что она даже улыбается. Может быть, она и правда улыбалась, тихо, про себя. И может быть, это было сейчас не вовремя и не к месту, ведь было, мягко говоря, не до смеха, но сердце наполнялось теплом, как будто Маруся вдруг очнулась и захотела стать… человеком?
Неожиданное препятствие. Маруся споткнулась обо что-то и обеими руками уперлась в стену, чтобы не упасть. От неожиданности сердце чуть не выпрыгнуло, а потом и вовсе замерло, когда Маруся почувствовала, как чьи-то пальцы больно ухватили ее за лодыжку.
Руки предательски взметнулись вверх и, потеряв опору, Маруся упала на пол.
— Кто здесь?
— Иди вниз…
— Мама?
— Внииииз…
Тело действовало само, отползая назад и высвобождая ногу. Мама, не мама, все произошло так внезапно, что единственным желанием было убраться как можно дальше. Отбежать на безопасное расстояние…
— Спаси его.
Маруся схватилась за горло, которое от страха сдавил сильнейший спазм.
— Ты должна спасти его…
— Кого? Что происходит?
— Нас уничтожили.
— Как? Что с вами сделали?
— Они забрали все.
— Кто?
Ева не ответила. Маруся сидела на полу, в полной темноте, зажмурившись так, что заболели веки. Быстро, быстро, как можно быстрей зайти в глаза и поменять настройки. Так дальше нельзя. Так невозможно. Опасно. Страшно. Палочки и колбочки. Палочки в конусы. Выделить, применить, переключить… Хоть на 10 минут, а там посмотрим…
— Спаси его. Это главное…
Маруся посмотрела на маму. Теперь она видела ее, но лучше бы… лучше бы она никогда этого не видела. Ева лежала на боку, смотрела на Марусю безумными остекленевшими глазами и тянула к ней руки. При этом все ее тело то сжималось, то выпрямлялось, то выгибалось дугой. Она дрожала, тряслась, билась в конвульсиях… Маруся не выдержала и разрыдалась. Совсем как маленькая. Она дернулась на встречу, желая обнять и тут же отшатываясь обратно, словно от монстра. Но ведь это мама! Эмоции пересилили разум и она подползла поближе. Обхватила руками и прижалась как можно крепче.
— Мамочка… Мамочка, ну что с тобой…
— Иди вниз.
— Я не брошу тебя.
— Ты должна спасти.
— Я никуда отсюда не уйду! — в отчаянии закричала Маруся. — Я не могу так больше. Не умирай. Пожалуйста…
— Ты не понимаешь…
— Не понимаю.
Ева сделала глубокий вдох и ее тело резко выпрямилось, словно окоченело.
— Все… я все… спаси…
— Я сейчас… я сейчас…
Маруся схватила маму за плечи и попыталась сконцентрироваться. Нужно было как-то запустить механизм… тот волшебный механизм с голубым светом и нитями. Как в прошлый раз. Ну же… Как это сделать? Как его включить?
Ничего не происходило. Маруся видела мамино тело, но оно было не таким, как у Ольги. Оно было твердым, словно непроницаемым для Маруси. В него не проходил свет и нити, едва-едва закручиваясь от ладоней, тут же возвращались обратно, причиняя сильнейшую боль, словно они впивались в саму Марусю и сверлили ее насквозь.
— Мааам… Мам, держись. Пожалуйста. Мам… я… я не знаю, что сделать. Скажи мне. Ты ведь знаешь?
Слезы лились снаружи и внутри… Маруся просто захлебывалась от них. Ей так хотелось спасти маму, так хотелось сделать что-нибудь, хоть что-нибудь. Сейчас она, не задумываясь, пожертвовала бы всем ради чуда.
— Учитель… — еле слышно прошептала Ева. — Внизу. Он самое важное…
Маруся постаралась не плакать, чтобы услышать мамины слова, но чем сильнее она сдерживалась, тем громче были всхлипывания.
— Учитель? — громко переспросила она.
— Если ты спасешь его, он спасет нас.
— Он в лаборатории?
— Спаси его.
Маруся, не мигая, смотрела на маму и не знала, что дальше делать. Мозг разрывался на части. Было невозможно оставить ее здесь, невозможно оставить Ольгу, невозможно не выполнить просьбу и не спасти какого-то там Учителя. Но как спасать? И что делать первым?
Хотелось успокоиться и подумать, но успокоиться не получалось, да и думать было некогда. Скоро зрение изменится и Маруся снова погрузится в темноту. А значит, действовать надо максимально быстро и, получается, что лучше не думая.
Маруся вскочила на ноги и побежала к Ольге. Сначала к Ольге, чтобы посмотреть, как она, чтобы поговорить, объяснить, дать понять, что ее не бросили. Если все сделать правильно, это займет несколько минут… а что потом? Не думать. Главное сейчас не думать. Иначе, пока ноги несут в одну сторону, голова сопротивляется и зовет в другую. И напоминает мамины же слова, которые она говорила Эему, что нужно уметь расставлять приоритеты. Что очень правильно спасти больную девочку, но если на кону все, вообще все… Если ты можешь попробовать спасти всех, нельзя терять драгоценные минуты на кого-то одного, пусть даже это и больной испуганный ребенок.
«Но я же обещала!» — Маруся услышала собственный голос в голове, будто она оправдывалась, будто объяснялась сама с собой и пыталась договориться.
Зрение становилось все хуже и хуже. Когда Маруся вбежала на этаж, в коридоре которого она оставила Ольгу, очертания стен стали еле различимы. Вот она, все так же лежит на полу, только свернулась, поджала ноги и обняла себя руками, словно пытаясь согреться. Маруся опустилась на корточки и дотронулась до ольгиной руки — как лед.
— Оля… Оля, ты спишь?
Маруся погладила девочку по волосам и положила ладонь на ее холодный лоб.
— Я скоро вернусь. Я не забыла про тебя. Немножко не получилось, как я рассчитывала, но я что-нибудь придумаю. Если ты слышишь меня. Я рядом… Хорошо? Я вернусь. А если не вернусь, значит… ну… ты только не думай, что я бросила тебя. Ладно?
Маруся говорила, но не испытывала чувств. Разве что немного растерянности от непонимания ситуации. Все умерли, Илья сбежал, предмета нет, помощи нет… а ей надо спуститься вниз и спасти Учителя. Она столько раз слышала о нем, но до сих пор не представляет, кто он, а главное, как его спасать. Но если он и правда такой умный и могущественный, как говорила мама, то, может быть, он сам знает, как? Может быть, он научит ее?
Лифт не работал. Странно, но Маруся даже испытала некоторое облегчение. Вообще-то она никогда не боялась лифтов, но оказаться в замкнутом пространстве в такой ситуации казалось еще более страшным, чем блуждать в темноте. Как долго надо спускаться на нижний этаж по лестнице, она не знала. В любом случае, спускаться — не подниматься. Когда-нибудь ступеньки кончатся, и она выйдет к лабораториям.
В прямом смысле слова на ощупь Маруся преодолела четыре этажа, держась за перила и осторожно переставляя ноги. Паника исчезла и на ее место пришло тупое и животное спокойствие. Маруся двигалась к цели с отрешенной обреченностью, как грустная корова на убой. Остаться в живых казалось совсем уж невозможной и утопической идеей. Кого-нибудь спасти… Кого? Собственно, по этой самой причине энтузиазм упал до нулевой отметки и делать что-либо не хотелось вообще.
Скорее всего, на нижнем этаже она найдет очередные трупы и среди них окажется приятный благородный старец с длинной белой бородой, который так мечтал спасти человечество, но по какой-то причине умер, как и все остальные. Приятная перспектива… Но обещания надо выполнять.
Ступеньки все не кончались, а Маруся потеряла счет этажам. В какой-то момент ей показалось, что она может так спускаться целую вечность. Раз-ступенька, два-ступенька, три-ступенька… После двадцать пятой нужно было свернуть на 90 градусов, сделать шесть небольших шагов по ровной поверхности, снова повернуться и раз-два-пять-опять-двадцать пять.
Вернуть себе зрение во второй раз она даже не пыталась. Возможно, потому, что в этом не было смысла, а может, потому, что берегла силы на случай, если там все-таки будет кто-то живой.
Через какое-то время свет появился сам. Он шел снизу и был очень слабым, настолько слабым, что сначала Маруся подумала, будто это ее глаза привыкли к темноте, но потом стало ясно, что с каждой следующей ступенькой очертания становятся резче и, значит, это был настоящий свет. Маруся даже вытянула вперед руки, чтобы оценить, насколько отчетливыми они стали и смогла рассмотреть каждый пальчик — после длительного пребывания в абсолютной черноте это казалось чем-то… чем-то хорошим или хотя бы слегка обнадеживающим.
Свет шел из лабораторий. Теперь, когда Маруся стояла в коридоре, по обе стороны которого располагались освещенные боксы с прозрачными стеклянными стенками, это было очевидным. На нижнем этаже было холодно и ощущалась настолько мощная вентиляция, словно здесь гулял самый настоящий ветер. Маруся посмотрела на свою больничную рубашку, которая затрепыхалась длинными полами, и поправила растрепавшиеся волосы. От этого ветра хотелось укрыться или хотя бы накинуть на плечи кофту.
Боксы были пустыми и вообще этот этаж выглядел каким-то мертвым. Не в смысле смерти, нет, трупов здесь, к счастью, не было. Он был безжизненно белым, стерильным, пустым и молчаливым. Маруся шла по кафельному полу, который обжигал босые ступни, словно жидкий азот, осматривалась и все ее сердце переполнялось такой тоской, что хотелось просто забраться в первый попавшийся бокс, лечь на стол и умереть, не дожидаясь, когда уже что-нибудь случится.
Коридор был длинным, но последним усилием воли Маруся заставила себя дойти до самого конца. Где-то здесь должен был находиться Учитель. По крайней мере, так сказала мама. Могла ли она ошибиться? Наверное, могла. А может быть, Учитель уже ушел… Может быть, его похитили… Ведь арки тоже пропали? Может быть, у них был припасен какой-нибудь маленький и хитрый космолет, в который они затолкали седого старика и улетели на какую-нибудь другую планету? Или просто… в другой город?
— Тадададам!
Маруся подскочила от неожиданности. Менее всего она ожидала услышать торжественный напев.
— Наша девочка — настоящий герой?
Она до сих пор не видела, откуда доносился голос. Голос был знакомый и в нем было что-то еще. Что-то странное. Как будто он был…
— Ты становишься настоящим воином.
В этом голосе было странным то…
— Я даже горжусь тобой!
Что он говорил не по-русски.
— Мама тоже могла бы гордиться тобой.
Но Маруся понимала его.
— Жаль, что ее с нами нет.
Это был голос Чена. И говорил он, разумеется, по-китайски.
— Бу!
Маруся отпрыгнула в сторону. Последнее «бу» раздалось прямо за спиной. Откуда он выпрыгнул? Как подкрался?
— Рад тебя видеть.
— Это ты всех убил?
— Кого убил? Никого не убил…
— Да? Наверное, тебе отсюда не видно, но вообще-то там, — Маруся показала пальцем вверх, — все мертвы.
— Какая досада!
— И там моя мама и самые близкие друзья…
— Не надо про друзей…
— Ты всех…
— Тссс…. — Чен улыбнулся и приложил палец к марусиным губам, — они живы. Они просто спят.
— Мм…
— Я забрал источник энергии… мама рассказывала тебе про источник?
Маруся отошла в сторону и вытерла губы рукавом.
— Откуда ты знаешь про маму?
— Нуу… Эй! Не разочаровывай меня!
— Ты следил за ними?
— Я рано начал тебя хвалить…
— И убил учителя?
— Хорошо. Еще одна попытка.
На его хитром лице было столько восторга, что до Маруси начало доходить что-то, что до сих пор не укладывалось у нее в голове и никогда не уложилось бы…
— Ты?
— Ты ожидала увидеть кого-то другого?
— Но ты же ненавидишь людей. Ты плохой.
— Это слова ребенка.
— Хочешь сказать, что ты пытался спасти человечество?
— И я его спасу.
— Бред…
— Пойдем, я расскажу тебе что-то…
— Я никуда не пойду.
— Тебе нужно согреться… — лицо Чена расплылось в сладчайшей улыбке.
— Я хочу…
— Идем…
Чен развернулся и отправился в сторону ближайшего бокса. Проклиная себя за слабость, Маруся последовала за ним.
— Через несколько дней произойдет запуск искусственного солнца, — начал рассказывать Чен, — ты, кажется, кое-что знаешь об этом.
— Этим проектом руководит мой папа.
— Да, ему так кажется, — абсолютно серьезно согласился Чен.
— Что значит…
— Однако… — перебил ее Чен, — у твоего отца не получалось запустить проект до тех пор, пока я не показал ему новый источник энергии.
Пока очень смутно, но в голове Маруси начала собираться картинка, как будто Чен подсовывал ей правильные кусочки паззлов.
— Это предметы. Те самые предметы, с которыми ты так хорошо знакома. Я долго собирал их.
— И переплавил в сплав?
— Их нельзя переплавить. Но вот собрать вместе — да. Это мои предки умели делать еще в глубокой древности. Чен остановился у двери, пропустил Марусю вперед, зашел за ней и закрыл дверь.
— Тут гораздо теплее.
— Это тот же источник, которым подпитывалась база?
— Ложись на стол.
— Ты снова попытаешься выпустить из меня всю кровь?
— Не сейчас. Сначала дело.
Маруся села на краешек стола и посмотрела Чену в глаза.
— Боюсь, тебе со мной не справиться.
Чен громко рассмеялся.
— Не бойся. Ты смелая девочка. Со смелыми проще всего.
— Проще всего что?
— Справляться.
Чен взял со стола тонкие латексные перчатки и начал медленно натягивать их на руки.
— Источник энергии один. Ты все правильно поняла.
— Ты забрал его?
— Да, это было нужно для запуска солнца.
— Но ведь из-за этого все погибли…
— Они спят. Ты слышишь, что я говорю? Это сон. Как… как кома. У них нет пульса, нет дыхания, нет никаких признаков жизни… но если им сделать инъекцию.
Маруся слушала и, не отрываясь, следила за его руками. Чен взял довольно крупный керамический шприц и начал набирать в него жидкость из ампулы, похожей на серебряную пульку.
— И мама? И Нос? И Ольга? Они оживут?
— Все оживут. Инъекция делает людей сильнее. Они же объясняли тебе. Им-то ты веришь?
— А где арки? — внезапно вспомнила Маруся.
— Да тут… Где-то тут… — Чен неопределенно махнул рукой.
— Они что, снова…
— Да, да… исчезли. Задери рукав.
— Но они появятся?
— Если им вернуть источник энергии — да.
— А ты вернешь?
— Дай мне руку.
— Или нет?
— Мне нужно твое плечо, иначе ты скоро тоже.
— Что «тоже»?
— Тебе ведь делали инъекцию?
Маруся недовольно поежилась. Картинка продолжала складываться и многие до этого момента непонятные слова и фразы начали приобретать смысл. Вот почему мама злилась на то, что Маруся неразумно использовала энергию. Вот почему она расстроилась, что ей придется делать этот проклятый укол. Они подсадили ее и теперь она как они. Она зависима и будет вынуждена всю жизнь подпитываться инъекциями с элементами сплава. А сплав…
Чен с легким раздражением схватил Марусю за плечо и приподнял рукав.
— Надеюсь, ты не боишься уколов?
Тончайшая иголка вылетела из угловатого, похожего на толстый маркер шприца и пробила кожу. В то же мгновение рука онемела и безвольно повисла.
— Обрати внимание — я делаю тебя сильнее и не даю умереть.
— Ты же сказал, что они не умирают… — зашипела Маруся, потирая плечо.
— Если сделать укол, не умирают… но если его не делать очень долго, то умрут, — Чен развел руками. — От голода.
— Мне кажется, я поняла… но одного не поняла.
— Только одного? — усмехнулся Чен.
— Нет… два вопроса.
— Два.
— Три!
— Да?
— Ты помог аркам собрать нужное количество предметов?
— Дело не только в количестве, но и в качестве, но вообще — да.
— Возникло… поле?
— Да.
— Место, где могли существовать арки.
— Плюс инъекции для них тоже. Мы разработали их вместе.
— Потом ты начал делать инъекции людям.
— Да.
— Ты лечил их и спасал им жизнь.
— Вот видишь! — радостно крикнул Чен, словно до Маруси наконец-то дошло самое главное.
— Но потом ты забрал источник.
— Да, — закивал Чен.
— Арки пропали, а люди…
— Кончилось действие. Инъекции нужно делать постоянно.
— Оно случайно закончилось именно тогда, когда ты забрал источник?
— Да, — улыбнулся Чен.
— Ты же врешь…
Чен пожал плечами.
— Что будет дальше?
— Заработает солнце и в мире будет много, очень много, очень дешевой энергии. Мир шагнет далеко вперед…
— А люди?
— Эти или вообще?
— Вообще?! Что-то может случиться со всеми вообще?
— После запуска произойдет ослабление магнитного поля.
— И?
— Это вызовет небольшие… неполадки.
— Неполадки?
— Ты нормально себя чувствуешь?
— Я чувствую себя прекрасно! — выпалила Маруся и запнулась, потому что ее состояние и правда здорово улучшилось.
— Это вызовет поднятие верхней границы геосферы до 25–30 километров и смещение в тропосферу верхней границы.
— Что-что-что?
— Изменится газовый состав в нижнем слое, произойдет значительное понижение давления, уменьшение количества кислорода и, как следствие, уменьшение количества усваиваемого кислорода в легких млекопитающих…
— То есть… люди задохнутся?
— Не только люди, — как бы между делом заметил Чен, — животные тоже. Но не перебивай, когда я отвечаю на вопрос. Итак, произойдет уменьшение усваиваемого кислорода, изменение состава альвеолярного воздуха, изменение парциального давления кислорода, что повлечет за собой гипоксию в разной степени. В зависимости от адаптации организма к данным условиям — от легкого недомогания до летального исхода.
— Летальный исход это смерть?
— В некоторой степени… да.
— И это твой гениальный план спасения человечества?
— Мой гениальный план — инъекция, которая поможет людям выжить в новых условиях. После ее применения у них произойдет увеличение объема легких. Не само по себе, а за счет других органов, которые станут «менее нужными»…
— Менее нужными?
— Печень, почки… Все это немного утратит свое значение, благодаря общему улучшению метаболизма.
— Ты собираешься перекроить людей и сделать их зависимыми от твоего препарата?
— Но у них будет лучшая жизнь! Здоровье! Навыки… Интеллект.
— Им и так хорошо.
— Они не знают, что могут получить.
— Ты безумец.
— Все эти люди… все те, кто приходил сюда. Становились счастливы. Они ни разу не пожалели о том, что сделали инъекцию.
— И где они теперь? Лежат без пульса и дыхания?
— Эти жертвы — капля в море.
— Ты делаешь это не ради людей, ты хочешь мирового господства.
— Что в этом плохого? Людям нужен Бог. Они ищут его…
— Так вот оно что…
— Я умен. Я сделал это сам. Я создал новую расу. Новую Эру!
— Но ты не Бог. Ты смертен.
— А вот для этого мне нужна ты.
Маруся замолчала, не зная, что сказать в ответ.
Чен посмотрел на часы.
— Извини, мне пора идти. Андрей попросил мне помочь найти тебя.
— Папа?
— Да, он думает, что тебя похитили, чтобы сорвать открытие Станции.
— Как подло…
— И тем не менее… Тебе придется некоторое время посидеть тут и… ты, кажется, хотела телевизор?
Чен взял со столика пульт и направил его на стену. Стена ожила, распахнув в своих недрах огромный экран.
— Через несколько дней здесь будут показывать трансляцию с открытия. Ее будут демонстрировать по всем каналам, не пропустишь.
— Несколько дней? Ты думаешь, я буду сидеть здесь несколько дней?
— С голода не помрешь. Я сделал тебе инъекцию.
— Я не собираюсь…
— Да, кстати… Эти стены сделаны из углеплекса. Знаешь, что это?
— Мне не интересно.
— Углеродный триплекс. Он непробиваемый. Крепче камня, крепче стали…
— Я разобью.
— Не уверен.
— Я…
— Не перебивай, а то я забуду что-нибудь важное… — Чен приложил руку ко лбу и сделал вид, что задумался. — Как звали этого… профессор из школы в Зеленом городе? Не помнишь?
— Бунин?
— Да, точно! — Чен перевел свой взгляд на экран телевизора. — Это же он?
Маруся развернулась к экрану и обомлела. Это действительно был Бунин. Он стоял в очень странном помещении, все стены которого были выложены медными рельсами, и внимательно изучал что-то находящееся в его руках.
— Какой он странный… забрался в мой энергоблок…
Маруся ничего не говорила. Она смотрела на профессора и внутри нее все клокотало от волнения и злости.
— Наверное, он пришел спасать тебя. И наверное, думал, что в энергоблоке отключены видеокамеры. Наверное… ему сказал об этом…. Мммм… Илья? Этого мальчика, сбежавшего со змейкой, зовут Илья?
Так вот зачем он сбежал. Он хотел предупредить профессора и прислать его сюда!
— А я, как назло, именно сегодня поменял там все оборудование.
Илья был молодец. И Носов тоже. И Бунин. Он пришел, чтобы спасти…
— С ума сойти! Энергоблок. Сложно было бы придумать что-то более эффектное для собственной смерти. Ты видела, что происходит с энергоблоком, если в нем отключить защиту и увеличить нагрузку на элементы?
— Нет, — зачем-то глухо созналась Маруся.
— Очень красивое зрелище. Тебе понравится. Бум— бах! Вольтовы дуги!
— Вы убьете его?
— Нет, нет! Ни в коем случае. Его убьет электричество.
Чен улыбнулся и, сделав несколько быстрых шагов, вышел из бокса.
— Приятного просмотра.
Маруся дернулась, чтобы успеть выскочить за ним, но только распласталась по мгновенно закрывшейся двери. Углеродный триплекс непробиваемой стеной отгородил ее от внешнего мира и шансов на спасение себя и несчастного профессора.
Сколько времени потребуется Чену, чтобы отключить защиту? Сколько времени есть у ничего не подозревающего профессора, и сколько времени есть у Маруси, чтобы выбраться наружу и спасти его. Минута? Две? Три?
Маруся быстро осмотрела стены. На вид, толщина у них была одинаковая и, значит, место, куда надо было направить удар, могло быть любым. Возможно, проще будет выбить дверь, хотя как раз она казалась более плотной и надежной. Не считать, не думать — действовать, пробовать, пытаться, снова и снова.
Маруся встала на колени перед стенкой и положила на нее ладони. Как раскрошить стекло, которое прочнее стали, она не знала. Про это не рассказывали, и только мамина фраза про десять тысяч аркон, которыми можно было взорвать мост, внушала оптимизм. Каменный мост это все-таки круто и крепко. Не может же быть, чтобы тонкая стеклянная стена оказалась непрошибаемее целой груды камней! Если только это не было художественным преувеличением.
Закрыть глаза и сконцентрироваться. Это первое и главное, с чего начиналось любое действие. Зажечься, загореться, засиять. Механизм этого процесса был непонятен, но это было самое важное, как будто запуск двигателя, подача топлива, искра… старт.
Маруся ощутила свет вокруг. Вот он. Он яркий, ярче, чем обычно. Ослепительный, режущий, мощный. Направить свет в руки, через руки на стену. Дальше… Нити. Собрать их все, собрать и натянуть, как тетеву, до звона, до невыносимой тянущей боли, как будто ты выдергиваешь самое себя. Отпустить и одним ударом выбить стену.
Маруся с такой силой подалась вперед, словно швырнула собственное тело. Солоноватый вкус на губах и окровавленная стенка. Прозрачная, тонкая и без малейших повреждений.
Маруся вытерла лицо и тут же снова приложила руки. Надо повторить. С первого раза не вышло, но ведь она поддастся. Когда-нибудь точно поддастся и треснет.
Еще один удар. Больно. Лицо онемело. Кровь закапала на пол и смешалась со слезами. Еще раз!
Теперь кружилась голова. Удар был такой силы, что Маруся повалилась на пол и будто даже на мгновение потеряла сознание. Не получается. Никаких повреждений. Ни трещинки. Ни царапинки. Ничего… Еще раз!
Теперь не так. Теперь смотреть на стену, сквозь мокрую от пота и крови челку, смотреть и видеть ее насквозь. Видеть ее структуру. Увеличивать, непонятно как, как это происходит, но получалось увеличивать. Найти в структуре щели, отверстия, слабое место. Запустить в эти микроскопические дырочки серебряные нити и расшатать, повредить, разрушить… Удар! Нокаут.
Как долго она пролежала? Нужно было обернуться и посмотреть на экран. Нужно было понять, имеет ли смысл бороться дальше… но страшно. Страшно увидеть худшее.
Маруся села и быстро пробежалась взглядом по стене. Как будто не смотрела, но этого мгновения было достаточно, чтобы сосчитать информацию. Он жив и значит нужно продолжать.
Усталость и бессилие были такими, что руки отказывались подниматься. Что можно сделать в таком состоянии? Только лежать и умирать. Не так… Нет. Так нельзя. А что тогда? Еще одну инъекцию? И, может, не одну?
Почти ползком Маруся добралась до столика. Встать не получалось, поэтому она сначала забралась на кровать, а уже оттуда дотянулась до шприца и ампул. Ну? Сколько? Сколько нужно влить этой дряни, чтобы разнести к чертям всю эту дьявольскую базу?
На всю катушку. Полный. Сколько влезет.
Маруся отбросила пустые ампулы-гильзы и резким движением загнала иголку в левое плечо.
Ей показалось, что она услышала хруст собственного тела. Как будто оно стало вымороженным и звонким. Потом оглушительный хлопок и судороги, крик, дрожь. Маруся билась руками о кровать, словно подстреленная птица, хватала ртом воздух, пыталась сесть и встать, но только упала и продолжила биться на полу. Все тело стало тонким, синим, твердым, окаменевшим и оледеневшим. Смерть? Как бы не так.
Представить боль в виде крупиц. Частиц. В виде маленьких пуль. Нет, не кричать. Не падать. Не трястись от страха. Лишние движения мешают им собраться. Разбрасывают их. Успокоиться, как бы ни было больно — не гнать боль, а наоборот. Вызывать ее, сделать ее больше, сильнее, сделать ее океаном, многотонным, необъятным. Северным. Ледовитым. Океаном!
Удар!
Она рассыпалась. Убийственная непрошибаемая стена рассыпалась на миллиард алмазных крошек.
Маруся выбежала в коридор, кромсая ступни об осколки, побежала в сторону энергоблока. Как она узнала, где он? Откуда? Почему? Перед глазами стояла точная схема базы. На лестницу, вверх, поворот, налево. Совсем близко. Совсем рядом. Лишь бы успеть!
И вот она. Красная металлическая дверь с кодовым замком. Удар одной рукой и панель вспыхнула и задымилась. Сейчас Маруся не понимала, что она делает сама, а что творит той силой, что пробудилась в ней. Она была как факел, как концентрированная энергия, шаровая молния, наполненная гневом, болью и нестерпимым желанием покончить со всем здесь и сейчас.
Вот Бунин, он что-то говорит, но звук не проходит.
Протягивает руку…
— Уходи!
— Уходим! — повторяет Маруся, не слыша его.
— Тебе нужно вернуться!
— Нам нужно уходить!
— Оставь меня, я разберусь.
— Она сейчас взорвется.
— Что?
— Она взорвется!
Обрывки слов доносятся, но больше понимаешь по губам. Получается читать по губам или это чтение мыслей….
— Возьми предмет и уходи!
— Он отключил защиту.
— Отец тебя ждет, я предупредил…
— Скорей!
Маруся схватила профессора за рукав и потащила к выходу.
— Он хочет убить вас.
Что-то не то. Марусе показалось, или Бунин действительно изменился в лице и стал смотреть куда-то мимо нее?
— Один ноль в твою пользу.
Чен? Снова? Здесь? Опять?
Маруся оттолкнула Бунина и развернулась всем телом, как львица, готовая совершить прыжок. Внутри опять зажглось обжигающее ледяное пламя. Это была ненависть. Ненависть и нежелание проигрывать. Не сейчас. Не тогда, когда она в двух шагах от победы.
Чен стоял перед ней и его взгляд был полон той же решимости и злости.
— Оставь его…
— Профессор, уходите.
— Не пытайся с ним справиться, он сильнее.
— Вы ничего не знаете…
Чен молча слушал их диалог и никак не проявлял себя. Он просто стоял и смотрел, напряженный, рассерженный и излучающий опасность.
— У него предметы и сила. Он убьет тебя, а я…
То, что произошло в следующую секунду, даже не успело отразиться на сетчатке глаза — Маруся просто уловила движение, словно увидев его до того, как оно было совершено в реальном времени. В этом движении была смерть, это был конек. Конек, которым Чен мог разорвать любого в клочья. Тот самый конек, которым он пытал профессора, переломав ему все кости в теле…
Мгновение и прыжок.
Время замедлилось. Иначе как Маруся успела бы вспомнить свой первый разговор с Эемом?
«А еще тебя нельзя убить электричеством».
Электричеством… Да тут все просто выло и гудело электричеством!
Одной рукой она схватила выступающую медную пластину, а другой запястье Чена. По телу пробежала приятная, слегка покалывающая волна, потом, словно в замедленной съемке, произошла вспышка, и Чен с протяжным воем полетел к другой стене.
Что-то осталось в руке… В руке — рука. Маруся брезгливо отбросила обугленную конечность и, кажется, только сейчас поняла, что произошло.
— Ты же убьешь себя! — профессор бросился к Марусе и подхватил ее, падающую, на руки. — Что ты наделала?
— Нам нужно… нужно… уходи….
Пламя погасло и вместе с ним угасало сознание.
— Маруся!
— Уходить…
— Вспомни свой дом. Вспомни комнату! Вспомни свою комнату.
Профессор что-то вкладывал в ладонь. Что-то маленькое, холодное, знакомое…
— Вспомни свою комнату! Просто вспомни ее!
Маруся инстинктивно сжала кулак и вспомнила отца…
Увидеть, понять и почувствовать бесконечность можно только выйдя за пределы нормального человеческого состояния. Как если бы мозг человека был ограничен или даже огражден от этого понятия. Все, что окружает нас в этом мире, все, что мы видим — имеет границы. Мы видим стол, который стоит на полу, чашку на столе, ложку в чашке — эти предметы «помещаются» у нас в голове, мы их представляем целиком и, даже если зажмуриться и вообразить себе ложку, то мы сможем увидеть эту ложку со всех сторон, покрутить ее перед глазами, сможем в одно мгновение сменить серебряную ложку на золотую или деревянную, раскрашенную под хохлому, или с тонкой гравировкой, или даже инкрустированную драгоценными камнями, или огромную гигантскую ложку, ложку размером с небоскреб, ложку в руке, ложку на земле, ложку в космосе… а вот космос мы увидеть уже не сможем, потому что у него нет границ. Даже если представить себе границы космоса, у нас получится нечто, которое находится в чем-то и так далее до бесконечности. До той самой бесконечности, которую мы не можем увидеть, понять и почувствовать. Возможно, именно поэтому нам так нравится смотреть на море, которое, как нам кажется, не имеет границ. На огонь, который тоже кажется бесконечным, нравится смотреть в небо или на дорогу, уходящую в никуда. Мы боремся с любыми ограничениями и любим свободу, как если бы свобода была бесконечностью наших действий, но постоянно сталкиваемся с тем, что все в нашей жизни имеет свои границы, как, собственно, и сама жизнь.
С другой стороны, в сознании человека понятие бесконечности чаще всего появляется в самые неприятные моменты. Бесконечной кажется скучная работа, нудная книга, боль, страх, одиночество, ожидание — моменты максимального дискомфорта. При этом человек никогда не скажет, что его ощущение счастья длилось бесконечно, — нет, нет, все самое лучшее, вкусное и приятное длится совсем недолго и поэтому «ожидание длилось бесконечно», а вот счастья был только миг. Мгновение. Так, может быть, и не нужна нам эта бесконечность?
Сейчас Маруся находилась в бесконечности. В бесконечном кошмаре, который неизвестно когда начался, неизвестно сколько длился и никак не хотел заканчиваться. Последние сотни, тысячи и миллионы лет она была в состоянии ртути, пытаясь стать обратно собой. Маруся изо всех сил напрягала свои клеточки, хотелось бы сказать «тела», но тела не было. Ртути? Клеточки ртути, как если бы это было возможно. Невозможно, но в этом и был весь кошмар. Она ощущала их, эти миллиарды микроскопических шариков, которые надо было собрать в форме тела, чтобы попытаться встать… Но как собрать ртуть? Как из ртути можно «слепить» тело? Как можно вернуть сознание? Сознания тоже не было. Маруся не видела себя, не видела вообще ничего. Она только ощущала. При максимальном напряжении и концентрации шарики словно бы сближались, сжимались и сливались в одно единое, но как только силы отступали — все снова расплывалось и рассыпалось. Снова и снова, и снова, и снова. Но пока не соберешься, не выйдешь. А если не выйдешь, так навсегда и останешься в этом состоянии. Растворишься. Исчезнешь.
Потом появился звук. Возможно, он был всегда, но только сейчас он стал ощутим настолько, что Маруся обратила на него внимание. Это был тихий рокот, как если бы где-то очень далеко пролетел вертолет. Звук был неровный. Иногда он пропадал, иногда становился громче, быстрее, медленнее. Потом к нему прибавился новый звук, словно что-то гудело. Звуки стали накладываться один на другой. Это все что-то очень сильно напоминало. Маруся изо всех сил попыталась прийти в сознание. Она даже ощутила свою голову. Это длилось долю секунды, но она точно ощутила свою голову. Как только она обратила на это внимание — голова тут же рассыпалась… но ведь получилось? Значит, надо снова сконцентрироваться на звуках — каким-то образом они помогают собраться. Гул и рокот. Между ними есть паузы. Они звучат по-разному. Немного разные оттенки, разная тональность. Они очень похожи на что-то. Они похожи.
Память. Попытки вспомнить. Это сознание, которое возвращается. Значит, голова снова на месте — ненадолго, но получается вернуться в себя. Заглянуть в себя. Значит, где-то она все еще существует. Это еще не конец, не смерть. Сознание есть, но оно очень далеко и до него почти не добраться. Как добраться до себя, если ты ничто — бесформенный, холодный и жидкий металл? Но ртуть не может слышать, не может вспоминать. Значит, все не так. Значит, это просто кошмар. И отсюда можно выбраться.
Новый звук. Очень громко. Он другой. Возник и сразу же пропал, но теперь лучше слышно гул и рокот. Они сливаются. Они тоже сливаются, как шарики ртути, в нечто более… более знакомое. Они напоминают… Стена. Прохладная шершавая стена. Очень давно. Очень маленькая девочка прижимается ухом к стене и слушает. Голоса. Это голоса. Этот звук — голоса.
Устала. Маленькая победа потребовала много сил. Звук пропадает и снова пустота. Не получается. Надо, но не получается. Отчаяние. Но отчаяние — это тоже эмоция, а эмоция значит жизнь. Маруся попыталась представить себе свое отчаяние, попыталась раздуть его до огромных размеров, вскарабкаться на него и выползти, как если бы отчаяние было китом, за хвост которого можно ухватиться. Кит это тоже хорошо. Это образ. Отчаяние сменилось радостью, потому что бесконечность стала отступать. Потому что появились новые вводные. Появились звуки, эмоции, воспоминания, образы. По ним, как по ступенькам, надо выбраться. Давай, включайся, работай, оживай! Кит. Он большой, черный, у него есть хвост. Он в воде. Вода она тоже большая, ее много. Она прохладная. Прохладно это тоже ощущение и оно сейчас есть. Сейчас прохладно. Холод ощущается кожей. Кожа покрывает тело человека. Холод чувствуют кожей. Чувствуют телом. Холодные руки или холодно ногам. Руки и ноги. Еще, еще, еще. Включайся. Руки и ноги. Вспышка сознания, словно взрыв, удар, компрессия — и миллиарды микроскопических шариков собрались в руки и ноги. Вот они. Они есть. И очень холодно. И голоса вокруг. И очень хочется открыть глаза. Глаза! Глаза, они ведь тоже есть. Глазами видят. Глазами видят, если их открыть. Глаза закрыты веками. Чтобы открыть глаза, надо поднять веки. Но очень устала. Очень сильно устала. Все. Стоп. Нет сил. Больше ни на что нет сил. Рассыпалась. Растеклась. Надо отдохнуть и попробовать снова. Главное держаться за звуки. Звуки это ниточка, которая связывает то и это. По которой оттуда можно будет выбраться сюда. Маруся постаралась отключить все, кроме звуков. Просто слушать. Слушать гул и рокот.
Голоса было два. Один голос был просто звуком, который проходил мимо, как шум. Второй был теплым. От него было тепло. Неправильно. Тепло нельзя услышать, тогда почему от него становилось приятно? И щекотно. Как будто шарики внутри начинали бегать, как будто они реагировали на этот звук и вибрировали, бились друг о друга или даже сливались вместе и бились вместе. Это сердце. Шарики слились в одно сердце и теперь оно стучало. От этого становилось тепло и радостно. Радостно, потому что когда сердце стучит — ты живой. Маруся живая. Надо слушать этот голос и тогда сердце будет биться.
Звук низкий и глухой. У этого звука есть свои характерные перепады. Они знакомые. Маруся их помнит. Пока еще не помнит точно, но обязательно вспомнит. Это интонация. Интонация у каждого голоса разная, у каждого человека разная интонация. Эту Маруся знает. Знает и любит. Маруся очень любит папу. Это папа. Папа рядом и он разговаривает. От этого снаружи еще более холодно, а внутри — тепло.
Папа произносит слова. Потом другой голос произносит слова. Сейчас Маруся уже может их различать, но они пока еще лишены всякого смысла. Сознание не торопится возвращаться, оно выдает информацию порциями, словно выплескивает ее, как вулкан лаву. Маруся пытается запомнить слова, которые слышит, и повторять их про себя, пока они не станут понятными. Пока она не вспомнит их значение. И она запоминает — «к сожалению». Сожаление. Сожалеть. Жалеть. Жалость. Жалость — это когда плохо. «К сожалению» — это плохо. «К сожалению, уже ничего не можем сделать». Ничего. Пока непонятно, но ощущение нехорошее. «Не можем» — плохо. «Ничего» — тоже плохо. «К сожалению» — плохо. Они ничего не могут сделать и жалеют об этом. Это сказал другой голос. Он сказал это папе. Теперь папа молчит. Другой голос говорит: «Мне очень жаль». Жаль. Жалеть. Жалость. Другой голос говорит: «Простите». Простить, прощать, прощание, прощаться. Другой голос говорит: «У вас есть время, чтобы попрощаться».
Попрощаться.
Новый звук. Это папа. Он не говорит слова, он издает звуки, от которых больно. Очень тихо и глухо. Другой голос говорит: «Я вас оставлю». Теперь страшно. Ничего не понятно, но очень страшно. Ощущение тепла на руке. Снова получается почувствовать руку. На руку что-то ложится. Тяжелое и теплое. Оно сжимает руку. Папа сжимает руку своей рукой. Его голос. Он говорит: «Мой малыш». Надо открыть глаза. Надо увидеть его. Очень надо его увидеть, но ничего не получается. Глаза есть, Маруся чувствует их, но они не хотят открываться. Они не слушаются. Папа снова говорит «мой малыш». Он сжимает руку еще сильней и, значит, надо пошевелить рукой или хотя бы пальцем. Надо сделать что-то, чтобы папа перестал так говорить и чтобы не было так больно и страшно. Что-то крепко хватает за плечи и поднимает вверх. Сейчас Маруся впервые чувствует свое тело почти целиком и это настоящее тело. Это уже не ртуть. Это человеческое тело и его сжимают и тянут вверх и постоянно повторяют «малыш, малыш, малыш». Папа плачет. Вот почему так больно. И так страшно. «Девочка моя».
Проснись! Очнись! Давай же, сделай что-нибудь. Соберись, пожалуйста, открой глаза, скажи ему, скажи, как ты его любишь. Выбирайся! Выбирайся отсюда. Обними его тоже. Прижмись к нему. Скажи ему. Очень тяжело, очень больно, все рассыпается, растекается — руки, ноги, тело, голова. Больше ничего нет. Ничего. Пустота. Всё… Всё.
«Всё» — это то, что говорит другой голос.
Это были самые страшные слова, которые Андрей Гумилев слышал в своей жизни. Он стоял перед холодной высокой металлической кроватью, на которой лежала его шестнадцатилетняя дочь. Его маленькая девочка. Его Муська, за которую он боялся каждую минуту с момента ее появления на свет. Которую он любил больше своей жизни, которая и была его жизнь.
Каждая клеточка ее тела принадлежала ему. Ее остановившееся сердце принадлежало ему. Ее застывшие легкие, ее пальчики, мизинчики на ногах. Мизинчики на ее ногах, которые он красил вишневым лаком, потому что трехлетняя Муся хотела быть красивой, как мама. Ее волосы, которые он заплетал в косы, когда она пошла в первый класс. Ее шрам на коленке, когда она упала с качелей. Упала и плакала, забравшись к нему на шею и ее горячие слезы капали на плечо.
Когда-то горячие слезы.
Воспоминания метались в голове. Перченая яичница. Все лучшее детям. Первый велосипед. Щенок, которого она притащила с улицы — они кормили его из бутылочки детской молочной смесью, а потом она тащила его в постель и обманывала, будто он сам.
«Папа, он сам. Он, честно, сам!»
А щенок даже не доставал лапами до кровати.
А как она потерялась на рынке в Турции и он нашел ее у старухи, продающей вареную кукурузу, и эта маленькая балбесина к тому времени успела съесть такое количество этой дурацкой кукурузы, что потом пришлось тащить ее в больницу. Или как она порезала ножницами все его рубашки, чтобы папа больше не уезжал, но оставила одну, чтобы он не ругался. Как вязала ему свитер, со второго класса и до сих пор, обещая подарить его на каждый следующий день рождения. Как она приготовила ему первый торт, спрятав туда монетку на удачу — незапланированный визит к стоматологу. Как ухаживала за ним больным, читая заклинания для скорейшего выздоровления, придумывая их на ходу. Или сказки. Нет, она была совсем не такая, как все остальные дети. Она любила сама читать папе сказки перед сном, с важным видом раскрывая вверх ногами толстую книгу по аэродинамике и притворяясь, что читает… выдумщица.
Как они ужасно ругались, потому что она постоянно умудрялась вляпаться в какую-нибудь историю, а он боялся. Боялся панически, что с ней что-нибудь случится. Ему хотелось запереть ее на засов и приставить охрану и не отпускать от себя ни на шаг, но здравый смысл подсказывал, что этого делать нельзя. Здравый смысл подсказывал, что от всего не убережешь. Что чему быть…
Гумилев никак не мог сглотнуть комок, застрявший в горле.
Сколько раз она находилась на пороге смерти. Болезни, исчезновения, сумасшедший авантюризм. И каждый раз каким-то чудом выпутывалась. Но оказалось, что не каждый.
Не каждый…
— Андрей Львович? Андрей Львович, вы слышите меня?
Гумилев посмотрел на доктора. Судя по всему, он уже давно звал его. Или недавно. Гумилев не слышал. Он находился не здесь. Не в этом страшном месте. Он находился со своей девочкой. Там, где она была живая, теплая, веселая, дурная, непоседливая, сорви-голова, ее смех… Гумилев сжал зубы, чтобы не завыть. Хотелось выть. Хотелось упать на пол и выть. Громко. Жутко. Больно. Как волк. Выть, скулить, рвать зубами всех, себя, хотелось убить себя. Перегрызть себе глотку.
— Андрей Львович, вам лучше уйти.
— Нет!
Он сам не ожидал. Не ожидал своих слов, действий.
Он быстро подбежал к Марусе, сорвал с нее провода и подхватил на руки. Она была очень легкой, почти невесомой. Кожа ее отливала голубизной, сквозь нее просвечивали тонкие вены.
— Андрей Львович! Я вас прошу! Что вы делаете!?
— Она живая! Живая, слышишь? Ты слышишь меня? Я не могу ошибаться. Я отец. Понимаешь? Я не могу ошибаться. Она не умерла.
Доктор растерянно обернулся по сторонам, словно в поисках помощи.
— Я чувствую. У меня есть сердце. Оно чувствует ее сердце и ее сердце — живое. Она спит. Она в коме. Я не знаю… Я не знаю, как объяснить, но я знаю, что она живая. Она просто устала. Она оживет, вот увидишь. Дай ей еще шанс. Дай время. Она оживет. Я клянусь тебе, она оживет. Один день! — Гумилев прижимал тело Маруси к себе, сжимая его все крепче и крепче. — Один день. Всего один день! Ее нельзя… нет… Нельзя… Она ведь живая. Она еще совсем ребенок.
Гумилев заплакал. Стоял и плакал, вздрагивая и всхлипывая, не думая ни о чем, не соображая, не стесняясь… Чего стесняться? Чего стесняться человеку, потерявшему дочь? Оставаться сильным? Ради чего? Ради кого? Оставаться мужчиной? Как может называться мужчиной человек, который допустил такое. Как он допустил такое? Как не уберег? Как не спас? Как?
Он даже не заметил, что в кабинет вошли люди в военной форме. Не видел, как они говорили с врачом. Не видел, как двое из них остались стоять у входа, а еще двое направились к нему.
— У нас есть распоряжение…
— А? Что? — Гумилев поднял на них обезумевшие глаза. — Кто вы?
Андрей пытался разобрать, что они говорят, но слова пролетали мимо. Он только смотрел на их лица, смотрел на то, как шевелятся губы, корчась в неловких объяснениях.
— Мы вынуждены забрать тело и поместить вас на карантин.
— Чьё тело? — уловив обрывки слов, спросил Гумилев.
Один из военных кивнул доктору и тот поспешно вышел из кабинета.
Гумилев хмурил брови, морщил лоб, пытался прийти в себя и понять, что хотят от него эти люди. Двое у двери… Один перед ним. Еще один. Где еще один?
Не видя ничего перед собой, Гумилев отступил назад, крепко прижимая к себе Марусю.
— Андрей Львович, простите, но у меня приказ.
— Нет, — с трудом выговорил он. — Я не отдам вам ее.
Губы онемели, как будто после анестезирующего укола. Холодные, влажные пальцы раздвинули ребра и сдавили сердце. Сначала слегка, как будто примериваясь, а затем — в полную силу. Дыхание прервалось.
— Не отдам!
Люди в военной форме что-то говорили, беззвучно разевали рты, размахивали какими-то бумагами. Гумилев не смотрел на них. Он смотрел на родное, заострившееся, пронизанное прожилками лицо своей дочери.
— Андрей Львович, что с вами?
Воздух, подумал он, куда исчез воздух?
Он пытался вдохнуть, но легкие не слушались. Грудь пронзила страшная боль — холодные пальцы, вцепившись в сердце, рвали его на куски.
Я упаду, подумал он в ужасе, если я упаду, я же уроню Марусю…
Из последних сил, уже ничего не видя вокруг, он тяжело, неуклюже опустился на колени и осторожно положил тело Маруси на пол. Пошатнулся и упал рядом.
— Доктора! — крикнул кто-то из военных.
Но Гумилев этого уже не слышал.
Спустя несколько минут выведенный на орбиту первый экспериментальный энергетический модуль «Искусственное солнце» запустил свои турбины.
Начиналась новая эра, эра Всемирной Корпорации «Кольцо».
Долго не могла ответить на этот вопрос, задумалась и теперь вынуждена, с удивлением для себя, признать, что да. Изменилась я и Маруся тоже.
У меня не самые простые времена, пришлось сталкиваться с большим количеством трудностей, многое преодолевать. Испытывать бессилие, растерянность, страх. Непонимание, как действовать дальше. Вот видите, как все внезапно раскрылось. Оказывается, я задавала Марусе вопросы, на которые сама не могла найти ответ.
Да, в самом начале книги Маруся совсем другая. Будучи мамой, я очень хорошо понимаю Гумилева и сама отправила бы ее на необитаемый остров в частную закрытую школу! Ужасно безответственная, эгоистичная и глупая девчонка. Это было сделано намеренно, чтобы показать, как сильно она изменится в процессе, но ничего странного в таком изменении нет. Она действительно подросла, превратилась из симпатичного подростка в красивую девушку. Она все так же наивна, но ей очень хочется казаться старше. Я писала не вымышленную девочку — таких девочек много. Не все, но много.
Возвращаясь к предыдущему вопросу. Во-первых, ребенок превратился в красивую девушку. У Андрея изменилось отношение к ней. Она теперь более самостоятельная, еще более непредсказуемая, ее уже не схватишь за руку и не поставишь в угол, образно говоря. Она может сбежать на другой конец света или даже выскочить замуж. Появилась новая опасность, связанная с таким обыденным и совсем не фантастическим фактом, как элементарный мужской интерес. Его «маленькая девочка» стала лакомым кусочком. А Гумилев не просто папа, он папа-одиночка. Это же ужас что такое!
Ну и, конечно, нельзя забывать, что он только что чуть не потерял ее. Большинство родителей, после того, как столкнутся с опасностью для своего ребенка, говорят, что будут относиться к нему еще строже, но на деле это обычно выливается в еще большую заботу и попытки угодить. Гумилев — не фантастический герой, он — обычный мужчина, любящий папа. Он хочет быть правильным, но на самом деле ужасно балует Марусю.
Конкретно в этом вопросе я не стала бы строить конспирологических версий. Это женщина, которая совершила ошибку — бросила мужчину, который ее любил, и собственного ребенка. Как бы сильно она не была увлечена наукой, какие бы оправдания себе не находила, я думаю, Ева все же понимает, насколько жестокий и подлый поступок она совершила по отношению к близким. Ей просто стыдно и страшно попадаться на глаза Андрею. Она не беспринципный злодей, она несчастная запутавшаяся женщина. По крайней мере, лично для меня.
Ученые до сих пор не знают, что происходило с человеческой расой. По сей день существует огромное количество версий и загадок, ведутся споры, совершаются все новые и новые открытия. Наверное, логично, если в изучении чужой расы этих вопросов будет еще больше.
Не хочется ничего загадывать. Могу сказать только одно — мне интересней живые люди, пусть даже и вымышленные. Интересно подкидывать этим героям самые необычные ситуации. Скажем так, для меня есть два вида фантастической литературы. Та, где фантастика-фантастика, и та, где узнаваемые и понятные персонажи сталкиваются с чем-то невероятным. Они не разговаривают сложными предложениями, у них нет энциклопедических знаний, у них есть страхи и пороки, они могут испугаться, могут некрасиво поступить, могут казаться глупыми — но в них очень легко узнать себя или своих близких знакомых. Читая фантастические истории, которые происходят именно с такими людьми, очень просто представить себя на их месте. «А что если вдруг со мной случится такая история?», «А что, если бы я нашел такой предмет?» и так далее. Конечно, для этого надо обладать самоиронией и не считать себя самым умным, самым смелым и самым правильным.
Я не говорю, что серьезные люди, которые любят серьезные книги чем-то хуже — нет. Они просто другие. Я пишу то, что понравилось бы лично мне. В некотором смысле, Маруся — это я. Мы с ней «легкомысленные дурочки» и давно смирились с тем, что некоторые могут нас не любить (хотя до сих пор искренне удивляемся этому факту!).
В этой книге мне хотелось сконцентрироваться на Марусе. Происходят очень важные для нее вещи — новое осознание и понимание матери, отца, друзей, добра, зла, мира, в конце концов. «Легкомысленная дурочка» взрослеет на наших глазах. Мне очень хотелось передать это ощущение. Без лишнего пафоса, без миллион раз отыгранных во всех книгах и кинофильмах сцен героизма. Смотрите, у нее практически так ничего и не получается. Она сталкивается с ситуацией, где ничего не может сделать. Все рушится, погибают (как она думает) близкие и любимые люди, происходит что-то страшное, а она не может их спасти. Она даже не знает, кого пытаться спасти первым?
Но, кажется, я отвлеклась, и вопрос был про Алису! Алису я очень люблю и с удовольствием вернулась бы к ней. Кроме того, уже сейчас существуют наброски ее истории.
Маруся не погибает. Она впадает в кому из-за передозировки элементов. В книге объясняется, что после инъекции, человек становится здоровее, сильнее, выносливей и у некоторых даже открываются новые способности. Но есть один побочный эффект — при окончании действия элементов, человек словно бы отключается до следующего введения препарата.
В книге мы сталкиваемся с такими людьми даже за пределами базы арков. Это старик в трамвае или партнер Гумилева по бизнесу — помните, они удивляются, что он внезапно отключился в спортзале, хотя был здоров, как бык.
Так вот с Марусей произошла та же история, только она ввела себе очень большую дозу. Она смогла совершить невероятное, но, потратила на это так много сил, что практически сразу же отключилась и впала в кому. Сможет ли она выйти из этого состояния и вернуться в проект — вопрос, не требующий ответа. Как говорит сама Маруся, «я безнадежно бессмертная».
Сразу видно, что этот вопрос задавал мужчина. Не хотелось перебарщивать и скатываться в сплошные эмоции. На мой взгляд, тут всего достаточно. Главная тема любви здесь раскрывается, как ни странно, не к мальчишкам, а к родителям. Мне показалось это важным.
Что такое хорошо и что такое плохо.
Не спалось. В номере было слишком холодно, и никакой климат-контроль не помогал. Возможно, он был сломан или неправильно настроен, но повышать температуру выше заданных 16 градусов категорически отказывался. А может быть у них тут так положено? Может быть, японцы считают, что температура выше 16 градусов вредит здоровью, или именно в таких условиях им лучше засыпается, кто ж знает. Странные они, эти японцы… Маруся вынула руку из-под одеяла, дотянулась до спинки кресла и стащила с него тонкий шерстяной свитер. Быстро влезла, оставив, словно капюшон на голове длинный ворот. Даже уши замерзли, что ж такое?
Можно было позвонить администрации, вызвать горничную, пожаловаться, в конце концов… Но тогда придется вставать, приводить себя в порядок. Не появляться же в таком виде перед незнакомыми людьми. Нет, на это у нее точно не было сил.
Яркие лазерные лучи прорезали ночное небо и упирались в облака. На этой высоте казалось, что облака совсем рядом. Казалось, что если распахнуть окно и отойти, задумчивое токийское облако осторожно подползет к краю, вежливо заглянет внутрь номера и, поклонившись… да, обязательно поклонившись, медленно вползет внутрь. Konichiwa!
Маруся поежилась и пошевелила пальцами ног — они совсем онемели. Если так пойдет дальше, то к утру Хитоми обнаружит в номере окоченевший труп. И то, если приедет, а если нет? Нужно было немедленно согреться!
Так-то лучше. Маруся лежала в ванной, наполненной горячей водой и чувствовала, как постепенно оттаивает. Она представила, как каждая клеточка ее тела, забирает тепло и тут же передает его другой клеточке, как эстафетный огонь, та передает следующей и так далее, пока они не распределяют тепло по всему телу, оживают, веселятся… веселятся? Клеточки? Богатое воображение рисовало симпатичную рожицу похожую на приплюснутый шар, рожица улыбалась и прыгала на тонких ножках, растущих прямо из головы. Это все японцы! За пару дней в Токио ты привыкаешь, что у всего одушевленного и неодушевленного есть глаза, рот и ножки… и не только ножки. Маруся резко открыла глаза и поняла, что нечаянно задремала. Тело расслабилось до такой степени, что она перестала его чувствовать. Только шею и голову, лежащую на мягкой силиконовой подушке. Захотелось перевернуться на бок и продолжить сон, но лучше, все-таки, это сделать в кровати.
Маруся встала, набросила на плечи мягкий халат и осторожно выбралась на коврик. Спать-спать-спать… Быстрее уснуть, пока внутри так тепло и умиротворенно. Уснуть, завернувшись в халат и два одеяла, окуклиться и отключиться до самого обеда… Слава Богу, на завтра нет никаких мероприятий, только ужин с мэром в 7 вечера, но когда это будет! Маруся раздвинула створки двери и вышла в морозильную камеру. Датчики показывали 12 градусов. Да они тут все с ума посходили что ли? Маруся взяла пульт и стала быстро нажимать на кнопки, в надежде, что шкала побежит вверх, но пульт лишь отчаянно моргнул синим светодиодом и отключился. Отключился вместе со светом. Здорово! Теперь Маруся осталась в холоде и в темноте. Только зеленые блики лазеров на стенах и огромная желтая луна, на мгновение выползшая из-за облаков. Маруся на ощупь добралась до кровати и верным движением, не глядя, сняла с прикроватного столика телефонную трубку. Никаких гудков. Словно все здание отключили… Но нет, из-под двери узкая полоска света, значит, в коридоре электричество есть. Что за идиотские шутки. Маруся дернула ручку и вышла из номера.
В коридоре было прекрасно. Мягкое ковровое покрытие, имитирующее стриженый газон, настоящий живой ручей, разделяющий дорогу на две части, яркие оранжевые рыбины, плещущиеся в ручье. Не коридор, а сад… Лечь, что ли на траву, да уснуть под тихое журчание? Пожаловаться рыбам на тяжелую жизнь. Маруся присела и нежно обхватила рыбину за спину. Доля секунды, и вот она уже выскользнула, ударив хвостом по воде и забрызгав марусины коленки. Да, неразговорчивая рыба попалась… Маруся встала и направилась к лифту.
Лифт был просторный и сверкающий, выложенный из зеркальной мозаики. Во время движения в нем звучала тихая музыка и откуда-то сверху дул приятный ветерок, создающий неожиданное ощущение полета… то есть, мягкого падения вниз. Странное ощущение для лифта, стоит сказать. Маруся посмотрелась в отражение и провела пальцами под глазами — разумеется, она не стерла косметику перед сном и теперь, после ванной, была похожа на панду. Умница, девочка! Голая, в тапочках и халате, с нелепо закрученными в пучок волосами на макушке и с темными подтеками на лице. Ничего общего с ангельским образом, взирающим на японских фанатов с рекламных панелей. Одна надежда, что в такое время в холле будет пусто. Маруся вздохнула, потерла щеки, заправила выбившуюся прядь за ухо и в этот момент лифт резко дернулся и остановился.
Маруся отлетела к стене и испуганно ухватилась за поручни. Она еще никогда не застревала в лифте, потому что в последнее время в них вообще никто не застревал. О том, что такое возможно, говорилось только в старых фильмах, но Марусе это казалось фантастическим вымыслом — и вот вам, пожалуйста! Яркое освещение сменилось на тусклый голубой свет, и приятный женский голос что-то вежливо сказал по-японски. Наверное, просил не беспокоиться… Вот только повторение оной и той же фразы бесконечное количество раз, вызывало ровно обратную реакцию. Оно вызывало… панику.
Маруся почувствовала, как сердце опустилось в живот и теперь пульсировало где-то в районе пупка. Ладони стали влажными, дыхание сбилось, по спине пробежал холодок… Лифт двинулся вверх, потом снова дернулся с такой силой, что Маруся упала на колени и теперь стояла на полу, на четвереньках… Что делать? Встать? Лечь? Кричать? Может быть, случилось землетрясение? Может ли лифт упасть? Или он упадет, только вместе со зданием — будто от этого легче! Стоит ли нажимать на какие-нибудь кнопки, или от этого станет только хуже? Да еще этот проклятый голос — заткнись ты уже!
Снова резкий рывок вниз и, кажется, будто тело сейчас подлетит и зависнет, как в невесомости. Маруся почувствовала тошноту и прикрыла ладонью рот. Рывок! Лифт встал и тело, подпрыгнув, распласталось на полу, громко хрустнув суставами. Марусе показалось, что следующим рывком, ее отбросит к потолку, потом с размаху вниз, и она разлетится на части… почему не сделали поручни на полу? За что хвататься?!
С неприятным громким щелчком включился свет, казалось, еще более яркий, чем обычно. Надоедливый голос сменился веселой танцевальной музыкой, и двери лифта медленно расползлись в стороны. Маруся осторожно подняла голову и посмотрела перед собой. Темный коридор. Гладкий пол и стены. Никаких дверей или источников света. Может быть, это парковка или что-то служебное? Может быть шахта? Маруся приподнялась и села на колени, как хрупкая японская статуэтка. Голова не соображала, хотелось просто разреветься от страха и больше ничего не делать, но надо было решать выйти или остаться? В лифте было очень страшно, но светло, а коридор был пуст и мрачен… Но зато коридор был неподвижен, а лифт мог в любой момент захлопнуться и продолжить свое ужасное падение… Маруся прерывисто вздохнула, дотянулась до поручня и поднялась на ноги. Даже телефон с собой не взяла. Если она выйдет, и двери лифта закроются, она останется в полной темноте неизвестно где. Сможет ли она когда-нибудь найти выход оттуда? Или через неделю ее найдут свихнувшейся бледной куклой со спутанными волосами, бросающейся на людей и выгрызающей сердце… Или вообще обнаружат труп. Или ее тут сожрут крысы. Или другие японские девочки со спутанными волосами. Ох, как некстати она это вспомнила! И что ей не сиделось в тихом уютном номере, пусть бы и холодном! А коридор? А гладкие оранжевые рыбы с толстыми губами?
Двери лифта с грохотом сомкнулись и тут же раскрылись снова. Секундное действие и сердце разорвалось от ужаса, выжав легкие досуха, собрав все дыхание и вытолкнув его страшным криком. Не успев ничего сообразить, Маруся выпрыгнула в коридор, упала плашмя и разрыдалась, ударившись щекой и прикусив язык. В глазах резко потемнело, створки дверей сомкнулись и лифт умчался. Теперь, в этой абсолютной черноте, остался только тихий плач, да вкус крови во рту. И ничего. Ни верха, ни низа, ни востока, ни запада, никаких ориентиров. Полная неизвестность. Маруся даже не знала высоко она или под землей, уперлась лбом в холодный пол и не хотела поднимать голову. Не хотела открывать глаза. Лучше просто взять и умереть…
Она не знала, сколько времени так пролежала. Постепенно силы иссякли, и плакать больше не получалось. Снова стало холодно, разболелась голова, глаза и почему-то колени. Маруся сделала очень глубокий вдох, словно вынырнув из-под воды, где долго не дышала, перевернулась на спину и открыла глаза. Впрочем, смысла в этом не было никакого. Из-за отсутствия зрения, обострился слух. Марусе показалось, будто она слышит что-то странное, словно дыхание. Тихое, ровное и точно не свое. Надо сказать, что это было меньшее из всего, чего бы она хотела сейчас услышать. Даже тиканье таймера, отсчитывающего последние секунды до взрыва, было бы менее пугающим, чем это еле слышное дыхание. Ведь, если кто-то дышит, значит, он живой и рядом. Но если он молчит… то, пытается остаться незамеченным. А если пытается остаться незамеченным — собирается напасть. Шум в ушах заслонил все посторонние звуки, а комок в горле стал большим и острым — не проглотить…
И в этот момент раздался голос. Насмешливый мужской голос говорил что-то по-японски с дурацкой интонацией, будто готовый вот-вот расхохотаться. Он говорил непонятные слова, среди которых Маруся вдруг услышала свое имя, искаженное, но узнаваемое, а потом этот сумасшедший начал пародировать ее крик и совсем уже бессовестно закатываться от смеха. Да что б ты лопнул! Кто это? Какое-нибудь тупое развлекательное шоу? Розыгрыш? Опасный псих? Маньяк? Поклонник? Покемон? Годзила? Что за фигня тут происходит?
От злости Маруся почувствовала прилив сил и даже села, упираясь руками в пол.
— Кто здесь? — услышала она свой незнакомый охрипший голос, как будто сама от себя не ожидала того, что заговорит.
— Тё дэс? — передразнили ее.
Щелчок и луч фонаря, подсвечивающий страшную рожу снизу вверх — так дети пугают друг друга, закрывшись в темной комнате. Синие растрепанные волосы, проколотые уши… Что за…
Луч метнулся прямо в глаза. Маруся болезненно замычала и прикрыла их ладонью.
— Маааааа-рррруся! — весело прокричал сумасшедший.
Это, конечно, был конченый псих, но почему-то Марусе стало спокойней. Он знал ее и был безобидно веселым… Хотя, как безобидно…
Луч снова скользнул по потолку и направился прямо в лицо незнакомца. Он вытянул руку перед собой, чтобы осветить себя равномерно. Видимо решил показаться во всей красе.
Маруся внимательно вгляделась в лицо мучителя.
— Юки?!!!
Парень рассмеялся и луч на его лице задрожал, а потом устремился в пол. Маруся послушно перевела взгляд вниз, будто могла следить только за этим ярким пятном. Юки что-то быстро заговорил.
— Я ничего не понимаю, — рассерженно сказала Маруся.
Откуда он здесь? Хотя, с другой стороны, где же еще ему быть — в конце концов, это его город. Они не виделись почти год. После того, как она забрала у него змейку, Юки попался в лапы полиции и загремел в тюрьму. Он здорово злился и был абсолютно прав — какими бы благородными целями Маруся не руководствовалась в тот момент, с ее стороны это было подло. Она спасала одного человека, подставив другого. Разумеется, она была уверена, что Юки сбежит и то, что он вляпался было крайне неожиданно… В любом случае, в этом была ее вина, и потому чуть позже, она смогла договориться с нужными людьми и парня довольно быстро отпустили, с подпиской о невыезде. Но видимо, это не смягчило обиды и вот теперь, узнав, что Маруся в Токио, он не отказал себе в удовольствии отомстить.
— Take it!
В светлое пятно на полу беззвучно упали мягкие шарики наушников. Маруся со вздохом подобрала их и вставила в уши.
— Теперь понимаешь? — прозвучал синтетический голос, словно дубляж в кино.
— Это ты все устроил? — Спросила Маруся, заранее зная ответ.
— Видела бы ты свою рожу! — рассмеялся Юки.
— Ну и что ты хочешь от меня? — сердито выкрикнула Маруся. В этот момент ей казалось, что пережитое в лифте, не идет ни в какое сравнение с неделей в немецкой тюрьме.
— Покричи еще!
— Что?
— Мне так понравилось, как ты кричишь!
— Ты чокнутый извращенец!
— А ты свинья! — неожиданно резко сказал Юки, перестав смеяться.
Маруся растерянно замолчала, словно получив внезапную пощечину.
— Испугалась?
— Да.
— Не представляешь, как долго я об этом мечтал, — снова весело произнес Юки.
Он все еще светил фонарем в пол и поэтому они не видели друг друга, только еле заметные очертания тел.
— Где мы? — спросила Маруся, пытаясь подняться.
Луч света скользнул по стене, и она почувствовала руку, поддерживающую ее. Злобно оттолкнула и даже отпрянула.
— Ну, ладно тебе! — совсем другим, почти ласковым голосом, сказал Юки.
— Пошел ты!
— Будешь злиться?
— Ага… А еще засужу и засуну в тюрьму до конца твоих дней.
Юки рассмеялся.
— Какой же ты урод!
— Ты тоже очень страшная, — беззлобно отозвался Юки.
— Идиот…
Она почувствовала его руку на своей спине, попробовала увернуться, но лишь вздрогнула от звука упавшего фонарика. Юки крепко обнял ее, стоя сзади, и прижавшись лицом к затылку.
— Отпусти, — смущенно попросила Маруся, ощутив, как загорелись щеки.
Его губы нежно прикоснулись к самому краешку уха.
— Что ты делаешь… — Маруся вцепилась пальцами в его руки, пытаясь разжать объятия.
— Зачем ты убегаешь? — прошептал Юки.
Так щекотно…
— Отпусти, пожалуйста.
— Ты мне должна, — упрямо возразил Юки.
— Ты уже отомстил, правда. Хватит… Отпусти.
— Ты думаешь, что любовь это тоже месть? — невозмутимо спросил Юки.
Любовь? Маруся онемела и не знала, что сказать. Ее словно парализовало.
— Разве ты не любишь меня? — Юки сжал ее тело так крепко, что стало тяжело дышать.
Маруся резко дернулась и высвободилась.
— Мне же больно!
— Я не нравлюсь тебе?
— Да о чем ты говоришь? Ты вообще понимаешь что… Ты… Ты же сумасшедший! — Марусю словно прорвало. Все напряжение, которое скопилось за последние часы, выплеснулось наружу раскаленной лавой — Как я могу любить тебя, если я вообще… я не знаю тебя! Я тебя не видела. Я даже не думала, что когда-нибудь тебя увижу! С чего ты взял, что я могу любить тебя? И как я могу любить тебя, после того, что ты сделал? Да я думала, умру от страха. Ты точно шизофреник! Отвези меня немедленно обратно! Я не хочу тут больше находиться.
Она услышала его шаги, потом увидела, как он поднял фонарик и осветил им двери лифта.
— Я не поеду в лифте — решительно сказала Маруся.
— Не бойся, он в порядке — равнодушным голосом отозвался Юки, будто утратив к Марусе интерес.
— Все равно…
— Хочешь идти тридцать этажей вверх?
— Да.
— Нет.
— Что нет?
— Я не покажу тебе, где лестница, а сама ты не найдешь. — Он нажал на кнопку вызова. — Я поеду на лифте, а ты, если хочешь, оставайся.
— Ну почему ты такой? — с отчаянием спросила Маруся.
— Я добрый. Могу оставить тебе фонарик, — и Юки протянул фонарик в сторону Маруси.
Лифт звякнул, и дверцы открылись, заливая коридор непривычным светом. Маруся посмотрела, как Юки вошел внутрь, и сделала несколько шагов в сторону лифта. Она вдруг поняла, что думает вовсе не о том, что боится ехать. Все ее внимание сосредоточилось на этом высоком худом парне с удивительными синими волосами, проколотыми ушами, какими-то блестящими цепочками на шее… Браслеты, футболка с той самой мертвой девочкой со спутанными волосами… чудесно. Черные кожаные штаны и совершенно неожиданные ультрамариновые кроссовки, под цвет волос. Он был такой странный, стильный и, несомненно, очень красивый. Будто не живой человек, а персонаж из японских же компьютерных игр.
— Что пялишься? — поморщившись, спросил Юки. — Внезапно передумала?
— Что? — не поняла Маруся.
— Пялишься на меня, как голодная собака на кость, — самодовольно ухмыльнулся наглец. — Аж слюни текут!
Маруся захлебнулась от злости, резко развернулась и зашагала прочь, в темноту.
— Да ты не смущайся, меня все девочки хотят! — радостно крикнул ей вслед Юки и скрылся за дверями лифта.
Маруся снова осталась в полной темноте.
Вот так история! Прошел всего лишь час или два, а она успела натерпеться ужаса, прорыдать в полной темноте, встретить парня из прошлого, которого даже не надеялась больше увидеть, влюбиться и возненавидеть его всей душой. А теперь… а теперь снова остаться черт знает где и… и без фонарика, кстати!
Маруся схватила себя за волосы и со всей силы потянула вверх — хотелось очнуться от переполнявших ее эмоций. Она вытянула руки, нащупала стену и уныло побрела в сторону лифта. Перед глазами зеленым пятном светилась кнопка вызова.
Двери лифта бесшумно распахнулись, Маруся вышла на своем этаже и выдохнула. Подъем прошел гладко, без приключений, но эти несколько секунд тянулись невыносимо долго. В коридоре все так же умиротворяющее журчал ручей. Пусто… Маруся почувствовала, как кольнуло сердце. Ей хотелось снова увидеть Юки, и она ожидала встретить его здесь. Она не допускала мысли, что он просто так исчезнет снова и навсегда. Неужели он и правда, уехал? Отомстил и успокоился? Обиделся на резкий отказ? Маруся осмотрелась по сторонам, но никого не заметила. Да и где тут спрячешься? Не на дно же он залег.
Дверь в номер была приоткрыта и оттуда явно доносилась громкая музыка. Маруся переступила порог, но потом смущенно сделала шаг назад и снова сверилась с цифрами на табличке. Не перепутала — это ее номер. Вошла и тихо притворила за собой дверь. Заглянула в комнату.
Юки невозмутимо лежал в постели, подложив под спину подушки, пил колу и вперившись в экран телевизора. Он даже не обернулся на нее! Маруся замерла, не представляя, что делать дальше. Юки вытянул руку с пультом, переключил канал на какое-то шумное японское шоу, смял жестяную банку и пульнул ее в мусорку, точно попав в цель. И снова! Снова никакой реакции на вошедшую Марусю!
Обида сменилась гневом, и Маруся решительно подошла к захваченной врагом кровати. Юки не обернулся. Маруся со всей дури пнула его кроссовок, валяющийся тут же. Он отлетел, ударился в стену и упал.
— Отличное шоу! Видела когда-нибудь? Люди садятся на замороженную тушу коровы и слетают наперегонки по ледяной горке…
Минуту назад она готова была отдать что угодно, лишь бы снова увидеть его, а сейчас кипела от ярости и очень хотела подобрать второй кроссовок и больно отлупить им негодяя по голове.
— Принеси еще колы, — Юки наконец-то обернулся к Марусе и даже улыбнулся. — Быстро! — внезапно изменив интонацию, приказал он. — Ты в Японии и должна чтить наши законы!
О! Это была последняя капля! Маруся наклонилась, взяла кроссовок и бросила в обидчика. Она увидела только, как Юки взмахнул рукой и вот уже кроссовок схвачен, так и не долетев до дурацкой синей башки.
Юки смерил Марусю взглядом, в котором смешивались отвращение и жалость, тихонько бросил обувь под кровать и продолжил смотреть шоу. Непрошибаемый! Маруся чувствовала себя последней дурой. Каждая ее мысль, каждое действие были такими глупыми и непродуманными. Нужно было одержать сокрушительную победу, немедленно и безупречно. Нужно было высмеять засранца, показать ему, кто в доме хозяин, поразить, размазать, плюнуть и растереть. Какую-то долю секунды Маруся ощутила всю свою поразительную и поражающую мощь, потом отчаянно сдулась, зашла в ванну и закрыла за собой дверь. Сидя на крышке унитаза, Маруся строила планы, но все они были либо невыполнимо фантастическими, либо бесперспективно утопическими, либо откровенно плохими. Ворваться и свернуть ему шею? Спуститься вниз и нажаловаться? Вызвать полицию? Попробовать поговорить? Соблазнить? Принести ему колу? Ох, нет… только не это. Он не дождется!
Маруся решила ждать. Когда-нибудь ему станет скучно и он сам предпримет какие-то действия. Постучится к ней в ванную, заговорит… Время шло, но никаких действий с той стороны двери не происходило. Марусе отчаянно хотелось спать — уже утро, а она так и не уснула, зато растратила все силы на неделю вперед… Маруся посмотрела на мягкий напольный ковер, сползла вниз и свернулась на нем клубочком. Лежать было неудобно, и в какую позу она не скрючивалась, тело ныло и требовало подушку и матрас… а еще одеяло… Да что же это такое! Лежать и мучиться здесь, в собственном номере люкс, за бешеные деньги, унизительно устроившись на коврике в ванной, разглядывая унылую стойку унитаза. И кому? Ей! Без ложной скромности мировой звезде! Ну как звезде… Ну не совсем звезде и не такой уж мировой, но все же!
Пойти и лечь! С непроницаемым лицом. Стянуть одеяло, укрыться и уснуть. И пусть только попробует что-нибудь вякнуть!
Маруся раздвинула створки и вышла, стараясь не смотреть на Юки. Легко сказать, не смотреть! Глаза предательски метнулись в сторону, и Маруся увидела поверженного врага. Он сладко спал, раскинувшись на кровати морской звездой и подмяв под себя все одеяло! Маруся замерла в нерешительности, но потом все же тихонечко присела на край кровати. Обернулась и застыла, невольно залюбовавшись таким красивым лицом. Ох, какая стыдоба, вот так бессовестно влюбиться в парня. Маруся отвернулась и осторожно прилегла на бок. Потом так же аккуратно забросила на кровать ноги и попыталась уснуть. На этот раз попытка оказалась успешной.
Сухой и горячий солнечный свет, врывался в незашторенное окно, заполнял собой всю комнату и теперь бессовестно просачивался сквозь ресницы. Не открывая глаз, Маруся приложила руку к голове и удивилась, насколько та была горячей. Даже волосы накалились. Внезапным оглушающим ударом вернулась память и Маруся вспомнила, что в комнате она не одна. Нет, нет, нет… Она в постели с Юки? То, что вчера изможденному сознанию казалось чем-то естественным и невинным, теперь заставляло сгорать со стыда, еще даже толком не проснувшись. Все так же раскинувшись на спине, Маруся повернула голову и, приоткрыв один глаз, посмотрела перед собой. Он был здесь, рядом, и даже ближе, чем можно было ожидать. Лежал, подперев голову рукой и, со всей азиатской невозмутимостью, рассматривал марусино тело. Стараясь не подпрыгнуть до потолка, Маруся опустила глаза и увидела нечто ужасное. Полы халата распахнулись, открыв обнаженную грудь.
НЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕЕТ!!!!!!!!!!!
Маруся быстро отвернулась от Юки, запахивая халат и для надежности натягивая одеяло.
— Очень красиво, — наконец выговорил Юки.
Маруся накрылась одеялом с головой.
Лишь бы он ушел, лишь бы он ушел, лишь бы он ушел… — сметая все на своем пути, неслась волна стыда, обжигая уши и щеки. Лишь бы он не начал приставать, не полез, не протянул руку… Маруся зажмурилась. Кровать легонько продавилась вниз и отпружинила. Маруся услышала, как Юки встал и вышел. В этот момент она могла поклясться, что испытала сильнейшее разочарование от того, что он так и не полез… но тут же, усилием воли, уничтожила эту мысль, разорвав несчастную на тысячи кусочков. «А если бы полез?» — строго спросил внутренний голос с дурацкой интонацией старой училки, — «Что бы ты стала делать?» и от пронесшихся перед глазами ярких образов быстро закружилась голова. Маруся вынырнула из-под одеяла и глотнула воздух. Паника отступила, а прояснившееся сознание спросило уже совсем другим голосом, ехидным и молодым… «А почему он к тебе не полез?»
Маруся встала с кровати, закутавшись в рыхлое пуховое одеяло, и подошла к зеркалу. Припухшие от слез глаза и губы, рассыпавшиеся волосы, красивая шея, тонкие ключицы. Прекрасная, юная и соблазнительная…
— Смотришь, все ли на месте? — раздался неожиданный голос за спиной. Маруся посмотрела на отражение Юки и снова покраснела.
— Я ничего не брал, — улыбнулся он и развел руками. — Завтракать будешь?
Маруся потуже затянула на себе одеяло.
— Ты что, онемела?
— Нет.
— В любом случае, я уже заказал, — буднично отчитался Юки, скинул кроссовки и, подпрыгнув, свалился на кровать.
Словно в подтверждение его слов в дверь постучали.
— Открой, если не сложно? — ослепительно улыбнулся наглец, пустив в ход все свое обаяние.
Маруся решила, что сопротивление будет казаться абсолютным ребячеством и, как взрослая, уверенно открыла дверь. Начищенный до блеска молодой японец вкатил в номер сервировочный столик и, оценив ситуацию, казалось начал сверкать еще ярче. Маруся зачем-то открыла рот, словно собиралась что-то сказать, оправдаться, объяснить, что все не так, как он думает, но потом лишь плотно сомкнула губы и, подобрав одеяло, протиснулась в ванную комнату. Это был первый раз, когда она проснулась в одной постели с парнем, да еще и голая, и в гостиничном номере… И этот официант, как в настоящем кино про любовь, с понимающим взглядом… И пусть ничего не было, Марусе казалось, что она стала старше и опытней. Она даже сама открыла дверь… кутаясь в одеяло. Со своими голыми плечами и горящими щеками.
Чтобы охладить поток сознания, Маруся влезла в душевую кабинку и окатилась ледяной водой. От резкого перепада температуры перехватило дыхание, а в ушах затрубили фанфары. Маруся быстро вырубила воду и рассмеялась, вдруг почувствовав себя бесконечно счастливой. Он и она вместе, молодые, красивые, влюбленные и злые!
— Тихо, — сказала сама себе Маруся, рассматривая отражение своего светящегося лица в хромированной ручке душа, — хватит лыбиться, а то щеки треснут.
Маруся снова включила ледяную воду и направила поток прямо себе в лицо. Какая же ты дура, Гумилева, повелась на смазливого парня, как малолетка!
На завтрак был нежнейший омлет с тающим беконом и сладким горошком, кофе, апельсиновый сок и пухлые шоколадные кексы с хрустящими крупинками сахарной глазури. Они сидели на полу, упершись спинами в кровать и вытянув ноги. Между ними лежал поднос с едой и, Марусе казалось, что из-за него они сидят слишком далеко друг от друга. Хотелось нечаянно прикоснуться к плечу Юки или задеть его голой коленкой, но на деле, Маруся старалась даже не смотреть в его сторону и глупо пялилась в экран телевизора. Показывали скачки и переполненный ипподром, с возбужденными людьми, вскакивающими со своих мест, перевешивающимися через перила, кричащих что-то взмыленным от усталости лошадям.
— На кого ты поставила? — нарушил затянувшуюся паузу Юки и посмотрел на Марусю.
— Ни на кого… — растерялась Маруся. — А надо было?
— Зачем же смотреть скачки, если ты ни на кого не ставила, — удивился Юки, — Вот смотри, я твой портрет нарисовал.
Он протянул Марусе свою тарелку. На аккуратной окружности омлета горошком была выложена улыбка и два глаза.
— Это не портрет, а автопортрет, — сказала Маруся, — потому что этот омлет похож на тебя, а я не такая.
— А какая? — серьезно спросил Юки.
Маруся вытащила из чашки чайную ложечку, облизала и осторожно подправила улыбку, опустив уголки и нарисовав печальную рожицу.
— Почему ты не выбрала лошадь, когда их показывали в начале? — спросил Юки, наблюдая за тем, как меняется настроение его омлета.
— Ну не знаю… — промямлила Маруся, — я думала о другом.
Она вернула тарелку и Юки ухмыльнулся глядя на несчастную рожицу.
— Я не могу есть такой кислый омлет, у меня будет расстройство… — решительно сказал он. — О чем ты думала?
— Не понимаю, зачем ты так со мной поступаешь, — сказала Маруся.
Юки взял нож, осторожно разрезал омлет напополам и слегка наклонил голову, словно оценивая взглядом со стороны. Он был так увлечен, что, казалось, пропустил слова Маруси мимо ушей.
— Не понимаю, мы друзья или враги… — нерешительно продолжила Маруся. — Не понимаю, что ты чувствуешь. Злишься или уже простил…
Выложив две половинки омлета рядом, как два ровных холмика, Юки украсил каждый горошиной и протянул тарелку Марусе.
— Все время думаю о твоих сиськах, — без тени смущения признался он.
После сказанных Марусей слов, ответ Юки прозвучал так неожиданно, что он даже не покраснела.
— Ты вообще слышал, что я сказала? — с возмущением спросила она.
— Ты что-то говорила? — прищурился Юки, и Маруся не могла понять шутит он или серьезно.
— Ты что, озабоченный? — рассердилась Маруся.
— Мне восемнадцать лет!
— И что?
— Ничего. Это был ответ на твой вопрос, — пожал плечами Юки. — Я не могу думать, злюсь я на тебя или нет, если ты сидишь рядом. И не могу обижаться, потому что думаю о твоих сиськах. Я мужчина, ты женщина — это естественно. Я вот не понимаю, как ты можешь думать о чем-то другом!
— А о чем я должна думать? — окончательно разозлилась Маруся, — о твоих сиськах?
Юки рассмеялся. Он смеялся так заливисто и долго, что Маруся не выдержала и, несмотря на злость, тоже не сдержала улыбку.
— Кретин! — крикнула она и, потянувшись, толкнула его в плечо. Юки повалился на пол, но умудрился схватить ее за руку, так что Маруся упала прямо на поднос с едой.
— Ты псииих, — завизжала она, но смех предательски вырвался наружу, и свободной рукой Маруся начала колотить Юки в бедро. — Ты мне всю футболку испортил!
Маруся почувствовала, как пролившийся сок впитывается в ткань и та прилипает к животу. Она попробовала оттолкнуть от себя чашку, но только попала пальцами в омлет. Юки повалил ее на спину и ловко вскочил сверху, прижимая марусины руки к полу.
— Офигенно получилось, — радостно рассмеялся он, рассматривая пятна от завтрака на перепачканной футболке.
— Отпусти, — снова жутко смутилась Маруся. Ей было неуютно чувствовать себя обездвиженной.
— А то что?
Маруся резко согнула ногу и ударила Юки в спину. Он притворился, что удар был сильный, вскрикнул и повалился сверху. Маруся задохнулась от переполнявших ее чувств и на всякий случай зажмурилась. Ей казалось, что если она увидит его лицо в такой близости от своего, то сейчас же умрет от разрыва сердца.
— Какое отчаянное сопротивление! — продолжал язвить Юки, и, судя по тому, что Маруся чувствовала его дыхание на своей коже, его губы были совсем близко.
Не дай Бог он… Пусть только попробует…
Открыть глаза не получалось при всем желании, как будто они закрылись насовсем. Маруся забыла, как дышать! Голова кружилась, в темноте вспыхивали яркие пятна, ей было страшно приоткрыть рот, чтобы вдохнуть, ведь тогда Юки может подумать, будто она только и ждет поцелуя… Маруся попробовала вдохнуть носом, но он не работал, бессмысленный идиотский нос…
— Ну чего ты боишься? — шепотом спросил Юки.
Маруся слегка приоткрыла рот, чтобы ответить, но в этот момент почувствовала его губы на своих губах. Тот взрыв в голове — она была уверена, что именно так от напряжения разрывается забившаяся в истерике артерия…
Поцелуй был недолгим. Словно испугавшись чего-то, Юки вдруг выпрямился и осторожно сполз с Маруси. Маруся осмелилась открыть глаза и увидела неожиданную картину — Юки сидел, виновато опустив глаза, и на его щеках тоже был румянец. Не может быть! Это чудовище тоже умеет смущаться?
— Извини, — тихо сказал он. — Я не знаю, как это получилось.
— Угу, — только и смогла промычать Маруся.
— Просто хотел, чтобы ты заткнулась, — смущенно улыбнулся Юки и посмотрел на Марусю своими хитрющими глазами.
— Никогда больше так не делай! — произнесла Маруся до боли глупую фразу.
— Хорошо, — послушно согласился Юки и снова склонил голову.
— Нет! — совсем уж неожиданно выпалила Маруся.
— Что, нет? — наигранно удивился Юки.
Маруся промолчала, чтобы не сморозить еще какую-нибудь глупость, но Юки уже было не остановить.
— Делать? — он весь превратился в улыбку чеширского кота, — тебе ведь понравилось?
— Нет! — произнесла очередную глупость Маруся и даже закатила глаза, всем своим видом показывая «Боже, что я несу?»
— Ну, хорошо! Надеюсь, у тебя есть во что переодеться? — довольный результатом спросил Юки, вставая с пола. — Мы идем гулять.
На улице было тепло и ветрено. Прямо перед отелем раскинулся красивейший парк с цветущими деревьями, аккуратными дорожками и небольшими уютными скамейками, словно рассчитанными на влюбленные парочки. Однако сейчас практически все скамейки были заняты местными пенсионерами, которые живо обсуждали какие-то свои новости, читали, дремали или просто любовались природой. Волшебные нежно розовые лепестки бесконечным потоком осыпались с веток, кружили в воздухе, разбегались от порывов ветра и наполняли воздух тончайшим ароматом весны.
— Это все так красиво, что даже глупо, — сказал Юки, поймав в ладонь лепесток.
— Что же в этом глупого? — удивилась Маруся.
— Ну, если бы это было просто так, то я бы сказал, что это очень красиво, — задумчиво сказал Юки.
— А что не просто так? — улыбнулась Маруся.
— Ну… Ты, я… мы идем, взявшись за руки… И тут еще эта розовая пена повсюду, — он засмеялся. — Как в очень плохом кино! Только музыки не хватает!
И словно услышав его слова, кто-то раскрыл окно в находящемся неподалеку ресторане, и оттуда донеслись звуки музыки. Юки рассмеялся.
— Почему все мужчины так боятся показаться романтичными? — спросила Маруся и поправила разлетевшиеся от ветра волосы. — Что плохого в том, если двое любят друг друга…
— Ты сказала, любят? — Юки изобразил такое удивленное, что произнес эту фразу гораздо громче обычного.
Маруся смущенно запнулась на полуслове, быстро высвободила руку и посмотрела по сторонам — не услышал ли кто?
— Я не про нас! — тоже громче обычного начала оправдываться она, — Я про вообще!
— Почему все женщины так боятся признаться себе в том, что влюбились? — передразнивая Марусю, спросил Юки.
— Я и не боюсь, — игриво нахмурилась Маруся, — Просто еще не влюбилась!
— А, ну прости! Мне показалось, что минуту назад у тебя в глазах были нарисованы сердечки, — сощурился Юки.
— Тебе показалось! — растеряно огрызнулась Маруся и отвернулась, чтобы скрыть смущение.
Пара милых старушек, сидящих на ближайшей скамейке, радостно закивали.
— Ну ладно, — сжалился Юки, — Идем вытрясем розовые сопли и погрузимся в настоящую бурю страстей!
— Куда-куда мы погрузимся?
— Попробуем замочить Ангела Смерти!
Надпись на входе гласила — «Выставка аттракционов». Сразу за баннером вниз уходили каскады эскалаторов, а сразу за ними шумело и двигалось целое море людей. Можно было подумать, что сюда приехали жители всего острова, и Марусе стало страшно, не провалится ли под ними земля — треснет, схлопнется и уйдет под воду, вместе со всеми достижениями индустрии развлечений и многовековой историей.
— Ты должна это попробовать! — закричал Юки и потащил Марусю куда-то в сторону от главного зала.
— Чтоо? — закричала в ответ Маруся. Из-за ревущей толпы услышать друг друга было крайне сложно.
— Быстрей, пока есть места!
— Три человекаааа, еще три человекааа! — зазывал на входе в импровизированный шатер коренастый мужичок в оранжевых шортах и пестрой гавайской рубашке. На его голове блестел металлический шлем с рогами, а в руке он держал пластиковый меч, заляпанный красной краской. — Три самых отчаянных воина, готовые отправиться на битву с непобедимым…
— Это мы! — бросился ему на встречу Юки, — два есть!
Мужичок с недоверием посмотрел на Марусю и поправил на голове шлем.
— Она не похожа на воина, — наморщив нос, сказал он Юки, думая, что Маруся его не понимает.
— Вы плохо ее знаете, — рассмеялся Юки и тут же присел, закрывая голову руками, и изображая жуткий страх перед Марусей.
— А что надо делать? — смущенно спросила Маруся, рассматривая толпу подростков, видимо уже отобранных для сражения и теперь нетерпеливо ждущих окончательного формирования отряда.
— Она что, даже никогда не играла? — вытаращив глаза, спросил «гаваец» и угрожающе взмахнул мечом.
— Она играла в более крутые игры, — успокоил его Юки.
— В более крутые? — глаза мужичка совсем вылезли из орбит, после чего он громко расхохотался, — Более крутых не бывает!
— Эй, хватит трепаться! — поторопил его Юки, безапелляционно толкнув в плечо — давай, записывай нас!
От резкого тычка, «гаваец» дернулся назад и его рогатый шлем слетел, вызвав радостные вопли у подростков. Обиженно дуясь, мужичок поднял шлем, вернул на голову, что-то быстро начеркал в блокноте, выдернул лист и отдал Юки.
— Один человеееек! — сразу же отвернувшись от ребят, заголосил он, — Еще один человек для битвы с непобедимым Ангелом Смерти!
Внутри шатра находилось десять отделений, похожих на очень маленькие комнатки. В центре, на шесте, висел огромный экран, на котором транслировался ход игры, а в данный момент красовался видимо тот самый Ангел Смерти с девичьим лицом, белыми волосами и телом осьминога, вместо конечностей у которого были клацающие зубами анаконды. За спиной у девушки-осьминога-анаконды трепыхались тяжелые черные крылья, отчего-то, при каждом взмахе, разбрызгивающие кровь. Под экраном находился пульт и три мальчика инженера в одинаковых красно-белых костюмах, похожих на костюмы пит-стопщиков Формулы-1. Игроки быстро разошлись по комнаткам, а Юки взял Марусю за руку и отвел в сторонку.
— Сейчас нас подключат, и мы окажемся в игре. Общаться внутри не получится, так что, когда войдешь, держись рядом, я тебя прикрою, пока разберешься что да как… — начал быструю инструкцию Юки.
— А как я тебя узнаю? — спросила Маруся, все еще не понимая, что ей придется делать.
— Я махну рукой… — улыбнулся Юки… — Ну и узнаешь, сама увидишь как.
— Я никогда в такое не играла…
— Не отвлекайся. Слушай внимательно. Главное научиться двигаться внутри пространства — первое время это самое сложное. Датчики будут контролировать малейшие твои движения, но с другой интенсивностью, то есть внутри пространства ты можешь даже бежать, находясь в пределах этой маленькой комнатки…
— А если я убегу в стену? — нахмурив лоб, задумчиво спросила Маруся.
— Обязательно убежишь! Все сначала убегают, — подмигнул ей Юки, — поэтому стены сделаны из натянутой ткани — ты просто отпружинишь назад, не покалечившись. Только береги задницу, обычно стены просто опрокидывают на пол.
В кармане шортов задребезжал телефон. Маруся виновато пожала плечами и достала трубку.
— Да… Да, Хитоми, я помню. Нет… да… Хорошо. Говорю, хорошо! Пока.
К ним подошел один из мальчиков-инженеров и кивнул, показав на часы.
— Что-то случилось? — спросил Юки.
— Нет… так… по работе, — ответила Маруся, пряча телефон обратно.
— Окей. Я буду рядом, но слышать тебя не буду, — повторил Юки, — так что не ори, если что.
Маруся вздохнула и отправилась следом за мальчиком-инженером. Внутри комнатки не было вообще ничего — белые стенки и пол из пупырчатой серой резины. Мальчик нацепил на руки и ноги Маруси прозрачные браслеты, потом застегнул на талии довольно увесистый пояс, к которому крепилось несколько пластиковых палочек, с удобными нескользящими рукоятками.
— Это оружие… — пояснил мальчик, вежливо кивая.
— Это? — удивилась Маруся. — Это что, волшебные палочки?
— Как вам будет угодно, — снова закивал мальчик.
— Ох, что-то я ничего не понимаю… — расстроилась Маруся. Очень не хотелось чувствовать себя самой глупой на поле боя.
— Если вы маг, то это палочки, если воин — это меч и ножи… Там видно будет, — еще шире улыбнулся мальчик и закивал с какой-то особой радостью, словно он был счастлив за Марусю и за то, что ей предстоит увидеть.
— А долго это все будет… продолжаться? — спросила Маруся, рассматривая одну из палочек у себя на поясе.
— Пока вы не победите Ангела Смерти! — кивнул мальчик.
— А долго его побеждать? — с усиливающимся отчаянием поинтересовалась Маруся.
— Пока еще никто не победил! — с гордостью ответил мальчик и аккуратно надел на голову Маруси прозрачный шлем.
Маруся почувствовала себя довольно-таки глупо, ведь сквозь стекло она видела всю ту же белую комнату.
— Закройте глаза на минуточку… — улыбнулся мальчик и двумя руками надавил на кнопки, находящиеся по бокам шлема. — Добро пожаловать!
Шлем вспыхнул синим, настолько ярким, что ослепил даже сквозь закрытые веки. В ушах загремела музыка, заржали кони, заскрежетал металл и раздались душераздирающие крики. Маруся осторожно приоткрыла глаза и тут же зажмурилась снова. Она, конечно, понимала, что современная графика достигла небывалых высот и стала совсем неотличима от реальности, она знала, про эффект присутствия и прочие достижения виртуальной реальности, но…
Откуда-то справа резко подул ветер, и тут же больно обожгло щеку и плечо. Маруся вскрикнула, открыла глаза и увидела костер, пылающий совсем близко. Мельчайшие искры отлетали от огня и больно жалили кожу, как настоящие. Дым застилал глаза. Внутри костра, кто-то мучительно извивался и кричал от боли. Маруся шарахнулась в сторону, уперлась во что-то упругое и тут же отскочила обратно в самое пламя, только при этом больно ударившись копчиком о землю. Черт бы вас побрал! Она совсем перестала понимать, где игры, а где реальность! Маруся оперлась руками в пол и увидела на них сверкающую броню и перчатки. От удивления, она даже на какое-то время перестала ощущать жар, исходящий от костра, а просто крутила пальцами и поражалась, как искусственно-созданные руки повторяют каждое ее движение. Но все же сидеть на полу было больно. Маруся встала и осторожно, маленькими шажочками отошла в сторону. На этот раз получилось, — датчики, чувствуя небольшое отклонение, словно перенесли ее на двадцать шагов от пожарища, хотя на деле она не продвинулась и на метр. Теперь можно было осмотреться и найти Юки. Но не тут-то было! Мимо проносились взмыленные лошади, над головой кружили вороны, а откуда-то из темноты выскочил уродливый двухголовый карлик с горящими глазами и тут же, прямо перед лицом, со свистом рассек воздух чем-то острым и страшным. От ужаса Маруся снова отпрыгнула в сторону, но на этот раз удержалась на ногах и даже успела нащупать на поясе одну из палочек, ставшую, отчего-то, очень тяжелой и горячей. Поднеся бессмысленный инвентарь к глазам, Маруся с удивлением рассмотрела в нем меч, на клинке которого бликовало пламя. За спиной послышалось мерзкое хихиканье карлика. Маруся обернулась, поднимая оружие над головой, и тут же резко опустила его, не столько понимая куда, сколько просто не выдержав напряжения в руке. Меч рассек карлика напополам, раскидав вопящие головы в разные стороны и забрызгав все вокруг черной жижей.
«Вот уж, и правда — вытрясли розовые сопли!» — внезапно пронеслось в голове и от этой мысли отчего-то стало весело. Ощутив первую эйфорию от маленькой победы, Маруся словно набралась сил и теперь чувствовала себя на поле более уверенно. Она слегка наклонилась вперед и сделала несколько шагов, потом наклонилась сильнее и поняла, что внутри игры скорость передвижения увеличилась — так вот как тут бегать! Датчики просто реагировали на силу наклона и тем самым либо увеличивали, либо уменьшали скорость в нужном направлении. Внезапно прямо перед глазами возникла высокая фигура воина в развевающемся плаще. Воин обернулся и посмотрел на Марусю. Юки? Это был точно он — его лицо, четкое и почти живое — разве что не передавались мельчайшие детали мимики и блеск глаз. Юки махнул рукой, улыбнулся и указал прямо перед собой. Маруся кивнула. Юки, тот самый, в сверкающей бронзой броне, в шлеме, из-под которого рассыпались длинные черные волосы, Юки с ужасным, неизвестно откуда взявшимся шрамом на щеке, поднял руку и показал большой палец. Маруся радостно рассмеялась и сделала еще один шаг на встречу. Теперь они стояли рядом. Настолько близко, что Марусе казалось, она слышит его дыхание. Неожиданно Юки поднял руку с начищенным до зеркального блеска щитом и протянул в сторону Маруси. Она на секунду задумалась, но потом, словно догадавшись, заглянула в отражение и увидела свое лицо. Перепачканное золой, раскрашенное причудливым орнаментом, обрамленное растрепавшимися толстыми косами, с вплетенными в них кожаными шнурками и страшный серебряный шлем с острозубой волчьей пастью на лбу. Маруся прикоснулась к лицу рукой и снова, вместо ее тонких пальцев, возникла чужая ладонь в грубой перчатке. Она подняла глаза на Юки и рассмотрела на его лице довольную ухмылку. Юки повернул щит, и теперь стало видно огромную круглую грудь, выпирающую из металлических чашечек, сделанных в форме волчьих лап с длинными острыми когтями, словно впивающимися в плоть. Грудь блестела, словно облитая маслом, и во время каждого вдоха туго выпирала вперед, готова вот-вот выскользнуть наружу. Маруся быстро прикрылась руками и услышала хохот.
Юки убрал щит и снова показал большой палец. На этот раз глаза его блестели так сильно, что этот блеск передался даже виртуальном герою.
Увлекательный процесс самолюбования прервался оглушающим воплем и прямо на Марусю выбежал рыжий парень, с залитым кровью лицом. Она узнала в нем одного из подростков, стоящих в очереди у шатра. Парень прижимал руки к животу, из которого торчал отвратительный извивающийся змей. Потом змей исчез, а потом так же внезапно появился, проделав новую дыру в груди несчастного. Над головой рыжего замигала красная полоска. Только сейчас Маруся обратила внимание на индикаторы состояния. Змеиная пасть блеснула зубами, протиснулась дальше, потом тело мертвеца поднялось в воздух и со всего размаха ударилось о землю, рассыпавшись на куски. Маруся вскрикнула, бросилась в сторону Юки и тут же упала, больно ударившись коленками, а расправившаяся с парнем тварь с шипением двинулась на нее. Маруся попыталась как можно скорее встать, услышала свист в воздухе и меч Юки рассек змею на две половины, которые тут же превратились в пытающие угли и рассыпались в прах.
Время текло незаметно. О том, что бой длился уже несколько часов, Маруся могла догадаться только по своему состоянию. Держаться на ногах становилось все сложнее, волосы под шлемом стали мокрыми от пота, руки ломило от постоянных взмахов тяжелым мечом, а горло болело от крика — хоть Юки и просил ее не орать, сделать это было практически невозможно. Они продвигались вперед, рубили карликов, змей, огненных монстров, встающих из-под земли каменных истуканов, выбегающих из леса гигантских пауков и прочую нечисть, которую и опознать-то было невозможно. Фантастический мир был настолько густо населен, что каждую минуту перед тобой появлялись новые существа, опасные или смешные, вроде оглушающих писком крылатых белок, лопающихся от смеха грибов или безумной стаи уток, с ревом пикирующих вниз и врезающихся клювами в землю или стоящего неподалеку монстра. Мелочь, а приятно — такая стая могла отнять у чудища до половины здоровья!
Держаться вместе было гораздо лучше, чем поодиночке — постепенно на их глазах убили практически всех бойцов, которые сражались без поддержки, и сейчас в живых осталось всего четверо. Помимо Маруси и Юки, до конца игры дотянула только одна пара. Как ни странно, везунчиками оказались совсем уж мелкий паренек, которому на вид было лет десять и его старший брат — очень толстый подросток с веселым добрым лицом (почему-то здесь обоих мальчишек украшали длинные седые бороды, делавшие их персонажей еще более комичными). Сейчас все четверо стояли у крепости, рассматривая друг друга и негласно решив сплотиться в единую команду. Разговаривать внутри демонстрационной версии было нельзя — игра передавала только смех и крики, зато у них прекрасно получалось общаться при помощи жестов. Они подмигивали друг другу, размахивали руками, улыбались, указывали направление и даже отдавали команды, кому что делать в следующую минуту. За стенами крепости находился главный «босс» — сам Ангел Смерти, которого еще никому не удалось победить. Возможно потому, что сюда ни разу не доходила целая команда, а может быть, разработчики специально сделали это невозможным, чтобы раззадорить интерес потенциальных покупателей, но, тем не менее, все стоявшие тут были полны решимости ввязаться в главный заключительный бой и накрутить из проклятой тетки со щупальцами роллов и сашими!
Похоже, все трое парней доходили до этого уровня не в первый раз, потому что Маруся заметила, как четко они распределяли роли. Юки показывал, кому идти первым, кому отступить, кому куда бить и куда бежать, чтобы не быть убитым. Марусе досталась самая легкая функция — как она поняла из объяснений, в момент, когда Ангел теряет больше половины здоровья, он на несколько секунд замирает, собираясь с силами — и в этот максимально безопасный для игрока момент, надо было подбегать и отрубать хотя бы одну голову змею. Маруся кивнула и схватилась за меч обеими руками. Юки еще раз осмотрел свой отряд, развернулся и они пошли к воротам крепости.
Тяжелые кованые двери со скрипом расступились, и в этот момент Юки сделал знак пригнуться. Маруся присела. Черная туча воронья вырвалась наружу и, сметая все на своем пути, понеслась вперед. Стены крепости задрожали и стали рассыпаться, роняя вниз тяжелые камни с острыми краями. Один из них попал в мелкого паренька. Маруся с грустью посмотрела на мигающий индикатор — еще чуть-чуть и мальчишка нежилец. Быстро отдала ему одну из найденных склянок с целебным зельем. Раненый с благодарностью кивнул, выпил раствор, и даже смог подняться на ноги. Маруся посмотрела на Юки, но тот, почему то сердито покачал головой, видимо не одобряя расточительного милосердия в самый сложный момент сражения. Уворачиваясь от камнепада, они прошли внутрь, выдержали ставшую уже привычной, битву с пауками, плюющимися кислотой, перешли через ров, наполненный ядовитыми червями, и выбрались на площадь, выложенную булыжником и залитую кровью. Судя по количеству костей, разбросанных по углам, по тусклым факелам с длинными языками пламени, облизывающими закоптившиеся до черноты стены, и судя по стеклянному куполу, над которым сейчас кто-то тяжело кружил в сумеречном небе — они были на месте.
Раздался удар, сверху посыпались осколки, с сухим треском разбивающиеся о булыжную мостовую и Маруся догадалась быстро отбежать в сторону, под навес арки, пока ее не пронзило очередным куском стекла. Шумно хлопая крыльями, на землю опустился Ангел Смерти, который, как это обычно бывает в японских хоррорах, выглядел настолько безумно, что отвлекал от игры, размышлениями на тему, под действием каких веществ находился художник придумавший ЭТО. Ангел рассмеялся звонким девичьим смехом, поднял руки к небу, выкрикнул проклятье и зарыдал кровавыми слезами. Бесчисленные щупальца-змеи, заменявшие ему ноги, оживились, приподняли мерзкие головы и стали набрасываться на игроков.
— Ну, вот и все… — зачем-то вслух произнесла Маруся и стала дожидаться, пока парни искромсают чудовище до такой степени, что оно на секунду зависнет…
Первым погиб все тот же мелкий мальчишка — ему одна из змей просто оторвала голову. Через минуту следом за братом отправился добрый толстяк, которого подбросили в воздух и одновременно пронзили несколько разъярившихся гадов. К чести паренька, он даже пронзенным умудрился срубить пару голов, но тут же упал вниз и разлетелся на кусочки. Юки пока держался, хотя индикатор его состояния с удручающей скоростью уменьшался, в отличие от Ангела, который все еще выглядел бодрячком. Наконец Юки удалось запрыгнуть на одну из змей и в несколько прыжков добраться до обнаженного тела хрупкой красавицы с раззявленной пастью. Юки нанес пару ударов и скатился вниз. Ангел оглушающе громко завыл и замер. Поднялся сильнейший ветер, буквально сбивающий с ног, но Маруся знала, что это тот самый момент, когда ей предстояло вступить в бой. Она с остервенением набросилась на ближайший комок змей и стала рубить их, не разбирая. Еще одна, еще, еще! Маруся сделала резкий выпад вперед, почувствовала, как ударилась рукой в невидимую стену и, отпружинив, отлетела назад, упав на лопатки.
— Черт!
Опять она «вошла в стену»! Секундное возвращение в реальность и Маруся вспомнила, что на самом деле всего лишь размахивает пластиковой палочкой внутри белой комнатки. Но в следующий миг забыла обо всем, увидев прямо напротив себя лицо прекрасного Ангела. Та наклонилась над ней, скаля острые зубы и капая горячей слюной. Маруся заорала что есть сил и, ничего не соображая от ужаса, вонзила меч прямо в грудь сумасшедшей девицы. Одновременно с этим, откуда сверху, зависнув в прыжке, появился Юки и, падая вниз, отсек белогривую голову. В ушах отвратительно громко запищало, экран стал ослепительно синим, а Маруся резко ударилась затылком об пол. Game over!
— Я же говорил, что ее невозможно победить, — смущенно гундося, рассказывал мальчишка-инженер, снимая с Маруси браслеты.
— Но мы же убили ее, — еле двигая языком от усталости, сказала Маруся.
— Вам показалось, — вежливо не согласился мальчишка и быстро отвел глаза в сторону.
Створки дверей разомкнулись, и в комнатку заглянул Юки. Вид у него был тоже так себе — налипшая на лоб мокрая челка, безумные глаза и дрожащий голос.
— Это жесть… — только и смог сказать он.
В коридор они вывалились, шатаясь, как пьяные.
— Умру, если сейчас же кого-нибудь не съем… — жалобным голосом заныл Юки.
— А я умру в любом случае, — с таким же несчастным лицом пожаловалась Маруся.
— Тогда давай попробуем спасти хотя бы меня, — улыбнулся Юки и потащил Марусю в сторону кафе.
Он заказал себе две порции блинчиков с вареньем, гамбургер с тремя котлетами, жареную картошку, ведерко мороженого и два литра колы. Маруся ограничилась яблочным пирогом и большим стаканчиком кофе.
— Только пойдем на улицу, — замычал, набивая рот картошкой, Юки. — После этой фигни очень хочется на свежий воздух…
Они загрузили многочисленные коробочки на поднос и отправились на ближайшую лужайку.
Трава была приятной, прохладной и мягкой. Мелкие фонтанчики разбрызгивали воду и капельки поднимались вверх прозрачным облаком, раскрашиваясь всеми цветами радуги. Солнце нежно припекало кожу и словно уговаривало прилечь и расслабиться. Маруся скинула шлепки, вытянула ноги и подняла свой стакан с кофе.
— Если я сейчас же не выпью его, то немедленно усну…
В следующий раз она открыла глаза, потому что у нее заболела половина лица. Маруся нахмурилась и повернула голову, чтобы посмотреть, что ей мешает. Оказалось, что мешала голова Юки. Он так крепко уперся лбом в ее щеку, что чуть не сломал скулу. Они лежали на траве, прижавшись, друг к другу, а большая лохматая собака вежливо щурясь, доедала остывший обед. Маруся вздохнула и постаралась тихонечко сесть, не разбудив Юки.
— Что случилось? — кажется еще ничего не понимая, спросил он.
— Мы уснули, — улыбнулась Маруся. — А собака съела твои котлеты и блины…
— Мммм… А мороженое?
— Мороженое растаяло.
— Ох… отдай собаке.
Маруся открыла ведерко и поставила перед псом. Тот благодарно вильнул хвостом, кивнул и отошел в сторону.
— Он не хочет… наверное, не любит сладкое.
— Ну да, после блинчиков с вареньем, сладкое не очень… — улыбнулся Юки и выгнулся, потягиваясь на траве. — А кофе у нас остался?
Маруся посмотрела на пустой стаканчик, валяющийся рядом, потом пощупала свою футболку с большим пятном на боку и замотала головой.
— Только на футболке…
— Слушай… — Юки сел и растрепал пальцами волосы, — а ты всегда употребляешь еду вот таким способом?
— Каким? — не поняла Маруся.
— Ну, втирая ее в одежду… Может в России так принято, но у нас тут пищу употребляют внутрь…
Маруся рассмеялась.
— И как я теперь буду ходить по городу с такой чушкой!
— Эй! — Маруся игриво замахнулась.
— Ты понимаешь, что мне придется тебя искупать?
— Неееет!
— Даааа!
Юки легко поднялся, протянул руку и помог Марусе встать.
— Все дети должны умываться по утрам…
— Сейчас не утро!
— Когда проснулся, тогда и утро!
Они, посмеиваясь, дошли до водяных горок, осаждаемых кричащими детьми. Это был целый город, состоящий из разноцветных труб разного диаметра. Трубы уходили вверх, падали вниз, закручивались, переплетались… и к каждой из них стояла очередь визжащей малышни в ярких купальниках.
— Пойдем…
— Ни за что! Я боюсь высоты…
— Пойдем-пойдем! Смотри, никто не боится.
— Ну, прекратиии!!!
Юки подтолкнул Марусю к ступенькам.
— Топай, давай!
Маруся попыталась увернуться, но он схватил ее за локти и подтолкнул вперед.
— Не создавай очередь! Быть растоптанной детьми куда страшнее, чем прыгнуть с горки.
— Но я же в одежде!
— Быстро, быстро, быстро, быстро! — Юки упрямо подталкивал ее, заставляя подниматься вверх.
Наконец Маруся очутилась перед большой флуоресцентно зеленой трубой. Она спускалась вниз, совершая причудливые повороты, закручиваясь по спирали и уходила в поистине огромный бассейн, размерами с маленькое море! Даже днем, вода в бассейне светилась, и сверху казалось, будто это не вода, а жидкий расплавленный металл голубого цвета.
— Ну же, давай! — смеялся Юки.
Марусе эта затея казалась абсолютным безумием, но когда она обернулась и увидела плотную толпу из орущих карапузов, стало ясно, что отступать некуда.
— Ты чокнутый! — крикнула она, опускаясь вниз и в панике заглядывая в бездонную трубу.
— Иииииииииииииияяяяяяяяяя! — протяжно заголосил Юки, сел следом за Марусей и крепко прижал ее к себе, обняв за талию.
— Подтолкни! — крикнул он мальчишке, стоящему сзади.
Маруся зажмурилась. Поток воды мгновенно намочил шорты и футболку, подхватил тело и унес в трубу. Брызги летели в лицо, голова кружилась, в ушах шумело, сердце прыгало от страха и радости. Их мотало из стороны в сторону, наклоняло и чуть ли не переворачивало. Юки закричал и Маруся завопила тоже, просто потому, что молчать было нельзя — внутри все кипело, бурлило и рвалось наружу. Внезапный свет в конце тоннеля вспыхнул белым и вот они уже выстрелили в воздух и, пролетев несколько метров, грохнулись в воду.
Ничего более красивого Маруся еще не видела. Под водой открывалась немыслимая картина — дно бассейна было прозрачным и прямо снизу подсвечивалось ярчайшими огнями. Они пробивали воду насквозь, превращая ее во что-то магическое, сверкающее и завораживающее. Пузырьки воздуха превращались тут в россыпи алмазов, а тела людей светились, словно это были эльфы, парящие в воздухе. Маруся вынырнула и глотнула воздух. Тут же рядом появилась голова Юки, с лицом, залепленным синими волосами. Он смешно подпрыгнул, встряхнувшись в воздухе, и подплыл поближе.
— Нравится?
— Очень!
— Этот бассейн видно даже из космоса. Ночью здесь вообще сказка…
Маруся пригладила рукой волосы и улыбнулась.
— Я тут подумал… — начал было Юки, но прервался, потому что заметил маленькую девочку, торчащую из большого надувного круга, которая болталась рядом и внимательно слушала, с очень серьезным выражением лица. — Эй, ты что тут делаешь?
— Плаваю, — невозмутимо ответила девочка.
— А почему у тебя такие уши?
— Какие? — испуганно спросила девочка.
— Во-от такие! — страшным голосом сказал Юки и показал очень большие уши, как у Мики Мауса.
Девочка схватилась за голову.
— Ну что ты напал, хорошенькие маленькие ушки — улыбнулась девочке Маруся.
— Может я хотел сказать что-то важное!
— Ну, говори!
— Теперь не скажу.
— Ты дурак, — вдруг выпалила маленькая девочка и показала язык.
— Ничего себе!
— Смотри-ка, все женщины о тебе одного мнения, — рассмеялась Маруся.
— Тоже мне, женщины! — возмутился Юки, развернулся и поплыл в сторону.
— Тебе помочь выбраться или ты еще поплаваешь? — спросила девочку Маруся.
— Помочь! А то я тут давно плаваю, — сокрушенно пожаловалась девочка.
Они подплыли к бортику. Юки помог девочке выбраться, и она сразу же убежала, придерживая круг, как балетную пачку. Маруся похлопала себя по мокрым шортам и достала из кармана телефон.
— О чем я думала? — спросила она, потом рассмеялась и отбросила телефон в сторону.
— Зато футболка почти чистая.
— И почти сухая, — засмеялась Маруся, скручивая ее на боках и отжимая воду.
— Ну, кто же так отжимает! — возмутился Юки и начал снимать свою футболку. Маруся невольно посмотрела в его сторону.
— Я вижу, что ты пялишься на меня, — громко сказал Юки.
— Не на тебя, — неожиданно серьезно ответила Маруся, подошла ближе и прикоснулась кончиками пальцев к металлической фигурке ската на груди у Юки.
Юки сразу же резко схватил Марусю за запястье.
— Не трогай!
— Это ведь предмет?
— Нет.
— Это точно предмет! Такого я никогда не видела, но спутать невозможно.
Юки отступил на шаг и нахмурился.
— А почему глаза не разноцветные? У тебя линзы?
— Какая разница?
— Дай догадаюсь… Скат… Управляет электричеством? Да? Это им ты ронял лифт и отключал систему климат-контроля?
— Зачем задавать вопросы, если ты итак все знаешь?
— И где ты его взял?
— У бабушки, — сердито огрызнулся Юки.
— Хорошая бабушка… А что еще у нее есть?
— Отстань… — Юки выглядел потерянным, словно он забыл о предмете и теперь вопросы Маруси были для него неприятным испытанием.
— А что ты так разозлился?
— Не хочу об этом говорить.
— На самом деле мне не интересно, — задумчиво сказала Маруся. — Просто удивилась, увидев у тебя предмет. Мне казалось, их довольно трудно достать.
— Кому как.
— Ты его украл?
— Я же сказал, взял у бабушки.
— Ну да, ну да… И много у бабушки предметов?
— Ты повторяешься! Все, хватит. Я не буду больше об этом говорить… или тебя теперь ничего другое не интересует?
— Я просто…
— Просто опять все повторяется. Сначала ты смотришь на меня, и я тебе нравлюсь…
— Ничего по…
— Только не надо вот этого! Я же вижу, что нравлюсь… а потом ты видишь предмет и тебя словно подменили. Все дерьмо наружу лезет!
— Юки…
— Все ведь так хорошо было…
— Да все хорошо, остынь. Что с тобой случилось?
— Я думал, ты можешь быть другой.
— Мне плевать на предметы, я просто удивилась…
— В тот раз тебе тоже было плевать!
— Нет! В тот раз я действительно искала именно предметы. Мне было нужно. Я должна была спасти Бунина…
— Можно я не буду слушать эту историю в сто пятнадцатый раз?
— Это просто бред! Мы целый день провели вместе, и нам было хорошо и весело. Неужели ты думаешь, что я была с тобой из-за предмета? Я вообще не знала, что он у тебя есть.
— Ну, теперь знаешь.
— И что?
— Какого черта я вообще с тобой связался?
— Не говори так.
— Ну, хорошо… Окей. Мы круто провели время, рад был тебя видеть…
— Юки…
— Поигрались, искупались… Может быть, еще увидимся. Пока.
Юки резко развернулся и пошел прочь.
— Стой! — Маруся бросилась за ним и повисла у него на плече. — Не уходи, пожалуйста! Прости меня…
— Уже простил, я не злюсь, — дежурно улыбнулся Юки, — До свидания. — Он резко дернул плечом, скидывая руку Маруси.
— Не уходи…
Очень некстати зазвонил телефон. Маруся удивленно посмотрела на него.
— Смотри-ка… Выжил, — словно с издевкой сказал Юки. — Водонепроницаемый.
Маруся не подошла, и они слушали назойливую мелодию, пока она не умолкла, но тут же появилась снова.
— Ответь…
Маруся отрицательно замотала головой, но вспомнила про ужин с мэром… наверняка это Хитоми и если она сейчас же ей не ответит, начнется паника, звонки отцу, в полицию… это будет лишним.
— Я сейчас… — наконец отозвалась Маруся и отошла к телефону.
— Да… Да, Хитоми, я помню. Ну конечно… Да, я почти готова. Хорошо. Через час? Отлично… я спущусь.
Маруся выключила телефон и обернулась. Но Юки уже не было.
Миниатюрная Хитоми была похожа на маленькую девочку, которая влезла в мамину одежду и туфли, пока та отлучилась на работу. Почему-то она думала, что обязана соблюдать дресс-код, поэтому носила строгие костюмы, туго затягивала волосы в хвост и носила с собой никому не нужную кожаную папку для бумаг. Еще она управляла таким же нелепым строгим автомобилем представительского класса, в котором обыкновенно ездят только скучные топ-менеджеры. При этом лицо Хитоми оставалось детским, кукольным, с нежным румянцем, маленьким ротиком и необычайно круглыми глазами, ростом она была не выше метра пятидесяти, к тому же обладала «мультипликационным» голосом маленькой мышки. Впрочем, внешность обманчива, при всей своей видимой беззащитности, на деле Хитоми была настоящей акулой. Она умела громко ругаться, выбивала места в переполненных ресторанах, разгоняла толпы фанатов и фотографов, и даже однажды круто отметелила какого-то здоровенного парня на парковке — Маруся так и не выпытала у нее причину конфликта.
Сейчас Хитоми сидела за рулем, рядом с ней дремал мрачный охранник с толстыми негритянскими губами, которые очень нелепо смотрелись на азиатском лице, а Маруся раскинулась на заднем сидении и пыталась следить за дорогой по телефонному навигатору.
— Нам надо сделать тебя красивой! — неожиданно сказала Хитоми и тут же свернула с главной дороги.
— А что, так некрасиво? — устало спросила Маруся, пригладив волосы.
На самом деле вид у нее был еще тот. Усталая, разбитая, собравшаяся за пять минут. Да и что уж там… с зареванными глазами.
— Не буду спрашивать, что случилось, — одновременно корректно и строго сказала Хитоми.
— И не спрашивай, — отозвалась Маруся.
— Там будет пресса. Много прессы. Много фотографий на всех сайтах…
— Хорошо…
— Ты должна быть свежей и красивой.
— Хорошо… — повторила Маруся и закрыла лицо руками.
— Нужно будет много улыбаться.
— Угу… — промычала Маруся, не убирая рук.
— Я могу отвезти тебя к доктору, он сделает укол и тебе на какое-то время не будет грустно… — словно размышляя вслух, сказала Хитоми, — но потом тебе станет так грустно… Потом ты даже можешь убить себя.
— Как мило. Можно я попробую своими силами? — наконец очнулась Маруся.
Хитоми быстро обернулась, взглянула Марусе в лицо и сокрушенно покачала головой, цокая языком.
— Очень плохие глаза и волосы. Очень плохо…
Машина резко затормозила перед красочной витриной салона. Охранник вздрогнул, всхрапнул, откинул голову и продолжил свой беспокойный сон.
Пока над ней колдовали сразу двое юношей в блестящих золотистых костюмах, более подходящих эстрадному дуэту, чем модным стилистам, Маруся пыталась уснуть. Но сон не шел, а вместо него в голову лезли самые неприятные мысли. Противно ныла совесть, словно Маруся была виновата в чем-то поистине ужасном и непростительном. Душила обида, ломала злость, давил страх… Марусе казалось, что она стала вялой и сморщенной, как древняя старушка. Она проклинала себя за то, как поступила с Юки, за то, что не удержалась с расспросами, не подумав, что наступает на больную мозоль… Почему она не сделала вид, будто ничего не заметила? Зачем нужно было устраивать этот допрос? Ведь ей действительно было плевать на предметы… ей нужен был Юки. Ей нравился Юки. Ей нравилось, то, что он, кажется, простил ее. Что между ними возникло какое-то прекрасное чувство… Она вспоминала его лицо и смех, и светящиеся глаза… Что если он не вернется? Как извиниться? Как поговорить с ним еще? Как найти его, если у нее не было ни его адреса, ни телефона. Она даже не знала, кто он на самом деле.
— Откройте, пожалуйста, глаза, — тонким голосом попросил один из парней, — Посмотрите вверх!
Маруся закатила глаза и почувствовала тонкую кисточку, скользнувшую по нижнему веку.
— Не хотите ли кофе? — тут же подбежал второй парень.
— Нет… спасибо.
— Ярче или так хорошо? — спросил первый, отойдя в сторону и оценивая результат.
Маруся посмотрелась в зеркало…
— Так хоро…
— Чуть ярче, — командным тоном перебила ее Хитоми. — И добавьте румянец, она бледная, как смерть!
Маруся посмотрела на Хитоми, не скрывая злости.
— Ты пытаешься сделать из меня матрешку?
— Кофе хочешь? — строго спросила помощница и нахмурила короткие бровки.
— Я же сказала, нет!
— Принесите кофе! — крикнула Хитоми.
— Ну что ты за человек? — вспылила Маруся.
— Ого, ты злишься! — удовлетворенно заулыбалась Хитоми, — Это очень хорошо. Мне не нравится, когда ты как овощ. Злость — это хорошо! Разгоняет кровь…
— Ты доиграешься… — пригрозила Маруся.
— У тебя даже румянец появился, — еще более радостно улыбнулась Хитоми и закивала головой, как болванчик. — Очень хорошо!
Какой-то мальчишка принес кофе и склонился, протягивая Марусе чашку. Маруся вежливо взяла ее и отставила в сторону.
— Мне совсем не нравятся ее волосы, — опять наморщила нос Хитоми, — сделайте гладко!
— Но я ненавижу гладкие прически! — возмутилась Маруся.
— И еще она очень плохо одета, — продолжала Хитоми, словно не обращая никакого внимания на свою юную начальницу. — Ее ведь будут показывать по телевизору! Там будет очень много фотографов! — важно продолжила она и все стоящие в зале уважительно закивали.
— Тебе хоть что-то во мне нравится?
Хитоми на секунду задумалась, потом приложила ладошку к губам и захихикала.
Маруся вздохнула.
— Закройте, пожалуйста, глаза… — снова попросил парень в белом.
— Хочу что-то современное, с элементами кимоно, — услышала Маруся голос Хитоми, — Это будет знак проявления уважения к нашей великой культуре. Желательно желтое. Я так люблю желтый цвет!
Желтого кимоно не отыскалось, поэтому Хитоми благодушно согласилась на нежно розовое, зачем-то заставив полностью изменить уже готовый макияж и прическу. В зеркальном отражении Маруся увидела совершенно незнакомого ей человека. Это была изможденная девушка, почему-то еще более худая, чем прежде. Платье красиво обрисовывало линию плеч, подобно традиционному костюму, запахивалось на груди и перехватывалось широким поясом. Лицо стало еще более белым и, на его фоне заметными пятнами выступал искусственный румянец и темные брови. Глаза, подчеркнутые стрелками приобрели азиатский разрез, четко очерченные губы цвета фуксии сделали рот аккуратным и маленьким, а зачесанные назад русые волосы казались неестественно светлыми. Это была очень красивая обесцвеченная японка с обложки модного журнала, в которой при всем желании невозможно было узнать пятнадцатилетнюю оторву из Москвы.
— Это просто ужасно… — еле слышно сказала Маруся, стараясь никого не обидеть.
— Ты выглядишь, как принцесса! — восхищенно проворковала Хитоми, приложив обе ручки к груди и восторженно вскинув бровки.
В кои-то веки Марусе было совершенно наплевать на то, как она выглядит. Лишь бы только все поскорее закончилось.
Когда машина остановилась у здания мэрии, Хитоми все еще продолжала свою утомительную лекцию по этикету.
— Палочки в рис не втыкай!
— Я помню…
— И не рисуй ими на столе, как в тот раз.
— Мне просто было скучно…
— Сейчас будет не веселей.
— Хорошо…
— И не смотри в глаза, как ты любишь.
— У нас принято смотреть в глаза.
— Но не так, как это делаешь ты!
Маруся отмахнулась и открыла дверцу машины, но тут же захлопнула, испугавшись толпы фотографов.
— Не говори с ним про политику, — не обращая внимания на папарацци, продолжила инструктировать Хитоми.
— Я помню…
— Он любит гольф! — внезапно воскликнула Хитоми, как будто вспомнила что-то очень важное.
— Я ничего не смыслю в гольфе, — устало пробурчала Маруся.
— Просто скажи, что ты его любишь.
— Кого его, — не поняла Маруся и на ее лице отразилась гримаса, словно она сморщилась от зубной боли.
— Гольф!
Маруся закатила глаза и мучительно застонала.
— Не надо громко смеяться.
— А что, похоже, что я смеюсь?
— Не сейчас. За столом. И хмуриться тоже не надо.
— Я постараюсь.
— Много не болтай, это не прилично.
— Я все прекрасно знаю!
— И не молчи, чтобы не было долгих пауз.
— Да, да, да, да, да…
— Ну что ты сидишь, как пень! — закричала Хитоми на охранника, и тот пулей вылетел из машины.
Убедившись, что он оттеснил людей, Хитоми достала зеркальце и быстро накрасила губы.
— Никаких объятий. Просто кивни ему и пожми руку, если он протянет ее первый.
Маруся поправила пояс на платье, вдохнула полной грудью и решительно вышла из машины.
— Мисс Гумилева! Мисс Гумилева! — кричали фотографы со всех сторон.
Скоро Юки увидит ее в новостях — глупую избалованную девчонку, раскрашенную как куклу, с фальшивой улыбкой на лице… и что он подумает? Подумает, что правильно он ее бросил.
Хитоми больно ткнула острым пальчиком между лопаток.
— Улыбайся!
Маруся растянула губы в улыбке и приветственно подняла руку.
Ужин прошел мучительно. Казалось, что они обсуждали темы, победившие в конкурсе самых скучных тем года. Никого из знакомых со стороны Маруси за столом не было, зато со стороны мэра присутствовала вся его семья, секретари, заместители, пара журналистов, известный продюсер и режиссер. Потом заговорили об отце, о том, какой он великий человек и как помог Японии в разработке какого-то там барьера, способного поглощать энергию волн во время цунами. Маруся ничего не смыслила из того, что обсуждали все эти люди, мило улыбалась, и со злостью пыталась понять, чего от нее добиваются. Она очень любила папу и уважала его работу, но со стороны разговор казался, мягко говоря, странным. Кто-то из гостей говорил восторженные слова, остальные вторили ему и выжидающе смотрели на Марусю.
Ваш отец поистине великий человек! Да, да, да, да… Великий человек… Пауза. Мы очень счастливы, что имели честь работать с таким человеком! Да, да, да… Мы очень счастливы. Пауза.
Но потом случилось еще более страшное — началось обсуждение ее карьеры! Почему вы записали альбом? Почему-почему! Маруся понятия не имела почему. Просто придумали смешную тему с друзьями и решили сделать пародийный проект, который внезапно стал популярным. Как объяснить людям, что такое пародия, если они не знают, пародия на что! Как им объяснить, что это шутка? И понес ее черт в эту Японию. Наверняка все устроила Хитоми, которая, похоже, просто положила глаз на отца и теперь не знала, как перед ним выслужиться, чтобы получить повышение.
— Вы первый раз в Японии?
— Да.
— И что вы думаете?
— Мне здесь очень нравится… — как можно более естественно улыбнулась Маруся.
— У вас была какая-нибудь культурная программа?
Ну да… Застряла в лифте, сражалась с Ангелом Смерти, ныряла в бассейн и спасла девочку в надувном круге.
— У меня был очень напряженный график, но я рассчитываю посмотреть как можно больше всего в оставшиеся дни, — соврала Маруся.
Гости понимающе закивали.
— Вам обязательно нужно посетить Киото!
— Да, обязательно…
— Как хорошо, что вы приехали во время цветения…
— Я потрясена красотой…
— Театр Кабуки!
— Да…
— Восхождение на Фудзияму!
— Конечно…
— Скоро будет большое соревнование по сумо! — крикнул режиссер с жидкой бородкой. — Туда приходит даже императорская семья!
— Очень интересно, — ответила Маруся.
На соревнования по сумо ей хотелось бы меньше всего. Впрочем, сейчас ей вообще никуда не хотелось. Хотелось найти Юки и просто поговорить с ним. Взять его за руку и посмотреть в глаза, так, как она это делает, пусть даже в Азии такое считается неприличным. Хотелось снова лежать рядом, обнявшись, закинув друг на друга ноги, плескаться в бассейне и завтракать нежным омлетом. Хотелось пойти на настоящий ипподром, сделать настоящие ставки и кричать во всю глотку, болея за рыжую лошадь под номером пять. Так много всего осталось недоделанным, недосказанным, недоцелованным и недолюбленным. Маруся почувствовала, как защипало в носу и на глаза навернулись слезы. Ну вот. Только этого еще не хватало…
Похоже, гости заметили резкую перемену в ее настроении, потому что притихли и принялись внимательно рассматривать, отставив в стороны чашки с чаем.
Маруся улыбнулась и постаралась быстренько придумать, что бы такое сказать… Ну, например, что она вспомнила цветение сакуры и чуть не разрыдалась от восторга…
— У меня есть человек тут, в Японии… — совершенно неожиданно для самой себя заговорила она. — Мы познакомились с ним в прошлом году и потом потеряли друг друга…
Гости переглянулись, а бородатый режиссер даже наклонился вперед, словно боялся пропустить что-то важное.
Маруся ужасно смутилась и закрыла лицо руками. Казалось, ее собственный румянец настолько залил щеки, что проступил даже сквозь искусственные румяна!
Пауза длилась неприлично долго. Никто не осмеливался перебивать начатый рассказ, а как его закончить Маруся не знала.
— И мы встретились снова… — еле слышно продолжила она, понимая вся катастрофичность положения и вспоминая наставления Хитоми… то, что сейчас происходило, было просто верхом неприличия.
— И мы поссорились и теперь… мне очень плохо — устало выдохнула Маруся. — Простите…
Никто ничего не сказал. Маруся испуганно подняла глаза и увидела лицо супруги мэра. Ей показалось, что она тоже покраснела от услышанного…
— Простите меня, пожалуйста. Я не должна была этого говорить, — зажмурившись, протараторила Маруся.
— Это очень грустная история, — наконец проговорил режиссер и погладил бородку.
— Я надеюсь, вы обязательно помиритесь, — натянуто улыбнулся мэр и потом более бодро продолжил — Ведь это так хорошо, когда люди из России и Японии дружат между собой!
Чаепитие быстро закончилось и Марусю повели в зал славы. К счастью, на этой стадии к ней смогла присоединиться Хитоми, и хотя Маруся недолюбливала ее, сейчас от ее присутствия стало легче. Впрочем, Хитоми выглядела бледной и даже будто сердилась на что-то… Возможно слухи о Марусином откровении уже достигли ее ушей.
Марусе показали старинный самурайский меч, костюм воина, набор японских и русских матрешек, подарки президентов других стран и прочую не самую интересную белиберду, красноречиво демонстрирующую дружбу народов.
В коридоре стены были украшены фотографиями с разными известными личностями, посещавшими Японию за последние сто лет. Тут были важные политики, спортсмены, звезды шоубизнеса, лауреаты Нобелевской премии, оперные дивы и детские делегации из дружественных стран. Марусе показали фотографию ее отца с премьер-министром, а потом навязчивый режиссер попросил кого-то сфотографировать его с Марусей на фоне этого снимка. Пока незнакомый ей человек в костюме выбирал правильный ракурс, Маруся шарила глазами по стене напротив, чтобы хоть как-то отвлечься… и внезапно увидела Юки. Это, конечно же, не могло было быть правдой… наверное, парень на снимке был просто похож на него. К тому же на фото он был в смокинге, с зализанными назад черными волосами…
— Улыбочкуууу…
Маруся посмотрела в объектив и улыбнулась.
— Отлично! — человек в костюме вернул маленькую камеру режиссеру и тот начал пристально рассматривать получившийся снимок, сокрушенно качая головой, и, видимо, не очень довольный результатом.
— Хитоми… — шепотом позвала помощницу Маруся, быстро отойдя в сторону.
Хитоми бросила на нее уничтожающий взгляд.
— Можно тебя на минутку? — чуть громче спросила Маруся.
— Ну что тебе? — строго спросила Хитоми, сделав, наконец, пару шагов навстречу.
— Что это за люди на фотографии? — спросила Маруся, показывая глазами на снимок.
— Там же написано… — злобно прошипела Хитоми.
— Ты что, издеваешься? Там иероглифы…
— Ах, ну да… Откуда тебе знать иероглифы, ты ведь даже простейшие правила этикета выучить не можешь!
— Давай поговорим об этом в машине? — Маруся уже пожалела, что обратилась за помощью к этой вредной девчонке.
— Это императорская семья, — раздался неожиданный голос мэра из-за спины. — Я смотрю, вас заинтересовала эта фотография?
— Да… — растерялась Маруся, не зная, стоять или падать… — Семья?
— Да, в полном составе… Забавно, что у нас все еще существует монархия, не правда ли?
Маруся кивнула и ощутила такое сильное головокружение, что даже покачнулась и ухватилась рукой за стену.
— Мы очень любим и уважаем нашего императора и его семью, — с нежностью проговорил мэр и тоже посмотрел на фотографию.
Маруся с волнением изучала парня на снимке. В том, что это Юки, не было ни малейшего сомнения. Его улыбка, его глаза, его привычка слегка приподнимать одну бровь из-за чего выражение лица становилось игривым. Но как уместить это в голове? Наследник престола? Тот самый парень, с которым она плескала в воде пару часов назад? С которым она целовалась? Который воровал картины? Сидел в тюрьме? Разбил ей сердце?
Ну что ж, она хотела найти его, и она его нашла… Но почему-то от этого было не легче.
Всю обратную дорогу до отеля Хитоми молчала. Она уже не выглядела злой, скорее просто уставшей, будто из нее высосали всю энергию. Маруся очень хотела поговорить с ней — ведь кроме Хитоми знакомых в Токио не было. Хотелось разузнать про семью императора, про детей и внуков… Но больше всего хотелось просто по-девчоночьи обсудить случившееся. Пожаловаться, поплакаться, спросить, что делать? Ну не подружкам же в Москву звонить… Чем они помогут? Чужая страна со своими законами. Нельзя и подумать о том, чтобы признаться во всем Хитоми. Даже если пообещать ей протекцию перед отцом… Но просто так ехать и молчать было невыносимо. Хотелось поговорить хоть о чем-нибудь. Хоть как-то растопить эту ледяную глыбу в виде маленькой симпатичной девочки в строгом костюме.
— Хитоми… — тихо позвала Маруся.
Хитоми дернула плечиком.
— А можно поехать в Киото?
— Зачем? — сухо спросила японка.
— Посмотреть…
— У тебя в номере есть альбом с фотографиями.
— Ну, я хотела посмотреть все вживую.
Хитоми ничего не ответила.
— А где живет ваш император? У него есть дворец?
— Есть…
— А они куда-то выходят или просто сидят внутри дворца?
— Ох, что за чушь? — неожиданно возмутилась Хитоми. — Конечно, они не сидят во дворце. Они работают, учатся, мотаются по всему миру. Они ведут такую жизнь, как и все.
— То есть с ними можно вот так просто встретиться? — с надеждой спросила Маруся.
— Нет, — отрезала Хитоми.
— Нельзя только мне или никому? — печально улыбаясь, спросила Маруся.
— Тебе точно нет.
Она остановила машину у входа в отель, откинулась на спинку кресла и прикрыла глаза.
— Ты можешь не злиться на меня? — не выдержала Маруся.
— Ты меня очень подвела. То, что ты так себя ведешь, означает, что я плохо делаю свою работу и меня больше никуда не возьмут.
— Ты очень хорошая! Просто я такая… То есть. Ты ведь не виновата, что я такая. Ты ведь не можешь меня заставить.
— Значит, я плохо выполняю свою работу, — снова повторила Хитоми.
Ко всем несчастьям теперь добавилось чувство вины перед помощницей. Маруся вышла из машины и заглянула в окошко.
— Спасибо. И прости меня.
Как ни странно, уснуть получилось очень быстро. Маруся только вышла из душа, упала в кровать и сразу же отключилась до самого утра. Впрочем, проснувшись, Маруся так и не вылезла из постели. Она лежала, смотрела в потолок или утыкалась лицом в подушку и мучительно думала, что делать дальше.
Все встречи были закончены, можно было улетать в любой момент, но улетать не хотелось. Вернее, сейчас внутри боролись два чувства. Чувство самосохранения требовало немедленно ехать в аэропорт и возвращаться в Москву. Там весело, там друзья и вечеринки, там все свои и можно все. А тут только чужая страна и пожирающее чувство вины. С другой стороны, тут был Юки и обиженная Хитоми, и убегать, не исправив ошибок, казалось чем-то неправильным и подлым.
С Хитоми разобраться было просто. Надо было только позвонить отцу и наговорить множество комплиментов в ее адрес, чтобы потом он связался с ней, поблагодарил и даже, возможно, пригласил в ресторан… Ну или взял ее на работу, о чем она так мечтала. Она хороший специалист и наверняка где-нибудь пригодится. Если Хитоми получит повышение, она забудет все обиды и снова станет веселой. Как выпросить прощение своими силами, Маруся даже не представляла. Хитоми с самого начала относилась к ней с предубеждением, а после всего случившегося вообще перестала расценивать как что-либо достойное внимания. Маруся явно раздражала ее своим легкомыслием, болтовней, смехом, шумом и неуправляемым характером. Может быть потому, что сама Хитоми не могла позволить себе всего этого. Из-за ее стремления сделать карьеру, она страдала в душных костюмах, сдерживала смех, жила по расписанию и еще носила всюду эту дурацкую огромную папку.
Другое дело Юки. Тут не поможет даже папа. При всей любви и доверительных отношениях, невозможно было просто позвонить и рассказать — папа, привет, я тут влюбилась в принца, не поможешь ли мне с ним встретиться?
Влюбилась в принца. Маруся снова вернулась к этой фразе и попробовала осознать ее. Всего два слова и оба таких невероятных! Слово «влюбилась» казалось обжигающе горячим, оно стучало в висках, распаляло щеки и вызывало смешанные чувства радости и страха. Будто ты наблюдал со стороны завораживающе красивую картину конца света. Восхищался и прощался с жизнью. Это чувство было слишком большим для одного человека. Маруся физически ощущала, как оно не умещается внутри и распирает ребра и где-то выше, между ключицами, рвется наружу.
А слово «принц»? Такое глупое из детских сказок, ванильно-розовое и приторно-блестящее. Конечно, Юки не был похож на принца из мультфильмов. У него не было короны, белого коня, и он не пел оперным голосом романтичные песни. Он был обычным парнем в кроссовках, открытым и смешным. Но, тем не менее… Могут ли они вообще любить друг друга? Даже если бы не поссорились, возможны ли такие отношения? Маруся знала, что где-то в Европе все еще существовали королевские семьи и там принцы вполне спокойно женились на простых девушках из обычных семей, но вряд ли такое можно представить здесь, в Японии, где до сих пор настолько чтут традиции… Наверное, хорошую девушку ему бы и простили, но только японку и только такую, которая знает, что палочки нельзя втыкать в рис, а на приеме нельзя рассказывать о своей личной жизни. Такую, например, как Хитоми. Маруся с ужасом представила их вместе и накрыла голову подушкой. Как это все несправедливо!
Нужно было обязательно разыскать его. Конечно то, что он из такой семьи делало шансы на встречу почти невозможными, но если бы она вообще не знала, где искать — было бы еще хуже.
Для начала, Маруся решила нарыть информацию в интернете. Узнала про то, что монархическая ветвь в Японии является древнейшей в мире, про императорский дворец в самом центре Токио и про то, что попасть туда невозможно. С приятным удивлением прочитала, что за все время правления уже дважды нарушался закон, когда в жены наследникам доставались только девушки из древнейшего аристократического рода и счастливицами становились японки из обычных семей. Узнала, что молодое поколение ведет вполне светский образ жизни, путешествует по миру и придерживается традиций в разумных пределах. Она нашла информацию о нынешнем императоре и его семье, про его детей и племянников… Но конкретно про Юки информации было крайне мало. О нем писали как о веселом парне с блестящим искусствоведческим образованием, полученным еще в школе (на этом моменте Маруся даже улыбнулась — так вот откуда такая любовь к шедеврам живописи). Критиковали за увлечение европейскими ценностями (наверное, имея в виду проколотые уши и бровь), умалчивали про какие-либо проблемы с законом (что было логично). Упоминали про любовь к биологии (это в его семье оказалось наследственным) и про привязанность к сестрам. Отсюда же Маруся узнала, что он наврал ей про возраст, а также нашла несколько фотографий с официальных приемов (на которых он не любил появляться) и парочку снимков папарацци, когда его застукали поющим в караоке (на этих снимках он был уже с синими волосами, о чем и сокрушались журналисты национальной газеты). И ни слова о том, где его можно встретить. Где он живет, где учится, какие места посещает… С одной стороны получалось, что встретить Юки можно было везде, с другой стороны — ждать этого момента можно было всю жизнь. И не дождаться.
Маруся отбросила планшет в сторону, откинулась на подушки и включила телевизор. Первые пятнадцать каналов показывали развлекательные шоу, следующие десять новости, потом начались музыкальные каналы, кулинарные, каналы с современным японским кино, каналы со старым японским кино, каналы с мировыми шедеврами кинематографа, спортивные каналы… Маруся остановилась на трогательной истории про толстого мальчика, который стал чемпионом Японии по сумо. Мальчик рассказывал о любви к бабушке и волнистым попугайчикам, показывал, что ест в течение дня и как проводит тренировки с двоюродным братом. Почему она это смотрит? Какая-то мысль крутилась в голове, не давая поймать себя за хвост. Что-то важное… Что-то, что она упустила. С чем это связано? С мальчиком? С бабушкой? С попугайчиками?
«Скоро будет большое соревнование по сумо! Туда приходит даже императорская семья!» — вспыхнула в голове фраза, услышанная на вчерашней встрече.
Большое соревнование? Чемпионат? Чемпионат Японии? Маруся снова взяла планшет и быстро набрала в поисковой «Чемпионат Японии по сумо». Вот оно! Официальный турнир состоится на спортивной арене Ryōgoku Kokugikan уже послезавтра! Маруся быстро купила электронный билет, распечатала карту и наконец-то решилась заказать себе завтрак — надежда встретиться с Юки наполняла жизнь смыслом и требовала калорийной поддержки.
Теперь жизнь превратилась в сплошное ожидание. Разбилась на часы и минуты до начала состязаний, замедлилась и растянулась на нестерпимо длительный световой день. Лежать в кровати перед телевизором больше не получалось. Нужно было чем-то занять себя, чтобы отвлечься и перестать следить за черточками на циферблате.
Маруся гуляла по городу, всматриваясь в лица прохожих, посетила музей исторического костюма и зоопарк, прокатилась на колесе обозрения и маленьком трамвайчике, прошлась по парку вокруг императорского дворца и даже попала на уличное театральное представление. Когда совсем стемнело, Маруся вернулась в отель, но еще долго сидела на лавочке под деревом и читала записи друзей в телефоне. Потом набрала знакомый номер…
— Пааап… — невинным детским голосом протянула она, — ты спишь?
— Вообще-то… ну, — отец прокашлялся. — Да. Ты как там?
— Все отлично…
— А что такая грустная?
— Все грустно, — улыбнулась Маруся.
— Тебя не поймешь…
— Да нет, все отлично, правда. Просто соскучилась и устала.
— Когда ты возвращаешься?
— Еще не знаю. Хотела побыть тут немножко, посмотреть страну.
— Звучит подозрительно, — усмехнулся отец.
— Тут интересно…
Маруся услышала какой-то шорох, видимо отец вставал с кровати. Щелкнула зажигалка.
— Как там Хитоми? — наконец спросил он.
— Помогает мне во всем, следит за мной, учит хорошим манерам…
— Не мешало бы!
— Может, возьмешь ее на работу? Она только об этом и мечтает.
— Думаешь, стоит?
— Ну, она такая правильная. Старательная. Мне кажется она очень умная и ответственная. И красивая.
— Что ты опять натворила? — измученным голосом спросил отец.
— Ничего!
— Мне стоит сделать ей какой-нибудь подарок?
Видимо в этом и состоял секрет папиного успеха — схватывал на лету.
— Было бы неплохо… — виновато призналась Маруся.
— Ну, ты хоть намекни, насколько дорогой… Надеюсь, мне хватит денег, чтобы возместить Хитоми нанесенный моральный ущерб?
— Па! Мы просто слегка повздорили. И не из-за меня, а просто, потому что они совсем другие. Не такие как мы.
— Надеюсь, ты не втыкала палочки в рис? — рассмеялся отец.
— Просто позвони ей и пригласи на чашечку кофе.
— О! Я смотрю, ты уже сама все за меня решила.
— Ну, пожалуйста! Мне очень нужно, чтобы она больше не ненавидела меня…
— Не ненавидела, — задумчиво повторил отец, — Это ты называешь, слегка повздорили… Ну ладно. Я все понял. Еще какая-нибудь помощь нужна?
Маруся растерялась. Она все еще не знала, можно ли как-то воспользоваться папиными связями для решения своей проблемы…
— А ты случайно не знаком с императорской семьей? — нерешительно спросила она.
В трубке раздался смех, закончившийся тяжелым вздохом.
— Так… Знаешь что… покупай-ка ты билет на утро и лети домой. Что-то меня уже пугают твои вопросы.
— Да я просто так спросила!
— Ты никогда ничего не спрашиваешь просто так… Нет, я не знаком с императором и тебе не советую. Давай, топай спать. Утром перезвоню. Постарайся ничего не натворить за это время…
— Не натворю, — улыбнулась в трубку Маруся.
— Люблю тебя, чудовище мое. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, пап… то есть… уже. Доброе утро.
— Пока.
Отец отключил телефон, а Маруся смотрела на высокое сверкающее здание отеля и думала о том, как соскучилась по папе. И о том, как хорошо было бы найти Юки, выйти за него замуж, стать принцессой и объединить две империи. Финансовую империю Гумилевых и традиционную империю страны Восходящего Солнца. Идиотские мечты… нет, лучше вам не знать, о чем думают девчонки.
День Икс наступил с рассветом. Маруся просто открыла глаза, вскочила, как чертик из табакерки и подбежала к окну. Небо заливалось ровным розовым светом, зеркальные окна небоскребов покрылись золотом, а где-то внизу уже шумели машины. Казалось, что в такой прекрасный день все должно было пройти как по маслу. Как именно по маслу, Маруся еще не придумала — никакого конкретного плана у нее не нарисовалось, а было просто огромное множество в основном фантастических идей про то, как она поступит, если вдруг встреча состоится. Конечно, идеально было бы просто столкнуться в коридоре, хотя вряд ли императорская семья будет толкаться на входе, вместе со всей остальной толпой… Можно было случайно встретиться у туалета… Они ведь ходят в туалет? Можно было попасться на глаза где-нибудь на трибунах и махнуть рукой. Можно было засветиться на экране, если там идет прямая трансляция… Но главное… главное, чтобы он просто пришел. Главное оказаться в одном месте в одно время, а дальше она уже что-нибудь придумает.
— Ты просто туда приди… — тихонько попросила Маруся и прижалась лбом к стеклу.
Внутри спортивной арены было душно, несмотря на прекрасную вентиляцию. Возможно, ощущение духоты создавалось от количества людей, пришедших посмотреть на состязание или от такого же невероятного количества света, бьющего со всех сторон, либо душно было только Марусе, от охватившего волнения и от того, что она была здесь одна и совершенно чужая. Ей параноидально казалось, что на нее все смотрят, показывают пальцем и обсуждают. Любой мужской смех она принимала на свой счет и, несмотря на то, что была одета очень скромно и даже элегантно, чувствовала себя вызывающе яркой и непростительно вульгарной. Маруся быстро заняла свое место, находящееся недалеко от самой арены и осмотрелась. Сейчас арену подметали, а прямо над ней висели прожекторы, спрятанные в какое-то деревянное сооружение, похожее на крышу азиатского дома, ряды расходились по кругу, снизу вверх и где-то там же Маруся заметила отгороженный балкончик. Повсюду висели длинные прямоугольные флаги, шумела музыка, и кричали люди. Ощущение праздника постепенно передалось и Марусе, и хотя она до сих пор паниковала и чувствовала, как дрожат колени, теперь они дрожали в такт музыке и как-то веселее.
Повсюду сновали шумные журналисты, которые что-то громко рассказывали в камеры, сверкали вспышки фотографов и обычных любителей запечатлеть себя на важном мероприятии, ходили красивые девушки с напитками и словно в цирке, между рядам бегали дети.
Потом все стихло, заиграла какая-то другая, более торжественная музыка, и на балкончике стали появляться люди. Судя по волнению зрителей это и было явление императорской семьи. Зал поднялся и закричал что-то приветственное. Маруся силилась рассмотреть хоть что-то сквозь ослепляющие огни прожекторов, но заметила лишь фигуру, которая помахала рукой. Сколько их было? Маруся насчитала пять или семь человек. Они переходили с места на место и смотрели на арену, иногда поднимая руки. Маруся протиснулась к ближайшему оператору, который как раз развернул камеру вверх, и заглянула в экран. Он здесь! Вот он стоит, рядом с обеими сестрами и смотрит прямо туда, где находится камера. Он кажется грустным и невнимательным. Отводит взгляд в сторону и тут же пропадает за спинами сестер…
Здесь! Рядом! В одном здании с ней… Так близко и так недостижимо далеко.
Какой-то лысый японец сердито зашипел на Марусю и жестом попросил занять место. Маруся опустилась на скамейку и невидящими глазами уставилась на арену. Нужно было срочно придумать какое-то гениальное решение… Хотя, фиг с ним с гениальным, придумать бы хоть какое. Выбежать на арену и что-нибудь прокричать? Нет… Это на крайний случай.
Примерно через час закипели мозги. Смотреть состязание было невыносимо — осознание того, что действие стремится к финалу, убивало надежду на встречу, а решение так и не приходило. Во время перерыва, Маруся извинилась и стала пробираться к выходу. В коридоре стояла охрана и какие-то люди, похожие на менеджеров. Маруся дошла до туалета, умылась и прислонилась спиной к холодной стене. Ждать тут? Бессмысленно… Попытаться пробраться наверх?
Маруся достала телефон и отыскала в интернете план здания. Вот где она, а вот где балкон. Отдельный вход с улицы, лифт и на третий этаж… не пройти. Пробраться по вентиляционной шахте, как в кино? Маруся еще раз выглянула в коридор, потом забралась на каменный столик у зеркала и кончиками пальцев дотянулась до потолка. Одна из плиток легонько съехала в сторону. Нет, только не делай это! Слишком безумно даже для тебя… А что скажет папа?!
Маруся спрыгнула, с трудом оторвала от пола высокую вазу с цветами. Осторожно переложила их в раковину и затащила вазу на столик. Теперь сама… На вазу, придерживаясь руками за стенку… Лишь бы не упасть! Затаила дыхание, подтянулась и влезла внутрь шахты.
От неожиданной легкости проделанной операции в кровь выплеснулось такое количество адреналина, что отступать уже было некуда. Теперь только вперед. Маруся осмотрелась. Слава японцам — у них даже в шахте было светло и чисто, как в операционной. Направо… ползком. Маруся сверилась с картой. Если она не ошиблась в расчетах, то через пятьдесят метров будет еще один туалет, но уже в другом блоке здания. Там, где и нужно.
Она старалась ползти как можно тише и думала только о том, чтобы никто не обнаружил стоящую в неположенном месте вазу… Быть пойманной на середине пути, внутри шахты было как-то особенно унизительно. Наконец очередная створка люка. Маруся попробовала сдвинуть ее, но люк оказался закрыт с внешней стороны. Однако вылезти необходимо было именно здесь! Маруся перевернулась на спину, насколько это было возможно, приподняла ноги, согнула в коленях и со всей силы ударила в створку подошвами. Крышка с треском отвалилась, но, к счастью, не упала, а лишь повисла на одном из болтиков. Маруся быстро опустила руку, поймала ее и вернула на место. Нужно было подождать, на случай, если кто-то услышал. И правда, очень скоро внизу раздались шаги. В тонкую щель Маруся разглядела охранника, который зашел в туалет и осмотрел все углы. Не найдя ничего подозрительного, он вышел и прикрыл за собой дверь. Маруся выдохнула… Хорошая новость — она не попалась. Плохая — в коридоре ей не пройти!
Подождав еще пару минут, Маруся осторожно вывинтила оставшийся болт, сняла крышку и бесшумно соскользнула на столик. Здесь было не так, как в обычном туалете. Еще больше цветов, картины на шелке, маленький фонтанчик… Прекрасно, но что делать дальше? Закрыться в одной из кабинок, в надежде, что сюда зайдет Юки? А если не зайдет? Если раньше ее обнаружит охрана или, прости Господи, сам Император?
Маруся тихонечко подошла к двери и услышала голоса, которые постепенно отдалялись. Осторожно выглянула и заметила двух уходящих по коридору мужчин. Однако охранник все еще был здесь. Он стоял буквально в двух шагах от туалета, спиной к Марусе, и читал мангу. Проход к лестнице был свободен! Маруся наклонилась, сняла босоножки и босиком, на цыпочках стала прокрадываться в нужном направлении. Каждый раз, когда она опасливо оборачивалась, охранник все еще ничего не замечал, но вдруг зачем-то распахнул дверь в туалет и замер. Маруся мигом добралась до лестничной площадки и спряталась за рекламной фигурой картонного сумоиста, стоящего на входе. Через секунду охранник вышел в коридор, держа в вытянутой руке марусины голубые босоножки, и что-то очень громко прокричал. Сразу же со всех сторон появились люди в черных костюмах, как будто до этого они тоже стояли тут в режиме невидимости и вдруг, как по сигналу, проявились!
Маруся развернулась и помчалась вверх, перепрыгивая сразу через несколько ступеней. Теперь главной задачей стало убежать и не попасться, но вот куда она бежала? Лестница никак не кончалась, лишь только поворачивалась на 90 градусов на каждом пролете, которые не имели никаких выходов. Снизу доносился звук шагов — значит, ее заметили и шли по следу!
«Ну не на крышу же она ведет» — судорожно соображала Маруся, пока не уперлась в дверь, за которую сразу же выскочила и оказалась именно на крыше! Супер! Добежала до ближайшего выступа, за которым можно было спрятаться. Услышала музыку и крики судьи… Значит, где-то внизу расположен зал? Да вот же он! Сквозь вентиляционное отверстие было видно множество голов, сгрудившихся вокруг арены. И если бы не балка, перекрывающая часть сцены… Балка? Маруся быстро закатила глаза, посмотрела на высокое чистое небо, прошептала «кто бы ты там ни был, помоги!» и соскочила вниз.
Отсюда открывался отличный обзор. Наконец-то Маруся видела балкон и всех, кто на нем находился. Казалось, что до Юки можно было дотянуться рукой… то есть не дальше 10 метров. Маруся лежала на балке, как пантера на ветке акации, на животе, свесив руки и ноги. Высота оказалась внушительной. Настолько внушительной, что даже ползти было страшно. Но близость цели затмевала рассудок. Она доберется до него. Запрыгнет на балкон и объяснит. Поступок более чем сумасшедший, но на что только не пойдешь ради любви… да, в общем-то, и выбора особого не было. Маруся собралась с силами, оперлась на руки и приподнялась над балкой. Села. Продвинулась вперед и снова обхватила балку руками… и так, скользя на пятой точке, добралась до стены. Теперь балкон был прямо под ней. И металлический трос с развешенными на нем длинными флагами…
По крыше загромыхали шаги охранников. Какой-то мужчина вошел на балкон и начал активно жестикулировать. Маруся увидела, как встал император, и как его жена приложила ладони ко рту. Они говорят им об опасности и просят уйти! Ждать нельзя ни минуты! Маруся перекинула ногу через балку, наклонилась, дотянулась до плотной ткани флага, схватилась и прыгнула вниз!
Сначала она почувствовала только сильную боль в плече. Потом услышала женский визг. От ужаса вскочила на ноги и с удивлением увидела зажатый в руке кусок троса — откуда он здесь? Потом череда лиц — император и спрятавшаяся за него жена, принцессы, охрана и перепуганный Юки, вцепившийся в свои волосы. Потом полицейский в котелке, удар по голове и темнота.
— Я даже… Я не могу понять причины… — заикаясь от волнения, говорил молоденький полицейский, рассматривая на мониторе марусино досье. — Вы такая хорошая девушка из хорошей семьи…
Маруся сидела в кресле, приложив к голове лед, и смотрела в одну точку перед собой.
— Почему вы так сделали? — наконец не выдержал полицейский.
— Случайно — буднично произнесла Маруся.
— Случайно упали с потолка на императора Японии? — брови молодого полицейского поползли вверх и скрылись под челкой.
— Я пошла в туалет и заблудилась…
— В вентиляционной шахте?
Маруся с отчаянием посмотрела на парня в форме, всем своим видом умоляя не продолжать допрос.
— Вы понимаете, что натворили? — не поддавался на мольбы полицейский.
— Меня расстреляют?
Полицейский улыбнулся и покачал головой.
— Мне нужно было поговорить с принцем, — положив лед на стол, твердо сказала Маруся.
— Вы фанатка?
— Я? Ну, конечно же, нет! Мы с ним друзья!
— Друзья? К друзьям не падают с потолка… — снова покачав головой, не поверил полицейский.
— Мы поругались. И мне нужно было обязательно увидеть его, чтобы пообщаться…
— Мне очень жаль, но, боюсь, у вас больше не будет возможности с ним пообщаться… — перебил Марусю полицейский. — К сожалению, должен настоятельно просить вас покинуть страну…
После каждого произнесенного предложения он качал головой, словно отбивая этим точки.
— Пока вы находились в медпункте, нам позвонили из мэрии и просили замять дело… Только из уважения к вашем отцу. Но, тем не менее, я должен уведомить вас, что вам временно рекомендуется воздержаться от посещения нашей страны…
— Что значит, временно воздержаться? — не поняла Маруся.
— Это значит — запрещено.
Все, что происходило потом, было буднично, постыдно и серо. Полицейская машина подвезла ее к отелю. В сопровождении полиции она собрала вещи, выписалась и ее тут же увезли в аэропорт, не дав даже переодеться.
Уже на паспортном контроле парни в форме сжалилась и разрешила ей идти одной, взяв обещание, что она не наделает глупостей. Маруся пообещала, прошла проверку и присоединилась к толпе ожидающих рейс. Быстро смеркалось. Желудок ныл от голода, голова и плечо ныли от удара, а сердце ныло от потерянной любви и этим заглушало все остальное.
Маруся стояла у прозрачной стены и смотрела на самолет, лениво подруливающий к нужному коридору.
— Извините, пожалуйста… — спросил кто-то на ломанном английском.
Маруся обернулась и увидела пожилую семейную пару. Женщина в смешной шляпке и смуглый мужчина с журналом в руке.
— Я очень извиняюсь… — щуря глаза начал говорить мужчина, теребя карман своей куртки… — Но это случайно не вы?
Он протянул Марусе журнал с ее фотографией на обложке.
— Жена говорит, что это вы, а я говорю, что ей все блондинки кажутся на одно лицо, — рассмеялся он.
— Это не я, — улыбнулась Маруся, — Извините…
— Извините! — эхом ответил японец, победно взглянул на жену и отвел ее в сторону.
Марусе хотелось бежать отсюда. Бежать от всех людей. От Японии и от Москвы. Бежать с этой планеты. Ей было противно ее лицо на обложке и не на обложке тоже. Но разве сбежишь от себя?
«Внимание! Объявляется посадка на рейс номер 384 Токио — Москва… Просим пройти…» Вежливый голос в динамике сорвался, и одновременно с этим все здание аэропорта погрузилось во тьму.
— Что происходит? Кто-нибудь понимает, что происходит? — раздался испуганный женский голос.
— Может, землетрясение? — спросил кто-то еще.
— Почему не включаются аварийные огни? — это был уже мужской голос.
— Я ничего не вижу! — заныл ребенок.
— Ложитесь на пол! Ложитесь, пожалуйста, на пол!
Маруся почувствовала дрожь, пробежавшую по спине. Землетрясение? Она многое слышала о них и знала, что, к сожалению, в этой маленькой стране они не редкость. Включая самые страшные с угрозой цунами. Чья-то рука крепко схватила ее за запястье и оттащила от окна.
— Куда вы меня… — закричала Маруся, споткнулась и упала на коленки.
Ей помогли встать и, поддерживая, потащили дальше. Потом прислонили к стене и нежно взяли за плечи.
— Ты идиотка…
— Что… Что ты здесь делаешь?
— Ты понимаешь, что натворила?
— Это ты выключил свет?
— А кроме света тебя ничего не интересует?
— Я должна была поговорить с тобой.
— Зачем?
— Потому что ты неправильно меня понял! Потому что разозлился на меня. Потому что я сходила с ума без тебя и хотела увидеть…
— Ну вот, смотри.
Маруся тихо улыбнулась.
— Я тебя не вижу.
— А так?
Он провел руками вверх по ее плечам, еле касаясь, взял за шею, приблизил к себе и поцеловал.
Маруся почувствовала, как глаза наполнились горячими слезами.
— Мне запрещено покидать страну — шепотом сказал Юки.
— А мне запрещено приезжать.
Она услышала, как он усмехнулся.
— Круто мы с тобой попали…
— Ну, ты же хотел отомстить…
Он погладил ее волосы. Тут, в темноте, остался только шепот и прикосновения.
— Не плюй в колодец, да? Так у вас говорят?
Их пальцы сцепились крепкими замками и так они стояли и молчали, слушая взволнованные голоса людей в темноте.
В кармане сумки зазвонил телефон.
— Ответь — шепотом сказал Юки и отпустил ее.
Маруся знала, что произойдет дальше. Она проглотила слезы, отвернулась и полезла в сумочку.
— Надеюсь, ты уже в аэропорту? — строго спросил папа.
— Да, пап… Уже объявили посадку.
Словно по принципу домино, один за другим включались светильники на потолке.
— Удачного полета… Я встречу тебя сам.
— Спасибо…
Маруся осмотрелась по сторонам, бросила телефон в сумку и отправилась к лежащим на полу людям.
Больше всего Марусе нравился тот момент, когда после разгона самолет отрывался от земли и уходил в небо. На какое-то мгновение возникало ощущение невесомости и собственного полета. Еще ей нравилось смотреть в иллюминатор, особенно, когда они пролетали над заснеженными пиками гор или разноцветными полями. Сейчас была ночь, и поэтому смотреть было некуда. Разве что бросить последний взгляд на сверкающий город, в который ей, возможно, уже никогда не будет суждено вернуться?
Маруся прижалась лбом к стеклу и посмотрела вниз. Там сумасшедшей лазурью сияло искусственное море. То самое, что заметно даже из космоса. Юки жалел, что она не видела его ночью. Ну, вот и увидела. Похоже, она смотрела на него не одна, потому что все пассажиры вдруг защебетали, восторженно ахая и щелкая на мобильные телефоны. Вдруг море моргнуло, погасло и загорелось снова, но не целиком, а отдельными участками, словно изображая собой иероглиф. Восторженные крики стали громче. Все обсуждали, как такое могло произойти. И Марусе казалось, что она знает как.
— Что там написано? — спросила она у той самой пожилой пары, что подходила к ней в аэропорту.
— Там написано «до встречи», — щуря лукавые глаза, ответил японец.
Маруся закрыла лицо руками и улыбнулась.
Долгий Счет позволял индейцам заглядывать далеко в будущее. Он состоял из серии периодов, отсчитываемых по возрастанию, начиная с одного дня. Система была такая:
20 кин — 1 уйналь (20 дней)
18 уйналей — 1 тун (360 дней)
20 тунов — 1 катун (7200 дней или 19,7 года)
20 катунов — 1 бактун (144 000 дней или 394,3 года)
13 бактунов составляли Великий Цикл, или Солнце. 13 бактунов — это 1 872 000 дней или примерно 5130 лет. В мифологии майя насчитывалось Пять Великих Солнц. Эпоха каждого Солнца заканчивалась мировой катастрофой
«Tecate Beer» — один из самых популярных сортов пива в Мексике
Условное название развалин большого города майя на северо-востоке мексиканского штата Чьяпас — политического и культурного центра майя в III–VIII вв. Столица Баакульского царства. Тоннель в Храме Надписей обнаружен в 1952 году
Презрительное латиноамериканское прозвище североамериканцев в частности и белых в целом. Произошло от лозунга «Green go!», очень популярного во время оккупации Америкой бывших мексиканских территорий (у американских войск была форма зеленого цвета)
Один из крупнейших городов культуры майя. Его руины находятся на севере Гватемалы, близ гватемальско-мексиканской границы. В Эль-Мирадоре сохранились две крупные пирамиды: 55-метровая «Эль-Тигре» и 72-метровая «Ла-Данта», на вершине которой находится храм
Национально-освободительное движение в Мексике. Название восходит к имени генерала Эмилиано Сапаты — героя Мексиканской революции 1910-20 годов. Социальная опора движения — бедные индейцы-крестьяне. Сапатисты требуют конституционного закрепления прав коренных народов Мексики. Лозунг сапатистов: «Демократия! Свобода! Справедливость!»
Открытые в 1946 году руины города майя, которые прославились благодаря своим настенным фрескам
Сорт шотландского виски
Имеется в виду мескаль — традиционный для Мексики алкогольный напиток из перебродившего сока агавы. Многие марки мескаля идут в комплекте с мешочком, содержащим смесь соли с высушенными и растертыми гусеницами, живущими в побегах агавы. Эта соль используется для питья мескаля. В бутылку иногда помещается тушка гусеницы, что является исключительно рекламным трюком
Хищное млекопитающее семейства кошачьих. Длина тела до 80 см, хвоста до 60 см, высота в холке около 35 см. На людей обычно не нападает
Старик (исп.)
Соединенные Штаты (исп.)
Одна из крупнейших компаний междугородного автобусного сообщения в США
Уоррелл, Картер — известные чернокожие игроки НХЛ
Сорт канадского пива
В 1942 году в специальные лагеря были перемещены около 120 тысяч японцев (из которых 62 % имели американское гражданство) с западного побережья США. Во многих публикациях данные лагеря называют концентрационными. В январе 1945 года законы о выселении были отменены
Марка австрийского пистолета, ряд моделей изготавливается из пластика и композитных материалов
Марка американского облегченного пистолета
Тюрьма строгого режима Аттика расположена в Нью-Йорке. Была местом известного тюремного бунта в 1971 году
Eminem feat. 5 °Cent — «You Don’t Know», пер. текста сделан лингво-лабораторией «Амальгама»
Dead Prez — «I’m a African», пер. Темный
Горная цепь в штате Невада, место расположения национального парка
Популярный журнал для мужчин
«Don’t Worry, Be Happy» — название песни американского музыканта Бобби Макферрина и содержание ее посыла («Не унывай и будь счастлив!»). Песню ненавидят многие черные рэперы, считая ее квинтэссенцией примирения с расизмом
Public Enemy — «Fight The Power», пер. Wow-One
«Ночь живых мертвецов» (Night of the Living Dead, 1968) — культовая лента режиссера Дж. Ромеро, ставшая родоначальником своеобразного поджанра фильмов ужасов — о восставших мертвецах, или зомби. До этого существовали и другие фильмы о зомби, но ими непременно управлял жрец вуду. Имеет несколько сиквелов
Мертвая рыба (англ.)
Согласно местным законам, в Лас-Вегасе свадебные церемонии проходят двадцать четыре часа в сутки. При этом период ожидания для подавших заявление отсутствует, более того, жених и невеста могут даже не выходить из машины
Лев Гумилев не был академиком, Шибанов называет его так в шутку
В Национальной гвардии США служат резервисты
Правильнее — РПГ-7. Российский ручной противотанковый гранатомет для стрельбы активно-реактивными (с ракетным двигателем) гранатами. Предназначен для борьбы с танками, самоходно-артиллерийскими установками и другой бронетехникой противника, может быть использован для уничтожения живой силы противника, а также для борьбы с низколетящими воздушными целями. Принят на вооружение в 1961 году. Эффективно использовался практически во всех вооруженных конфликтах с момента его появления. Является наиболее распространённым и узнаваемым ручным противотанковым гранатометом в мире. Благодаря модернизации боеприпасов представляет существенную опасность для современных бронированных целей, поэтому остаётся востребованным и в наши дни.
The Notorious B.I.G. — «Suicidal Thoughts». Пер. MarS
The Notorious B.I.G. (1972–1997), псевдоним американского рэпера Кристофера Джорджа Латора Уоллеса. Убит во время так называемой «войны побережий», развязанной двумя кланами рэписполнителей
Тупак Амару (1971–1996), американский рэпер, киноактер и общественный деятель. Попал в Книгу Рекордов Гиннесса как самый успешный хип-хоп артист. Убит в ходе «войны побережий», убийство Ноториуса B.I.G. якобы явилось ответом на смерть Шакура. Первый рэпер, которому поставили памятник
Легендарный боксер Майк Тайсон имеет за плечами три уголовные судимости, в т. ч. в 1992 году — за изнасилование черной «Мисс Америки»
Международная миссионерская и благотворительная организация, существующая с середины XIX века и поддерживаемая протестантами-евангелистами
Сан-Квентин, Синг-Синг — известные американские тюрьмы
Гарри Гудини (1874–1926) — знаменитый американский иллюзионист, прославившийся сложными трюками с побегами и освобождениями
Ксенобиология — наука о формах жизни внеземного происхождения
Криптозоологи — люди, занимающиеся поиском животных, которые в биологии считаются легендарными, вымершими или несуществующими, как например, динозавры, чупакабра или снежный человек
Анабазис (
«Великое путешествие кроликов» («Watership Down») — эпический роман Р. Адамса об удивительном путешествии кроликов, которые вынуждены покинуть свой город из-за развернувшегося строительства и отправиться в долгое и опасное странствие в поисках нового дома. Другие названия в русском переводе: «Корабельный холм», «Удивительные приключения кроликов»
Доктор Дулиттл — герой популярных детских книг Хью Лофтинга, в переводе Корнея Чуковского превратившийся в доктора Айболита
Талифа куми — повеление встать, сказанное по-арамейски; библейская цитата, приписываемая Иисусу, воскресившему дочь «одного еврейского старшины, начальника синагоги»
В американском штате Пенсильвания действительно есть город Нюрнберг
«Сумеречная зона» — культовый американский мистический сериал, первый сезон которого был снят в 1959 году
Лорел (Laurel Park Race Course) — один из лучших ипподромов США, расположен в окрестностях Вашингтона
Текст песни Wu-Tang Clan «Tearz»
Стигматы — болезненные кровоточащие раны, открывающиеся на теле некоторых глубоко религиозных людей и соответствующие ранам распятого Христа
«Джавелин» — британский переносной зенитно-ракетный комплекс
House of Pain, «It Ain’t a Crime»
Автор текста С. Гребенников, композитор А. Пахмутова
«Роджер» — «Вас понял» на летном слэнге
USAF — U.S. Air Force, Военно-воздушные силы США
Estados Unidos — Соединенные Штаты (
El loco — безумец (
Текст на Монолите 6 из Тортугеро
El viejo — старик (
Ese — парень (
Harina — деньги (
Borraja — задница (
Труднопереводимое испанское ругательство
«Ветер в ивах» — сказочная повесть шотландского писателя Кеннета Грэма. Впервые была издана в Англии в 1908 году и принесла автору известность. Сказка повествует о жизни и приключениях пяти персонажей: дядюшки Рэта (водяной крысы), мистера Крота, мистера Барсука, мистера Тода (жабы) и Выдры.
На армейском сленге «трехсотый» — раненый, «двухсотый» — убитый
Эл-Эй — сокращенное название Лос-Анджелеса
Мистер Фриз — герой комиксов про Бэтмена, № 67 в списке 100 самых лучших комиксных злодеев по версии IGN
Сошедший с ума Штреллер цитирует четвертый стих 22го псалма Ветхого Завета, в иудаизме читаемый во время поминальной молитвы
В Куантико, штат Вирджиния, находится Академия ФБР США
Исаия 34
Иеремия 49
В состав пайков MRE армии США входят двадцать четыре набора продуктов
Из стихотворения Н.Гумилева «Мужик»
Из стихотворения Н.Гумилева «Песнь Заратустры»
Сорт кубинских сигар
Средний ход (
Внимание: опасность! (
Разумеется, Мастер не слышал песни Крокодила Гены про волшебника в голубом вертолете; просто транспортные средства, принадлежащие Организации Объединенных Наций, обычно красят в белый и голубой цвета
Дядюшка Джо — добродушная кличка Сталина, использовавшаяся американцами во время Второй мировой войны
Откровение Иоанна Богослова; сумасшедший доктор здесь и ниже цитирует его не совсем точно
Самый известный афроамериканский баптистский проповедник, яркий оратор, лидер Движения за гражданские права чернокожих в США. Активно выступал также против колониальной агрессии США, в частности во Вьетнаме. За важный вклад в демократизацию американского общества в 1964 году Мартину была присуждена Нобелевская премия мира. Убит в 1968 году.
Американский боевик об элитном отряде спецназа. В России более известен под названием «Спецназ города ангелов»
Высшая военная награда США. Популярная компьютерная игра «Medal of Honor» названа именно в ее честь.
Баня, хлеб, конь (
Так обстояли дела в годы, предшествовавшие переносу столицы в Константинополь. Позже система обучения самых способных «чужеземных мальчиков» («аджиме огланы») была значительно усовершенствована. Первый этап подготовки по-прежнему проходил в казармах Эдирне, однако затем показавшие наилучшие результаты выпускники учились еще семь курсов, или ступеней обучения, в своеобразном «военном университете» Эндерун, распологавшемся во дворце Топкапы в Константинополе. В программу Эндеруна входили основы исламской религии и культуры, языки (турецкий, арабский и персидский), а также бег, борьба, прыжки, стрельба из лука и т.д. Три высшие ступени Эндерун — «Палата эконома», «Казначейская палата» и «Личные покои» — были организованы тем самым вредным носатым принцем, которого Влад швырнул в фонтан, — Мехмедом Вторым. Из учеников последней ступени формировалась личная охрана султана.
Румелия — европейская часть империи османов, преимущественно Балканы.
В описываемое время государственным языком Валахии был язык, очень близкий к древнерусскому.
Само слово «магнит» происходит от греческого варианта названия «Маниса» — «Магнесия».
Бозлак — турецкая любовная песнь, почти то же самое, что серенада.
Текке — приют для суфиев, нечто среднее между гостиницей и монастырем.
Пятница (день отдыха у мусульман).
Тунца — средневековое называние нынешней Тунджи, реки в Турции и Болгарии, к северу от которой состоялась роковая для римлян битва при Адрианополе.
Акче — мелкая серебряная монета, имевшая хождение в Османской империи с XIV по XIX век.
Болван, безголовый (
Маймун — обезьяна (
Кафир — неверный (
Греческий огонь — оружие массового поражения, применявшееся византийцами. Что-то вроде современного напалма — смесь горючих веществ, которую невозможно было потушить водой. В основном использовался в морских сражениях, но есть сведения о применении греческого огня в битвах на суше. Секрет его так тщательно охранялся византийцами, что точный рецепт приготовления греческого огня неизвестен и по сей день.
Буздыган — разновидность булавы, головка которой усеяна шипами. Аналог — моргенштерн.
Волех — народный валашский танец.
«Москито» — De Havilland Mosquito, британский многоцелевой самолет-бомбардировщик, ночной истребитель, состоявший на вооружении Королевских ВВС. Один из лучших самолетов времен Второй мировой войны, основанный на идеях, являвшихся полной противоположностью преобладавшим в то время взглядам на концепцию бомбардировщика (в частности, был практически полностью выполнен из дерева, что не позволяло немецким радарам своевременно засекать приближающиеся машины).
«Бюккер-юнгмейстер» — легкий немецкий учебный самолет времен Второй мировой войны.
Бревиарий — римско-католический служебник, содержащий отрывки из Библии, трудов отцов церкви, молитвы и гимны, употребляемые в богослужении.
Оружие, которое в обиходе принято называть «шмайссерами», представляло собой пистолет-пулеметы МР-40, разработанные конструктором Генрихом Фольмером на основе конструкции Хуго Шмайсера.
Верховное командование вермахта (ОКВ от Oberkommando der Wehrmacht, OKW), было подчинено непосредственно верховному главнокомандующему страны Адольфу Гитлеру, и называлось ставкой фюрера. Верховным главнокомандующим вооруженными силами являлся Гитлер, начальником штаба Верховного главнокомандования вооруженными силами был назначен генерал (с 1940 — генерал-фельдмаршал) Вильгельм Кейтель. Оперативный отдел ОКВ возглавлял Альфред Йодль, управление военной разведки и контрразведки (Абвер) — адмирал Вильгельм Канарис. Помимо ОКВ, руководство отдельными родами войск осуществляло также Верховное командование сухопутных войск (ОКХ), ВМФ (ОКМ) и ВВС (ОКЛ). Все это вносило определенную неразбериху в руководство немецкими вооруженными силами.
Глава СС Генрих Гиммлер, в чьем ведении находилось «Аненербе», считал себя реинкарнацией саксонского короля Генриха Птицелова. Эта информация, разумеется, не предназначалась для широкой публики, но персонал «Аненербе» в приватных беседах называл Гиммлера «Птицеловом».
Позже Гитлер изменил это решение и поручил руководство группой армий «А» генерал-фельдмаршалу Вильгельму Листу. Однако уже в сентябре возглавил группу армий «А» лично. Эвальд фон Клейст получил обещанное ему в июне руководство только в ноябре 1942 года.
Самолет Тодта, «Хейнкель-111», был снабжен механизмом саморазрушения на случай, если придется совершить посадку на территории противника. Пилот Тодта якобы перепутал кнопки и включил этот механизм, когда самолет находился в воздухе.
Игра слов: на французском арго la taule — одновременно и «хата», и «тюрьма». Впрочем, в русском уголовном жаргоне ситуация такая же.
Штаб «Валли» — специальный орган Управления «Абвер-Заграница», действовавший на Восточном фронте. Штаб «Валли» подчинялся соответствующим отделам Управления «Абвер-Заграница» и отделу по изучению иностранных армий ОКВ Восточного фронта. Начальником штаба «Валли» являлся подполковник Гейнц Шмальшлегер (он же «Инженер Доцлер»), возглавлявший также контрразведывательный отдел «Валли-3».
Kugel — пуля (нем).
Парень (осетинск).
Три русские буквы — ГПУ — производили неизгладимое впечатление на иностранцев. Даже аккуратисты-немцы за год до войны сняли фильм «GPU», в котором аббревиатура уже несуществующей организации расшифровывалась как «Гибель, Паника, Ужас» (Grauen, Panik, Untergang).
Кинто — вор, мелкий бандит (груз).
Рю Соссэ, 11 — парижский адрес, по которому располагался парижский филиал РСХА, IV отдел которого — собственно гестапо — занимался борьбой с врагами Рейха и контршпионажем.
Так называли во Франции партизан, активных участников Сопротивления. От французского слова maquis — густой кустарник, растущий на юге Франции.
Стихи Льва Гумилева
Глоссолалия — «говорение на языках», чудесный дар, появившийся первоначально у апостолов. В настоящее время проявляется чаще всего как неконтролируемая способность, официальной медициной рассматривается как психическое отклонение.
Шибанов неточен. Управление Особых отделов никогда не называлось Главным. Седьмой отдел ведал оперативным розыском и мобилизационной работой. Возможно, капитану просто не нравилось, как звучит фраза «седьмой отдел Управления Особых отделов».
Стихи Льва Гумилева.
Вилигут Карл Мария (1866–1946(?)) — неоязычник, провидец и мистик; одно время пользовался большим авторитетом среди оккультистов Германии. Благодаря незаурядной родовой памяти и богатому воображению попал в фавор к рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру, при котором играл роль немецкого Распутина. В СС вступил в сентябре 1933 г. (под псевдонимом Karl Maria Weisthor), выслужился до бригаденфюрера СС. Придумал многие ритуалы и эмблемы СС (в частности, разработал дизайн кольца «Мертвая голова»), многое сделал для того, чтобы превратить Вевельсбург в орденский замок и мистический церемониальный центр СС. В 1939 г. неожиданно попал в опалу к Гиммлеру и был уволен из рядов СС. О последних годах его жизни известно мало: по официальной версии, он жил в провинции под присмотром женщины из вспомогательного подразделения СС и умер в 1946 г. Однако существует множество легенд о том, что Вилигута видели в окрестностях Вевельсбурга спустя много лет после его официальной смерти.
В Черном Лесу… В проклятом Черном Лесу…
Внимательный читатель, конечно, заметил, что Шибанов цитирует роман «Мастер и Маргарита», опубликованный лишь двадцать четыре года спустя. Видимо, в НКВД рукопись булгаковского романа прочли гораздо раньше.
Юнкерс Ю-87 (Sturzkampfflugzeug, или, сокращенно, «штука») — пикирующий боевой самолет, одномоторный двухместный (пилот и задний стрелок) бомбардировщик и штурмовик Второй мировой войны. Был оснащен сиреной «иерихонская труба», издававшей жуткий вой при пикировании. За это получил русское прозвище «певун». Также красноармейцы называли этот самолет «лаптежник» — за неубираемые шасси.
«Анна и Марта идут в школу», «Анна и Марта идут домой»
На след Бактрийской цивилизации напал вскоре после войны молодой советский ученый Виктор Сарианиди, получивший мировую известность как первооткрыватель Бактрийско-Маргианского археологического комплекса.
Теодор Шумовский, выдающийся русский арабист, друг Л. Н. Гумилева, продолжает научную работу и в настоящее время. Является автором оригинальной теории этногенеза, во многом схожей с теорией Л. Н. Гумилева (притом, что методы анализа Шумовского были противоположны методам Гумилева).
Курильщик
Теперь — Кавалергардская улица.
Гейнц Мария Карл Йост ныне практически забыт, оттесненный в тень своим блестящим преемником на посту главы VI управления РСХА Вальтером Шелленбергом. Между тем, личность была довольно примечательная: профессиональный адвокат, сделавший быструю карьеру после прихода нацистов к власти, фактически создал политическую разведку Рейха (Служба безопасности/Заграница (Sicherheitsdienst/Ausland). Спецслужба считалась самым молодым и самым образованным подразделением РСХА — почти половина ее сотрудников была моложе 40 лет, и 80 % личного состава имело высшее образование. Йост был отстранен от должности главы VI управления в результате аудиторской проверки, выявившей нецелевое расходование валютных средств (проще говоря, он был уличен в казнокрадстве), и через некоторое время назначен командиром печально известной айнзатцгруппы «А», осуществлявшей массовые убийства гражданского населения на территории России. После войны был приговорен к повешению, которое, однако, было по непонятным причинам заменено на пожизненное заключение, а затем и вовсе на десятилетний срок. Отсидел, однако, меньше шести лет и благополучно вышел на свободу. После освобождения работал маклером по торговле недвижимостью. Адвокат, разведчик, казнокрад, палач и маклер дожил до 1964 года, на двенадцать лет пережив более молодого Шелленберга.
Существуют многочисленные свидетельства, что ленинградцы неофициально называли зимнюю дорогу через Ладогу именно так. Название «Дорога Жизни» вошло в обиход позднее.
Это может показаться удивительным, но заключенные ГУЛАГа получали зарплату (она называлась «денежным» или «премиальным» вознаграждением). Вознаграждение это обязательно зачислялось на личный счет заключенного. В течение месяца работающим заключенным деньги выдавались в сумме, не превышающей месячного премиального вознаграждения. Кроме премиального вознаграждения, заключенным, в зависимости от поведения их на производстве и в быту, могли быть выданы с разрешения начальника лагерного подразделения и личные деньги в сумме не более 100 руб. в месяц.
Это был бывший доходный дом на углу Литейного и ул. Чайковского, снесенный в 2006 г.
Текст подлинный.
Николай Королев — один из сильнейших советских боксеров, девятикратный чемпион СССР в тяжелом весе (1936–1953).
Со щитом или на щите
В сокращении.
6-я армия группы армий «Б» под командованием генерала танковых войск Фридриха Паулюса должна была выйти к Волге и при поддержке итальянских и румынских дивизий захватить Сталинград. 4-я танковая армия Германа Гота, отличившаяся под Харьковом, пройдя вдоль Волги к Астрахани, должна была соединиться с группой армий «А» на берегах Каспийского моря.
В одну только 6-ю армию Паулюса входило тринадцать дивизий общей численностью более четверти миллиона человек и более пятисот танков. Почти полторы тысячи танков было под командованием Гота.
Тихо!
Вспомогательная женская служба СС.
Популярную в годы войны песню «Эрика» можно послушать на сайте: http://vilavi.ru/pes/171205/171205.shtml
Туманлы-Кёль — «Форельное озеро»
Bergmütze (нем.) — «горная шапка», головной убор, представляющий собой овальную шапку с козырьком
Сокращение от Hilfswillige — «желающие помогать» (нем.). Вспомогательные подразделения, сформированные из перебежчиков, пленных и добровольцев. Использовались как охранники тыловых объектов, повара, конюхи, технические специалисты, кладовщики, грузчики и т. д. Летом 1942 г. в тыловых подразделениях вермахта служило не менее 200 тысяч хиви. Русская Освободительная Национальная армия — одно из первых крупных формирований русских «хиви», созданное зимой 1942 г. на Брянщине химиком Брониславом Каминским. Каминский верой и правдой служил своим немецким хозяевам, но в августе 1944 г. был расстрелян ими вместе со всем своим штабом. Предатели — материал дешевый
То же самое что и бармен, только по-немецки
Я не могу! (нем.)
Публичный дом (нем. жарг.)
Сила выше Права (нем.)
Не жди, пока тебя ударят (нем.)
Немецкий медовый ликер, буквально — «ловушка для медведя»
На здоровье! (фр.)
Шультц, Бруно — руководитель VII (Расового) управления Главного управления Расы и поселений (Rasse— und Siedlungs Hauptamt; RuSHA). Создатель шкалы расовой принадлежности, состоявшей из пяти основных групп. К третьей группе относились арийцы с примесью альпийской, динарской или средиземноморской крови
Хаген ошибается, как и большинство тех, кто цитирует эту фразу. Ничего такого Геббельс никогда не говорил. Легенда восходит к высказыванию драматурга средней руки Ханнса Йоста «Когда я слышу слово «культура», я снимаю свой браунинг с предохранителя»
Кости пясти (лат.)
Homo sum (humani nihil a me alienum puto) — я человек (и ничто человеческое мне не чуждо) — известная цитата из древнеримского писателя Теренция. Употребляется к месту и не к месту
Къарнаш — брат (черкесск.)
Специально для тех, кто считает, что автор пытается поставить под сомнение подвиг советского народа во время Великой Отечественной войны, поясняю: к сожалению, слова командира роты, оборонявшей Клухорский перевал — не домысел автора. В книге военного историка В.В. Бешанова «Год 1942 — «учебный» — описаны грубейшие ошибки советского командования по организации обороны перевалов Кавказского хребта. «Основное внимание генералов Тюленева и Сергацкова было направлено на организацию обороны побережья. Высокогорные перевалы советское командование считало сами по себе непреодолимой преградой для противника и подготовке их к обороне не придавало особого значения. Фактически никакой обороны и не было. На перевалы заблаговременно не потрудились завезти взрывчатые вещества и материалы для устройства заграждений, не оборудовались позиции, не заминировали горные проходы и тропы. Наконец, на перевалах отсутствовали войска. В основном их прикрывали небольшие силы от роты до батальона, которые к тому же не имели связи со своими штабами. Личный состав таких отрядов не был подготовлен к действиям в горах, поэтому не мог создать надежную оборону и предвидеть возможные действия опытного противника. Северные склоны перевалов не оборонялись, разведка там не производилась. Командиры соединений и частей редко бывали на перевалах и плохо знали, как организована оборона. Уже после войны командир 815-го полка майор В.А. Смирнов рассказывал, что, находясь на Марухском перевале, он ни разу не видел своего комдива. Некоторые перевалы вообще не были заняты войсками». Тех же читателей, кто не доверяет историку Бешанову, адресую к классическому труду маршала Советского Союза А.А. Гречко «Битва за Кавказ»
Случай австрийского солдата Арнольда Павле, укушенного вампиром во время войны с турками, и сербского крестьянина Петра Благоевича из села Кисилова
Раннее название метадона; также иногда называется долофином — имя, данное первооткрывателями препарата Бокмюлем и Эрхартом в честь Адольфа Гитлера
Фон Белов цитирует одно в высшей степени известное художественное произведение. Оберштурмбаннфюрер Гегель цитату не распознал. А вы?
Гитлер стал вегетарианцем только в начале 1930-х гг.
Формально «Общество Туле» (Thule-Gesellschaft) считалось тайным мюнхенским отделением «Германского ордена», имевшего масонское происхождение. В действительности это был секрет Полишинеля: все мюнхенцы прекрасно знали, что члены общества регулярно собираются в отеле «Четыре времени года» на Максимилианштрассе. За недолгий период существования Баварской Советской республики девять членов общества были расстреляны.
В древнем Китае для письма использовали узкие и длинные бамбуковые дощечки, на которых писали сверху вниз; исписанные дощечки соединяли вместе с помощью шнурков, продеваемых в специально просверленные отверстия. Затем текст скатывался, и получался своего рода свиток (или связка) из бамбуко-вых дщиц. Несколько связок образовывали книгу. Вскоре на смену бамбуку пришел легкий и удобный шелк, а спустя века в широкий оборот вошла бумага. Привычный нам вид книга в Китае получила в X веке.
«Книга песен» — «Ши цзин», древнейшее собрание поэтических текстов в китайской истории, один из самых почитаемых конфуцианских памятников. Считается, что известный нам ныне текст «Книги песен» был отредактирован самим Конфуцием. Песни, вошедшие в «Книгу песен», относятся к XI–VIII вв. до н. э.: это 305 ритуальных гимнов, од и народных песен. Русский читатель может познакомиться с ними в прекрасных переводах А. Штукина (1904–1963).
«Книга истории» — «Шу цзин», еще один из наиболее почитаемых древнекитайских письменных памятников; собрание преданий, мифов, легенд, записей исторических событий, правительственных распоряжений и пр., по времени относящихся к XXIV–VIII вв. до н. э. Составление и редактирование «Книги истории» также приписывается Конфуцию. Изначальный текст этого памятника был утрачен при династии Цинь (221–207 гг. до н. э.). Известный ныне «Шу цзин» состоит из пятидесяти восьми глав, из которых только тридцать три не вызывают сомнений в подлинности.
Речь идет об особенностях даосского миросозерцания, предполагающих известную долю фатализма, покорность судьбе и жизненным обстоятельствам.
Конфуций (551–479 до н. э.) — древнекитайский философ. Создатель этико-философской системы общественных взаимоотношений (конфуцианство), направленной на достижение всеобщей гармонии как в отдельно взятой семье, так и в государстве в целом. Идеализировал древних легендарных китайских правителей, единственно обладавших необходимыми для всеобщего процветания качествами, какими никто из современников Конфуция не владел, а следовательно, не мог претендовать на титулы древних правителей. Высказывания и беседы Конфуция с ближайшими учениками были собраны его последователями в книгу под названием «Лунь юй» («Беседы и суждения»).
Речь идет о фильме «Собачье сердце», снятом режиссером Владимиром Бортко по одноименной повести Михаила Булгакова
Землянин капитан Кирк и уроженец планеты Вулкан негуманоид коммандер Спок — легендарные персонажи знаменитой космической саги-сериала Джина Родденберри (Eugene Wesley Roddenberry, 1921–1991) «Star Trek» («Звездный путь»), фигурирующие в основном в так называемых «оригинальных сериях», снимавшихся с 1966 по 1969 гг. Кэс — представительница быстроживущей расы окампа, появляющаяся в одном из продолжений «Звездного пути», а именно в сериале «Вояджер» («Voyager»), выходившем с 1995 по 2001 гг.
Поскольку Федор Сумкин уже любезно разъяснил, что мы не знаем точно, каков в действительности был фонетический строй древнекитайского языка, здесь и далее для передачи звучания китайских слов мы пользуемся общепринятой транскрипцией современного китайского. Особо же любопытных читателей мы адресуем к книге: Старостин С.А. Реконструкция древнекитайской фонологической системы. М., 1989
Известный китайский режиссер, поставивший такие фильмы, как «Герой» и «Дом летающих кинжалов»
Архаический, трудно читаемый стиль написания иероглифов. Знаки, написанные этим стилем, действительно внешне напоминают головастиков. Согласно преданию, при династии Хань (206 до н. э. — 220 н. э.) в одной из стен старого дома Конфуция была обнаружена целая библиотека книг, выполненных головастиковым письмом
Мэн-цзы (Мэн Кэ 372–289 до н. э.) — мыслитель, политик, педагог, второй после Конфуция идеолог раннего конфуцианства, автор трактата «Мэн-цзы», собранного учениками из высказываний наставника. Много странствовал из одного древнекитайского княжества в другое, но понимания у правителей не нашел, потому вернулся на родину и до конца жизни преподавал
Маресьев Алексей Петрович (1916–2001) — легендарный летчик времен Великой Отечественной войны, герой Советского Союза, известный, в частности, тем, что, будучи сбит над вражеской территорией, получив тяжелое ранение и лишившись возможности ходить, восемнадцать дней пробирался ползком к линии фронта, которую благополучно и пересек. После ампутации голеней обеих ног успешно освоил протезы и вернулся в строй, то есть возобновил боевые вылеты на истребителе. Прототип повести Б. Полевого «Повесть о настоящем человеке»
Яо, Шунь и Юй — легендарные и полумифические китайские правители, стоявшие у истоков китайской цивилизации и обладавшие исключительными добродетелями. Царствование их считается «золотым веком древности».
«Звездные врата» («Stargate») — культовый научно-фантастический фильм режиссера Роланда Эммериха (Roland Emmerich, р. 1955), вышедший в 1994 г. и положивший начало созданию целой «вселенной Звездных врат», реализованной в одном из самых продолжительных сериалов «Звездные врата: Первый отряд» («Stargate SG-1»), десять сезонов которого были сняты в 1997–2007 гг., а также в сериалах «Звездные врата: Атлантида» («Stargate: Atlantis», 2004–2009), «Звездные врата: Вселенная» («Stargate Universe», 2009–2011) и в двух полнометражных художественных фильмах. В основе как фильма, так и сериалов лежит идея возможности совершения мгновенных межзвездных переходов с помощью специальных порталов, доставляющих путешественника в то место, адрес которого он набрал. Главные герои фильма Эммериха, к которым апеллирует Чижиков, — полковник о'Нил в исполнении Курта Рассела (Kurt Vogel Russell, р. 1951) и археолог доктор Джексон в исполнении Джеймса Спейдера (James Todd Spader, р. 1960).
Сумкин непринужденно обращается к творческому наследию великого русского поэта Михаила Юрьевича Лермонтова (1814–1841), а конкретно к стихотворению «Бородино» (1837), где в конце сказано: «Вот затрещали барабаны — / И отступили бусурманы. / Тогда считать мы стали раны, / Товарищей считать». Во времена Советского Союза стихотворение «Бородино» каждый школьник знал наизусть, чего и вам желаем.
Чижиков имеет в виду главного героя сериала «Доктор Хаус» («House MD») в исполнении талантливого британского артиста Хью Лори (James Hugh Calum Laurie, р. 1959), который постоянно ведет себя как последний гад и садистски издевается над подчиненными, едко их высмеивая и беззастенчиво им хамя.
Да-шань — китайское имя знаменитого на весь Китай канадца Марка Розвелла (Mark Rowswell, р. 1965), глубоко погрузившегося в китайскую культуру и великолепно овладевшего китайским языком, в частности пекинским диалектом. Про таких людей китайцы говорят, что они — цзиданьжэнь, «человек-яйцо», снаружи белый, а внутри желтый. Да-шань — иностранная звезда китайского телевидения; помимо прочего, свободно владеет жанром «дуйкоу сяньшэн», то есть парным конферансом, для чего необходимо знание бытовой китайской культуры во всех ее мельчайших нюансах.
Имеется в виду «Да хун пао» («Большой красный халат»), ферментированный чай, относящийся к улунам и производимый в южных провинциях Фуцзянь, Гуандун, а также на Тайване. Светло-коричневого цвета; довольно дорогой.
Традиционная китайская мера веса. В настоящее время — ровно полкило.
Дэн Сяо-пин (1904–1997) — фактический (но не юридический) руководитель КНР с конца 70-х гг. XX в., отец китайского «экономического чуда», автор «социализма с китайской спецификой», духовный лидер китайского общества.
Так называемая Великая пролетарская культурная революция — полуанархический период в новейшей истории КНР, продолжавшийся с 1965 по 1976 г. Это время характеризуется резкой политизацией всех сторон жизни китайского общества. Это эпоха возникновения и царства хунвэйбинов («красных охранников»), которыми обычно становились учащиеся средних и высших учебных заведений, забросившие обучение ради политики и занявшиеся массовыми погромами и планомерным уничтожением культурных ценностей, а также унижением видных деятелей культуры — под предлогом борьбы с их консервативными и буржуазными взглядами. В конечном итоге, это была «война против всех»; бунтующая молодежь искусно использовалась Мао Цзэ-дуном (1893–1976), провозгласившим культурную революцию в целях уничтожения внутрипартийной оппозиции и ради укрепления единоличной власти. В настоящее время этот период в КНР называют «потерянным десятилетием».
Сумкин имеет в виду дипломатический конфликт между КНР и СССР, начавшийся в конце 50-х гг. прошлого века, кульминация которого пришлась на 1969 г., когда политический курс СССР был объявлен в Китае ревизионистским, а улицу перед советским посольством в Пекине переименовали в «улицу Борьбы с ревизионизмом»; этот конфликт был исчерпан лишь к началу 1980-х.
Хутуны — одна из важных пекинских достопримечательностей. Старые узкие переулки хаотической застройки, как правило, одноэтажной, где всегда жил простой люд. К олимпиаде пекинские власти действительно уничтожили многие кварталы, состоявшие из хутунов, и на месте их возвели современные здания — гостиничные комплексы, универмаги, рестораны и т. п.
(стихи Р. Киплинга).
Древнекитайское стихотворение. Перевод А. А. Штукина (1904–1963).